Электронная библиотека
Форум - Здоровый образ жизни
Саморазвитие, Поиск книг Обсуждение прочитанных книг и статей,
Консультации специалистов:
Рэйки; Космоэнергетика; Биоэнергетика; Йога; Практическая Философия и Психология; Здоровое питание; В гостях у астролога; Осознанное существование; Фэн-Шуй; Вредные привычки Эзотерика




В.Э. Молодяков
НЕСОСТОЯВШАЯСЯ ОСЬ: БЕРЛИН-МОСКВА-ТОКИО

Памяти Карла Хаусхофера (1869-1946) и Рихарда Зорге (1895-1944)

Нет сомнения, что наиболее грандиозным и важным событием в современной мировой политике является перспектива образования могущественного континентального блока, который объединил бы Европу с Севером и Востоком Азии.

Карл Хаусхофер, 1940 г.

Если бы «союз четырех» состоялся, это был бы мощный блок, который охватил бы весь евразийский континент. При наибольшей эффективности он вполне мог бы противостоять Америке. Как замысел это было неплохо.

Икухико Хата, 2000 г.


От автора

Эта книга была написана за пять месяцев, но обдумывалась и готовилась десять лет. Вынося на суд читателя результаты своих разысканий и размышлений, автор, разумеется, не претендует на истину в последней инстанции и даже на «последнее слово» по данному вопросу. Книга, которую вы держите в руках, – первое большое исследование истории концепции «континентального блока» Германии, СССР и Японии и усилий по ее реализации. Оно открывает тему, а не закрывает ее.

Этой книги не было бы без помощи многих людей во многих городах и странах на протяжении многих лет. Назову только тех, кого должен непременно поблагодарить: Танака Такэюки (Токио) [Все японские имена собственные в книге приводятся в соответствии с принятым в Японии порядком: сначала фамилия, потом имя – а также, за единичными исключениями, в соответствии с принятой в России «поливановской» транскрипцией (названа в честь выдающегося лингвиста Е.Д. Поливанова).] – за помощь и дружбу; покойного Бориса Славинского (Москва), Михаила Мельтюхова (Москва), Георгия Брылевского (Ниигата) и Петра Подалко (Осака) – за советы, замечания и споры; Геннадия Бордюгова и Александра Ушакова (Москва) – за публикацию первого, краткого варианта этой работы; Марка Вебера (Marc Weber) и Грэга Рэвена (Grag Raven) (Costa Mesa CA, USA) – за присылку ценных труднодоступных изданий; Джулию Лами (Julia Lami, Torino, Italy) – за перевод итальянских документов; историков старшего поколения Джона Толанда (John Toland, Danbury CT, USA), Джеймса Мартина (James J. Martin, Colorado Springs CL, USA) и Марка Раева (Tenafly NJ, USA) – за моральную поддержку; сотрудников Архива МИД Японии (Diplomatic Record Office, The Ministry of Foreign Affairs), библиотек Токийского университета (Tokyo University, Central Library) и International House of Japan, Центра современных исследований Института японской культуры университета Такусеку и лично профессора Икэда Норихико (Prof. Ikeda Norihiko, Takushoku University, Institute of Japanese Identity, The Research Center for Modern and Contemporary Studies) (Токио) – за создание прекрасных условий для работы.

Особая благодарность – маме, профессору Эльгене Васильевне Молодяковой, советчику и критику.

2 сентября 2003, Токио


Введение О СОСЛАГАТЕЛЬНОМ НАКЛОНЕНИИ, ГЕОПОЛИТИКЕ И РЕВИЗИОНИЗМЕ

От времени до времени очень полезно подвергать пересмотру наши привычные исторические понятия для того, чтобы при пользовании ими не впадать в заблуждения, порождаемые склонностью нашего ума приписывать своим понятиям абсолютное значение.

Петр Бицилли, 1922 г.

История не знает сослагательного наклонения… Этой расхожей фразой нередко выносится приговор исследованиям, в которых большое место занимают гипотезы. Да, история сама по себе, как процесс общественного и политического развития, не признает никаких «если»: случилось только то, что случилось. Но в исторической науке, в познании прошлого подобная категоричность может сослужить дурную службу. В момент действия и непосредственно перед ним исторический процесс многовариантен. Причем нередко реализуется далеко не самый ожидаемый и представляющийся вероятным вариант, а казалось бы, идеально подготовленный и обоснованный проваливается. Японский историк М. Миякэ справедливо заметил: «Представим, что в некий исторический момент для Японии существовали возможные политические варианты А, В, С, D, Е, но только вариант А реализовался; тем не менее полезно рассмотреть и другие возможности, поскольку они углубят наше понимание того, как осуществился вариант А и насколько важным и значительным он был».[1] Поэтому дело историка – не только учесть случившееся, но «просчитать», проанализировать также всё то, что могло произойти с той или иной степенью вероятности.

«Великий знаток человеческой души» Оноре де Бальзак утверждал, что «существуют две истории: история официальная, которую преподают в школе, и история секретная, в которой скрыты истинные причины событий». Эта своего рода аксиома может быть применена практически к любому периоду человеческой истории. Не является исключением и вторая мировая война, которая за прошедшие десятилетия, казалось бы, изучена вдоль и поперек. Однако, как только речь заходит речь о расчетах и намерениях власть предержащих, «на всякую официальную историографию нападает какое-то странное затмение и обычно воспроизводится набор общих традиционно пропагандистских фраз… В литературе были несчетное число раз повторены пропагандистские штампы, ставшие в общественном сознании непререкаемой истиной, и под это предвзятое мнение, как правило, подгонялось всякое новое знание».[2] Так пишет современный историк М.И. Мельтюхов, темы исследований которого не раз пересекались с моими, и я не могу не согласиться с ним. Докопаемся ли мы до «истинных причин событий» или нет, я не знаю. Но стараться надо.

Патриарх американской историографии, лауреат Пулитцеровской премии Дж. Толанд писал автору этих строк 16 сентября 1996 г.: «Я не отношусь ни к какой группе историков. Я сам по себе, я пишу не-идеологическую историю… Я пишу об истории с нейтральных позиций и стараюсь показать все ее стороны… Я надеюсь, что вы и другие молодые историки продолжите мое дело. Просто пишите правду… У меня только один окончательный критерий: правда это или нет?»

Исследование, предлагаемое ныне вниманию читателя, имеет отчасти гипотетический характер, но это ни в коей мере не рассуждения по принципу «что было бы, если бы». Подобные спекуляции весьма привлекательны и даже соблазнительны, но запретны для историков, хотя в данном случае они несравненно более компетентны, чем авторы книг и компьютерных игр из области «альтернативной истории». «Альтернативная история» – это новый вариант того, что уже произошло, попытка «переиграть» события прошлого. Задача историка принципиально другая – показать и доказать, что другой вариант был возможен. Иными словами, «альтернативная история» начинается там, где заканчивается историческое исследование.

Вопросы, рассмотрением которых мы займемся, можно сформулировать предельно конкретно. Был ли возможен в 1939-1941 гг., а более всего осенью 1940 – зимой 1941 гг., военно-политический союз СССР, Германии и Японии (с Италией в качестве младшего партнера), т.е. держав евразийского континента, против атлантистского блока США, Великобритании и их сателлитов? Если да, то почему он был возможен? И почему не состоялся? Полагаю, важность этих вопросов для всей мировой истории XX века объяснять не приходится. Ну а для ответа на них придется «копнуть» много шире и много глубже, что я и постарался сделать.

Особое, хотя и не преимущественное, внимание в книге уделено политике Японии, и вовсе не потому, что автор по образованию историк-востоковед. Большинство авторов, писавших на эти темы (в том числе в России), не владеет японским языком, а потому не знает ни японской проблематики, ни трудов японских историков, благодаря чему в их работах «японский фактор» выступает чем-то сугубо второстепенным, «довеском» к политике других держав. Аналогичный упрек следует отнести и официальному изданию МИД РФ «Документы внешней политики», тома которого за 1939-1941 гг. включают множество малозначительных, рутинных документов по другим странам, но, по непонятным причинам, игнорируют такие ключевые события советско-японских отношений, как беседы Молотова с министром иностранных дел Мацуока в апреле 1941 г., хотя эти записи уже опубликованы в нашей стране. Получающаяся в результате картина совершенно не соответствует реальному положению вещей. Пишущие судят о «японских делах» с чужих слов, поэтому процент ошибок, связанных с японскими реалиями, бывает особенно велик, начиная с безграмотных транскрипций типа «суши» и «Такеши» вместо правильных «суси» и «Такэси» (привожу это как наиболее показательный и расхожий пример). Говоря об «оси» Берлин-Москва-Токио, автор постарался достичь баланса всех трех компонентов и в отдельных случаях больше пишет о Японии только потому, что о ней меньше знают.

Адресуя книгу не только специалистам, но прежде всего широкому читателю, я старался не перегружать ее сносками, которые, как показывает опыт, интересны лишь немногим. К ним я прибегал обычно в случае цитирования и близкого к тексту пересказа или когда хотел обратить внимание читателя на особенно интересные источники или работы. Если бы не ограниченность объема книги, количество сносок можно было бы безболезненно увеличить раза в два. Все подстрочные примечания, в том числе к цитируемым текстам, принадлежат автору книги. Что же касается историко-документальной базы книги, то ее характеризует помещенный в конце список использованных источников и литературы. Он также неполон, т.к. не включает издания, к которым я обращался лишь эпизодически; есть в нем и работы, на которые я в тексте не ссылался, – это, так сказать, «подводная часть» исследовательского айсберга.

В книге будет много цитат – из документов, составивших основу исследования, реже из мемуаров и комментариев современников, многие из которых впервые появляются в печати на русском языке, а некоторые вообще никогда и нигде не публиковались [В цитатах везде сохранены орфография и пунктуация оригинала, поэтому одни и те же слова порой пишутся в них по-разному: например, «советское правительство» и «Советское Правительство»; пояснения автора настоящей книги заключены в угловые скобки с пометой «В.М.», пояснения редакторов предыдущих изданий – просто в угловые скобки; купюры, сделанные мной, обозначены простым отточием; прочее специально оговаривается.]. Надеюсь, читатель не посетует на это. Документы рассматриваемой эпохи – даже торопливые и корявые записи переводчиков и секретарей – настолько красноречивы, что в пересказе теряют всю свою прелесть, и говорят сами за себя, во многих случаях делая излишними пространные комментарии.

В основу методологии исследования мною был положен геополитический подход, т.е. признание геополитических факторов приоритетными по отношению ко всем остальным. Один из основоположников современной геополитики Карл Хаусхофер писал: «Геополитический способ рассмотрения, цель которого – представить функционирующие в определенном жизненном пространстве жизненные формы политики как обусловленные одновременно и стабильной географической средой, и динамикой исторического процесса, имеет для всех проблем… большое преимущество, ибо он больше, чем всякий другой подход, позволяет видеть эти проблемы независимо от какой-либо партийно-политической установки и мировоззренческой односторонности… В то же время он весьма полезен для философии истории, ибо не подвержен искажениям со стороны социологических и общественно-политических доктрин и избавляет от той значительной доли предвзятости, которую они обыкновенно порождают».[3] Современные специалисты разъясняют: «Геополитическое положение государства является намного более важным, нежели особенности политического устройства этого государства. Политика, культура, идеология, характер правящей элиты и даже религия рассматриваются в геополитической оптике как важные, но второстепенные факторы по сравнению с фундаментальным геополитическим принципом – отношением государства к пространству».[4] Последнее определение развивает более раннее, данное Хаусхофером: геополитика – это «наука о пространстве в ее применении к государственно оформленной воле».[5]

В качестве рабочего инструментария геополитического анализа я использую оппозицию «евразийство – атлантизм», введенную в широкий обиход в России А.Г. Дугиным, однако полностью оставляю в стороне ее эзотерическое измерение, поскольку не считаю себя компетентным в данной области. В этой системе понятий «евразийство» («теллурокартия», «власть земли») связано не только с евразийским континентом как таковым, но с «континентальным» – в противоположность «морскому» – типом сознания и цивилизации, к которому, несмотря на островное географическое положение, относится и Япония, естественно сопоставляемая, таким образом, с Германией и Россией. Парадоксальный, на первый взгляд, вывод о «континентальном» характере японской цивилизации, сделанный Хаусхофером, мотивируется исторической близостью Японии к континенту – близостью цивилизационной и культурной; оттуда она еще в древности получила большинство даров цивилизации, от иероглифической письменности до буддизма. Японская экспансия, начиная с полулегендарных походов древней императрицы Дзингу, была ориентирована на континент и только во время Второй мировой войны вышла на просторы Тихого океана. Другая же островная империя – Британская – создавалась и развивалась как империя морская, а затем и океанская, а потому стала воплощением «атлантизма» («талласократия», «власть моря»). После Первой мировой войны «силовой центр» атлантизма начал перемещаться, а после Второй – окончательно переместился в США, которые в геополитике нередко называют «мировым островом».

Противостояние Суши и Моря насчитывает не одно тысячелетие и может быть прослежено на протяжении едва ли не всей человеческой истории. Осмысление этого началось, однако, много позже. В октябре 1899 г. Валерий Брюсов писал своему другу писателю Марку Криницкому: «Война Англии с бурами – событие первостепенной исторической важности и для нас, для России, величайшего значения. Только, конечно, наши политики медлят и колеблются и забывают, что рано или поздно нам все равно предстоит с ней великая борьба на Востоке, борьба не только двух государств, но и двух начал, все тех же, борющихся уже много веков. Мне до мучительности ясны события будущих столетий.» <выделено мной. – В.М>.[6] Впереди была русско-японская война, в которой на стороне – если не прямо за спиной – Японии стояла Великобритания и которая определила отношение к России у нескольких поколений японцев, да заодно и европейцев. Вспомним хотя бы Гитлера, прямо возводившего в «Майн кампф» свои англофильские и русофобские настроения ко времени этой войны.

В 1901 г. германский географ Фридрих Ратцель, пионер той науки, которая в XIX в. называлась «политической географией», а в XX в. «геополитикой», выпустил работу «О законах пространственного роста государств», где, подытожив свои многолетние наблюдения, сформулировал семь законов экспансии:

1. Протяженность Государств увеличивается по мере развития их культуры.

2. Пространственный рост Государства сопровождается иными проявлениями его развития в сферах идеологии, производства, коммерческой деятельности, мощного «притягательного излучения», прозелитизма.

3. Государство расширяется, поглощая и абсорбируя политические единицы меньшей значимости.

4. Граница – это орган, расположенный на периферии Государства (понятого как организм).

5. Осуществляя свою пространственную экспансию, Государство стремится охватить важнейшие для его развития регионы: побережья, бассейны рек, долины и вообще все богатые территории.

6. Изначальный импульс экспансии приходит извне, так как Государство провоцируется на расширение государством (или территорией) с явно низшей цивилизацией.

7. Общая тенденция к ассимиляции или абсорбации более слабых наций подталкивает к еще большему увеличению территорий в движении, которое подпитывает само себя.[7]

Ратцель еще не акцентировал внимание на противостоянии Моря и Суши, как это делали геополитики следующих поколений. Он в равной степени считал Море и Сушу потенциальной основой мощи государств, сформулировав теорию «мировой державы», которая может быть и морской, и континентальной (последний вариант он рассматривал применительно к Германии). Ратцель уделял особое внимание Соединенным Штатам, экспансия которых развивалась и по суше, и по морю. Однако его современник американский адмирал Альфред Мэхэн, автор концепции «морской силы», считал наиболее важной и наиболее перспективной экспансию по морю, причем экспансию прежде всего торгово-экономическую, по необходимости поддерживаемую военным флотом. В этом коренное отличие Мэхэна, оказавшего огромное влияние не только на военную мысль, но и на политику Америки, от Ратцеля и его последователей, которые считали экономические факторы и мотивы вторичными по отношению к политическим.[8] Так закладывались основы евразийской и атлантистской геополитической теории.

В 1904 г. британский географ Хэлфорд Макиндер выступил с докладом «Географическая ось истории», где ввел в научный обиход принципиально важные для геополитики понятия «сердцевинная земля» (heartland) и «опоясывающая земля» (rimland), а также «мировой остров», «внутренний полумесяц» и «внешний полумесяц». «Мировым островом» он называл Азию, Африку и Европу; «сердцевинная земля», называемая также «осевой зоной», на его схеме практически совпадала с границами Российской империи; «внутренний полумесяц» охватывал береговые пространства Евразии, а все остальное, включая обе Америки и Австралию, лежало в пределах «внешнего полумесяца». Макиндер четко противопоставлял Море и Сушу, отождествляя свои интересы с интересами англосаксонского «внешнего полумесяца», стремящегося в союзе с «внутренним полумесяцем» подчинить себе «сердцевинную землю», стратегическим центром которой являются Россия и Германия.[9]

Вскоре после Первой мировой войны он писал, что контроль над территориями должен идти по следующей схеме: Восточная Европа – «сердцевинная земля» – «мировой остров» – земной шар. «Исходя из этого, Макиндер считал, что главной задачей англосаксонской геополитики является недопущение образования стратегического континентального союза вокруг «географической оси истории» (России). Следовательно, стратегия сил «внешнего полумесяца» состоит в том, чтобы оторвать максимальное количество береговых пространств от heartland'a и поставить их под влияние «островной цивилизации»… Нетрудно понять, что именно Макиндер заложил в англосаксонскую геополитику, ставшую через полвека геополитикой США и Северо-Атлантического союза, основную тенденцию: любыми способами препятствовать самой возможности создания евразийского блока, созданию стратегического союза России и Германии, геополитическому усилению heartland'a и его экспансии».[10] Макиндер не ограничивался сферой академической и университетской науки (он преподавал в Оксфорде и в Лондонской школе экономики), но стремился донести свои идеи до хозяев британской политики: он был членом палаты общин, участвовал в подготовке Версальского договора и в организации интервенции «союзников» в России. Несмотря на ярко выраженный атлантистский характер, идеи Макиндера имели универсальное значение для развития геополитики и геостратегии.

Параллельно с развитием атлантистской геополитики развивалась и геополитика евразийская, центром которой органично стала Германия. Шведский политолог Рудольф Челлен, убежденный пангерманист, в годы Первой мировой войны предложил сам термин «геополитика» и создал концепцию «государство как форма жизни», развивавшую «органическую теорию государства», которая господствовала в прусской правовой и политической мысли с конца XVIII в., а сто лет спустя оказала огромное влияние на Японию. Его современник, германский мыслитель Фридрих Науманн, считавшийся либералом, в те же годы сформулировал концепцию «Средней Европы», предусматривавшей европейскую интеграцию вокруг Германии. После войны идеи Ратцеля, Макиндера, Челлена и Науманна развил Карл Хаусхофер – пожалуй, самый яркий представитель евразийской ориентации в классической геополитике. Офицер-наблюдатель при японской армии, баварский военный атташе в Токио, командир дивизии, затем в течение многих лет профессор Мюнхенского университета и редактор «Журнала геополитики», он был близок с Гессом и Риббентропом, знаком с Гитлером еще с зимы 1923/24 гг., когда будущий фюрер сидел в тюрьме Ландсберг после провала «пивного путча», и со многими другими нацистскими лидерами. Благодаря этому Хаусхофер приобрел репутацию – прямо скажем, не вполне оправданную – «серого кардинала» Третьего рейха, одного из «тайных советников вождя», до поисков которых столь охочи конспирологически озабоченные авторы.[11]

Первая публикация Хаусхофера на русском языке относится еще к 1912 г., но сколько-нибудь доступным его наследие стало в нашей стране только в последние десять лет, а многие важнейшие работы, включая «Геополитику Тихого океана» (1924 г.), еще ждут перевода и издания.[12] Здесь мы не будем рассматривать его идеи, поскольку нам предстоит постоянно обращаться к ним в дальнейшем. Отмечу только, что в Европе Хаусхофер был первым, кто в условиях «версальско-вашингтонской системы» четко сформулировал концепцию евразийского континентального блока Германии, России и Японии для глобального противостояния силам Моря. Он не игнорировал социально-политические различия господствовавших в этих странах систем, но рассматривал их как вполне преодолимое препятствие на пути к единству, в наибольшей степени отвечающему геополитическим интересам всех трех стран в «великой войне континентов». Но особенно важно то, что Хаусхофер сумел объединить вокруг себя многих людей и повлиять на них – от Иоахима фон Риббентропа до Рихарда Зорге.

После Первой мировой войны основные геополитические понятия и идеи постепенно входят в «багаж» военных, политиков, дипломатов и интеллектуалов. Противостояние Суши и Моря и вытекающие из этого выводы и последствия становятся модной темой для рассуждений и предсказаний. «На пространстве всемирной истории западноевропейскому ощущению моря, как равноправное, хотя и полярное, противостоит единственно монгольское ощущение континента <выделено автором. – В.М.>», – писал в 1922 г. один из ведущих теоретиков русского евразийства П.Н. Савицкий, автор «Геополитических заметок по русской истории».[13] Знаменитый французский прозаик – и прозорливый политический аналитик – Пьер Дрие Ля Рошель в том же 1922 г. в книге «Мера Франции» противопоставлял США и Великобританию Германии как воплощение Моря воплощению Суши, причем за Германией у него органично следовала Россия: «Германо-Россия, победоносная на Востоке». В начале 1940 г. он написал статью «Дух Моря и Дух Земли», запрещенную французской военной цензурой и увидевшую свет только четверть века спустя. Еще Макиндер наметил связь между геополитической ориентацией цивилизации и характером ее политической и социальной системы, а также господствующей идеологии: для «внешнего полумесяца» это атлантизм и либеральная демократия; для «сердцевинной земли» – евразийство, в наиболее чистом виде, и авторитаризм (переходящий в тоталитаризм); для «внутреннего полумесяца», за который идет соперничество, – сочетание и борьба обеих начал. Отмечая, что «морские народы легче пользуются свободой, чем народы континентальные», Дрие сделал интересный вывод: «Быть свободным для англичанина значит – не бояться ареста полицией и рассчитывать на немедленное правосудие властей и суда; для француза – свободно говорить что попало о любых властях (кроме военного времени); для немца, поляка, русского – возможность говорить на своем языке и провозглашать свою этническую и государственную принадлежность и использовать скорее коллективное, а не индивидуальное право».[14]

В 1942 г. выдающийся германский юрист, политолог и философ Карл Шмитт опубликовал работу «Земля и Море», которая вместе со статьей «Планетарная напряженность между Востоком и Западом и противостояние Суши и Моря» (1959 г.) справедливо относится к классике геополитики.[15] Сушу и Море он рассматривал как две принципиально различные, враждебные цивилизации, дав их противостоянию (по его мнению, неснимаемому) философско-этические и юридическое толкования. Шмитт обогатил геополитику концепциями «номоса», т.е. наиболее органичной формы организации пространства (примерный аналог «месторазвития» у Савицкого), и «большого пространства», т.е. стремления государств к обретению наибольшей территории (в развитие идей Ратцеля). Не знаю, читал ли кто Шмитта в те времена в СССР, а вот в Японии конца тридцатых он был очень популярен.

Интересовались геополитикой и в Советской России, хотя здесь ее всегда критиковали как идеологическое оружие империализма. Для первого издания Большой советской энциклопедии информативную, хотя, признаться, далеко не объективную статью «Геополитика» написал не кто иной, как Шандор Радо, будущий разведчик, известный под псевдонимом «Дора». Именно в русле развития геополитической мысли современные исследователи рассматривают труды выдающегося стратега и востоковеда генерал-лейтенанта А.Е. Снесарева, начальника Академии Генерального штаба после большевистской революции и автора классического «Введения в военную географию».[16] Однако с 1934 г. именно геополитика стала первой «уничтоженной наукой», оказавшись под формальным запретом задолго до генетики, кибернетики и социологии. Только в последнее десятилетие она из «фашистской буржуазной лженауки» превратилась в объект интеллектуальной моды.

Разумеется, в выборе методологии автор этих строк – первым в отечественной историографии применивший концепции и инструментарий геополитики к изучению новой и новейшей истории Японии – руководствовался не личными пристрастиями и уж тем более не модой. Приоритетность геополитического подхода в исследовании избранной мной темы определяется очевидной необходимостью взглянуть на историю XX в. по-новому, отрешившись от идеологизированных «политкорректных» схем. Время, когда происходили описываемые в книге события, можно считать золотым веком геополитики, активно развивавшейся тогда во всех мировых державах (пусть даже под псведонимом «военной географии», как в СССР). Не случайно в 1942 г. атлантист X. Вейгерт писал: «Теперь, когда слово «геополитика» повсеместно стало лозунгом дня, высшая похвала, которую может заслужить политический аналитик, – это титул «американского Хаусхофера»».[17] После ошеломляющих успехов вермахта в 1939-1941 гг., за которыми многим виделась тень старого генерала, и впрямь было о чем призадуматься…

Между тем историография обеих мировых войн, особенно Второй, до сих пор остается открыто идеологизированной, что, несомненно, препятствует ее развитию. Официальная американская, западно-, а теперь уже и восточно-европейская наука (mainstream) в целом находится в жестких рамках «политической корректности», а «перестройка» отечественной историографии во многом свелась к замене одной ортодоксии на другую, хотя в России степень свободы академических дискуссий сейчас много больше, чем за ее пределами. Поэтому я считаю необходимым указать на свою принадлежность к «ревизионистской» традиции историографии мировых войн, оппозиционной «генеральной линии». Она возникла в США и в Европе в начале 1920-х годов и существует по сей день. Основателями школы были видные историки Сидней Фэй, Чарльз Бирд, Гарри Барнес, Чарльз Тэнзилл в США, Макс Монтгелас, Альфред фон Вегерер, Фридрих Стиве и Герман Лютц в Германии. После Второй мировой войны к старшему поколению присоединились Джеймс Мартин, Дэвид Хоггэн, Удо Валенди, Дэвид Ирвинг. Аналогичное направление есть и в Японии. В советской историографии похожих взглядов придерживался Николай Полетика, книги которого «Сараевское убийство» (1930 г.) и «Возникновение мировой войны» (1935; 1964 гг.) были надолго изъяты из научного обихода и до сих пор несправедливо забыты.

Главная цель ревизионистов – «привести историю <точнее, историографию. – В.М> в соответствие с фактами», как афористично выразился Барнес. Особенностями ревизионистской историографии являются неприятие идеологически мотивированных концепций, прежде всего утверждений об исключительной ответственности «оси» Германии, Италии и Японии за начало Второй мировой войны в Европе и на Тихом океане, а также отказ от схемы «хорошие парни – плохие парни», принятой в послевоенной официальной историографии как победителей, так и побежденных. Разумеется, это не означает ни полного, безоговорочного принятия мной всех утверждений ревизионистов, ни отказа от использования всего положительного опыта их оппонентов. Ревизионизм – не догма, не набор клише или готовых ответов на все вопросы. Ревизионизм в широком смысле слова – это прежде всего степень свободы историка от догм, какого бы происхождения они ни были.

У читателя может возникнуть вопрос: с кем вы, историки-ревизионисты? Какие политические силы представляете? Иными словами, на кого вы работаете? И не является ли весь ревизионизм частью некоего неофашистского или неонацистского движения, чтобы не сказать, заговора? Вопрос, надо сказать, не праздный, потому что оппоненты ревизионистов часто и охотно прибегают к навешиванию подобных ярлыков, довольно быстро исчерпав запас более научных аргументов. Поэтому спешу разъяснить: ревизионизм сам по себе никакой политической ориентации не имеет, поскольку изначально пропагандистским целям не служит, а что до его конкретных представителей, то их политические взгляды могли и могут радикально различаться. Право на это имеет каждый человек, в том числе и историк. Другое дело, что руководствоваться политическими взглядами, своими или чужими, в научном исследовании противопоказано.

Довоенные правительства Германии, как веймарской, так и гитлеровской, одобряли деятельность ученых ревизионистской школы, стремившихся опровергнуть версальский миф об исключительной ответственности Центральных держав за войну. Замечу при этом, что их основные работы вышли до прихода Гитлера к власти, и никто из авторов напрямую с нацистами связан не был. В США основную массу ревизионистов на протяжении нескольких поколений составляли либералы изоляционистского толка, решительно осуждавшие любой тоталитаризм (нацистский – Гитлера, коммунистический – Сталина и «либеральный» – Рузвельта) и выступавшие против участия в любых войнах за пределами Западного полушария как не отвечающих стратегическим интересам страны. Первый раскол в их лагере произошел с началом войны в Европе (часть поддержала воинственные настроения Рузвельта и его окружения, часть резко выступила против), второй – во время «холодной войны». Не испытывая ни малейших симпатий к коммунизму или Советской России, Барнес и Мартин решительно выступили против войны во Вьетнаме и прочих «глобалистских бредней» (примерно так можно перевести их любимое словцо «globaloney»), в то время как Тэнзилл придерживался крайне консервативных позиций и был близок к «Обществу Джона Берча». До войны ревизионисты входили в академический истэблишмент своих стран и «на равных» могли вести полемику с оппонентами, чем успешно и занимались. С появлением «политической корректности» (или, по Козьме Пруткову, «введением единомыслия») они были вытеснены за его пределы, хотя деятельности своей не прекратили, как не прекращают и сегодня. Сейчас ведущие представители этого направления придерживаются, как правило, открыто консервативных взглядов (из американских политиков их наибольшие симпатии вызывает идеолог правого крыла республиканцев П. Бьюкенен [Напротив, в довоенный период большинство американских ревизионистов ориентировалось на левое крыло республиканской партии, а затем на Прогрессивную партию сенатора Р. Лафолетта и его сыновей сенатора Р. Лафолетта-младшего и губернатора Ф. Лафолетта.]), но сами предпочитают воздерживаться от политической деятельности. Следует иметь в виду, что по некоторым вопросам с ревизионистами солидаризуются отдельные «ностальгические» (например, неонацистские) группы, производящие «оправдательную» и, реже, «обвинительную» литературу на исторические темы. Однако ни по своему невысокому уровню, ни по открыто пропагандистской направленности она не имеет ничего общего ни с ревизионизмом, ни с исторической наукой.

Стремление обвинить? Попытка оправдать или оправдаться? Как часто мы сталкиваемся с этим, читая книги о прошлом, которое, как точно сказал германский историк Эрнст Нольте, для нас «так и не прошло». Но автор этих строк не собирается никого судить, обвинять или оправдывать их. Конечно, в ряде случаев я не мог удержаться от собственных оценок тех или иных событий и лиц, но делал это, руководствуясь прежде всего геополитическими, а не моральными соображениями. Приведу мнение маститого английского историка А. Тэйлора: «Историкам часто не нравится то, что произошло, и хочется, чтобы это произошло по-другому. Но делать нечего. Они должны излагать правду, как они ее видят, и не беспокоиться, разрушает ли это существующие предрассудки или укрепляет их. Возможно, я принимаю это слишком непосредственно. Я хотел бы предупредить читателя, что не подхожу к истории как судья и, говоря о морали, имею в виду представления описываемого времени. Собственных моральных оценок я не даю».[18] Эхом откликается его соотечественник Э. Бест, представитель совсем другого поколения: «Искус обвинения опасен, потому что ведет историка к упрощениям. Желание возложить вину на кого-либо конкретно только усиливает естественную и, пожалуй, неизбежную тенденцию рассматривать исторические события через призму собственных пристрастий. Кроме того, слишком легко подпасть под влияние победителей, которые стремятся излагать причины конфликта наиболее благоприятным для себя образом. Попавшийся на эту удочку может начать манипулировать событиями так, чтобы следовать избранному шаблону, искать удобные сочетания фактов, сбрасывать со счетов все, что не ложится в его схему, и в итоге прийти к законченно детерминистской интерпретации. В результате мы получим историю, сосредоточившуюся на мелочах. Когда же речь пойдет о чем-то более значительном, она ограничится обобщениями вместо того, чтобы увидеть все богатство и многообразие событий, приведших к конфликту».[19] Несмотря на наличие большого количества документов и материалов едва ли не по всем аспектам проблематики нашего исследования, до сих пор никто не предпринял попытки свести их воедино и дать комплексный анализ соответствующих процессов, происходивших в странах проектировавшейся «оси». Кроме того, почти все исследования по данной проблематике имеют ярко выраженный идеологический характер, игнорируют геополитические факторы и не свободны от фактических ошибок. Заполнение этой лакуны в истории XX в. является главным смыслом и целью настоящей работы.


Глава первая ЭФФЕКТ СЖАТОЙ ПРУЖИНЫ

Что такое Версальский договор? Это неслыханный, грабительский мир, который десятки миллионов людей, и в том числе самых цивилизованных, ставит в положение рабов. Это не мир, а условия, продиктованные разбойниками с ножом в руках беззащитной жертве.

В.И. Ленин, 1920 г.

Тот, кто помогает создавать и проводить противоречащие природе границы, тому должно быть ясно, что он тем самым развязывает шедшую на протяжении тысячелетий борьбу… Взрыв границ рано или поздно неотвратим.

Карл Хаусхофер, 1927 г.
Рожденный в Версале

Адольф Гитлер – один из главных героев, точнее, антигероев этой книги – родился 20 апреля 1889 года в Браунау-на-Инне. Ровно сто четырнадцать лет спустя, когда я пишу эти строки, с этим едва ли кто-то будет спорить. Но леди Асквит, жена британского премьер-министра времен Первой мировой войны, была по-своему права, когда уже в тридцатые годы на вопрос «Где родился Гитлер?» невозмутимо ответила: «В Версале».

«Первая мировая война – это самоубийство европейской культуры», – писал автору этих строк 8 июня 2003 г., в разгар работы над книгой, известный историк Марк Раев. «Не только в России, но повсюду в Европе, в начале XX в. происходил ужасный сумбур в головах мыслителей, писателей и даже ученых, – продолжал он в письме 22 июня (!!) 2003 г. – Некий апокалиптический угар. Так что война была вроде выхода из мучительных размышлений о судьбе и будущем мира и цивилизации [Сюда так и просится стихотворение Брюсова «Последняя война» (20 июля 1914 г.), которое особенно грустно читать, когда знаешь, чем все кончилось.]. А что война будет такой, какой она стала, – это никто не предвидел и никто не мог «понять». Поэтому к концу войны – полная умственная и психическая дезориентация. В таких условиях трудно себе представить разумный мирный трактат. Вдобавок, призыв и приход Америки только больше перепутал все карты. Неуместный, наивный морализм и незнание Вильсона и его сотрудников окончательно испортили дело».

Если уже Первая мировая война была самоубийственной для европейской цивилизации, то что тогда говорить о Второй…

О происхождении и причинах второй мировой войны, о «тайне, в которой война рождалась», если воспользоваться словами Ленина, написаны сотни и тысячи книг. Нужна ли еще одна? Ведь вроде все давно ясно – История произнесла свой вердикт, правда, устами простых и вовсе не безгрешных смертных. За обилием фраз о «маниакальном стремлении к мировому господству», о «близоруком и преступном умиротворении агрессоров», о «сговоре диктаторов» и прочих идеологемах, с которыми историку лучше вообще не иметь дела, как-то потерялся один-единственный факт: Вторая мировая война началась ровно в тот день, когда официально закончилась Первая мировая, – с подписанием Версальского мирного договора 28 июня 1919 г..[20]

Можно утверждать, что если бы этого договора не было, – точнее, если бы мирный договор союзников с Германией был другим, – шансов на новую войну в Европе было бы гораздо меньше. Однако Версальский договор в том виде, в каком он был составлен и предъявлен побежденным, шансов на мирное развитие событий не оставлял. Ближайший помощник президента США Вудро Вильсона «полковник» [Хауз был «почетным полковником» техасской «милиции» (аналог «народного ополчения»), получив это звание от благодарного губернатора штата, избирательной кампанией которого успешно руководил.] Эдвард Мандель Хауз записал в этот день (если, конечно, не прибавил задним числом): «Все это весьма напоминало обычаи прежних времен, когда победитель волочил побежденного привязанным к своей колеснице. По-моему, это не в духе новой эры, которую мы клялись создать».[21]

Говорят также, что непосредственно перед подписанием договора британский премьер Дэвид Ллойд Джордж, только что выигравший выборы под лозунгами «Заставим Германию платить!» и «Повесить кайзера!», сказал своему французскому коллеге Жоржу Клемансо, что они закладывают основы новой войны. В континентальных делах Ллойд Джордж мало что смыслил (как, кстати, и Вильсон): «Харьков» он принимал за фамилию русского генерала. Этот анекдотический, но достоверный факт позже обыграл эмигрантский сатирик Дон-Аминадо: «Был и Харьков генералом, и Ллойд Джордж был дипломат». Однако даже этот «дипломат» почувствовал: что-то здесь не так.

Престарелый «тигр», как льстиво называло Клемансо его окружение, на предупреждение не отреагировал. Он слишком ненавидел Германию и построил всю свою политическую карьеру на идее «реванша», чтобы хоть от чего-то отказываться. А может, был уверен, что на его век хватит и что до новой войны он просто не доживет? В этом смысле ему, в отличие от Ллойд Джорджа, повезло. Горьких плодов своих «трудов» Клемансо не увидел.

Зато их в полной мере вкусили ближайшие соратники «тигра» – Андре Тардье, главный автор территориальных статей договора (в прошлом – журналист и лоббист, в будущем – премьер с замашками диктатора), и Жорж Мандель (из Ротшильдов, но не из банкиров!), знаток «политической кухни» и мастер закулисных интриг, о котором его босс Клемансо цинично говорил: «Когда я пускаю газы, Мандель воняет».[22] В письме к Тардье, опубликованном в качестве предисловия к его нашумевшей книге «Мир» (1921 г.), Клемансо без обиняков назвал Версальский договор «нашим договором».[23] В 1940 г. тяжело больной и полуслепой Тардье пережил разгром и оккупацию Франции вермахтом. Он дожил и до освобождения, но не узнал о нем, потому что потерял не только зрение, но память и рассудок. Манделю, германофобу и «беллицисту» (так называли во Франции «партию войны»), повезло меньше. Вскоре после поражения 1940 г. он был арестован и четыре года спустя убит без суда вишистской «милицией».

После Второй мировой войны британский консервативный политик Арчибальд Рэмси, проведший более четырех лет в черчиллевской тюрьме, несмотря на мандат члена палаты общин, верно заметил: «С точки зрения людей, планирующих новую войну, ничего не могло быть лучше такого договора».[24] Ефрейтор Гитлер его не составлял, равно как и агитатор Муссолини или большевистский наркомнац Сталин. Конечно, не Версалем единым произошла Вторая мировая война. Но лиха беда начало…

Статья 213 Версальского договора утверждала исключительную виновность Центральных держав в развязывании войны. Запрятанная куда-то в середину, она тем не менее была одной из важнейших: ставя подписи под договором, представители поверженного Рейха принимали на себя и на свою страну ответственность не только материальную (репарации и территориальный передел), но и моральную: «Союзные и объединившиеся [Точнее было бы сказать: «вовремя присоединившиеся к победителям».] правительства заявляют, а Германия признает, что Германия и ее союзники ответственны за причинение всех потерь и всех убытков, понесенных союзными и объединившимися правительствами и их гражданами вследствие войны, которая была им навязана в результате агрессии Германии и ее союзников».

Пройдет 10-15 лет, и абсурдность этих утверждений будет исчерпывающе доказана историками «ревизионистской школы», – убедительнее всего не только в Германии, что вполне понятно, но в Соединенных Штатах, где проблема участия в военных конфликтах за пределами Западного полушария стала актуальной с приходом к власти Франклина Рузвельта и особенно по мере «пробуксовывания» провозглашенного им «Нового курса».[25] К концу тридцатых «политически корректными» считались именно взгляды ревизионистов, призывавших не допустить нового глобального конфликта. Но, как говорил Александр Галич, «век не вмешаться не может, а норов у века крутой». Изменение политической обстановки в Европе диктовало изменение «политической корректности» в духе «новой ортодоксии», немедленно воскресившей все антигерманские фобии прошлого. Несогласным предлагалось отрешение от печатного станка и университетских кафедр, интеллектуальное изгнание, а то и тюремная решетка. Поэтому немалая часть вчерашних ревизионистов, вроде известного историка У. Лэнджера, оказалась в числе трубадуров новой войны.[26]

Пагубность жесткого разделения на «агнцев и козлищ» для послевоенного мира стала ясна многим, как только отгремели последние залпы, – да кто же тогда их слушал. Правильно сказал Твардовский: «На торжестве о том ли толки…» Тем не менее 15 декабря 1918 г. влиятельный токийский журнал «Япония и японцы» поместил статью молодого члена палаты пэров, потомка старинного аристократического рода принца Коноэ Фумимаро «Против англо-американского мирового порядка».[27] Коноэ был включен в состав делегации на Парижскую мирную конференцию, и ее глава – патриарх японских атлантистов, бывший премьер, а ныне гэнро («государственный старейшина») князь Сайондзи – отчитал за нее молодого принца, из которого рассчитывал вырастить своего преемника. Почему?

Автор не отрицал ответственности Германии за начало войны, но не без иронии замечал: «Германия, нарушитель мира, может быть названа врагом гуманизма, только если принять как данность, что довоенная ситуация в Европе была наилучшей с точки зрения гуманизма и справедливости. Но кто на земле решил, что ситуация в предвоенной Европе была безусловно идеальной и что нарушитель сложившегося положения заслуживает имени врага человечества?» Коноэ прямо говорил об «имущих» и «неимущих» державах, видя в их противоречиях основную причину конфликта: одни раньше включились в «мировое состязание» (выражение В.Я. Брюсова), а другие по разным причинам опоздали. Не слишком оригинально, если вспомнить ленинскую теорию империализма. Читал ли Коноэ Ленина? Вряд ли, но с идеями социализма он был неплохо знаком и одно время даже увлекался ими. Выводы принц, однако, делал совсем иного свойства: борьба Германии за «место под солнцем» и «жизненное пространство» была справедливой и закономерной, хотя и велась «неправильными» средствами. С окончанием войны положение в принципе не изменилось, и державы по-прежнему делятся на «имущие» и «неимущие»: первые заинтересованы в сохранении достигнутого в результате войны status quo, но вторые не могут смириться с ним. К последним он относил и Японию, которая осталась столь же «неимущей», как и до войны, когда она опоздала к «мировому состязанию».

Сегодня эти идеи едва ли могут показаться оригинальными, но не будем забывать, во-первых, когда это сказано, а во-вторых, кем. Целью жизни Коноэ было уравнивание положения Японии в мире с более удачливыми державами атлантистского блока. Он не выступал против идеи Лиги Наций, но только в том случае, если это действительно будет объединение всех стран, а не союз держав-победительниц с целью угнетения побежденных и беззащитных. Коноэ направил острие своей критики против «двойного стандарта», упрекая победителей в том, что они используют понятия о праве, справедливости, морали только для оправдания собственных действий (вспомним остроумное определение: «Международное право – это то, что нарушают другие»). Не отрицая в принципе универсально приемлемых категорий, он отказывал атлантистским державам в праве на морально-этическую монополию в послевоенном мире и предостерегал соотечественников от увлечения англо-американскими политическими лозунгами «вильсонизма», как бы заманчиво, «современно» и «прогрессивно» они ни звучали.

Коноэ нападал на нынешний «пацифизм» США и Великобритании так же решительно, как и на их прежний «беллицизм», в обоих случаях уличая их в лицемерии. Другим объектом его критики стал «экономический империализм». В первом он видел не идеализм и не стремление к защите мира, но лишь прикрытие для второго, для торговой и финансовой экспансии. Он требовал действительного равенства возможностей для всех мировых держав, потому что существование неравенства неизбежно приведет к новой мировой войне – раньше или позже. И не дай Бог, это станет судьбой Японии, как стало судьбой Германии в 1914 г. От прямого декларирования последнего вывода Коноэ воздержался, но его легко прочитать между строк статьи, написанной непосредственно перед мирной конференцией – как совет и предупреждение ей.

Эссе Коноэ была перепечатано в сборнике его статей 1936 г., когда он считался наиболее перспективным политиком Японии и самым вероятным кандидатом в премьер-министры. Это, конечно, не случайно. Биограф принца Ё. Ока резюмировал: «Мы не знаем, когда и под чьим влиянием Коноэ сформулировал позиции, нашедшие отражение в его эссе. Но убеждения, провозглашенные здесь 27-летним Коноэ, остались практически неизменными. Они особенно важны, потому что продолжали влиять на всю его дальнейшую политическую карьеру».[28]

Обладавший острым умом, молодой Коноэ чувствовал, как творцы нового мирового порядка в упоении победы сжимают пружину. Она сжималась легко, поэтому сжали ее сильно, как только могли. Но чем сильнее сжимаешь пружину, тем сильнее она потом разжимается.

Пороховой погреб

Вчитываясь в территориальные статьи Версальского и прочих «мирных» договоров, видишь сценарий всех будущих европейских конфликтов. Писали об этом немало, но в основном рассматривали проблемы порознь. Мы же пробежимся «галопом по Европам», по ее новой карте, нарисованной под руководством Андре Тардье.[29]

Почему именно он стал главным «картографом», понятно. Из членов «большой тройки» (США-Великобритания-Франция) Вильсона, гордо отказавшегося от репараций, аннексий и контрибуций, более всего занимали «моральные» вопросы, включая «искоренение тевтонского милитаризма», то есть, в переводе на язык практической политики, экономическое и политическое ослабление Германии, а также «верность обязательствам», то есть получение военных долгов с союзников, на уплату которых должны были пойти предназначенные им репарации с побежденных. Иными словами, деньги из Берлина текли в Париж, а оттуда почти сразу же в Вашингтон.[30] Ллойд Джордж более всего интересовался репарациями, настойчивое требование которых принесло ему победу на выборах, колониями и судьбой германского торгового флота. То, чего он в итоге добился, грозило Германии экономическим уничтожением. Первым против этих решений выступил знаменитый Джон Кейнс, главный экономический советник британской делегации, в знак протеста покинувший конференцию.[31] Клемансо, помимо репараций, жаждал не только максимального ослабления Германии, но и реванша за прошлые унижения. Германия должна быть уменьшена в размерах и окружена враждебными ей – союзными Франции! – странами. Так родился «санитарный кордон», который к тому же удачно отгораживал от Европы Советскую Россию.[32] Но для конкретной работы «тигр» был уже стар и поручил ее верному Тардье.

Книга Тардье «Мир», изданная через два года после договора с хвалебным предисловием «спасителя отечества» Клемансо, – восторженный гимн новому миропорядку и «отцу победы», его настойчивости и упорству в борьбе за договор. Ее любопытно сравнить с «Правдой о мирных договорах» Ллойд Джорджа, появившейся в 1938 г., когда угроза новой войны в Европе стала реальностью и когда на подписанный им договор со всех сторон указывали как на главную причину этой войны. Тональность книги бывшего британского премьера совсем иная – он оправдывается и пытается переложить ответственность на других. Да, в разработке территориальных статей он почти не участвовал и даже предупреждал о возможных опасных последствиях «передачи большого количества немцев из Германии под власть других государств»: «Народы многих из них никогда раньше не могли создать стабильных правительств для самих себя, и теперь в каждое из этих государств попадет масса немцев, требующих воссоединения со своей родиной. Предложение комиссии по польским делам о передаче 2 миллионов 100 тысяч немцев под власть народа иной религии, народа, который на протяжении всей своей истории не смог доказать, что он способен к стабильному самоуправлению, на мой взгляд, должно рано или поздно привести к новой войне на Востоке Европы» («Некоторые соображения для сведения участников конференции перед тем как будут выработаны окончательные условия», или «документ из Фонтенбло», 25 марта 1919 г.). Как в воду глядел, провидец! Клемансо пришел в неистовство и велел Тардье подготовить жесткий ответ (такую же отповедь «картограф» дал Кейнсу). Ллойд Джордж смирился, договор одобрил и подписал, а затем добился его ратификации, считая это собственным политическим успехом! [33]

Итак, возьмем карты в руки.

Эльзас и Лотарингию вернули Франции вместе со всей государственной собственностью Германии (построенные ей железные дороги и т.д.) без какой-либо компенсации. Рейх получил эти территории в 1871 г. в качестве трофея, но при согласии 4/5 населения (после Версаля их не спрашивали). «Возвращение» двух провинций десятилетиями было главным лозунгом реваншистов, среди которых особенно отличались два уроженца Лотарингии – президент Раймон Пуанкаре, прозванный в 1914 г. «Пуанкаре-война», и националистический трибун Морис Баррес. Для союзников в Лондоне и Вашингтоне Эльзас и Лотарингия были «пустым звуком»: их пришлось убеждать в важности и справедливости французских требований, пока они не попали в «14 пунктов» Вильсона. Зато парижских реваншистов активно поддерживали в России. Например, Николай Гумилев мечтал,

Чтоб англичане, не немцы,
Всюду возили товары,
Чтобы эльзасские дети
Зубрили Гюго, не Гете.

Но в Версале Россия права голоса не имела. И чем Гете хуже Гюго?

Испокон веков и до Вестфальского мира 1648 г. обе провинции были германскими, потом стали французской территорией, но… с преобладанием немецкого языка. До войны группа эльзасских сепаратистов в рейхстаге была головной болью германского правительства; после войны они стали досаждать в палате депутатов уже французским кабинетам.

Однако удовлетвориться Эльзасом и Лотарингией Франция была не готова: претензии простирались на Саарскую и Рейнскую области, которые в конце XVIII – начале XIX вв. были ненадолго оккупированы ее революционными армиями (в остальное время их принадлежность Германии вопросов не вызывала). Во время войны Париж их не требовал, поэтому Тардье честно признал, что обосновать претензии на эти «исконно французские земли» оказалось нелегко.[34] На самом деле, Францию интересовали угольные шахты Саара, а не «восстановление исторической справедливости». В итоге он был отторгнут от Германии и передан под управление Лиги Наций (фактически – под контроль Франции). Только через 15 лет судьба Саарской области была решена плебисцитом, когда 13 января 1935 г. более 90% населения проголосовало за возвращение в Рейх.

Безоговорочно заполучить Рейнскую область, также имевшую не столько историческое, сколько экономическое значение, Франции не удалось, как ни пытался Тардье сделать Рейн западной границей Германии. Область была демилитаризована и оккупирована Францией – Ллойд Джордж и Вильсон сочли за лучшее уступить Клемансо, который пригрозил прибегнуть к силе. Однако некоторым «горячим головам», включая президента Пуанкаре и маршала Фоша, этого показалось мало. Они решили навеки отрезать эти земли от Германии и превратить их в вассальную Рейнскую республику. Несмотря на поддержку со стороны командующего оккупационными войсками генерала Манжена, движение рейнских сепаратистов оказалось нежизнеспособным, а спровоцированные им конфликты и последовавшие за ними репрессии против местного населения только усилили антифранцузские настроения. Именно эти события подарили юному национал-социалистическому движению Германии одного из первых «мучеников» – Лео Шлагетера, казненного французами 25 мая 1923 г. по обвинению в саботаже. В его прославлении объединились нацисты и коммунисты: главный стратег Коминтерна по германским вопросам Карл Радек выдвинул лозунг «линии Шлагетера», союза «красных» и «коричневых» против Веймарской республики.[35] Союз не состоялся, а в марте 1936 г. вермахт без единого выстрела занял Рейнскую область [Последний контингент французских войск был выведен оттуда 30 июня 1930 г. По иронии судьбы приказ об этом отдач А. Тардье, бывший в то время премьер-министром.]. Державы были поражены «самоуправством», повозмущались, но ничего не предприняли.

Завершая обзор новых западных границ Германии, добавлю, что принадлежавшие ей железные дороги в Люксембурге стали французскими. Тардье активно поддерживал территориальные претензии Бельгии к… Голландии (провинция Лимбург), но в результате она получила кусок… германской территории с городами Эйпен и Мальмеди (место ожесточенных боев во время последнего наступления вермахта зимой 1944/45 гг.) и 55 тысячами немецкого населения. Северный Шлезвиг отошел к Дании.

Несмотря на все это, Берлин признал западные границы Германии окончательными, подписав в 1925 г. Локарнский договор. Что касается восточных рубежей Рейха, то их таковыми не признал ни один веймарский канцлер или министр иностранных дел, включая самых что ни на есть «демократов».

Польское государство в «версальских» границах появилось на свет за счет территорий, принадлежавших империям Гогенцоллернов и Романовых. Польские националисты сочли столкновение между ними историческим шансом, предлагая помощь то России, то Германии (мнения о том, на кого ориентироваться, разделились уже давно), чтобы по окончании войны победитель дал им возможность создать независимое государство – за счет побежденного. Вопрос о появлении на карте Европы новой страны был фактически решен заранее. Оставался вопрос о ее границах.[36]

Юзеф Пилсудский, бывший революционер-террорист и союзник Берлина, провозглашенный 22 ноября 1918 г. временным главой нового государства, в силу своего прошлого популярностью у союзников не пользовался. Поэтому самым влиятельным (но не единственным!) польским представителем в Париже оказался лидер национал-демократов Роман Дмовский. Территориально-политическую игру поляки провели безукоризненно, уступив в эффективности своей дипломатии только чехам. На Западе Польша получила «коридор» к Балтийскому морю, поскольку инкорпорировать Восточную Пруссию с центром в Кенигсберге явно не могла. Тот факт, что Германия оказалась, в самом прямом смысле слова, разрубленной пополам, картографов, видимо, не беспокоил. Данциг, который всегда был германским, стал «вольным городом» под контролем Лиги Наций, хотя первоначально его предполагалось передать Польше. Ллойд Джордж сказал Клемансо: «Из-за Данцига у нас будет новая война», но всего несколькими годами позже Остин Чемберлен, министр иностранных дел и старший брат «мюнхенца» Невиля Чемберлена, заявил: «Ни одно британское правительство не рискнет и даже не подумает рисковать жизнью хотя бы одного британского солдата ради защиты Польского коридора».[37] Много позже германский дипломат Г. фон Дирксен вспоминал: «Даже несмотря на период переживаемого страной глубочайшего упадка, Германия всегда была едина в своем требовании справедливого решения проблемы «коридора»».[38] Чем это закончилось в сентябре 1939 г., хорошо известно.

Кроме того, Польше было решено передать Верхнюю Силезию, компактно заселенную немцами (для справок: германская территория с 1336 г. непрерывно; 20% германского угля, 57% свинца, 72% цинка), и некоторые другие участки, судьбу которых должен был решать плебицсит. Первые итоги – в Алленштайне и Мариенвердере – оказались впечатляющими: за вхождение в состав Польши высказалось чуть больше одного процента. Но Клемансо и Тардье не унывали, понимая, что создают Франции союзника в стратегически важной зоне, поэтому «Варшаву на Шпрее воспринимали как существенный элемент версальской системы, созданный на основе антигерманских принципов».[39] Они настояли на полном выводе германских войск и полиции из зоны плебисцита и на введении туда союзных частей под командованием французского генерала Ле Рона. 21 марта 1921 г., после двух лет проволочек, Силезия проголосовала – за Германию, хотя международная комиссия и здесь отличилась в проведении границы на местах: «В городах оказались разделены водопроводные сооружения, а рабочим по пути на работу приходилось по два-три раза в день пересекать границу, поскольку они повсеместно жили не там, где располагались их заводы и фабрики. Но главное, в чем полякам удалось добиться успеха, – это в присвоении объектов, которые они жаждали заполучить: заводов, больниц и шахт».[40]

Однако даже такая граница не устраивала поляков, организовавших вторжение в Верхнюю Силезию якобы нерегулярных отрядов, вооруженных французским оружием. Англичане и французы умыли руки; только итальянцы вспомнили о своем долге в рамках межсоюзнической комиссии, но сделать ничего не смогли. Правительство в Берлине, всерьез опасаясь интервенции на западе, смолчало, но за дело взялись добровольцы, разгромившие поляков. В результате нового передела (об итогах плебисцита было велено забыть) Германия получила две трети Верхней Силезии, Польша – треть. «Но КАКУЮ треть? Германия лишилась, но Польша приобрела 95% запасов силезского угля, 49 из 61 антрацитовых копей, все 12 железных рудников, 11 из 16 цинковых и свинцовых рудников, 23 из 37 доменных печей. Германия потеряла 18% общенациональной добычи угля и 70% – цинка».[41] Эмоции эмоциями (рана так и не зажила!), но и цифры впечатляют.

На северо-востоке Германия лишилась Мемеля (Клайпеда), переданного Литве; у той же Литвы Польша отобрала Вильно (Вильнюс). В 1939 г. после предъявленного Литве ультиматума Германия получила Мемель обратно, но в конце того же года, после «распада польского государства», как это тогда называлось, Советский Союз подарил «Гедиминову Вильну» Литве [Историческая принадлежность этого города может вызвать много вопросов. Тютчев начал известное стихотворение конца 1860-х гг. строкой «Над русской Вильной стародавней…», а Брюсов одну из военных корреспонденции 1914 г.: «Вильна – исконно польский город». Вот и разберись тут…]. Вообще в первые послевоенные годы никто эффективнее Польши не вел в Европе вооруженной экспансии. Советско-польская война 1920 г. окончилась новым «приращением» территорий на Востоке: «Пилсудский… считал, что чем дольше в России продолжается неразбериха, тем большие территории сможет контролировать Польша. Своеобразной программой максимум Пилсудского было создание ряда национальных государств на территории европейской России, которые находились бы под влиянием Варшавы. Это, по его мнению, позволило бы Польше стать великой державой, заменив в Восточной Европе Россию».[42] Но этим грандиозным планам не суждено было сбыться.

«Окончательные условия договора дали Польше много больше, чем она заслуживала и просила».[43] Единственным «проколом» было то, что от нее уплыла небольшая Тешинская область, где Национальный польский совет еще 30 октября 1918 г. объявил о вхождении в состав Польши. Досталась она другому новому государству – Чехословакии, но Польша все-таки захватила Тешин осенью 1938 г., после Мюнхенского соглашения.[44]

Один американский журналист назвал «версальскую» Польшу «пороховым заводом, полным сумасшедших».[45] В 1927 г. британский газетный магнат лорд Ротермир опубликовал статью «Пороховой погреб Европы», в которой предсказывал, что новая война начнется из-за Чехословакии. Ошибся он только в том, кто потребует от Чехословакии отдать ей свои земли и граждан. Не Германия, как может подумать сегодняшний читатель. Нет – Венгрия! [46] Ведь «мирные» договоры были заключены не только с Германией. 12 декабря 1918 г., на следующий день после капитуляции, австрийский парламент в Вене, большинство в котором принадлежало социалистам, проголосовал за «аншлюсе», т.е. за воссоединение с Германией, но это было категорически запрещено и Версальским, и Сен-Жерменским [Заключен 10 сентября 1919 г. союзниками с Австрийской республикой, образовавшейся после распада Австро-Венгрии.] договорами. Трианонский договор с Венгрией обошелся с ее территорией и населением почти так же сурово, как с Германией. К побежденным принцип «права наций на самоопределение» не применялся.

«Версальская» Чехословакия была поистине уникальным государством: едва ли не у всех соседей были к ней территориальные претензии (в этом с ней могла сравниться только Румыния). На ее территории оказались больше миллиона венгров, 80 тысяч поляков – и три с лишним миллиона судето-германцев. Говорят, Вильсон очень удивился, узнав об этом, посетовал, что «Масарик ему не сказал», и… ничего не предпринял. А ведь были еще словаки, которые вовсе не желали жить в одном государстве с чехами, тем более под их доминированием. Как же так получилось?

До войны Богемия, населенная германцами не меньше, чем славянами (вспомним рассказ Конан-Дойля «Скандал в Богемии» о немецком принце, пришедшем к Шерлоку Холмсу), Словакия, Судетенланд и Рутения входили в состав Австро-Венгерской империи, а Габсбурги были богемскими королями. Двуединая монархия чуть было не превратилась в Триединую Австро-Венгро-Богемию, но сербский террорист Гаврило Принцип «невовремя» убил австрийского эрцгерцога Франца-Фердинанда, женатого на чешской княгине и бывшего, как ни странно, главным защитником славян при дворе своего престарелого дядюшки Франца-Иосифа. С этого же убийства, как известно, началась и мировая война. В годы войны бывший профессор Венского университета чех-панславист Томаш Масарик выступил с идеей создания королевства Богемии и Моравии с одним из российских великих князей на престоле. Россию идея как-то не заинтересовала, но Масарик быстро нашел покровителя в Вильсоне, который, правда, путал словаков со словенцами. 27 мая 1915 г. в американском городе Кливленде представители чешских и словацких эмигрантов в США подписали договор о содружестве, после чего в союзных столицах начали создаваться чехословацкие комитеты. 30 мая 1918 г. они заключили, тоже в США, Питтсбургское соглашение, провозгласили создание Республики Чехословакия и избрали Масарика ее президентом.

Пожилой Масарик (к концу войны ему исполнилось 68 лет) был идеологом, знаменем, символом. Нужен был еще и практик. Им стал молодой, в два раза моложе Масарика, чешский националист Эдуард Бенеш. С 1915 г. он жил в Париже, где завязал знакомства в политических, деловых и журналистских кругах – не в последнюю очередь благодаря масонским связям (Тардье тоже был видным масоном). Речь не о «масонском заговоре»: во Франции, как потом и в России, масонство было исключительно политизированным и давало представителям разных лагерей, партий и даже социальных слоев возможность свободно общаться без посторонних глаз и ушей, а в случае разногласий или конфликтов другие «братья» стремились сгладить и разрешить их как можно скорее и ко взаимному удовольствию.[47] Бенеш стал министром иностранных дел нового правительства и главой делегации на Парижской конференции, его подпись стоит под «мирными» договорами.

Именно Бенеш вместе с Тардье перекраивал карту Европы при пассивном участии прочих. Свидетельствует британский дипломат Г. Никольсон: «После полудня окончательный пересмотр австрийских границ. Позавтракав, я отправился на рю Нито, чтобы проинформировать Бальфура… В этой комнате должна была решаться участь Австро-Венгерской империи. Пять достопочтенных джентельменов лениво и без напряжения делили Венгрию… Трансильвания перекраивалась, пока знающие наблюдали за этим с тревогой, Бальфур дремал, Лансинг <Госсекретарь США. – В.М.> что-то черкал на бумаге, а Пишон <министр иностранных дел Франции. – В.М.> развалился в кресле, моргая по-совиному. Тардье переругивался с Лансингом, но Венгрию разделили и перешли к Чехословакии. По Югославии доклад комиссии был принят без поправок».[48] Так же «разобрались» с наследством Оттоманской империи, где у Италии были претензии к Греции и Югославии, точнее к Королевству Сербов, Хорватов и Словенцев. Тардье решительно занял сторону последнего – еще одного нового государства [Провозглашено в июле 1917 г. на острове Корфу, т.к. большая часть территории будущего государства была оккупирована Центральными державами.], название которого было не более чем эвфемизмом для «Великой Сербии» и на престоле которого сидела сербская династия Карагеоргиевичей. Бенеш предложил прорубить еще «коридор» через территоррию Венгрии, чтобы соединить Чехословакию с Югославией, но на это не отважился даже Тардье. Запоздалые охи и ахи Ллойд Джорджа, что, дескать, во многих случаях представители «малых стран» дезинформировали «сильных мира сего», стоили немного.

Патера Глинку, популярного лидера словацких националистов, не желавших жить «под чехами», в Париж не пустили, но он все-таки приехал туда нелегально и попытался связаться с Вильсоном, напомнив ему о «праве наций на самоопределение». Бенеш решительно выступил против обсуждения вопроса о независимости Словакии. Его сразу же поддержал Тардье, призвавший… не плодить новые мелкие государства, далекие от европейской культуры с сомнительной способностью к самоуправлению. Комментарии вряд ли нужны.

Ротермир тоже приложил руку к созданию чехословацкого государства (Масарик печатался в газетах его концерна, идеологическую линию которого направлял старший брат Ротермира лорд Нордклиф), но не к определению его границ. 12 февраля 1937 г. в статье «Пленники Чехо-Словакии» [В книге, по которой я цитирую статью, Ротермир использует именно такое написание, хотя оно стало официальным только после Мюнхенского соглашения.] он снова писал: «В этой жизни за многие ошибки надо платить. Ошибка, выразившаяся в создании искусственного и фальшивого государства, именуемого Чехо-Словакией, может стоить Европе новой войны. Из всех опрометчивых решений, принятых «миротворцами» в Париже, это худшее. Однако наихудший грабеж в истории дипломатии так и прошел незамеченным. Чехи и прочешские интриганы легко обыграли усталых и измученных делегатов конференции, спешивших покончить с переделкой карты Европы и вернуться домой, к ожидавшим их неотложным делам».[49] Не случайно в 1927 г. группа венгерских аристократов и военных негласно предложила Ротермиру… корону, поскольку Венгрия оставалась королевством без короля, при регенте Миклоше Хорти. Лорд, конечно, отказался, сказав, что Хорти прекрасно управляет страной, а наследовать Габсбургу на престоле может только Габсбург. Но за венгерские интересы продолжал ратовать и позже.

Довольно подробностей, которые, наверно, уже утомили читателя! Подведем краткий итог деятельности версальских картографов. Германия лишилась территорий, переданных Франции (Эльзас-Лотарингия), Бельгии (Эйпен-Мальмеди), Польше (Верхняя Силезия и «коридор» за счет Западной Пруссии), Чехословакии (Судеты), Литве (Мемель), под управление Лиги Наций (Саар, Данциг) и утратила суверенитет над Рейнской областью. Кроме того, она лишилась всех колоний, военного и торгового флота. Флота лишились и ее бывшие союзники. Австрии отказали в праве на воссоединение с Германией. По Сен-Жерменскому договору она передавала Италии часть провинций Крайна и Каринтия, Кюстенланд и Южный Тироль. Две общины Нижней Австрии и часть Силезии вместе с бывшими провинциями Богемия и Моравия составили основу Чехословакии. Буковину отдали Румынии, но «взамен» Австрия получила Бургенланд, исторически принадлежавший Венгрии.

27 ноября 1919 г. в Нейи болгарский премьер Александр Стамболийский подписал «мирный» договор и демонстративно сломал после этого перьевую ручку. Добруджа была передана Румынии, Фракия – Греции, что лишало Болгарию выхода к Эгейскому морю. Часть ее территорий оказалась также у Югославии. 4 июня 1920 г. был подписан Трианонский договор с Венгрией, заключение которого затянулось из-за кровавой «революции» Бела Куна. В итоге в Венгрии оказалось меньше венгров, чем за ее пределами. Чехословакия получила Словакию и Прикарпатскую Русь, Югославия – Хорватию и Словению, Румыния – Банат и Трансильванию. Выхода к морю Венгрия тоже лишилась, что ее регент адмирал Хорти, последний главнокомандующий австро-венгерским флотом, мог воспринять как насмешку судьбы, если не как личное оскорбление. Дележ Османской империи продолжался еще дольше из-за шедших параллельно гражданской войны и войны с Грецией. Новая, республиканская Турция под руководством талантливого и амбициозного генерала Мустафы Кемаля, который потом получит фамилию Ататюрк – «отец турок», занимала лишь малую часть территории Блистательной Порты, но сумела в короткий срок стать сильным современным государством.

Недовольные были даже среди победителей. У Литвы появились территориальные претензии к Польше (Вильно), у Польши к Чехословакии (Тешин), у Италии к Югославии (Фиуме) и Греции (им обещали одни и те же турецкие земли). Кроме того, Советская Россия в 1920 г. из-за неудачной войны с Польшей потеряла часть территорий к западу от «линии Керзона» (восточная «версальская» граница Польши), а также оккупированную Румынией Бессарабию. С первым Москва на время смирилась, со вторым – нет: оккупация Бессарабии ей официально признана никогда не была.

Могла ли после такого «мира» не начаться в Европе новая война?

Ленин говорил, что «международный строй, порядок, который держится Версальским миром, держится на вулкане».[50]

Ответьте сами.

«Русский вопрос» и «санитарный кордон»

«Если тебе скажут, что союзники идут нам на помощь – не верь. Союзники – сволочи». Эта афористическая надпись на печке в доме Турбиных (чем не исторический источник?!) возвращает нас к деликатному, многократно рассмотренному, но так и не разрешенному до конца вопросу – отношениям «союзников», т.е. стран Антанты, с Россией в период двух русских революций и после них.

«Красные» обвиняли союзников в организации интервенции, поддержке «белых» и попытках задушить «первое в мире государство рабочих и крестьян». «Белые» обвиняли тех же союзников в саботаже их героической борьбы с «красными», в недооценке «большевистской опасности» и в заигрывании с новыми хозяевами Кремля.

Вопрос слишком сложен, чтобы рассматривать его походя – потребуется специальное исследование, которое по-настоящему станет возможным только тогда, когда в российском обществе прекратится раскол на «красных» и «белых». В то же время он слишком серьезен, чтобы вовсе отмахнуться от него.

Уже первые внешнеполитические акции большевиков поставили Россию вне Антанты. Негативное отношение к новой власти определялось не столько ее «рабоче-крестьянским» характером, как уверяли советские историки, но радикальным изменением баланса сил в Европе. Мир России с Германией означал, что у германской армии (ее союзниками к тому времени можно было по большому счету пренебречь), во-первых, становится на один фронт меньше, а во-вторых, на одну сырьевую базу больше. Войска с Восточного фронта могли быть переброшены на Западный (австро-венгры и румыны порядок, если надо, поддержат), а контроль над житницами Украины вполне мог свести на нет блокаду Центральных держав. Поэтому уже 1 декабря 1917 г. Клемансо обсуждал с полковником Хаузом перспективы вооруженной интервенции в Россию. Свержение большевистского режима еще не было задачей дня – никто не знал, сколько дней, недель или – в лучшем случае – месяцев продержатся у власти эти никому не ведомые «народные комиссары». Первая мысль была куда более конкретной и приземленной – взять под охрану имеющиеся в России склады боеприпасов, снаряжения и продовольствия. Вооружать и снабжать армию кайзера Антанта не собиралась.

Однако события развивались быстрее, чем это могли предвидеть в союзных столицах. Особую тревогу вызвали мирные переговоры в Брест-Литовске. 28 января 1918 г. британское посольство в Вашингтоне передало Госдепартаменту меморандум, в котором говорилось: «Пока война продолжается, германизированная Россия будет служить источником снабжения, который полностью нейтрализует воздействие блокады союзников. Когда война закончится, германизированная Россия будет угрозой для всего мира».[51] За этим откровением, возможно, стоял Исайя Веджвуд, лейбористский депутат и видный «гой-сионист», с которым мы еще встретимся в главе пятой. 12 декабря 1917 г. он писал лорду Сесилу, министру блокады (была такая должность!): «Россия наделе превращается в германскую колонию или зависимую территорию, вроде Индии у нас… В интересах Британии, чтобы Россия была как можно меньше. Любые ее части, которые захотят от нее отделиться, должны быть поддержаны в этом – Кавказ, Украина, донские казаки, Финляндия, Туркестан и прежде всего Сибирь, страна будущего, продолжение Американского Дальнего Запада… Когда их независимость будет признана, будет легче принимать меры, чтобы «гарантировать» эту «независимость».[52] Эти идеи, действительно, мало похожие на лозунг «единой и неделимой», выдвинутый «белыми» и умело использованный «красными», пришлись по сердцу британским политикам и дипломатам, включая Сесила, одного из главных делегатов на мирной конференции. «Картографу» Тардье, как видно, например, из его январского меморандума 1919 г., одобренного «тигром» Клемансо, такой подход тоже импонировал.[53]

В Париже «русский вопрос» был важным, но не главным. Прежде всего потому что контролировать события в России Антанта не могла. Союзником ее не считали, делиться с ней плодами победы не собирались, но и навязять ей репарации или новые границы, как побежденным Центральным державам, тоже не могли. Участие России в конференции было, так сказать, виртуальным. Бесспорно одно – участники рассматривали ее как объект, а не как субъект европейской политики.

Сначала это означало изгойство. Потом – мудрое неучастие в подготовке новой войны. Советская Россия была вправе не считаться с решениями конференции, которые принимались без ее участия. 31 октября 1939 г. В.М. Молотов говорил с трибуны Верховного совета: «Отношения Германии с другими западноевропейскими буржуазными государствами за последние два десятилетия определялись прежде всего стремлением Германии разбить путы Версальского договора, творцами которого были Англия и Франция при активном участии Соединенных Штатов Америки. Это в конечном счете и привело к тепершней войне в Европе. Отношения Советского Союза с Германией строились на другой основе, не имеющей ничего общего с интересами увековечения послевоенной Версальской системы. Мы всегда были того мнения, что сильная Германия является необходимым условием прочного мира в Европе. Было бы смешно думать, что Германию можно «просто вывести из строя» и скинуть со счетов. Державы, лелеющие эту глупую и опасную мечту <угадайте, какие. – В.М.>, не учитывают печального опыта Версаля, не отдают себе отчета в возросшей мощи Германии и не понимают того, что попытка повторить Версаль при нынешней международной обстановке, в корне отличающейся от обстановки 1914 года, – может кончиться для них крахом». Кстати, если вместо «Германия» подставить «Россия», получится не менее убедительно. Не это ли имелось в виду?

«Русский вопрос» на Парижской мирной конференции был обойден вниманием европейских и американских мемуаристов и историков, что дало повод Б.Е. Штейну обвинить их в сознательном замалчивании.[54] Попробуем кратко рассмотреть, какое место отводили России творцы версальского мирового порядка.

Мечты Веджвуда сделать Россию «как можно меньше» не сбылись. Тогда было решено отгородить ее от Европы – читай, от «цивилизованного мира» – «санитарным кордоном». 25 февраля 1919 г. маршал Фош, весь в лаврах «победителя бошей», заявил: «Необходимо создать подобную базу на восточной стороне, состоящую из цепи независимых государств – финнов, эстонцев, поляков, чехов и греков. Создание такой базы позволит союзникам навязать свои требования большевикам».[55] Помещая версальскую идею «санитарного кордона» между Россией и Германией, т.е. «полосы из нескольких пограничных государств, враждебных как восточному, так и западному соседу и напрямую связанных с атлантистским полюсом», в геополитический контекст, А.Г. Дугин заметил: «Очевидно, что такой «санитарный кордон» возникнет и сейчас, созданный из малых, озлобленных, исторически безответственных народов и государств, с маниакальными претензиями и сервильной зависимостью от талласократического Запада».[56] Не знаю, как сейчас, а во второй мировой войне «санитарный кордон», границы которого были расчерчены под мудрым руководством Тардье, роль детонатора сыграл успешно. Жаль только, что народы этих стран слишком поздно узнали об отведенной им роли – когда по улицам их столиц грохотали германские и советские танки.

Идея позвать в Париж русских, т.е. вести диалог в том числе с большевиками, популярностью не пользовалась. Из «вождей» толерантность к ней проявлял Ллойд Джордж – думаю, больше по популистским соображениям. Однако и он предложил собрать русских подальше, на Принцевых островах, куда потом вышлют Троцкого (вот как умеет шутить История!). Конференция, которую Никольсон назвал «водевилем», не состоялась: «красные» согласились, «белые» нет (их отказ упорно приписывали влиянию Клемансо). Зато двадцать лет спустя Ллойд Джордж, давно за бортом Большой Политики, мог изображать из себя большого друга Советской России, когда рассказывал свою «правду о мирных договорах». Тогда так было модно. А заодно позволяло отвлечь внимание от неприятных вопросов по поводу последствий. Еще более злободневно это звучало в 1944 г., после Тегерана, когда Ф. Марстон сокрушался по поводу неучастия в работе Парижской конференции «каких бы то ни было делегатов от России».[57]

А зачем им ответственность за такой «мир», мистер Марстон? Отвечайте уж сами!

Клуб обиженных

«Великие державы» на Парижской конференции обычно перечислялись в таком порядке: США, Великобритания, Франция, Италия, Япония. Последняя наконец-то была формально признана одной из «великих» и получила место постоянного члена Совета Лиги Наций, как бы представляя там «небелые» страны: кроме нее, на конференции присутствовали Китай, Сиам (Таиланд), Геджас (Саудовская Аравия) и Либерия. Однако от решения многих важных вопросов ее отстранили – она не попала в Совет Четырех, поскольку во главе японской делегации был не действующий, а бывший премьер Сайондзи [Премьер-министр Хара и министр иностранных дел Утида, лишь недавно вступившие в должность, не рискнули надолго оставить страну.].

Перед Японией стояли две конкретных задачи: закрепить свои права на Шаньдунский полуостров и добиться включения в Устав Лиги положения о «равенстве рас». Первое отчасти удалось, второе нет.

Принцип равенства рас, являющийся ныне одной из основ «политической корректности», в начале века отнюдь не был общепризнанным. Против него единодушно выступили делегации Британской империи, включая доминионы и Индию, и США. Роль «плохого следователя» сыграл борец за «белую Австралию» премьер Билли (Уильям) Хьюз, более всего озабоченный собственным политическим будущим в преддверии выборов, – совсем как Ллойд Джордж в начале 1919 г., когда требовал «повесить кайзера». Лидеры этих стран видели в предложении Токио подвох – попытку устранить существующие ограничения на иммиграцию японцев. Действительно, оно не было проявлением чистого альтруизма, но преследовало более глобальные цели, нежели разрешение иммиграционного вопроса. Япония хотела сделать свое вхождение в клуб великих держав, объединенных не только цивилизационной и культурной, но и расовой общностью, окончательным и бесспорным, чтобы никто более не смел поминать про «желтую опасность» и тем более про «макак». Проще говоря, она хотела признания равенства японцев с англичанами, но не китайцев с японцами, поэтому китайская делегация, послушная протежировавшим ей американцам, предложение не поддержала – в отличие от Франции и Италии. Поначалу японцы рассчитывали на туманные обещания «полковника» Хауза и верность Лондона англо-японскому союзу, однако их надежды оказались тщетными. Предложение получило большинство голосов, но при имевшемся условии единогласного принятия решений было отклонено.[58]

Позиция «апостола справедливости» Вильсона показала истинную цену моралистских проповедей, столь популярных у американских политиков. Происходящим попыталась воспользоваться Советская Россия, но ее возможности были невелики. Приведу две любопытных цитаты. 27 ноября 1918 г. «Правда» писала: «Если бы на свете существовало какое-нибудь учреждение, которое бы выдавало орден за самую крупную низость, на которую только способен человек, то, без сомнения, такой орден нужно было бы выдать президенту продажной республики доллара, мистеру Вильсону. Никогда еще самые «святые» слова не прикрывали такой грязи, такого разбоя, такой утонченной, рассчитанной заранее, измеренной и взвешенной подлости, как теперь, когда необузданная жадность американского громилы соединяется с почти религиозным словоблудием отвратительного ханжи».[59] Умели большевики «сказануть»! Через шесть с половиной лет Чичерин многозначительно напоминал: «Япония чувствует себя под угрозой… Теперь, когда с усилением удельного веса доминионов вражда белого человека к цветным расам играет в политике многих государств все большую роль… для Японии имеет существенное значение обеспечение тыла… Чем больше Япония чувствует враждебное отношение английских доминионов и Америки, тем больше Япония должна искать для себя опору в азиатских международных отношениях и тем большую роль для будущей политики Японии должно сыграть сближение ее с нашим Союзом».[60]

Диктуя в марте-апреле 1946 г. свою версию событий (в предчувствии возможного вызова на Токийский процесс в качестве свидетеля, если не подсудимого), японский император четко заявил: «Если вы спросите про причины войны, то они лежат в содержании мирного договора, подписанного после первой мировой войны. Положение о равенстве рас, предложенное Японией, не было принято державами. Дискриминация белых и желтых продолжала существовать. И еще отказ в иммиграции в Калифорнию. Этого было достаточно, чтобы прогневать японский народ».[61]

В Шаньдунском вопросе оппонентами Японии были Китай, считавший, что бывшие германские владения принадлежат ему, и США, поддерживавшие китайские требования, вопреки японо-китайским соглашениям 1915 и 1918 гг. Япония угрожала отказом от подписания договора, если не получит Шаньдун, Китай – если Япония его получит. Несмотря на усилия мощного китайского лобби, Вильсон принял сторону японцев, чтобы не сорвать заключение мирного договора и Устава Лиги, хотя в душе предпочитал иное решение. Как заметил историк К. Тамура, «так называемый Шаньдунский вопрос технически был проблемой отношений Японии и Китая, но на практике стал проблемой отношений между Японией и Соединенными Штатами».[62] Передача Германией своих прав и привилегий в Китае Японии была закреплена статьей 156 Версальского договора. Китай покинул конференцию и не подписал договор, поэтому к вопросу пришлось вернуться два с половиной года спустя на Вашингтонской конференции.

Конференция по вопросам морских вооружений и положения на Тихом океане и в Китае открылась 12 ноября 1921 г. по иницативе нового президента США Гардинга. Вопреки идеалистическим официальным заявлениям, сразу стало ясно, что речь идет о попытке Вашингтона и «Лондона плюс доминионы» любой ценой ограничить японскую экспансию. «Япония решила подражать поведению западных держав в отношениях с Китаем, – писал главный аналитик японской делегации профессор Стэнфордского университета Я. Итихаси. – Однако… западные коллеги сурово критиковали Японию за то, что она делала то же самое, что и они».[63] Ни одна из сторон не была готова к уступкам, поэтому решение было возможно лишь в результате успешных дипломатических маневров, подкрепленных военной и экономической мощью. Япония, прежде чем принять приглашение, поинтересовалась конкретной повесткой дня будущей конференции, дабы не оказаться в ловушке, что вызвало небольшую дипломатическую сенсацию, потому что другие приняли приглашение без оговорок. Ни Советскую Россию, ни ее сателлита – Дальневосточную республику в Вашингтон не позвали.

Незадолго до конференции вышли две примечательных книги. В 1920 г. отставной японский генерал Сато Кодзиро обнародовал свои размышления о японо-американских отношениях. Признавая Американский континент сферой исключительного влияния США, он отстаивал аналогичную исключительность японских позиций в Китае, мотивируя это естественной необходимостью «жизненного пространства». «Географическая и историческая миссия Японии – развиваться во что бы то ни стало на азиатском материке. Это отнюдь не будет посягательством Японии на чужие права. Если развитию Японии на континенте будут поставлены препятствия, то это будет смертельной угрозой самому ее существованию». И далее: «Если Япония не прострет своих корней к континенту через море и если она останется на своей земле, подобно растению в горшке, ей не избежать участи зачахнуть и умереть… Как Англии необходимо мировое первенство на море, так Японии необходимо господство и влияние над землями Восточной Азии. Если кто-нибудь посягнет на это владычество – Япония должна отстаивать его с оружием в руках».[64]

Еще в конце XIX в. маршал Ямагата назвал Китай «первой линией обороны Японии». Курс на расширение военного и экономического присутствия в Китае, Маньчжурии и Корее получил название «континентальная политика», которая отделялась от «внешней (или заморской) политики» и рассматривалась как внутреннее дело Японии, как вопрос национальной обороны и безопасности. Относительно необходимости экспансии на континенте разногласий не было, хотя планы Ямагата поддерживали не все. Даже по окончании Первой мировой войны многие в Японии продолжали считать, что «континентальная политика» важнее, чем присутствие на Тихом океане и строительство мощного флота, способного конкурировать с британским и американским.

Однако в появившейся в 1921 г. книге британского аналитика Гектора Байуотера «Морская сила на Тихом океане» (заглавие сразу же отсылало читателя к теориям Мэхэна) главное внимание было уделено «американо-японской морской проблеме». Автор констатировал «перемещение морской силы с Запада на Восток, из Атлантики в Тихий океан» [65] и сосредоточил основное внимание на Японии и США как главных действующих лицах будущей драмы, поскольку был уверен в неизбежности их столкновения на море [Будущей войне между Японией и США посвящена самая известная книга Байуотера «Великая Тихоокеанская война» (1925 г.), выросшая из заключительных глав «Морской силы на Тихом океане». Она была переведена на японский язык и изучалась в Генеральном штабе флота и военных академиях; с ней были знакомы Ф. Рузвельт и И. Ямамото. Ныне она считается первым импульсом к разработке японских планов атаки на Пёрл-Харбор.]. Отмечая историческую несвязанность японцев с морем (нехарактерную для нации островитян!), он высоко оценил их флот, его оборонительные и наступательные возможности и перспективы развития. Япония «занимает стратегическую позицию с уникальными преимуществами», усиленную захваченными у Германии островами, а Соединенные Штаты в случае японской агрессии на море могут оказаться в чрезвычайно невыгодной ситуации «сугубо оборонительной войны, которая, с неминуемой потерей всех позиций на западе Тихого океана, будет равнозначна поражению».[66]

Книга Байуотера звучала предупреждением Лондону и Вашингтону. Для них центральной проблемой стало ограничение военных флотов стран-участниц конференции в рамках соотношения, которое в итоге было установлено как 5:5:3 для США, Великобритании и Японии. Цифры вызвали много дебатов и на самой конференции, и после нее. Японским националистам договор казался несправедливым, хотя на деле он ставил Японию в равное, если не преимущественное положение. Во-первых, в отличие от США и Великобритании, сфера действий ее флота ограничивалась одним океаном, а не двумя или даже тремя (у Великобритании еще и Индийским). Во-вторых, соотношение флотов на момент заключения договора в феврале 1922 г. было не в пользу Японии, так что она могла смело модернизировать свой флот, не выходя за рамки установленных ограничений.

Зато договор девяти держав о Китае лишал Японию преимущественных прав, подтверждения которых она добивалась. Здесь, в отличие от Версаля, на решения смогло повлиять прокитайски и антияпонски настроенное общественное мнение атлантистских держав. По словам британского аналитика Дж. Блэнда, «китайские делегаты преуспели в распространении яркого образа совершенно нереальной Китайской республики, которая гигантскими шагами идет к конституционному правлению благодаря либеральным идеям и демократическим институтам. Во имя демократии они взывали к симпатиям западного мира, прося его моральной и материальной поддержки для впечатляющей программы реформ, существоваших только в их воображении».[67] Еще большими были их пропагандистские успехи в Лиге Наций. Подтвержденные фактами ссылки японских представителей на то, что в Китае отсутствует центральная власть, а в некоторых его частях, особенно в Маньчжурии, нет вообще никакой власти, во внимание не принимались.

Японский политолог М. Рояма писал: «Вашингтонская конференция была полным триумфом американской дипломатии над японской. Опираясь на тщательно подготовленные документы, американские делегаты разбирали проблемы Дальнего Востока в целом и практически по каждому пункту, вызывавшему разногласия, одерживали верх над японской делегацией… Барон Сидэхара <Кидзюро, в то время посол в США, министр иностранных дел в 1924-1927 и 1929-1931 гг., премьер-министр в 1945-1946 гг. – В.М.> … не обладавший специальными знаниями о Китае, в одиночку вел битву в защиту «специальных интересов» Японии в Китае против расплывчатых принципов «открытых дверей» и «равных возможностей». Практически не имея под рукой заранее подготовленных данных, делегация не могла оправдать японское проникновение на Азиатский материк или хотя бы заставить американцев более мягко отнестись к позиции Японии на Дальнем Востоке».[68] В довершение всего новый договор четырех держав (США, Великобритания, Япония, Франция) привел к аннулированию англо-японского союза 1902 г., который почти два десятилетия был одной из основ внешней политики Японии. В сложившейся ситуации это означало, что Токио остался без союзников.

К. Хаусхофер не раз говорил, что Вашингтонская конференция была для Японии тем же, чем Версальская для Германии. Согласиться с этим трудно, но оформившийся на них мировой порядок – «версальско-вашингтонская система» – действительно, создавал предпосылки нового глобального конфликта уже на двух океанах.

Что касается Италии, то ей изначально была уготована роль младшего, неравноправного партнера. Клемансо, Ллойд Джордж и Вильсон обращались со своим итальянским коллегой Орландо как с бедным родственником. В 1920 г. Г.В. Чичерин остроумно заметил: «Вся политика Италии сводится к словам: «Италия тоже», – Италия «тоже» великая держава, Италия «тоже» является членом Антанты. Итальянские господствующие классы не хотят, чтобы их признали чем-то низшим, отдельным от руководящих империалистических правительств главных империалистических стран».[69] Через восемь лет Н.В. Устрялов писал о новой, фашистской, Италии, что «в концерте великих держав» она «все же неспособна на первые роли».[70] Он же показал причины, почему Италия попала в клуб обиженных. Почему лозунг «Союзники – сволочи!» помог Муссолини прийти к власти:

«Мирный договор отнюдь не был неблагоприятен для Италии… Помимо территориальных приобретений, Италия вышла из войны с чрезвычайно упрочившимся международным положением. Рухнула Австро-Венгрия, ее злейший «наследственный враг»… Победа принесла итальянскому государству прочную возможность развития и надежную основу для уверенности в завтрашнем дне. Однако сама Италия восприняла свою победу иначе… Союзники не исполнили своих обязательств. Они много обещали в минуты опасности и отреклись от слова, когда трудные дни прошли… Везде и повсюду – «победоносная тирания англо-французской плутократии, которая, навязав миру чудовищный по своей исторической несправедливости и цинизму Версальский договор, приложила все усилия к тому, чтобы лишить нас элементарных и священных плодов нашей победы. И ей удалось это! Наша победа на деле оказалась лишь оборотом литературной речи, а наша страна очутилась в разряде побежденных и удушенных стран» (Дино Гранди [Дино Гранди (1895-1988) – деятель фашистского движения, министр иностранных дел (1929-1932 гг.), посол в Великобритании (1932-1939 гг.), министр юстиции (1940-1943 гг.); один из инициаторов свержения Муссолини; с 1943 г. жил в Испании.]). Многие итальянские патриоты искренно и возмущенно утверждали, что война прошла для их родины впустую… Мало выиграть войну – нужно уметь выиграть и мир, спасти победу… Италия казалась сама себе «великой пролетаркой», преданной своими богатыми сестрами. И в сложной послевоенной обстановке постепенно зарождались настроения, ставшие год или два спустя психологической средой торжествующего фашизма. Говорят, если спросить в Италии: «откуда взялся фашизм?» – неизбежно последует ответ: «фашизм порожден гневом воинов»… Росло сознание необходимости каких-то радикальных мер, сильно действующих средств. Повсюду царило недовольство, подсказывающее большие революционные пути».[71]

«Мы выиграли войну; мы были полностью разгромлены в дипломатической битве», – заявлял на весь мир Муссолини, уже будучи премьер-министром.[72] Так что и он в немалой степени был порождением Версаля, а его повивальными бабками – бессильные и бездарные премьеры, достойные своих веймарских коллег.

Советская «История дипломатии» дипломатично писала: «Версальский мир должен был покончить с войной. В действительности же он превратил ее в постоянную угрозу, нависшую над всем миром».[73] Эта обтекаемая формула должна была подготовить читателя к рассказу о «возникновении очагов агрессии». Но если честно называть вещи своими именами, творцы этого «мира» написали сценарий новой мировой войны и обеспечили его удачную режиссуру. Исполнители тоже были в наличии. Правда, о существовании некоторых будущих «звезд» картографы еще не знали.


Глава вторая ПРОТИВ КОГО ДРУЖИТЕ?

Перед съездом в Генуе

Споры, что вино:

Риму, Карфагену ли

Лавровый венок?

Валерий Брюсов, 28 февраля 1922 г.

Договор, который должен быть заключен между нами и Японией, мне кажется, должен быть типа Рапалльского договора… Все старое позади, а будущее обоих народов должно строиться на новых, ясных началах, которые не носили бы на себе следов прошлых обид и ненужных расчетов.

Л.А. Карахан – С. Гото, 7 октября 1923 г.
Совет в Рапалло

Версальский договор и основанная на нем система договоров победителей с побежденными превратили Германию и Советскую Россию в изгоев мировой политики, а формально отнесенные к числу победителей Италия и Япония остались, как мы уже видели, неудовлетворенными своей долей. Предугадать возможное сближение обиженных на почве общих интересов было нетрудно, но находившиеся в эйфории политики стран-победителей себя не утруждали. Если сколько-нибудь тесное германо-японское и тем более итало-японское сотрудничество в двадцатые годы было еще маловероятным – прежде всего по причине географической удаленности и практически полного отсутствия точек пересечения – то Советскому Союзу, занимавшему центр евразийского материка, сама логика географии и геополитики диктовала необходимость установления партнерских связей с Германией на Западе и с Японией на Востоке. Так и вышло. «Не будет преувеличением сказать, что советско-германские отношения имели стержневой характер для европейской политики страны Советов на протяжении почти всей первой четверти ее существования».[74]

Первой «реперной точкой» для нас является Рапалльский договор – соглашение, подписанное 16 апреля (опубликовано 10 мая) 1922 г. наркомом по иностранным делам РСФСР Чичериным и министром иностранных дел Германии Вальтером Ратенау. С одной стороны, потомок старинного дворянского рода, ставший революционером, племянник знаменитого правоведа Бориса Чичерина, променявший дипломатическую службу на жизнь политического эмигранта, но облеченный теперь властью представлять молодую и почти никем не признанную советскую республику перед «империалистическими хищниками». С другой – один из этих «хищников», предприниматель-миллионер, менеджер с репутацией «финансового гения», масон и еврей, которому вверена внешняя политика побежденного Рейха. Но у них общий противник и общие задачи – если не стратегические, то, по крайней мере, тактические.

Ратенау был сторонником «экономической дипломатии», что неудивительно для капиталиста (он был сыном основателя и председателем совета директоров AEG – крупнейшей электротехнической компании Германии). Но и Чичерин в Генуе – дело было во время знаменитой Генуэзской конференции – ставил перед собой и перед советской делегацией прежде всего экономические задачи. «Мы должны, как марксисты и реалисты, – писал он в феврале 1922 г. Ленину, – трезво учитывать сложность нашего положения… Наша дипломатия преследует в конечном счете производственные цели, нашу внешнюю политику мы постоянно характеризуем как производственную политику, ставящую себе целью способствовать интересам производства в России. Если сегодня именно эти производственные цели являются для нас наиболее актуальными задачами момента, мы не должны упускать из виду, что какие бы то ни было выступления революционного характера будут идти с этими целями радикальнейшим образом вразрез… Мы должны все время иметь в виду, что именно эта купеческая деятельность есть основное содержание нашей задачи в Генуе».[75] В советское время говорить о «купеческой деятельности» как «основном содержании» советской дипломатии, пусть и в конкретных условиях, было как-то не принято. А зря! Именно реализм, проявленный Чичериным в Генуе и Лениным в Москве, сделал возможным один из первых – и наиболее эффективных – «прорывов» молодой советской дипломатии.

Генуэзская конференция была посвящена экономическим вопросам, а именно взысканию военных репараций с Германии и долгов царского и Временного правительств с России. Разумеется, с экономическими целями соседствовали политические – поставить обе страны под окончательный контроль победителей в случае невыполнения ими предъявленных требований, чего и следовало ожидать. Объединение, или хотя бы согласие, между Германией и Россией – двумя потенциальными если не жертвами, то, скажем мягче, объектами совместной англо-французской политики – стало для победителей неприятным сюрпризом, хотя его вполне можно было ожидать. Советско-германское сотрудничество началось не в Рапалло, хотя тут оно, пожалуй, впервые открыто вышло на свет божий. Это был первый удар по атлантистской политике «разделяй и властвуй» и первый шаг в сторону «континентального блока».

Конечно, Рапальский договор не мог «отменить» Версальский, но он укрепил позиции обеих стран в торге с противниками-кредиторами. Как известно, Советская Россия решительно отказалась платить царские долги, выставив куда более внушительные контрпретензии по убыткам, понесенным в результате «союзной» интервенции. В Генуе этот вопрос окончательно решен не был, но первый натиск Чичерин и его эксперты, включая перешедшего на сторону большевиков последнего военного министра Временного правительства А.И. Верховского, успешно отбили.

28 февраля Валерий Брюсов – не только великий поэт, но и прозорливый политический аналитик, придерживавшийся евразийской ориентации, – написал стихотворение «Перед съездом в Генуе», начинающееся словами, которые я поставил эпиграфом к этой главе. Но какое отношение Рим и Карфаген имеют к Генуэзской конференции, призванной урегулировать экономические отношения между бывшими противниками? В геополитике «Рим» и «Карфаген» обозначают континентальную и морскую, евразийскую и атлантистскую ориентации. Знал ли об этом Брюсов? Однако при такой трактовке малопонятные на первый взгляд строки звучат совершенно определенно: кто одержит верх на Генуэзской конференции, кто успешнее решит стоящие перед ними задачи – континентальные державы Германия и Россия или атлантистские державы бывшей Антанты? И вряд ли можно по-другому интерпретировать эти строки с равной убедительностью.

В основу договора легли советские предложения, инициированные Чичериным и «озвученные» заведующим экономическо-правовым отделом НКИД Сабаниным. Германская делегация приняла их после ночного «пижамного совещания», и уже на следующий день соглашение было подписано. Выступая как полностью равноправные стороны, Россия и Германия договорились о следующем:


«Статья 1. …Германское государство и РСФСР взаимно отказываются от возмещения их военных расходов, равно как и от возмещения военных убытков… Равным образом обе стороны отказываются от возмещения невоенных убытков, причиненных гражданам одной стороны посредством так называемых исключительных военных законов и насильственных мероприятий государственных органов другой стороны…

Статья 2. Германия отказывается от претензий, вытекающих из факта применения до настоящего времени законов и мероприятий РСФСР к германским гражданам и их частным правам, равно как и к правам Германии и германских государств в отношении России, а также от претензий, вытекающих вообще из мероприятий РСФСР или ее органов по отношению к германским гражданам или к их частным правам при условии, что правительство РСФСР не будет удовлеторять аналогичных претензий других государств.

Статья 3. Дипломатические и консульские отношения между Германией и РСФСР немедленно возобновляются…

Статья 4. Оба правительства далее согласны в том, что для общего правового положения граждан одной страны на территории другой и для общего урегулирования взаимных торговых и хозяйственных отношений должен действовать принцип наибольшего благоприятствования…

Статья 5. Оба правительства будут в доброжелательном духе взаимно идти навстречу хозяйственным потребностям обеих стран. В случае принципиального урегулирования этого вопроса на международном базисе они вступят между собою в предварительный обмен мнений…»


Следует особо отметить статью 2: Германия отказалась от требования возвратить национализированные предприятия прежним владельцам – германским гражданам (чего, заметим, едва ли стоило ожидать от большевиков) в обмен на обещание не удовлетворять аналогичные требования других стран. Этот пункт еще не раз пригодится Советской России при последующих переговорах, в том числе с Японией.

Договор вывел из международной изоляции и Советскую Россию, и Германию, разрушив попытки создания атлантистского «единого фронта» как в политике, так и в экономике. В стихотворении «Молодость мира» Брюсов поместил договор уже во всемирно-историческую перспективу «от совета Лемуров до совета в Рапалло», поясняя для читателей 1922 г.: «Лемуры – по оккультной традиции, первая раса, достигшая на земле сравнительно высокой культуры (на исчезнувшем материке в Тихом океане)». «Совет в Рапалло» «прорабатывали» во всех кружках и ячейках, поэтому про него примечания не требовались.

История советско-германских отношений 1920-х годов, прежде всего тайное сотрудничество Красной армии и рейхсвера, зажатого в тиски версальских ограничений, давно привлекала внимание историков, журналистов и любителей сенсаций. Еще бы – именно из такого материала делаются сенсации! Германские летчики в советских авиашколах, германские танкисты в танковых училищах Красной а рмии, совместное производство вооружений подальше от недобрых глаз англо-французских контролеров. Ворошилов ведет задушевные беседы с германскими генералами, Тухачевский на маневрах рейхсвера жмет руку престарелому фельдмаршалу Гинденбургу, который хвалит его и Якира. Гудериан стажируется в Казани, а у Геринга вообще остался в СССР незаконнорожденный сын (неважно, что будущий рейхсмаршал в России никогда не был). В свете всего, что будет ПОТОМ, история советско-германских отношений даже веймарского периода казалась – а некоторым до сих пор кажется – сплошной и притом тщательно продуманной подготовкой «заговора диктаторов» для достижения пресловутого «мирового господства». Другим, напротив, это дает возможность лишних раз повздыхать об «упущенных возможностях», если не об «утраченных победах». В такой «оптике» любой факт, даже самый незначительный, может показаться судьбоносным.

Так что же было на самом деле? На этот вопрос хорошо отвечает книга Л.А. Безыменского «Гитлер и Сталин перед схваткой», где автор, опираясь на документы, нарисовал реалистическую картину военного и экономического партнерства Советской России и веймарской Германии вплоть до начала 1930-х годов, когда оно было разорвано по инициативе германской стороны в канцлерство фон Папена. Есть и другие ценные работы (упомяну книги Т.С. Бушуевой и Ю.Л. Дьякова, С.А. Горлова) о сотрудничестве Красной армии и рейхсвера, основанные на рассекреченных документах советских архивов.[76] Они показывают истинные масштабы сотрудничества, которые как-то не вписываются ни в одну из расхожих идеологических схем. Вопреки утверждениям советских историков прошлого, необходимо признать, что сотрудничество, прежде всего военное, было и развивалось успешно и динамично, несмотря на взаимные подозрения и «подглядывания». Вопреки конспирологичесикм утверждениям других, преимущественно европейских и американских историков, масштаб сотрудничества был не так велик, чтобы утверждать, что «фашистский меч ковался в СССР» (авторы этой тщательно документированной книги выбрали для нее неудачное, неточное, хотя и эффектное заглавие).

Не было и пресловутого союза, от которого можно было бы протянуть ниточки, с одной стороны, к Бисмарку и соглашению Вильгельма II и Николая II в Бьерке в 1905 г., а с другой, к «пакту Молотова-Риббентропа». Союза не было, потому что стороны все-таки не доверяли друг другу, сознавая, что их объединяют прежде всего наличие общего врага и тактическая необходимость, хотя искренние сторонники более тесного и масштабного партнерства были в обеих странах. В Германии это харизматический главком рейхсвера Ганс фон Сект, послы Ульрих Брокдорф-Ранцау и Герберт фон Дирксен и многие их подчиненные вроде родившихся в России Густава Хильгера и Эрнста Кестринга, а также престарелый гросс-адмирал Альфред фон Тирпиц, бывший в то время депутатом рейхстага от консервативной Национальной народной партии. Выйдя в отставку из-за конфликта с канцлером Бетман-Гольтвегом в марте 1916 г., Тирпиц не только выступал за сепаратный мир с Россией, но и считал необходимым прибегнуть к ее посредничеству для примирения с Японией, участие которой в войне против Германии виделось ему трагическим недоразумением. И, конечно, одним из этих людей был геополитик Карл Хаусхофер, который постоянно призывал к тесному сотрудничеству с Россией, потому что видел в ней наиболее перспективного союзника в борьбе за освобождение от Версальского «диктата»: «Ни одна страна не стоит ближе к России, чем Германия; только Германия способна понять русскую душу; Германия и Россия были друзьями много столетий; их экономические структуры взаимно дополняют друг друга; они должны идти вместе».[77] Кто действительно придерживался этих идей в СССР, сказать куда сложнее. Во всяком случае, они не были чужды ни партийцам (Сталин, Енукидзе), ни дипломатам (Чичерин, Крестинский, Карахан), ни идеологам (Радек), ни военным (Ворошилов, Егоров), ни технократам. Но здесь встает неизбежный вопрос об искренности их желания иметь долгосрочный союз с капиталистической Германией.

Не было же союза между Советской Россией и так и не ставшей «советской» Германией еще и потому, что большевистское руководство и его послушный инструмент – Коминтерн ни на секунду не прекращали, прямо скажем, подрывной деятельности против веймарского режима, рассчитывая если не свергнуть его (после ноября 1923 г. перспективы революции в Германии стали казаться очень отдаленными), то хотя бы ослабить, одновременно укрепив позиции германских коммунистов. Полагаю, не безгрешной была и германская разведка, и правые круги Германии, которые были не прочь сотрудничать с «белыми» эмигрантами, хотя у официального Берлина в то время были куда более серьезные и насущные заботы. Но так или иначе, спорить с этими фактами не приходится.

В условиях «капиталистического окружения» у Советского Союза не могло быть настоящих союзников – так виделась ситуация руководству в Москве. Так оно строило свою политику, которая вызывала соответствующую реакцию как у противников, так и у потенциальных союзников.

Тем не менее тема советско-германского сотрудничества на протяжении десятилетия между «советом в Рапалло» и приходом Гитлера к власти продолжает будоражить умы и занимать воображение. Думаю, на эту тему будет написана еще не одна книга, рассчитанная на привлечение внимания читателей. Да и фильм можно снять (сюжетов тьма – смотри выше!), даже триллер. Но мы пишем не триллер, а историческое исследование, поэтому погоня за занимательностью в нашу задачу не входит. Не входит в нашу задачу и «повторение пройденного» – всего того, что уже написано историками о советско-германских отношениях, благо удачных работ там немало. Давайте посмотрим, что же творилось в это самое время на другом конце Евразии, где соприкоснулись Советская Россия и императорская Япония.

О советско-японских отношениях двадцатых годов написано много меньше даже специалистами, а для широкого читателя они вообще затемнены образами следующего десятилетия – «черными драконами» и вероломными самураями, в итоге все же летящими наземь на Хасане и Халхин-Голе. Скажу откровенно, триллера на эту тему у нас не получится. И даже будущий генерал Танака, якобы автор «меморандума Танака», жил в России только до революции (впрочем, молва гласит и про его внебрачных детей на русских просторах). Но это не значит, что отношения между Москвой и Токио в эти годы не представляют никакого интереса.

Да, мощные русофобские настроения, присущие общественному мнению Японии еще с конца XIX в., в сочетании с боязнью «коммунистической заразы» не способствовали взаимопониманию или расширению контактов между двумя странами. Да, многие японские политики того времени предпочитали встраиваться в «цивилизованный мир» и ориентироваться на Лигу Наций или США, пока не столкнулись с ними в Маньчжурии. Но если сугубо частное лицо (пусть даже бывший министр) приезжает в «красную Москву» и его принимают все первые лица государства, включая «всероссийского старосту» Калинина, т.е. на уровне главы государства, это, согласитесь, интригует. А если советские документы все еще лежат в архивах, нам помогут японские документы, опубликованные, но пока не переведенные ни на какие другие языки (читатели, знающие японский язык или хотя бы имеющие о нем представление, меня поймут).

Итак, в путь! Не будем удивляться, что слово «Германия» будет встречаться нам, как правило, в сочетании со словами «Япония» и «Россия» вместе. Японо-германские отношения в ту пору находились в состоянии летаргии.[78] Германия была слишком далеко от Японии, Япония – от Германии. Мост между ними проходил – и проходит – через Россию. Актуальность этого географического момента еще не раз встанет во весь рост на этих страницах.

Кто вы, доктор Гото?

Частным лицом, которого принимали все кремлевские вожди, а до того царские министры, был Гото Симпэй – один из виднейших государственных деятелей Японии первой трети XX в, успешно совмещавший в себе ученого и администратора, дипломата и публициста, политика и бизнесмена.[79] Его можно без малейшего преувеличения называть главной фигурой советско-японских отношений 1920-х годов, по крайней мере с японской стороны.

Родившийся в 1857 г., Гото избрал карьеру врача, получил в Германии степень доктора медицины, а во время японо-китайской войны 1894-1895 гг. был причислен к военному министерству и обратил на себя внимание будущего маршала Кодама Гэнтаро. Назначенный в 1898 г. генерал-губернатором Тайваня, Кодама сделал его главой гражданской администрации, т.е. своим заместителем и ближайшим помощником. За восемь лет работы на Тайване Гото получил известность как колониальный администратор и привлек к себе внимание руководства страны, включая Ито Хиробуми, Ямагата Аритомо и Кацура Таро. Когда в 1906 г. японское правительство создало акционерную компанию Южно-маньчжурской железной дороги (ЮМЖД), Гото был назначен ее первым президентом, одновременно получив титул барона.

Окончание русско-японской войны и заключение Портсмутского мирного договора в 1905 г. не просто привели к нормализации двусторонних отношений, но и существенно разрядили напряженность в них. Россия потерпела поражение и была вынуждена пойти на значительные уступки, но это поражение имело сугубо локальный характер, потому что даже с поправкой на дестабилизирующий эффект первой революции имперская мощь России оставалась исключительной. С другой стороны, наиболее дальновидные государственные деятели истощенной войной Японии во второй половине 1900-х годов стремились закрепить достигнутые результаты путем улучшения отношений со вчерашним врагом – если не заключения союза (что было возможно, но требовало времени), то хотя бы достижения modus vivendi. Однако русофобские настроения среди японских политиков, военных и просто в общественном мнении были очень сильны.

В отличие от большинства соплеменников, Гото видел в России не только вечного врага и конкурента, но потенциального партнера в экономическом освоении Дальнего Востока и Маньчжурии и союзника в противостоянии экспансии европейских держав и США. Он пришел к четкому выводу, что для обеспечения политической, экономической и военной безопасности Японии необходимо сочетать укрепление позиций на материке (прежде всего экономических, в силу ее зависимости от природных ресурсов Китая и Кореи) и сотрудничество с Россией на основе раздела сфер влияния, чтобы предотвратить возможные конфликты в будущем. В российско-японском партнерстве Гото видел гарантию обеспечения политической стабильности в регионе, которая была необходимым условием его успешного экономического освоения и развития. В союзе с Россией он видел возможность успешно противостоять американской экспансии, прикрывавшейся лозунгами «открытых дверей» и «равных возможностей» («доктрина Хэя»).

Предпосылки «континентального блока» России, Германии и Японии обозначились уже тогда. В сентябре 1907 г. Гото, собиравшийся ехать в Петербург, предложил влиятельному гэнро Ито организовать его встречу с министром финансов В.Н. Коковцовым для откровенного обсуждения двусторонних проблем. Традиционно выступавший за сотрудничество с Россией Ито, равно как и не испытывавшие к ней особых симпатий Ямагата и Кацура (последний был премьер-министром во время русско-японской войны), понимали его необходимость; в то же время все трое, особенно Кацура, были известны прогерманскими симпатиями. Хаусхофер, который еще в бытность баварским военным атташе в Токио обзавелся «не по чину» широкими и влиятельными знакомствами, особо выделял Гото среди японских политиков как наиболее последовательного сторонника сотрудничества континентальных держав. Он приводил слова Гото о будущем союзе: «Вспомните о русской тройке. В ней над санями вы видите большую дуговую упряжь с бубенцами, а в центре идет крепкий, норовистый и вспыльчивый конь, выкладывающийся больше всех, но справа и слева бегут две лошади, которые сдерживают коня посредине, и такая тройка в состоянии ехать». «В России всегда существовало направление, понимавшее пользу и возможности германо-русско-японского сотрудничества», – добавлял Хаусхофер.[80]

Активным сторонником сближения двух стран был Мотоно Итиро, японский посланник, затем посол в России (1906-1916 гг.), с которой он успешно заключил четыре соглашения о сотрудничестве и разделе сфер влияния на Дальнем Востоке (соглашения Мотоно-Извольского и Мотоно-Сазонова 1907, 1910, 1912 и 1916 гг.). Кстати, один из его партнеров по переговорам – министр иностранных дел А.П. Извольский в 1900-1902 гг. – был посланником в Токио и тоже придавал немалое значение тихоокеанскому вектору российской дипломатии. После отзыва из Петрограда Мотоно стал министром иностранных дел в кабинете Тэраути, где на этом посту его позже сменил Гото. Но обо всем по порядку.

Японские документы, раскрывающие роль Гото в российско-японских и советско-японских отношениях, опубликованы едва ли не с исчерпывающей полнотой, но российские документы до сих пор остаются неизданными и, следовательно, недоступными большинству исследователей. Публикация их станет событием большой научной важности. Это относится прежде всего к советскому периоду, о котором пойдет речь в нашей книге, но дореволюционные связи Гото с Россией принципиально важны для понимания его позиции в двадцатые годы.

В мае 1908 г. в Петербурге Гото вел переговоры с П.А. Столыпиным и В.Н. Коковцовым, убеждая их в необходимости расширения сотрудничества с Японией и оказав тем самым немалое содействие усилиям Мотоно. Встреча Ито с Коковцовым в Харбине все-таки состоялась 10 октября 1909 г., через два года после того как Гото выдвинул эту идею. Переговоры шли успешно, но… при выходе из вагона на перрон Ито был убит корейским террористом, который таким образом нанес колоссальный ущерб российско-японским отношениям, хотя вряд ли чем-то помог своему народу. Индивидуальный политический террор давно доказал свою несостоятельность, не только не достигая декларируемых целей, но и приводя к противоположным результатам, однако долгое время оставался трагической реальностью как в Японии, так и в России (неполных два года спустя в Киеве был убит Столыпин).

В Маньчжурии Гото пробыл всего два года, осваивая новую для себя сферу деятельности, и справился с работой настолько успешно, что Кацура предложил ему пост министра путей сообщения в своем втором (июль 1908 – август 1911 гг.), а затем и в недолговечном третьем (декабрь 1912 – февраль 1913 гг.) кабинетах. В промежутке в июле 1912 г. Гото приезжал в Россию вместе с Кацура для переговоров об экономическом сотрудничестве, но визитерам пришлось вернуться домой раньше намеченного времени после получения известий о смертельной болезни императора Мэйдзи. В эти годы Гото освоился на вершине японского политического и бюрократического Олимпа, за которым до того мог наблюдать только издалека. Он стремился держаться в стороне от партийной политики и от столкновений конфликтующих интересов и амбиций, избрав для себя роль, если так можно выразиться, «беспартийного технократа». Это стало одной из главных причин его политической «выживаемости», поскольку он не имел наследственных титулов или капиталов, не был связан семейными узами ни с кем из сильных мира сего и, пользуясь покровительством ценивших его влиятельных политиков, никогда не был ничьей «тенью», отстаивая свою самостоятельность.

Третий кабинет Кацура пал в результате острого политического кризиса. Гото временно остался не у дел, однако его опыт переговоров с Россией был востребован в 1915-1916 гг. во время подготовки четвертого соглашения о разделе сфер влияния в Маньчжурии. Назначенный 9 октября 1916 г. премьером генерал Тэраути ввел в правительство двух главных русофилов японской политики – Мотоно в качестве министра иностранных дел и Гото в качестве министра внутренних дел.

Перспективы российско-японского сотрудничества и партнерства в Азии обозначились вполне реальные, но Октябрьская революция разрушила их. Страны Антанты единогласно отказали большевикам в признании и не шли ни на какие контакты с новой властью, считая ее «досадным недоразумением» или, по крайней мере, «временным явлением». Не был исключением и японский посол Утида, назначенный на смену Мотоно в декабре 1916 г. Отказ большевиков в феврале 1918 г. от всех политических и экономических обязательств царского и Временного правительств, больно ударивший в том числе по Японии, вызвал отъезд иностранных послов из Петрограда (Утида был официально отозван 27 февраля). Вскоре началась военная интервенция союзников. События эти хорошо известны, поэтому останавливаться на них мы не будем, а только кратко рассмотрим позицию Гото и японских дипломатов в связи с тем, что происходило в непосредственной близости от Японии, на границе сферы ее жизненных интересов.

24 апреля 1918 г. Гото сменил тяжело заболевшего Мотоно (через четыре с половиной месяца тот скончался) в качестве министра иностранных дел [Выступая 4 июля 1918 г. на V съезде Советов, Чичерин так интерпретировал отставку Мотоно: «Однако и в Японии начинается медленно, но верно борьба за право народа решать свою судьбу. И эта борьба прежде всего сказалась на вопросе о вмешательстве в русские дела. Человек, который был вдохновителем японской политики в смысле вмешательства, представитель отживающего, но еще сильного феодального строя в Японии, виконт Мотоно, бывший ранее посланник в России и тесно связанный с укрывшимися в Японии русскими реакционерами, должен был уйти».[81]]. Он был одним из первых не-дипломатов на этом посту, так что его назначение было непосредственно связано с начавшейся интервенцией. Мнения относительно ее необходимости в правящих кругах Японии разделились сразу же.[82] Евразийцы-русофилы во главе с Мотоно, Гото и военным министром Танака Гиити считали отправку войск на Дальний Восток необходимой, если возникнет угроза интересам Японии или японских граждан. Гото предостерегал от поспешных действий, опасаясь, что союзники заставят Японию таскать для себя «каштаны из огня». Однако он дал понять, что Токио сохраняет за собой полную свободу действий на случай реальной угрозы ее интересам и тут уже не будет считаться с мнением союзников.

Почему русофилы во главе с Гото стали сторонниками интервенции? Во-первых, они стремились к сохранению в России того режима, с которым привыкли иметь дело и с которым уже было успешно налажено сотрудничество (можно предположить, что вопрос о конкретной форме государственного строя – самодержавная монархия или демократическая парламентская республика – не имел для них, за исключением Мотоно, принципиального значения). Во-вторых, политическая нестабильность на Дальнем Востоке вкупе с радикальным изменением государственного и общественного строя мешали японскому присутствию и экономической деятельности в регионе в целом. Когда же новая власть «объявила войну» частной собственности, японские интересы в России оказались в опасности, поэтому интервенцию поддержали многие деятели промышленных, торговых и финансовых кругов. В-третьих, коммунистическая агитация, направленная на «освобождение» других народов, в том числе китайцев и корейцев, была опасна для японской колониальной политики, которой Гото придавал особое значение. В-четвертых, «левые» силы России, включая часть большевиков, обратили взоры к Соединенным Штатам как «демократической» стране и возможному союзнику в противостоянии японскому «империализму»; большевики и позднее считали американский капитал «аполитичным», а потому менее опасным для нового режима, чем «политизированный» и «империалистический» японский капитал. Наконец, в агитации за развертывание интервенции присутствовал и характерный для японской политической риторики моральный мотив – необходимость помочь союзникам в беде. Перечисленные факторы были актуальны не только для дипломатов или бизнесменов, но и для части военных, стремившихся если не прямо поставить под свой контроль Дальний Восток и Северный Сахалин, то обеспечить там безусловное преобладание японских интересов над всеми остальными.

Лагерь противников интервенции был более пестрым. Воодушевленные примером «русских товарищей», активизировались социалисты, вспомнившие о демонстративном рукопожатии Катаяма и Плеханова на конгрессе II Интернационала во время русско-японской войны. Дипломаты атлантистской ориентации, включая бывших министров Исии и Утида, считали интервенцию пустой тратой денег и сил: Россия не представлялась им перспективным партнером и тем более союзником, поэтому они предлагали ограничиться минимальными усилиями по защите жизни, прав и собственности японских граждан на ее территории, а затем эвакуировать их, закрыть и максимально укрепить границы, предоставив русским «вариться в собственном соку». Так думали лидеры атлантистов Сайондзи и Хара. Сложилась парадоксальная, на первый взгляд, ситуация: русофилы во власти были за интервенцию, русофобы – против.

Отставка кабинета Тэраути и формирование кабинета Хара в конце сентября 1918 г. были в большей степени связаны с внутриполитической, межпартийной борьбой, нежели с внешнеполитическими проблемами, включая интервенцию. За спиной нового премьера стоял его ментор Сайондзи, издавна ориентировавшийся на Европу и стремившийся свести до минимума роль России в мировой политике. Такой линии он придерживался и на Парижской мирной конференции, где возглавлял японскую делегацию. Новый министр иностранных дел Утида, друг и единомышленник премьера, был свидетелем большевистского переворота в Петрограде, а потому относился к новой власти с нескрываемым отвращением. Однако он решительно выступил против интервенции, неминуемо обреченной, по его убеждению, на провал. «Будет ли верна Россия союзникам или нет, но с тех пор как ее новым хозяином стал невидимый, хорошо организованный и поразительно гибкий монстр коммунизма, посылать вооруженных людей для борьбы с ним абсолютно бессмысленно», – говорил он.[83] Перспективы какой бы то ни было нормализации отношений в таких условиях были более чем призрачны.

Диалог с «красной Россией»

Интервенция не оправдала возлагавшихся на нее надежд. Международное положение Японии, прежде всего отношения с державами Антанты, менялось явно не к лучшему; ухудшилась и экономическая ситуация в стране. Парижская конференция не принесла удовлетворения глобальным амбициям Японии, а итоги Вашингтонской конференции оказались еще менее утешительными. Создание формально независимой, но открыто пробольшевистской Дальневосточной республики (ДВР) стало фактом, с которым нельзя было не считаться, хотя в Вашингтон ее представителей не пригласили. В ноябре 1921 г. был убит премьер-министр Хара, которого сменили «финансовый гений» Такахаси, а затем адмирал Като Томосабуро (Утида оставался министром иностранных дел во всех трех кабинетах). Оба премьера считали необходимым вывод японских войск с российской территории, но настаивали на различных гарантиях и компенсациях, в том числе за так называемый «Николаевский инцидент» (убийство партизанами в апреле 1920 г. более 700 японских военных и гражданских лиц в Николаевске-на-Амуре). Уже с 1920 г. Япония вела переговоры с ДВР, стремясь, однако, не придавать им полностью официальный статус. Они шли на протяжении нескольких лет без видимого успеха; кроме того, к участию в них не привлекалось правительство РСФСР. Наиболее дальновидные японские дипломаты, например, посланник в Польше Каваками, до революции долго работавший в России, настаивали на участии Москвы в переговорах, подчеркивая, что иначе в существующих условиях они превратятся в фикцию.

Тем временем российский посол В.Н. Крупенский продолжал оставаться в Токио и был признан японскими властями как единственный законный представитель своей страны. В ходе Гражданской войны Крупенский поочередно представлял несколько правительств (в том числе А.В. Колчака), стремясь сотрудничать с любым антибольшевистским режимом и в то же время ограничить японскую интервенцию как угрожающую территориальной целостности России. Он даже стал дуайеном дипломатического корпуса. Однако обстоятельства менялись: в 1921 г. японское правительство известило главу «посольства без правительства» (определение его ближайшего помощника Д.И. Абрикосова), что не может больше рассматривать его как дуайена и приглашать на официальные приемы в императорский дворец. Крупенский эмигрировал во Францию, оставив Абрикосова поверенным в делах. Тот исполнял эти обязанности, становившиеся все более призрачными, вплоть до 1925 г., когда после официального признания Японией Советского Союза передал здание и собственность посольства японским властям, чтобы избежать контактов с большевиками, считая это унизительным для себя.[84]

«Белая» эмиграция болезненно реагировала на любые попытки диалога Токио с «Советами». Характерный пример – недавно обнаруженное мной в японских архивах неопубликованное письмо И.К. Артемьева, бывшего председателя Совета управляющих ведомствами Временного Приамурского правительства (т.е. главы гражданской администрации при генерале М.К. Дитерихсе), адресованное Утида 2 апреля 1923 г. «Русский патриот и сторонник сближения национальной России с национальной Японией», как аттестовал себя автор, Артемьев с удовлетворением вспоминал политику Японии 1918 г. при Мотоно и Гото, направленную на «восстановление государственности и правопорядка» на Дальнем Востоке. Но вскоре положение изменилось: «Другие страны <читай: США и Великобритания. – В.М.> увидели опасность для своих интересов от такого сближения, и дипломатическая машина заработала усиленным темпом, стараясь развить взаимное недоверие и враждебность. Резкое изменение политики Японии в конце 1919 года служит ясным указателем, что работа дипломатов имела успех, а в этом и заключается главная ошибка японских руководящих сфер». Отказ от решительной поддержки «белых» и диалог с «красными разбойниками и грабителями» – вот фатальный порок дипломатии Утида, приведший к утрате японского влияния на российском Дальнем Востоке [Но время явно работало против Артемьева и его единомышленников.]

Под давлением обстоятельств кабинет Като 24 июня 1922 г. наконец принял решение эвакуировать японские войска из Приморья до конца октября того же года. 4 сентября открылась Чаньчуньская конференция представителей РСФСР, ДВР и Японии, на которой Москву представлял Адольф Иоффе, друг всесильного наркомвоена Троцкого и его преемник в качестве главы советской делегации на переговорах с Германией в Брест-Литовске в 1918 г., а затем первый «красный» посол в Берлине. Утида был настроен скептически и не склонялся ни к каким уступкам, равно как и глава японской делегации – начальник Европейско-американского департамента МИД, видный атлантист Мацудайра, в будущем посол в США и Великобритании. Неудача конференции, закончившейся в прямом смысле слова ничем, была в наибольшей степени вызвана негибкостью японской позиции, с критикой которой все активнее выступали не только социалисты, но все оппозиционные силы и органы печати, а также представители деловых кругов.

После эвакуации японских войск из Приморья ДВР 19 ноября 1922 г. формально объединилась с РСФСР, лишив таким образом Японию прежнего партнера по переговорам. Нерешенные проблемы (ответственность и компенсация за «Николаевский инцидент», эвакуация японских войск с Северного Сахалина и получение там концессий) так и оставались нерешенными, но переговоры по ним теперь необходимо было вести с Москвой, причем уже в ином качестве: 30 декабря РСФСР, Украина, Белоруссия и ЗСФСР объединились, образовав новое государство – Союз Советских Социалистических Республик, который занимал почти все пространство прежней Российской империи. Это был не только более серьезный и «трудный» партнер, нежели «буферная» ДВР, но страна, контролировавшая ключевые зоны Евразии. Теперь любая «континентальная политика» могла строиться или на сотрудничестве с Советской Россией, или на открытой конфронтации с ней, поскольку игнорировать советский фактор стало невозможным.

Правящим кругам Японии предстояло делать выбор, к которому их толкали не только изменившаяся ситуация в мире, но в первую очередь внутренние проблемы. В стране продолжался экономический кризис, и торговля с Советской Россией была если не спасением от всех бед, то средством решения многих проблем. Территории Дальнего Востока и Сахалина с прилегающими к ним водами – и, соответственно, колоссальные запасы леса, нефти, угля, рыбы и т.д. – были выключены из сферы мировой торгово-экономической деятельности, но такое положение не могло продолжаться долго. Японские промышленники хотели быть первыми, кто сумеет прорваться в этот регион: подчинить его силой оружия не удалось, значит, надо сделать его доступным для экономической активности путем переговоров и установления дружественных отношений. Заметим, что японские профсоюзы и рабочие организации тоже ратовали за скорейшее признание СССР и установление нормальных торгово-экономических отношений с ним отнюдь не только из соображений «классовой солидарности»: расширение торговли и получение концессий означали создание новых рабочих мест, а значит, сокращение безработицы.

Тем временем США и Великобритания, воспользовавшись решениями Вашингтонской конференции, начали постепенно вытеснять Японию с китайских рынков. Одновременно Америка ужесточила таможенный режим и повысила ввозные пошлины, что особенно ударило по японскому экспорту. Экономическая зависимость Японии от США была велика (в отношении как финансов, так и импорта полезных ископаемых, включая нефть и металл), поэтому экономические проблемы неразрывно переплетались с политическими, породив серьезные опасения относительно возможности военного конфликта на Тихом океане. Книжные рынки обеих стран стали заполняться сочинениями, не просто обосновывавшими неизбежность такой войны, но уже пытавшимися нарисовать ее возможный сценарий.

Правительство США категорически отказывалось официально признать Советскую Россию, хотя и смотрело сквозь пальцы на частные инициативы по налаживанию экономических отношений. Отделенной от Евразии двумя океанами и вполне способной к автаркии Америке сотрудничество с СССР могло быть выгодно, но не было жизненно необходимым. Япония же пока думала не об автаркии, но об обеспечении нормального, динамичного развития своей экономики, потрясаемой кризисом. Голоса в пользу нормализации отношений с СССР стали раздаваться уже в самой правящей элите, особенно в деловых кругах, склонных к прагматическому образу действий, а не к жонглированию идеологемами. Да и с советской стороны обозначилась готовность к частным компромиссам ради достижения глобальных целей. Помимо необходимого для политической и экономической стабилизации расширения внешней торговли, такой целью был выход из международной изоляции, успешно начатый Рапалльским договором с Германией в апреле 1922 г. (как раз в это время закончилась ничем Дайренская конференция Японии и ДВР). Кроме того, игра на «межимпериалистических противоречиях» – в данном случае, между Японией, с одной стороны, и США и Великобританией, с другой, – была одной из любимых стратагем советской дипломатии с самых первых лет ее существования.

Наиболее влиятельной фигурой движения за нормализацию отношений с Москвой стал Гото, вернувшийся к активной политической деятельности. В декабре 1920 г. он был избран мэром Токио. В мае 1922 г. он рассматривался как кандидат в премьер-министры, но гэнро-атлантист Сайондзи решительно отвел его кандидатуру. С 1920 г. Гото возглавлял Японо-российское общество, аналог современных «обществ дружбы» (первым главой общества был Ито). В 1922 г. он получил титул виконта. С учетом колеблющейся позиции премьера Като и открыто антисоветской ориентации министра иностранных дел Утида, Гото представлялся идеальной фигурой для начала полуофициального диалога с Советской Россией. В случае успеха его усилий правительство могло записать нормализацию отношений с Москвой себе в актив, в случае провала – полностью дистанцироваться от любых инициатив «частного лица» и даже столичного мэра.

Историк Л.Н. Кутаков дал такую характеристику Гото на момент начала его контактов с советской стороной. «Ловкий и дальновидный деятель, Гото всю свою политическую жизнь охотно поддерживал популярные в народе идеи, тщательно оберегая репутацию «независимого и объективного человека». Его яркие выступления в защиту интересов «общественности» и «свободы» снискали ему большую популярность. Несмотря на преклонный возраст <около 67 лет. – В.М.>, Гото в те годы был едва ли не самым выдающимся среди японских ораторов. Его называли «японским <Теодором. – В.М.> Рузвельтом» или «японским Ллойд Джорджем». Великолепно зная и чувствуя свою аудиторию, Гото умел произвести на нее впечатление. Усилия Гото в пользу установления и развития советско-японских отношений отражали как популярность этих идей в народе, так и заинтересованность определенных деловых кругов, имевших интересы на русском Дальнем Востоке и в Северо-Восточном Китае, в развитии связей с Советской страной <…> Гото не смущало различие социальных систем Японии и Советского Союза. Он здраво смотрел на неизбежность признания существующих порядков в СССР». «Гото считал, что внешняя политика Японии должна строиться «на правильном анализе основных тенденций эпохи». <…> Выдвигая своеобразную теорию сосуществования, Гото заявлял, что основой внешней политики являются земля и народ. «При соприкосновении между народами, – писал он, – фактическим авторитетом является народ, а не политический строй. Поэтому взаимоотношениям народов ничто не может мешать».[85]

Осенью 1922 г. Гото принял решение выступить с личной инициативой по нормализации отношений с Советской Россией, взяв дело в свои руки.[86] Для этого надо было, во-первых, вступить в контакт с советскими представителями (которых тогда в Японии, разумеется, не было), во-вторых, организовать необходимую для такого нелегкого предприятия информационную поддержку. Гото часто выступал на политические и экономические темы, а потому обладал широкими связями в средствах массовой информации. Президент влиятельной газеты «Токио нитинити симбун» Фудзита вызвался помочь ему, а журналист Тагути, связанный с социалистическим движением и в прошлом бывший помощником лидера японских коммунистов Катаяма, стал «связным», которого Гото направил в Китай (позднее, во время переговоров, Тагути помогал советским гостям в качестве секретаря). Биограф Гото образно заметил, что «его правая рука обнимала патриотов, принадлежавших к крайне правому крылу, а левая – социалистов, принадлежавших к крайне левому», вспомнив при этом тайные контакты Бисмарка с Лассалем.[87]

В качестве партнера по переговорам он выбрал Иоффе, не только пользовавшегося большим влиянием в Москве, но имевшего опыт контактов с японскими дипломатами и знавшего их требования. Гото не пожалел о выборе, хотя Иоффе был известен как самоуверенный и неуступчивый «переговорщик», причинявший немало хлопот китайским властям, а также представителям КВЖД и «белогвардейского» Русско-Азиатского банка. Иностранные журналисты, особенно английские и американские, предрекали провал его миссии. Например, 2 февраля 1923 г. в газете «North China Daily News» появилась статья Р. Гилберта «Иоффе, Япония и Китай» (помечена «Пекин, 26 января»; вырезка сохранилась в Архиве МИД Японии среди материалов о визите Иоффе), где о советском дипломате говорилось: «Такт не является его сильной стороной, что легко могут подтвердить китайцы и жители Пекина любой национальности. Его бестактность граничит с откровенной глупостью. Это не поможет ему завоевать расположение японского правительства, равно как и не поможет японскому правительству преодолеть сопротивление милитаристов, если оно попытается это сделать». Но за переговорами стоял взаимный интерес, суть которого удачно сформулировал тот же автор: «Как только японцы скажут «рыба», Иоффе скажет «Сахалин». Перспектива нормализации отношений двух стран пугала Гилберта: они могли договориться об окончательном разделе сфер влияния в Маньчжурии и зоне КВЖД и вытеснении оттуда всех «прочих». Державы, разумеется, держались за статус-кво.

В декабре 1922 г. Гото пригласил Иоффе в Японию на лечение (тот, действительно, был тяжело болен, хотя враждебно настроенная пресса публично выражала сомнения), а также для переговоров о продаже Северного Сахалина, в то время оккупированного японскими войсками, за 100 млн иен. Одновременно японский посланник в Польше Каваками, и ранее выступавший за нормализацию двусторонних отношений, будучи проездом в Москве, встретился с Чичериным и обратился к нему с аналогичным предложением, но получил отказ даже в принципе обсуждать вопрос о продаже советской территории. Однако японские авансы, о которых немедленно оповестила токийская пресса, были оценены в Москве как искреннее стремление начать диалог и сдвинуть отношения с мертвой точки.

Гото оповестил о своих планах премьер-министра Като, который заявил, что «не возражает» против приезда советского представителя – но только для неофициальных переговоров, без необходимого дипломатического оформления. Тогда же они согласовали основные пункты японской позиции, которые Гото должен был изложить своему собеседнику. Министр иностранных дел Утида остался в стороне, поскольку он и Гото придерживались противоположных взглядов и к тому же испытывали антипатию друг к другу. Поэтому Утида был против переговоров и нервно отреагировал на сообщения о них в газетах, где друзьями и единомышленниками Гото была начата шумная кампания в их поддержку. Гото решил использовать переговоры для придания себе большего политического веса, поскольку рассчитывал вернуться в правительство если не премьером, то по крайней мере на один из ключевых министерских постов.

9 января 1923 г. Гото обратился к начальнику Европейско-американского бюро Мацудайра с просьбой выдать Иоффе въездную визу. На следующий день Утида дал указание японскому посланнику в Китае Обата разрешить Иоффе въезд в Японию в качестве туриста – с условием не вести коммунистическую пропаганду и не произносить политических речей. Иоффе потребовал письменную гарантию разрешения пользоваться шифром и иметь дипломатических курьеров, что, конечно, было необходимо для полноценного ведения столь важных переговоров, но Утида отказал ему в этом, пообещав лишь гарантировать безопасность его жизни и имущества. Несмотря на это, Москва согласилась начать переговоры.

Намеченный на конец января 1923 г. приезд советского представителя чуть не сорвался из-за его же действий, несомненно, согласованных с Москвой, но вызвавших бурную реакцию и без того недружелюбно настроенных японских официальных лиц. 23 января Иоффе с семьей прибыл в Шанхай, намереваясь 27 января выехать в Токио. Однако 24 января он встретился с Сунь Ятсеном (о чем японский консул немедленно сообщил своему министру), а два дня спустя было опубликовано совместное советско-китайское коммюнике, декларировавшее дружбу, согласие, единство позиций и целей сторон. «Сообщение об этой встрече вызвало беспокойство японских правящих кругов: пригласив А.А. Иоффе в Японию, они намеревались «опередить» сближение между СССР и Китаем. Теперь эта цель уже была неосуществима».[88] Раздраженный Утида попытался официально довести до сведения Иоффе, что приезд его нежелателен, поскольку может вызвать недовольство «некоторых элементов», а власти не могут гарантировать ему полную безопасность.

Что касается встречи Иоффе с Сунь Ятсеном, то лидер Гоминьдана, убежденный сторонник евразийской ориентации и союза с Советской Россией, отнюдь не был в Токио персоной нон фата. Как отметил Д.КХ Далин, «китайские революционеры – среди них Сунь Ятсен – смотрели на Японию как на наиболее развитую страну Востока и как на будущего лидера борьбы за освобождение Азии от западного ига».[89] Идеальным вариантом Сунь Ятсен считал союз нового Китая с Японией и Россией, о чем в ноябре 1922 г., всего за несколько месяцев до описываемых событий, говорил в интервью информационному агентству Дзидзи цусин: «Если Япония действительно хочет видеть Азию управляемой Азиатами, она должна развивать отношения с Россией. Русские – Азиаты. В их венах течет азиатская кровь. Япония должна объединиться с Россией для защиты от экспансии англосаксов». Эти слова сочувственно цитировал Хаусхофер.[90] Немало сторонников было у них и в Японии – от Гото до Утида Рехэй (однофамилец министра), лидера «Общества реки Амур» [В англоязычной, а затем и в русскоязычной литературе сложилась неверная традиция именовать его «Общество черного дракона», дословно переводя иероглифы, составляющие название. Никакого тайного, эзотерического смысла название не имело, хотя общество действительно использовало изображение дракона в своей символике.], которое на протяжении многих лет оказывало поддержку революционерам многих стран Азии, включая Сунь Ятсена и Чан Кайши.

Атлантист Утида подобным идеям, разумеется, не сочувствовал. Надо полагать, Иоффе прекрасно понимал это, но пошел на риск, одновременно желая продемонстрировать японской стороне, что в Азии Советский Союз не находится в изоляции, что ему есть с кем развивать сотрудничество, если Токио не проявит доброй воли в этом направлении и его миссия окончится неудачей (прием, присущий дипломатам всех стран и всех времен). Встреча Иоффе с Сунь Ятсеном стала удобным предлогом для того, чтобы сорвать нежелательный многим визит. Однако официальной мотивировкой отказа она быть не могла, тем более Иоффе ехал как частное лицо.

Замечу, что к идее Гото пригласить Иоффе в Японию и лично проводить с ним переговоры скептически относились даже люди из его окружения. Вице-мэр Токио Нагата заявил начальнику, что тот должен либо сосредоточиться на работе мэра и забыть о Иоффе, либо вести с ним переговоры, оставив свой пост. По воспоминаниям самого Нагата, Гото без тени колебания ответил ему, что мэром способен быть каждый, а добиться успеха на переговорах с Советской Россией может только он.[91]

29 января Иоффе в сопровождении жены, сына и двух секретарей Ильи Левина и Сергея Шварсалона [Возможно, Сергей Константинович Шварсалон, пасынок известного поэта Вячеслава Иванова, но проверить это пока не удалось.] прибыл в Нагасаки, а 31 января в Иокогама. Там, пока он осматривал город, полиция вскрыла и бесцеремонно обшарила его багаж. Гость заявил резкий протест во время первого же разговора с Гото, состоявшегося 1 февраля в токийской гостинице Цукидзи-Сэйотэн. В остальном встреча прошла дружески, а Гото приложил все усилия, чтобы впредь оградить гостя от возможных неудобств и неприятностей [Однако в пространном письме (на английском языке) в адрес Гото от 7 февраля Иоффе в самых решительных выражениях жаловался на отношение к нему японского правительства, заявляя, что еше нигде за границей не встречал столь недружелюбного приема.[92] Возможно, это был дипломатический ход с целью побудить Гото к более активным действиям или уступкам; возможно – результат болезни и вызванной ей депрессии.].

Популярность Иоффе у японской общественности росла с каждым днем. «Прием Гото, прессой, народом выше ожиданий, встречали тысячные толпы», – телеграфировал он в Москву 7 февраля, хотя двумя строками ниже писал о «совершенно недопустимом» отношении к нему властей. Советские историки обычно акцентировали внимание на том, что визит представителя «первой страны победившего пролетариата» восторженно приветствовали левые круги, не забывая и о внимании к нему прессы. Радость левых естественна и понятна, так как приезд Иоффе работал на их престиж, но вес этих сил в общественном мнении тогдашней Японии был невелик. Газетная кампания была организована Гото и его единомышленниками, стремившимися к извлечению максимальной политической выгоды из переговоров. Но и в лагере «правых» не было единого отрицательного отношения к советскому гостю.

Большинство традиционных правых, выступавших за колониальную экспансию и борьбу с коммунистическим движением, были решительно против приезда Иоффе и нормализации отношений с СССР, в котором видели продолжателя экспансионистской политики царской России и, следовательно, опасного конкурента, а также рассадник «коммунистической заразы», угрожавшей внутренней стабильности Японии. Они устраивали шумные манифестации, разбрасывали листовки, пытались запутать тех, кто встречался с советским гостем. 5 и 28 апреля члены Японской антибольшевистской лиги совершили два налета на дом Гото, ранив в ходе второго его старшего сына (и близкого помощника) Итидзо.[93] Такие настроения были сильны в крупнейших националистических организациях «Общество черного океана» и «Общество реки Амур». Однако лидер последнего Утида Рехэй, обладавший огромным авторитетом в националистических кругах, высказался за сотрудничество с СССР в деле противостояния европейско-американской экспансии в Азии, как несколькими месяцами ранее это сделал Сунь Ятсен. Что касается опасности ведения Москвой коммунистической пропаганды в Японии, то Утида, во-первых, считал отказ от нее, т.е. от вмешательства во внутренние дела другой страны, непременным условием нормализации отношений, а во-вторых, будучи исключительно высокого мнения об идейных и моральных качествах японского народа, был уверен в том, что настоящих японцев эта «заморская ересь» не соблазнит.

В поддержку нормализации отношений с СССР выступил молодой, но уже известный политик, депутат парламента Накано Сэйго, имя которого еще встретится на этих страницах. Уроженец префектуры Фукуока, он был тесно связан с «Обществом черного океана»: большинство его лидеров происходило оттуда, а личные, семейные и земляческие связи всегда играли большую роль в японской политике. Накано выступал против участия Японии в интервенции в Сибири и обличал армейское руководство, за что попал в немилость у военных – генерал Танака видел в нем личного врага. Во время Парижской мирной конференции, где он присутствовал в качестве журналиста, Накано выступал за союз с Россией, а не с Великобританией. Теперь, выражая интересы деловых кругов, он агитировал за скорейшее проведение японо-советских переговоров, восстановление нормальных дипломатических и торговых отношений, придерживаясь этой линии и позднее, так что политические противники обвиняли его в получении денег от большевиков и издевательски называли Накано «таварисси», т.е. «товарищ» на японский лад.[94] Его тесть, влиятельный деятель националистического лагеря Миякэ Сэцурэй [В телеграмме, адресованной Л.М. Карахану, Иоффе сравнил Миякэ с Победоносцевым, стремясь лучше объяснить адресату ситуацию.] тоже публично высказывался за нормализацию отношений с СССР и даже председательствовал на многолюдном банкете в честь Иоффе 2 мая, на котором советский дипломат не смог присутствовать по болезни.[95]

Визит Иоффе положил конец союзу Окава Сюмэй и Кита Икки – лидеров японского национально-социалистического движения, которых советская историография обычно изображала как «японских фашистов», непримиримых врагов коммунизма и СССР, а также верных единомышленников и союзников. Действительно, во время пребывания посланца «красной Москвы» в Японии Кита выпустил тридцатитысячным тиражом оскорбительный памфлет «Открытое предупреждение Иоффе», где советовал ему убираться вон подобру-поздорову и осыпал бранью не только Советский Союз и коммунизм (большевиков он характеризовал как бандитов, которые еще хуже царского правительства), но и тех японцев, кто хоть как-то выражал им свою симпатию, – в первую очередь Гото и министра императорского двора Макино. Окава был решительно против обнародования письма. Не сумев предотвратить его распространение (акцию финансировал антисоветски настроенный железнодорожный магнат Огава, политический противник Гото), он разорвал отношения с Кита. Поводов для разрыва было несколько. Самым явным стали грубые личные оскорбления в адрес Гото и Макино, влиятельных людей, чьей дружбой Окава дорожил. Экстремизм и догматизм Кита, вкупе с его эгоцентризмом и нетерпимым характером, делали невозможным дальнейшее сотрудничество с Окава, тоже человеком самолюбивым и амбициозным. Но коренным вопросом было отношение к Советской России и перспективам признания большевистского режима де-юре.

Последователь Рабиндраната Тагора и Сунь Ятсена, внимательно изучавший революционный опыт Ленина, Ганди и Кемаля-паши, Окава осуждал коммунистическое движение за интернационализм, считая подлинной революцией только ту, которая имеет национальный характер. Однако в Ленине он видел именно «национального революционера» – возможно, в соответствии с распространенной в те годы точкой зрения о наличии и противоборстве в русской революции двух начал: национально-ориентированного «большевизма» и интернационально-ориентированного, космополитического «коммунизма». По мнению Окава, ни российская, ни индийская, ни турецкая модели преобразований не годились Японии в качестве примера для подражания (еще одна причина его резких разногласий с японскими коммунистами, призывавшими некритически копировать советский опыт!), поскольку они основывались на национальных особенностях своих стран и культур, но их изучение было необходимо для создания собственной японской модели. Большевистскую модель Окава считал последним словом европейской национальной революции в действии, как турецкую – воплощением исламской национальной революции. Что касается внешнеполитических взглядов, то Окава твердо придерживался евразийской ориентации: выступал против японо-американского союза, за нормализацию отношений с СССР и объединение всех сил Азии в борьбе против «белого империализма», к лагерю которого Советскую Россию не относил. «В некоторых политических кругах страны, – писал Л.Н. Кутаков едва ли не о нем, хотя и не называя одиозного в советское время имени Окава, – распространилось мнение о необходимости не только соглашения, но и союза. Сторонники этой линии рассуждали так: России не за что любить Европу; Японии – тоже; значит, оба государства – естественные союзники».[96]

Не было единого мнения и у японских дипломатов, которые, оставаясь как бы в стороне от переговоров, стремились контролировать их. Атлантистский круг Утида-Мацудайра опасался отрицательной реакции США и Великобритании, отношения с которыми и так складывались не лучшим образом. Токийский корреспондент газеты «Дойче альгемайне цайтунг» 16 февраля комментировал геополитический аспект происходящего: «Во всей Азии сильно соперничество Англии с Россией. Поэтому соглашение Японии с Россией противопоставило бы Японию Англии, а тем самым англо-американскому блоку, созданному в Вашингтоне. На это Япония не может отважиться ввиду своего современного политического положения».[97] Иной позиции придерживались группа, идеологом которой был уже упоминавшийся посланник Каваками (японская миссия в Варшаве была одним из немногих «окошек», через которые шли контакты с Советской Россией). 1 февраля он направил Утида специальное послание, в котором настаивал на возобновлении переговоров с Москвой.[98] Вернувшись в Токио и не найдя поддержки в министерстве, посланник начал публично критиковать политику своего начальника и выразил желание лично встретиться с Иоффе, на что последовал немедленный запрет. Впрочем, имевшийся у него опыт контактов с советскими дипломатами вскоре пригодился – на новой стадии переговоров с Иоффе официальным японским представителем был назначен именно Каваками.

Переговоры Гото-Иоффе не раз описаны в литературе, поэтому мы можем воздержаться от пересказа их хронологии: кто, кому, когда передал какой меморандум и как ответила на это вторая сторона. Попробуем выделить наиболее важные моменты, выходящие за рамки фактографии. Выступая как частное лицо, Гото вел переговоры от имени японского правительства, поскольку все его предложения и ответы были согласованы с премьером Като. МИД Японии не принимал участия в переговорах, но Гото в течение всего времени регулярно информировал Утида об их ходе и содержании, пересылая министру записи бесед с советским представителем и письма от него. Москва выдвинула требования равноправия сторон, юридического признания СССР, а не только установления торговых отношений, и эвакуации Северного Сахалина, о продаже которого не могло быть и речи. Токио в принципе соглашался на вывод войск с Северного Сахалина при условии допущения к эксплуатации его природных богатств и признания Россией моральной и материальной ответственности за «Николаевский инцидент» (Иоффе ответил контрпредложением об аналогичных извинениях за действия японской армии в Сибири и на Дальнем Востоке во время интервенции). Ставился японской стороной и вопрос о «царских долгах», но Иоффе, сославшись на позицию Москвы на Генуэзской конференции годом раньше, отвел эти претензии. Перед глазами японских политиков мог стоять и пример Германии, которая решилась на заключение Рапалльского договора с РСФСР путем взаимного отказа от материальных претензий. Иными словами, Советский Союз преследовал прежде всего политические цели (признание новой власти и освобождение своей территории), в то время как Япония – экономические.

24 апреля, т.е. почти через три месяца после прибытия в Японию, Иоффе, наконец, получил официальное разрешение на пользование шифроперепиской. До этого он отправлял телеграммы в Москву или Пекин обычным путем, записывая русские слова латинскими буквами. Копии этих телеграмм и ответов на них вместе с японскими переводами сохранились в архиве МИД Японии, так что содержание их не было тайной для противной стороны. Есть там и копии некоторых шифровок, представлявших собой группы цифр, «расколоть» которые японцы не смогли.

25 апреля Гото подал в отставку с поста мэра Токио, объявив, что отныне желает сосредоточиться исключительно на японо-советском диалоге. Однако обеспечение нормального хода переговоров поставило на повестку дня вопрос о придании им официального статуса, за что выступали и Гото, и Като. Не занимая государственных постов, Гото отказался от дальнейшего участия в переговорах, с тем чтобы японское правительство назначило официального представителя. Отчасти это был внутриполитический компромисс с Утида, который не хотел отдавать возможные лавры политическому конкуренту. Премьер Като придумал оригинальный ход, предложив начать переговоры «с чистой страницы», неофициальные, но через специально уполномоченных представителей. Москва назначила Иоффе, Токио – Каваками.[99]

На этом участие Гото в переговорах закончилось, но он «сумел установить доверительные отношения с Иоффе и во многом способствовал распространению убеждения, что признание России выгодно с точки зрения интересов самой Японии».[100]

Дальневосточное Рапалло?

Переговоры Каваками-Иоффе не дали конкретных результатов. В заявлении для японской печати 24 октября 1923 г. новый советский полпред в Китае Л.М. Карахан, игравший ключевую роль в выработке дальневосточной политики СССР, так интерпретировал события: «26 июля с.г. г-н Иоффе в письме к г. Каваками сделал предложение начать официальные переговоры. 31 июля состоялось последнее заседание неофициальных переговоров, где, констатируя их окончание, г. Иоффе настойчиво, но безуспешно пытался получить ответ официального японского делегата на вопрос согласно ли Японское правительство начать официальные переговоры. Г-н Каваками, к сожалению, заявил, что он сам не может ответить и запросит свое правительство. 3 августа, отвечая на письмо г. Иоффе от 26 июля, г. Каваками, констатируя окончание неофициальных переговоров, обошел молчанием наше предложение открыть официальную конференцию. Советское правительство ждало, что после доклада о нашем предложении Японское правительство даст какой-либо ответ на наше предложение».[101] В актив можно было записать только соглашение 21 мая с рыбопромышленниками. Оно положило конец так называемому «свободному лову», т.е. бесконтрольным действиям японских рыболовных кампаний и частных лиц, и стало первым шагом к установлению нормальных, юридически регулируемых экономических отношений между странами, пусть даже в пределах одной отрасли и одного региона.

10 августа Гото написал личное письмо Чичерину и передал его через возвращавшегося в Москву Иоффе. Выход из тупика он видел в прямом обращении к советскому руководству: «Я желал бы перенести на Вас мою дружбу с г. Иоффе и имею честь выразить мое страстное желание, как частное лицо, стоящее вне правительственных кругов, также и впредь последовательно посвятить себя японо-русской проблеме».[102]

Гото четко выразил свои заветные мысли, не маскируя евразийское кредо обычной дипломатической фразеологией. «Я всегда глубоко сожалел, учитывая собственные интересы великих держав, о том, что после мировой войны эти державы решились во время мирных переговоров занять позицию, направленную на исключение России из мирового сообщества и игнорирование ее… Взаимоотношения между Японией и Россией действительно весьма отличаются от отношений между Россией, с одной стороны, и Англией, Америкой и другими государствами – с другой. Уже сейчас для нас наступило время, когда не только образованные круги, но также и широкие слои населения осознали и поняли, что добрые взаимоотношения между Японией и Россией не только служат счастью обоих народов, но одновременно способствуют стабилизации соседнего государства – Китая и его культурному существованию, что они служат основой мира в Восточной Азии и, наконец, в состоянии, вместе с Америкой, способствовать установлению мира на Тихом океане и тем самым во всем мире». Гото специально подчеркнул: «Я считаю неприемлемым такую политику, которая при установлении международных дружественных отношений склонна лишь следовать по пятам Англии и Америки. Наоборот, обоим <нашим. – В.М> государствам следовало бы взять на себя инициативу и стать примером для прочих держав». Звучит актуально и сегодня.

Ответа пришлось ждать долго, больше пяти месяцев. Тем временем в Японии произошли важные и трагические события. 24 августа 1923 г. премьер Като умер от туберкулеза. Утида стал премьером ad interim, но 2 сентября новое правительство было сформировано уже без него. Министром был назначен карьерный дипломат Идзюин, ничем не примечательная личность. Гото вошел в состав кабинета в качестве министра внутренних дел. Его главной задачей было не только преодоление катастрофических последствий Великого землетрясения Канто 1 сентября, но и завершение переговоров с СССР.

Землетрясение временно отодвинуло все прочие проблемы на второй План. Перспектива нормализации отношений с СССР снова была омрачена – на сей раз инцидентом с пароходом «Ленин». Советский Союз отправил пострадавшим гуманитарную помощь, но отказался передать ее властям, заявив, что его представители сами будут раздавать ее нуждающимся японским рабочим и крестьянам. Этот откровенно демагогический ход, сделанный вопреки всем существующим законам и правилам, конечно, не мог устроить местные власти, и пароходу пришлось вернуться во Владивосток со всем грузом. Гото – как министр внутренних дел – оказался в крайне неловком положении. Советская пресса развернула кампанию против японских властей, воспрепятствовавших «акту гуманизма и классовой солидарности», что незамедлительно вызвало в Токио вспышку антисоветских настроений и волну протестов против попытки вмешательства во внутренние дела Японии.

7 октября 1923 г. Карахан обратился к Гото с пространным личным посланием, выдававшим в авторе более журналиста, нежели дипломата. Он решил – надо полагать, не сам единолично – «поделиться некоторыми мыслями по поводу дела, одинаково дорогого Вам и мне».[103] Ответа от Чичерина на свое письмо Гото пока не получил, но Карахан об этом письме упоминает и фактически отвечает на него по многим позициям, иногда чуть ли не текстуально. Возможно, смысл его послания был еще и в том, чтобы показать, кто теперь будет вести переговоры с Японией с советской стороны, кто будет новым полномочным представителем Москвы.

Здесь необходимо сказать несколько слов о балансе сил и личных взаимоотношениях внутри руководства Наркомата иностранных дел в 1920-е годы. Выработкой внешнеполитической стратегии НКИД не занимался – это было прерогативой политбюро («Инстанция» в служебной переписке советских дипломатов), внутри которого тоже не было единства мнений: вспомним хотя бы борьбу Сталина и Троцкого по вопросу о китайской революции. Важные международные вопросы решались в комиссиях и исполкоме Коминтерна, куда входили многие члены политбюро и видные партийные идеологи. Наркомату оставалась лишь рутинная дипломатическая работа да сбор информации, которой требовала от него «Инстанция». К мнению дипломатов, даже наркомов, советские руководители прислушивались редко: ни Чичерин, ни его преемник Литвинов не входили в политбюро, а к моменту восстановления советско-японских отношений Чичерин не был даже членом ЦК партии. Следует учесть и то, что Чичерин, Иоффе, Карахан, а также Троцкий (предшественник Чичерина на посту наркома), несмотря на многолетнее участие в революционной борьбе, стали большевиками только в 1917 г., а потому могли вызывать определенное недоверие «Инстанции». Не было долгого партийного стажа и у большинства дипломатов более низкого ранга, кадры которых формировались в основном из политических эмигрантов, долго живших за границей и знавших иностранные языки, но не участвовавших непосредственно в революционной деятельности в России.

8 повседневной работе от НКИД зависело многое, однако разногласия в его руководстве были существенными и принципиальными. И нарком Чичерин, и его заместитель Литвинов долго жили в Европе как политические эмигранты, но если первый относился к ней с нескрываемым отвращением, то второй делал ставку на налаживание связей с бывшими державами Антанты. Чичерин гордился Рапалльским договором с Германией и дружественными отношениями с кемалистской Турцией, Персией, Афганистаном, Монголией и Китаем, считая это направление политики наиболее перспективным как для укрепления международных позиций СССР (в том числе путем ослабления влияния Великобритании), так и для возможного расширения мировой революции. Он также придавал большое значение нормализации отношений с ближайшими западными соседями Советской России, странами «санитарного кордона» – Финляндией, Польшей, прибалтийскими республиками. Если посмотреть на карту, нетрудно заметить, что таким образом в сферу внешнеполитической активности СССР попадали ключевые территории Евразии – «сердцевинная земля», в основном совпадающая с территорией бывшей Российской империи, и «опоясывающая земля», территория всех перечисленных государств. Япония замыкала этот евразийский «пояс». Сторонниками такой политики были Иоффе и Карахан, а также член коллегии НКИД СИ. Аралов (между прочим, первый начальник того, что потом будет называться ГРУ). Будучи полпредом в Турции, Аралов сумел установить личные доверительные отношения с Кемаль-пашой, что стало крупным дипломатическим достижением для обеих стран. Взгляды этой группы соотносятся с евразийской ориентацией в геополитике.

По ту сторону геополитической «баррикады» были Литвинов и его сторонники – A.M. Коллонтай, В.Л. Копп (первый советский полпред в Японии), И.М. Майский, Я.З. Суриц, которых можно определить как атлантистов. Главным направлением советской дипломатии они считали Европу, вершившую, по их мнению, судьбы всей мировой политики, а в перспективе – США, которые упорно отказывались признавать большевиков. Они были решительно против любого участия дипломатов в революционном движении, против их контактов с оппозиционными силами за границей, против любого вмешательства во внутренние дела других стран, чего, заметим, вовсе не исключали в своей практике Чичерин и Карахан.

Г.З. Беседовский, бывший во второй половине 1920-х годов советником полпредств в Токио и Париже, вспоминал: «По установившемуся внутри Наркоминдела распределению обязанностей, Литвинов был совершенно изолирован от какого бы то ни было отношения к азиатской части работы Наркоминдела. Когда Чичерин уходил в отпуск, политбюро передавало эту часть работы Наркоминдела члену коллегии последнего Аралову, очень милому, но, вместе с тем, недалекому человеку. Литвинов обижался и дулся, но в политбюро ему резонно замечали, что ввиду его острой личной вражды к Карахану, оставление его в качестве руководителя азиатской работой Наркоминдела вызвало бы немедленно трения с пекинским полпредством, во главе которого стоял Карахан. Политбюро, повторяю, поступало резонно, так как при интриганских наклонностях Литвинова и при его неразборчивости в средствах при сведении личных счетов, неминуемо должна была начаться борьба между пекинским полпредством и Наркоминделом, в которой всякие соображения отступили бы перед одной целью: во что бы то ни стало подсидеть Карахана».[104] Свидетельство Беседовского, «невозвращенца», прославившегося изготовлением фальсифицированных мемуаров советских военных и дипломатов, включая так называемый «дневник Литвинова»,[105] априори вызывает определенное недоверие, но в данном случае оно подтверждается другими источниками. К сказанному можно добавить, что Чичерин уделял особое внимание Германии, что также логично вписывается в его евразийскую ориентацию, а Литвинов, став наркомом, передал азиатские и дальневосточные дела своим заместителям – Карахану, потом Г.Я. Сокольникову, Б.С. Стомонякову и С.А. Лозовскому. Германофобские настроения Литвинова также не были тайной.

Напряженными были и личные отношения между ведущими советскими дипломатами: Чичериным и Литвиновым, Литвиновым и Караханом, Караханом и Коппом, что неизбежно накладывало отпечаток на всю советскую дипломатию. Однако известное преобладание евразийской фракции НКИД в первой половине 1920-х годов сыграло положительную роль в нормализации советско-германских и советско-японских отношений. Но вернемся к письму Карахана.

Как и положено, начинается оно с комплиментов: «Русско-японская проблема, которой Вы уделили столько ценного внимания и сил, требует новых усилий со стороны всех, кто видит в дружбе двух наших народов залог мира, порядка и процветания на Дальнем Востоке и на Тихом океане вообще». Затем следует «критическая часть» с перекладыванием ответственности на противную сторону: «В нашей стране необходимость сближения и оформления отношений с Японией не требовала никогда доказательств, мы всегда к этому стремились. Япония, наоборот, была непримирима и, согласовывая свою политику с союзными ей державами <выпад в сторону дипломатии Утида. – В.М.>, не шла навстречу нашим желаниям. Должна быть проделана большая работа, чтобы и в Японии поняли необходимость сближения с нами».

Тон письма постепенно становится чуть ли не угрожающим, что вообще было свойственно агрессивному и напористому Карахану: «Русско-японские отношения, несмотря на имевшие место до сих пор переговоры, в высшей степени ненормальны и требуют возможно быстрого урегулирования, если есть желание избегнуть дальнейших осложнений и неприятностей <выделено мной. – В.М.>. С самого начала мы проявили большую терпимость и желание идти навстречу японскому народу даже в таких случаях, когда это не вызывалось ни необходимостью, ни какими-либо специальными нашими интересами. Достаточно вспомнить рыболовное дело <т.е. соглашение 21 мая 1923 г. – В.М.>».

Разумеется, Карахан писал Гото не только для того, чтобы выставить ему список претензий. Он призывает к решительным действиям: «Как для Вас, г. виконт, так и для меня должно быть ясно, что на этот раз или переговоры не должны начинаться, или же, раз начавшись, должны иметь окончательный характер и привести к установлению нормальных отношений между обеими странами». Звучит ультимативно, причем этот ультиматум адресован министру внутренних, а не иностранных дел Японии. Иными словами, Карахан дает понять, кого советская сторона считает своим подлинным партнером в японской правящей элите. Беглые ссылки на заявления министра иностранных дел Идзюин положения не меняют, тем более что о них Карахан отозвался с откровенной иронией: министр «о начале официальных переговоров высказался настолько пифически, что при всем моем желании понять, что он хотел сказать, у меня не осталось ясного и определенного впечатления о том, в результате какого «энергичного обследования» Япония готова будет к официальным переговорам».

Многословное письмо Карахана содержало и конкретные предложения, ради которых оно, надо полагать, было написано: «Договор, который должен быть заключен между нами и Японией, мне кажется, должен быть типа Рапалльского договора [Иоффе также ссылался на Рапалльский договор как на желательный образец нормализации советско-японских отношений в заключительной части письма к Гото от 7 февраля 1923 г.] <выделено мной. – В.М.> … По этому договору над всеми старыми отношениями поставлен крест. Все старое позади, а будущее обоих народов должно строиться на новых, ясных началах, которые не носили бы на себе следов прошлых обид и ненужных расчетов. Это принцип, который я мог бы назвать принципом «взаимной амнистии», и мне кажется, что правильно понятые интересы японского народа должны были бы привести к заключению именно такого договора. Из старых обязательств может быть взято лишь то, что сохранило подлинно жизненное значение для настоящих и будущих отношений обоих народов, и тут, если хотите, в первую очередь может быть признано старое решение рыболовного вопроса, который может быть даже в дальнейшем пересмотрен в еще более благоприятном для японского народа духе».

Это было приглашением к диалогу по конкретным вопросам, причем ссылка на Рапальский прецедент обозначала возможный – и желательный для Москвы – путь развития событий [Уже после Второй мировой войны оперативное решение проблем советско-германских отношений стало прецедентом, который помог нормализовать советско-японские отношения: установление дипломатических отношений СССР и ФРГ во время визита канцлера К. Аденауэра в Москву в 1955 г. без заключения всеобъемлющего мирного договора позволило премьер-министру Японии И. Хатояма совершить аналогичный шаг год спустя.]. Более того, Карахан обронил еще одну многозначительную фразу, не без оснований полагая, что она привлечет внимание адресата: «Там, где речь идет о жизненных интересах народа, а не о мертвых принципах, там два народа могли бы пойти значительно дальше, чем старые договоры с царской Россией <соглашения Мотоно-Извольского и Мотоно-Сазонова 1907-1916 гг. – В.М.>». Это неявное приглашение к сотрудничеству, если не к союзу. Ведь Гото писал Чичерину, что «объединенная сила обоих народов была бы в состоянии восполнить недостатки Версальской, Вашингтонской и прочих международных конференций». Карахан конкретизировал свою мысль, остановившись на необходимости природных ресурсов России для японской экономики и хозяйства и дав понять, что советское правительство в принципе готово «на основании принципа общности жизненных интересов» дать Японии доступ к этим ресурсам. Этим он прямо отвечал на слова Гото: «В соответствии с принципом общности интересов и условий существования я намерен способствовать получению доступа к экономическим ресурсам новой России в связи с антияпонским движением в Америке, Африке, в районе Южного моря <т.е. южной части Тихого океана. – В.М.> и в других английских колониях». Карахан снова не преминул подчеркнуть, что «другие страны» проводят враждебную Японии политику и до поры до времени не заинтересованы в сотрудничестве с СССР, поэтому не следует на них ориентироваться.

Усилия Гото и Карахана медленно, но верно делали свое дело. В заявлении 24 октября для японской печати Карахан напомнил, что советская сторона уже сделала формальное предложение о начале официальных переговоров с Японией и что ответ теперь за Токио. 18 декабря Чичерин наконец-то лично ответил Гото. Не извинившись за задержку с ответом и никак не объяснив ее, нарком начал с обычных в дипломатической переписке комплиментов в адрес «одного из самых видных государственных деятелей великой соседней с нами страны на Дальнем Востоке» и выразил надежду на то, что «Вы, г. министр, сделаете все возможное для быстрейшего возобновления наших переговоров», поскольку «при наличии доброй воли не так уж трудно уладить все спорные вопросы в отношениях между нашими странами».[106]

В коротком письме Чичерина обращают на себя внимание три момента. Во-первых, ни МИД Японии, ни министр Идзюин там вообще не упоминаются, как будто их нет, – речь идет только о «беседах нашего друга Карахана с вашими представителями». Карахан, которого Чичерин официально рекомендует Гото как преемника «нашего друга Иоффе», в Пекине уже контактировал со своим коллегой посланником Есидзава, но Гото в ответном письме Чичерину от 30 января 1924 г. сообщает, что поддерживает контакты с Караханом через своего секретаря и помощника Мори, ранее участвовавшего в переговорах с Иоффе.[107] Во-вторых, Чичерин заверяет Гото, «что наше правительство строго соблюдает принцип невмешательства в чужие внутренние дела и требует такого же отношения к себе со стороны других правительств». Это можно рассматривать как гарантию – пусть на словах – воздерживаться от ведения коммунистической пропаганды в Японии, которой так опасались противники признания Советской России.

Наконец, нарком сделал и геополитическое обобщение. «Мы ожидаем очень многого от будущих наших отношений с Японией. Мировые интересы все более обращаются к Тихому океану, и недалеко то время, когда тихоокеанские интересы займут господствующее положение в мире. Сибирь имеет многообещающее будущее, и тесное сотрудничество с Японией является основным условием развития наших дальневосточных областей». Можно усмотреть в этом полемику с европоцентристскими воззрениями Литвинова, но мысль о том, что «всемирная история переносит центр своей тяжести на Дальний Восток», была высказана Вл. Соловьевым еще в «Трех разговорах о войне, прогрессе и конце всемирной истории» (1899-1900 гг.). Трудно поверить, что такой образованный человек, как Чичерин, не читал нашумевшую книгу великого философа. Впрочем, эту мысль не раз повторяли и после Соловьева – как в России, так и за ее пределами. Гото особо подчеркнул свое согласие с выводом Чичерина: «Смею Вас заверить, что я всецело присоединяюсь к Вашим замечательным мыслям о мировой политике; особенно полно совпадает с моими теперешними представлениями Ваше замечание о том, что развитие мировой политики все более и более приковывает внимание всего мира к Тихоокеанской области и что всеобщий мир связан теснейшим образом с миром в Восточной Азии. Поскольку взаимные отношения между Японией и Россией обладают в этом отношении крупным значением, я убежден в том, что государственные деятели обеих стран нравственно обязаны работать над скорейшим восстановлением дружественных отношений между ними».

Жернова истории мелют медленно, но официальные советско-японские переговоры между Караханом и Есидзава все-таки начались 14 мая 1924 г. в Пекине и завершились 20 января 1925 г. – после семидесяти семи нелегких встреч – подписанием Конвенции об основных принципах взаимоотношений между странами.[108] Заключение конвенции вызвало волну оптимизма, в том числе в японской прессе, которая немедленно отозвалась тревожными нотами в выступлениях и заявлениях политиков, дипломатов и журналистов атлантистских держав. Во вполне обычной нормализации отношений между странами-соседями они увидели чуть ли не создание блока, которого давно страшились. Новый министр иностранных дел атлантист Сидэхара (за время переговоров в Японии снова сменился кабинет) поспешил всех успокоить: ни о каком союзе не может быть и речи.

Некоторые основания для беспокойства у Сидэхара были. В мае 1925 г. японская миссия в Китае окольным путем получила запись доклада В.Л. Коппа, назначенного полпредом в Токио, с которым тот якобы выступил 17 апреля 1925 г. на заседании «Политбюро Харбинского губкома» <sic! – B.M.>, следуя к новому месту службы. Аутентичность этого документа, сохранившегося в японских архивах в двух машинописных вариантах (оба с огромным количеством опечаток и без каких-либо служебных отметок), вызывает сомнения. Возможно, он – как многие фальшивки тех лет, вроде «письма Зиновьева», – происходит из эмигрантских кругов, стремившихся любой ценой предотвратить нормализацию отношений «красной России» с другими странами. Если верить записи, Копп сказал, что договор с Японией – всего лишь «предверие дружбы с Америкой» и что «по достижению благоприятного положения с Америкой он будет представлять для нас мифический лоскуток бумаги, дающий возможность легального существования руководящего органа авангарда международной революции». Однако, отметил он, текущую политическую работу внутри страны Коминтерн оставляет местным социалистам, «оказывая им лишь моральную поддержку в устранении некоторых дефектов, допущенных японскими рабочими в организационном строительстве, и то в крайнем случае» [Русский текст из Архива МИД Японии (см. примечание 13 к этой главе).]. С одной стороны, сказанное вполне соответствует атлантистской ориентации Коппа. С другой, явно противоречит линии «группы Литвинова» на невмешательство советских дипломатов во внутренние дела других стран, от чего, напомню, вовсе не отказывались их оппоненты Чичерин и Карахан. В опубликованных документах политбюро и Коминтерна никаких отголосков этой истории нет, так что «доклад Коппа», возможно, не более достоверен, чем «дневники Литвинова». Однако активная разведывательная работа, проводившаяся все эти годы под «крышей» советского полпредства в Токио, – бесспорный факт.

Гото, как известно, стремился не участвовать в межпартийной борьбе, но ориентировался на партию Сэйюкай, которая к моменту подписания Пекинской конценции оказалась в оппозиции. Да и к новому премьеру Като Такааки (однофамилец покойного Като Томосабуро) он испытывал антипатию. Но это не значит, что Гото остался в стороне от Большой Политики, в том числе и от советско-японских отношений. В марте 1924 г. он опубликовал небольшую статью «Изучение новой России», в которой рассматривал постепенно активизировавшуюся большевистскую дипломатию в Азии как противовес англо-американской и призывал к скорейшему возобновлению японо-советских переговоров.[109] В феврале 1924 г. Советский Союз был официально признан Великобританией и Италией, чуть позже Францией и еще целым рядом стран, что, конечно, подталкивало МИД Японии к более активным действиям. Когда пекинские переговоры успешно завершились, Гото откликнулся на это событие статьей «О восстановлении японо-российских отношений»,[110] где дал их обзор за последние двадцать лет через призму собственной деятельности, включая переговоры с Иоффе. Гото указывал, что ни содержание марксистской доктрины, ни политический характер большевистского режима не являются непреодолимыми препятствиями для партнерства с Россией, покуда коммунистическая пропаганда не угрожает внутреннему положению Японии. Но и она, продолжал он, вовсе не так страшна: коммунистические партии существуют и ведут пропаганду во многих странах Европы, не выходя за рамки законности, а если их деятельность начинает угрожать национальной безопасности, власти успешно пресекают ее. В бытность министром внутренних дел, Гото не отличался ни особой мягкостью, ни особой суровостью к радикалам, умело используя и левых, и правых; однако его прорусские, а позднее и просоветские симпатии ни в коей мере не делали его покровителем японских социалистов или коммунистов.

После установления дипломатических отношений между Японией и СССР Гото активно общался с советскими дипломатами в Токио и несколько раз писал Чичерину в Москву, но основным содержанием его деятельности в этот период стали экономические вопросы. Он выступал как неофициальное лицо, представляющее интересы общественности и деловых кругов. В 1926 г. возглавлявшееся им Японо-российское общество было преобразовано в общенациональное, а затем переименовано в Японо-советское. Гото был бессменным председателем его правления до самой смерти. Президентом (фактически почетным председателем) общества стал принц Канъин (с 1923 г. старейший член императорского дома, позднее фельдмаршал и начальник Генерального штаба армии), который оставался на этом посту до 1939 г. В его правление вошли видные представители деловых кругов Такахаси и Иноуэ (оба неоднократно были министрами финансов и оба пали от руки террористов), бывший министр иностранных дел Исии, влиятельный член совета директоров ЮМЖД барон Окура и другие известные люди.

Обширные связи и хорошая репутация в глазах советских руководителей делали Гото идеальной фигурой для контактов с Москвой. Пока не опубликованы документы 1925-1927 гг. из российских архивов (в японских публикациях они тоже отсутствуют), приходится довольствоваться данными работы Л.Н. Кутакова, имевшего возможность изучить эти источники.

«Поздней весной 1925 г. Гото писал Г.В. Чичерину: «Элемент экономики играет в японо-русских отношениях важную роль, которая должна будет иметь значение также и в мировой политике. Недавняя поездка по Маньчжурии особенно укрепила мое убеждение в том, что лишь совместная деятельность трех государств – Японии, России и Китая – создает возможность экономического использования дальневосточного континента и обеспечит мир на Дальнем Востоке». Гото откровенно высказывался о планах использования богатств Сибири: «У меня самого имеется экономическая программа, которая преследует цель эксплуатации природных богатств Сибири путем дружеской совместной работы обоих народов». 18 июня 1925 г. Гото в беседе с советским полпредом <В.Л. Коппом. – В.М.> заявил, что он занят разработкой крупного плана по привлечению японских компаний к разработке естественных богатств Дальнего Востока. На первое место Гото поставил вопрос о возможности японской эмиграции в Сибирь или на Дальний Восток. В эмиграции он видел единственный выход для двух миллионов японских безработных. Но в Сибирь, «где климатические условия сильно разнятся от наших, в настоящее время захотят поехать не более 5 тыс. семей». Гото полагал, что финансирование переселения возьмет на себя японское правительство, выделив по 1-1,5 тыс. иен на каждую семью. Переселенческий банк, который будет их финансировать, отпустит на условиях долгосрочного кредита сельскохозяйственные машины и орудия также советским переселенцам. Гото признался, что правительственные круги с большим недоверием отнеслись к возможности осуществления его плана. В дальнейшем Гото и созданное для осуществления эмиграции Восточноазиатское культивационное общество заявили о необходимости получения в концессию для этой цели 800 тыс. га. Позднее японцами был предложен и район для освоения близ озера Ханка и реки Южной Уссури. Гото и поддерживающие его круги стремились к экономическому подчинению богатых районов Сибири.

План японской эмиграции на Дальний Восток отвечал и антиамериканским настроениям в Японии, бурно проявившимся в 1924-1925 гг. в связи с ограничением въезда японцев в США. Гото сам подчеркивал антиамериканскую сторону своего предложения: «Это политическая демонстрация… Одна только постановка этого вопроса произведет большое впечатление и скомпрометирует перед всем миром иммиграционную политику Америки». Еще в январе 1924 г., т.е. за год до установления советско-японских отношений, Гото выдвинул проект создания смешанного русско-японского банка».[111]

Подобно трезвомыслящим руководителям рейхсвера и Рейхсбанка в Германии, Гото знал, что великие свершения складываются из малых дел. Поэтому он предлагал разумные проекты совместного освоения богатств Приморья и Дальнего Востока с созданием там необходимой инфраструктуры, преследуя в первую очередь экономические цели. Аналогичные идеи он развивал и перед своими высокопоставленными собеседниками во время последнего визита в СССР в декабре 1927 – январе 1928 гг. Но советская сторона отклонила почти все предложения Гото, хотя концессионная политика была мощным экономическим (и политическим!) орудием в руках большевистского руководства. Просто само слово «колонизация» механически ассоциировалось с «колониализмом», с которым Советский Союз и Коминтерн усиленно боролись, а «переселенческая политика» вызывала в памяти соответствующие проекты недоброй – для большевиков – памяти Столыпина. Именно она будила наибольшие опасения: советские лидеры, жившие в постоянном страхе агрессии «капиталистического окружения», видели в ней способ легальной переброски на территорию СССР потенциальных вражеских солдат для будущей войны, в неизбежности которой – рано или поздно – они не сомневались.

Все точки над i расставила резолюция политбюро «Вопросы нашей политики в отношении Китая и Японии», составленная в ответ на запрос НКИД и утвержденная 1 апреля 1926 г. Ее заключительный раздел «О японской иммиграции» гласил: «При разрешении вопроса о японской иммиграции на советском Дальнем Востоке следует считаться с крайней заинтересованностью в этом японского общественного мнения. Принимая, однако, во внимание опасность японской колонизации на Дальнем Востоке, следует все шаги проводить с необходимой осторожностью и постепенностью. Устанавливать численность допускаемых в СССР японских иммигрантов сейчас преждевременно, но, во всяком случае, японская иммиграция не должна быть многочисленной. Японская иммиграция должна быть строго урегулированной и контролируемой, она должна происходить в разбивку, на японские средства, при помощи созданного для этой цели специального общества. Японские колонисты должны быть расселяемы по шахматному принципу одновременно с усилением колонизации из Центральной России. Предоставляемые участки должны быть приемлемы для японских крестьян, причем надо учитывать особенности японского земледелия. Подходящие для японских колонистов участки имеются в районе Хабаровска и дальше к югу, но не в глубине Сибири. Не следует допускать корейской иммиграции под видом японской. Вопрос о корейской иммиграции <который также ставился японской стороной. – В.М.> должен быть рассмотрен отдельно, причем корейцам могут быть предоставлены районы значительно дальше в глубине Сибири».[112] Потом советские руководители отказались и от этих планов.

В отличие от них прагматик Гото – к тому же никак не связанный с военными кругами – мыслил не идеологическими, а экономическими и. в перспективе, геополитическими категориями. Пренебрегая как настоящий геополитик идеологемами и продолжая свою дореволюционную политику, он стремился как можно сильнее привязать Россию, пусть даже большевистскую, и Японию друг к другу для совместного противостояния англо-американской экспансии. Однако он и его московские собеседники говорили на разных языках не только «в лингвистическом смысле».

Выход Гото на новый уровень контактов с советскими дипломатами и государственными деятелями произошел в 1927 г., когда к власти снова пришла партия Сэйюкай. Новое правительство сформировал генерал Танака, который в течение всего времени пребывания на этом посту (апрель 1927-июль 1929 гг.) совмещал его с постом министра иностранных дел. Вице-министр Дэбути достался ему «в наследство» от Сидэхара и полностью разделял атлантистские взгляды своего прежнего начальника, поэтому в 1928 г. Танака отправил его послом в США. Его преемник Есида, ставший позднее одним из лидеров атлантистов, в то время полностью разделял взгляды Танака. Третьей ключевой фигурой в выработке внешней политики стал парламентский вице-министр иностранных дел Мори Каку (однофамилец секретаря Гото), долгие годы представлявший в Китае интересы японских концернов, а затем бывший генеральным секретарем Сэйюкай.[113]

Премьер Танака не был номинальным главой министерства, активно проводя собственную внешнюю политику, которую сам называл «позитивной» и «активной», а его противники – «экспансионистской» и «агрессивной», в противоположность Сидэхара и его «дипломатии иены». Можно воспользоваться определением историка Д. Доуэра: «Сидэхара и его дипломатия воплощали западные, рациональные, универсалистские, буржуазно-либеральные ценности в противоположность Танака, в котором персонифицировались традиционные, иррациональные, партикуляристские и феодальные воззрения».[114] Сам автор признает, что это противопоставление несколько утрировано (он называет его «манихейским»), но в целом оно верно отражает картину. Просто надо учитывать, что оба взгляда были ориентированы на экспансию, хотя Сидэхара и его апологеты после войны всячески старались это затушевать.

Несмотря на репутацию «милитариста» и «экспансиониста» [Напомню, что так называемый «меморандум Танака», на который некоторые авторы до сих пор ссылаются как на подлинный документ, является, как убедительно доказали историки, такой же фальшивкой, как «Завещание Петра Великого» или «Протоколы сионских мудрецов».], Танака был сторонником расширения торгово-экономических отношений с СССР и налаживания политического взаимопонимания с ним, что бы ни утверждали задним числом авторы, находившиеся в плену конфронтационных идеологем. Корни этого П.Э. Подал ко видит в биографии генерала, «чья служебная карьера в молодости частично протекала в России, где он служил в Новочеркасском полку командиром роты, а затем батальона (1897-1902), и который, наряду с приобретенным там блестящим знанием русского языка, проникся к этой стране определенной симпатией». Вскоре после русско-японской войны Танака поддерживал дружеские отношения с русским военным агентом (военным атташе) в Токио полковником В.К. Самойловым, «предоставляя тому различные секретные сведения о работе японских военных комиссий, тексты лекций о войне для японских офицеров… Невероятно, но факт: будущий премьер некогда оказывал услуги русской разведке!».[115] Разумеется, ни о какой «измене родине» речь не шла: Танака видел в царской России потенциального союзника против расширявшейся англо-американской экспансии и по мере сил содействовал сотрудничеству двух армий, может быть, иногда выходя за пределы своей компетенции. Это привело его в лагерь сторонников сначала интервенции (до того, во время первой мировой войны, он был на некоторое время прикомандирован к японской военной миссии в России), потом – налаживания отношений с СССР. Лучшего помощника, чем Гото, ему было не сыскать. В правительство последний не вошел – возможно, из-за возраста и болезней (ему исполнилось 70 лет и в 1926-1927 гг. он перенес два кровоизлияния в мозг) – но охотно согласился содействовать премьеру в диалоге с Советской Россией. Личные контакты Танака с полпредами B.C. Довгалевским и А.А. Трояновским отличались взаимной откровенностью и доброжелательностью, что видно из советских дипломатических документов, в которых о «буржуазных» деятелях было принято писать только критически.

Характерный пример – беседа Танака и Трояновского, состоявшаяся 8 марта 1928 г. в полпредстве «за блинами».[116] Премьер пришел в сопровождении одного лишь переводчика, «запросто, пешком, дабы слишком частыми разговорами не вызывать ревность со стороны послов других государств и не создавать почву для излишних разговоров». Кажется, никто больше из японских премьеров так «запросто» в советское посольство не ходил… Премьер заявил, что пришел для «неофициального, совершенно частного и совершенно откровенного разговора… не как дипломат с дипломатом». Танака вообще любил подчеркивать, что он не дипломат и как «старый солдат» говорит правду в глаза (потом этот же прием часто использовал небезызвестный Мацуока). Трояновский охотно подыграл генералу и просил его «не обижаться, если действительно кое-что из сказанного мною будет ему не совсем приятно». После обмена любезностями пошел деловой разговор о накопившихся проблемах. Блины с икрой (наверно, на столе стояла и водка в запотевшем графине) способствовали беседе, продолжавшейся несколько часов, тем более что Трояновский был не просто блестящим дипломатом, но и известным «шармером». Возможно, полпред, бывший офицер, напоминал Танака тех русских, с которыми он сиживал в офицерском собрании Новочеркасского полка. Но даже если все это фантазии, то официальная запись беседы, отправленная Трояновским в Москву, свидетельствует, что диалог был возможен. Пожалуй, именно Танака, почти не подверженный влиянию атлантистов, был подходящей фигурой для развития отношений с «красной Россией».

Еще одним союзником Гото и Танака в деле налаживания экономического сотрудничества с СССР был Кухара Фусаносукэ, промышленник с политическими амбициями, связанный с партией Сэйюкай. Танака думал назначить его министром иностранных дел в свой кабинет, но столкнулся с противодействием как политических, так и деловых кругов, ориентировавшихся на «старые» концерны типа «Мицуи» или «Мицубиси», в то время как Кухара представлял «новые» концерны. От задуманного пришлось отказаться, но осенью 1927 г. премьер направил Кухара со специальной миссией в Москву и Берлин. «Премьер Танака просил советского полпреда рекомендовать Кухара в СССР руководящим лицам и устроить ему хороший прием. Кухара был личным другом премьера, который возвел его в звание чрезвычайного комиссара по экономическим вопросам в благодарность за финансовую помощь, оказанную Кухара партии Сэйюкай во время избирательной кампании… Перед отъездом миссия была принята императором, что было одновременно и знаком высшей милости, и признанием большого значения миссии… Состав миссии, ее близость к главе правительства, ее маршрут – все это привлекло внимание не только японской, но и ведущей международной прессы».[117]

Особого внимания заслуживает комментарий влиятельной газеты «Кокумин» от 29 октября, которая видела в миссиях Кухара и Гото зондаж возможного союза с Москвой и Берлином. Призрак тройственного альянса евразийских держав начал бродить по страницам европейских и американских газет, хотя переговоры Кухара, прибывшего в Москву 7 ноября, в десятую годовщину Октябрьской революции, с советскими руководителями, включая Сталина и Микояна, конкретных результатов не дали. Кухара и позже, в том числе после войны, не прекращал усилий к развитию японо-советских отношений. По окончании американской оккупации он смог вернуться к политической деятельности (после войны его арестовывали как «военного преступника») и, несмотря на возраст, возглавил Народный совет по восстановлению японо-советских и японо-китайских дипломатических отношений. В 1954 г. восьмидесятипятилетний Кухара даже планировал съездить в СССР. Поездка не состоялась, но в августе 1961 г. ему довелось снова встретиться с Микояном, приехавшим в Токио с официальным визитом.[118]

Необходимость японо-советских контактов на высшем уровне становилась все более очевидной. Советские руководители тогда почти не выезжали за пределы страны; по многим причинам не мог оставить Токио и Танака. «Пробным шаром» стала миссия Кухара. Затем выбор пал на Гото, тем более что премьер тоже проявил инициативу, стремясь завершить затянувшиеся переговоры по выработке новой рыболовной концессии. «Правительство Танака, зная популярность Гото в Японии, а также его взгляды на советско-японские отношения, хотело, чтобы Гото поехал в СССР в сопровождении крупного японского капиталиста Кухара. Кухара брался финансировать поездку, поскольку сам Гото – человек небогатый и покрытие расходов, связанных с посещением СССР, представляло для него известную трудность. Гото, однако, отказался. Танака предложил отправить его в качестве чрезвычайного посла, связав этим руки Гото, а возможные политические результаты его миссии записать в актив правительства. Однако Гото не пошел и на это, предпочитая выступать в роли частного лица. Результаты своей поездки он рассчитывал использовать в личных целях. Гото по-прежнему хотел играть первые роли в политической жизни страны».[119] Сомнения вызывает только последнее утверждение: Гото был болен и понимал ограниченность своих физических возможностей, тем более что друзья отговаривали его от долгого и трудного путешествия. Скорее, он хотел увенчать свою карьеру «лебединой песней», достижением взаимопонимания с «трудными» советскими руководителями хотя бы по одной из основных проблем двусторонних отношений.

Частный визит на высшем уровне

Поездка Гото готовилась тщательно, с необходимым информационным обеспечением, которому он всегда уделял большое внимание. В октябре премьер Танака дважды встречался с полпредом Довгалевским, чтобы изложить ему цели визита и обсудить его сроки и программу.[120] 11 октября газета «Кокумин» писала, что приезд Гото поможет успешно довести до конца затянувшиеся переговоры о подписании рыболовной конвенции, которая на тот момент была наиболее актуальным и острым вопросом двусторонних отношений: Япония хотела де-юре закрепить за собой аренду всей зоны рыболовства, которую она использовала де-факто, на что в Кремле были решительно не согласны. Официоз МИД «The Japan Times» 15 октября выразил уверенность, что личное присутствие Гото поможет в несколько дней решить вопросы, на которые у других уходят месяцы. Гото активно контактировал с полпредством, делясь с дипломатами своими идеями и планами, – он несомненно, хотел, чтобы в Москве заранее узнали о них и были готовы к конкретному разговору. Он давал понять, что имеет поручения от правительства, хотя едет в СССР как частное лицо. В беседе с поверенным в делах Беседовским Гото прямо заявил, что намерен говорить в Москве «о совместной борьбе Японии и СССР против проникновения в Маньчжурию американцев и англичан», о заключении пакта о ненападении и торгового договора, о проблемах рыболовства и КВЖД.[121] Биограф Гото писал, что он ехал в СССР «посмотреть на новую Россию и изучить результаты новой экономической политики», а также обсудить три вопроса по степени важности: 1) китайские проблемы; 2) концессии; 3) рыболовная конвенция. Последний пункт был включен в программу визита по личному настоянию премьера.

Гото пробыл в СССР полтора месяца: 22 декабря 1927 г. он прибыл в Москву, проехав по Транссибирской железной дороге, а вечером 21 января 1928 г. отбыл в обратный путь тем же маршрутом. Перед отъездом из Токио он, как и Кухара, был принят императором. Визит был неофициальным, но можно без преувеличения сказать, что он проходил на высшем уровне. Гото был принят всеми высшими советскими руководителями, включая номинального главу государства – председателя ЦИК СССР Калинина. Конечно, эта краткая встреча, состоявшаяся в канун Нового года, имела сугубо протокольный характер, но именно в этом качестве она была важна для определения статуса гостя.

На встрече с Калининым присутствовал и секретарь ЦИК Авель Енукидзе, «белокурый, голубоглазый добродушный грузин с явными прогерманскими симпатиями» (характеристика из мемуаров посла Дирксена), считавшийся личным другом Сталина и едва ли не «серым кардиналом» Кремля. Не имевший никакого официального отношения к внешней политике, именно Енукидзе в 1930-е годы – наряду с полуопальным, но все еще влиятельным Радеком – участвовал в неформальных, но, несомненно, инспирированных или, по крайней мере, санкционированных «сверху» контактах с иностранными дипломатами, в том числе германскими и японскими. История одного из них не раз пересказывалась в литературе, но обнаружить первоисточник автору этих строк не удалось. Л.А. Безыменский ссылается на запись Дирксена [В «Документах внешней политики Германии» информация об этой встрече отсутствует.] без точного указания на ее публикацию, А.М. Некрич на монографию германского историка, которой я не имел возможности видеть. Сказанное обоими в целом совпадает, так что попробуем поверить им на слово.

16 августа 1933 г. Енукидзе пригласил на подмосковную правительственную дачу Дирксена и советника посольства фон Твардовского, к которым присоединился заместитель наркома иностранных дел, бывший полпред в Германии Николай Крестинский, у которого посол и тогда, и в позднейших мемуарах отмечал «прогерманские симпатии». Кстати, в 1933 г. и Крестинский, и Енукидзе «как обычно», по замечанию Дирксена, проводили отпуск в Германии, несмотря на приход национал-социалистов к власти [В мемуарах Дирксен отмечал важность этих свежих впечатлений: «Из этой поездки Енукидзе, по-видимому, вынес явно благоприятное впечатление о Германии. Он наблюдал новый дух активности и энергии на фоне отсутствия инцидентов, которые омрачили бы его пребывание в стране».].

A.M. Некрич писал: «Советское руководство продолжало надеяться, что после того, как острый период в установлении власти национал-социалистов пройдет, станет возможным установление прежней гармонии… Енукидзе откровенно высказывался в том смысле, что руководящие деятели СССР прекрасно отдают себе отчет в развитии событий в Германии. Им ясно, что после взятия власти «пропагандистские» и «государственно-политические» элементы в партии разделились. Енукидзе подчеркивал, что Германия и СССР имеют крупные общие интересы, заключающиеся в ревизии Версальского договора в Восточной Европе. Енукидзе высказывал надежду, что в скором времени оформится «государственно-политическая линия» и в результате внутриполитического урегулирования германское правительство приобретет свободу действий в сфере внешней политики. Для понимания образа мыслей советского руководства и его оценки национал-социализма особенно важны слова Енукидзе, что подобной свободой внешнеполитических действий «советское правительство располагает уже много лет». Енукидзе, таким образом, проводил прямую параллель между тем, что происходило в России после революции, и тем, что происходит в Германии после прихода к власти Гитлера, то есть тем, что сами нацисты называли национал-социалистической революцией. Продолжая эту параллель, Енукидзе сказал, что как в Германии, так и в СССР «есть много людей, которые ставят на первый план партийно-политические цели. Их надо держать в страхе и повиновении с помощью государственно-политического мышления». «Национал-социалистическая перестройка, – утверждал Енукидзе, – может иметь положительные последствия для германо-советских отношений». Енукидзе явно искал и находил общие линии развития, схожие черты между германским национал-социализмом и советским коммунизмом».[122] Итогом встречи стала устная договоренность о встрече Гитлера с Крестинским, которая не состоялась, согласно мемуарам Дирксена, из-за интриг Литвинова, отменившего визит своего заместителя в Германию. «Литвинов был довольно ревнив к другим сотрудникам Наркоминдела, привлекавшим всеобщее внимание. Он мог также с неодобрением воспринять любую попытку помешать его усилиям выстроить советскую внешнюю политику в одну линию с внешней политикой западных держав».[123]

Забегая вперед, напомню, что летом 1935 г. Енукидзе попал в опалу, а в 1937 г. был арестован и расстрелян. Аналогичная судьба постигла едва ли не всех участников макиавеллистских зондажей Сталина относительно сближения с Германией и Японией – Радека, Крестинского, Карахана [Дирксен в мемуарах охарактеризовал его как человека, «плывшего в кильватере Енукидзе».], полпредов Хинчука и Юренева, торгпреда Канделаки и других. Ходили слухи, что, несмотря на «меры физического воздействия» (попросту говоря, пытки), Енукидзе отказался оговаривать себя и других на показательном процессе, на что, как известно, согласился Радек, а после дополнительного «воздействия» и Крестинский. Но это будет только через десять лет после визита Гото в Москву.

Японские документы об этой поездке опубликованы полно, хотя их не так много. В Архиве МИД сохранилась в основном рутинная переписка, касающаяся технических сторон визита, а также откликов прессы на него. Наибольший интерес представляют записи бесед Гото, сделанные его помощниками; они включены в многотомную публикацию «Документов внешней политики Японии», а еще ранее использовались в литературе.[124] Однако снова приходится с сожалением констатировать, что наши документы (в первую очередь записи переговоров) до сих пор не опубликованы, хотя и были использованы в книге Л.Н. Кутакова. При этом гораздо менее информативные записи бесед Чичерина и Карахана с послов Танака (однофамилец премьера) в многотомник «Документов внешней политики СССР» включены.

Визит начался и закончился встречами с Чичериным 29 декабря ц 21 января, в канун отъезда из Москвы. 31 декабря Гото встречался с Калининым и Енукидзе, 7 и 14 января со Сталиным, 13 января с председателем Совета народных комиссаров Рыковым. 29 декабря, 8, 11, 16, 18 и 19 января он был у Карахана, обсуждая в основном вопросы рыболовной конвенции (записей бесед от 8 и 11 января в «Документах внешней политики Японии» нет, но они упоминаются в примечаниях к «Документам внешней политики СССР»). Кроме того, с Чичериным и Караханом неоднократно встречался его помощник Мори, но записи этих бесед не опубликованы ни в Японии, ни в России.

26 декабря Гото посетил могилу Иоффе на Новодевичьем кладбище, на сороковой день после его самоубийства, вызвавшего оживленные толки как в СССР, так и за границей. Иоффе был давно и тяжело болен и просил разрешения выехать на лечение в Австрию, но политбюро отказало ему как активному деятелю троцкистской оппозиции. Однако главным мотивом самоубийства был протест против исключения из партии Троцкого и его ближайших сторонников, в чем Иоффе видел «предательство» Сталиным и его окружением идеалов революции и большевизма ради укрепления своей личной власти. Многолюдные похороны Иоффе стали молчаливой, но выразительной демонстрацией оппозиции, а речь Троцкого над свежей могилой друга и соратника – его последним публичным выступлением в СССР. Нет оснований предполагать, что, посещая могилу Иоффе, Гото вкладывал в это какой-то политический смысл: такой поступок, будучи истолкован политически, мог только осложнить переговоры с советским руководством, что он, бесспорно, понимал. С другой стороны, как благочестивый японец он должен был исполнить обряд хакамаири – поклониться праху уважаемого им человека. Помянул он его добрым словом и в одном из интервью накануне отъезда. Вообще тот факт, ранее игнорировавшийся историками, что Гото приехал в Москву и встречался с «первыми лицами» СССР как раз в разгар «последнего боя» Сталина с троцкистской оппозицией, сообщает его визиту и нашим представлениям о нем новые краски.

Как свидетельствуют записи, Гото излагал всем своим собеседникам (кроме не имевшего реального политического веса Калинина) одни и те же идеи и проекты по трем перечисленным выше вопросам: Китай, концессии, рыболовная конвенция. Однако мы рассмотрим их в несколько иной последовательности, начав с экономических проблем, чтобы затем перейти к политическим.

Уже во время первой беседы с Караханом Гото предложил создать рисовую концессию в районе озера Ханка площадью 1 млн десятин земли, в которую японская сторона была готова вложить 300 млн иен. Еще в ноябре 1925 г. он пытался заинтересовать японское правительство идеей создания Акционерного общества освоения Дальнего Востока, а в мае 1927 г. передал аналогичный проект Довгалевскому. Второй проект был составлен уже в бытность Танака премьером, и связи Гото с правительством должны были придать предложению больший вес. Проект предусматривал выделение под концессию 860 тыс. га сроком на 75 лет; в августе замещавший полпреда Беседовский (несомненно, проконсультировавшись с начальством) «посоветовал» своему собеседнику сократить искомые площади до 10 тыс. га (т.е. в 86 раз!), уменьшить срок до 30 лет и подать соответствующую заявку в Главконцесском.[125] Ответ не удовлетворил Гото, который решил еще раз попытать счастья в Москве, так мотивировав свое предложение: «Это послужит звеном для укрепления дружбы с вами. Русские и японцы будут совместно работать». Тот же вопрос Гото ставил перед Рыковым как главой правительства, а Мори, проводивший переговоры по техническим вопросам и без участия своего патрона, – перед Чичериным и Караханом, подробно рассказывая им об избыточности населения Японских островов и трудности освоения природных богатств Приморья при имеющейся там малой заселенности и недостатках инфраструктуры. Однако политбюро, следившее за ходом переговоров, уже 2 января отвергло предложение Гото с такой мотивировкой: «Ни при каких условиях этой концессии сдать не можем, так как этим делом занято русское население и сгонять их мы не можем». Передать резолюцию было поручено заместителю председателя Главконцесскома Ксандрову, с которым Гото несколько раз встречался (записи их бесед также не опубликованы). Так что по вопросу о концессиях желаемых результатов достигнуто не было.

Концессионная политика советской власти заслуживает специального исследования в общем контексте истории большевистской дипломатии. Лучше любого барометра она отражала колебания отношений с той или иной страной и «капиталистическим окружением» в целом, а также перипетии борьбы за власть в правящей верхушке: пост председателя Главконцесскома, несомненно важный, но требовавший постоянных контактов с иностранцами (от этого – полшага до обвинений в шпионаже и государственной измене!), занимали опальные «нотабли» Троцкий и Каменев, для которых он был «станцией пересадки» между политбюро и ссылкой. Ну а в связи с приведенным выше решением «Инстанции» можно вспомнить, что официально предлагал Японии Чичерин в июле 1918 г., когда ситуация была совершенно иной: «Мы готовы допустить японских граждан, стремящихся к мирному использованию естественных богатств в Сибири, к широкому участию в нашей промышленной и торговой жизни. Мы готовы, в случае если на то последует согласие Китая, отказаться от некоторых своих прав на часть Восточно-Китайской железной дороги и продать Японии южную ветку этой железной дороги, а также сделать ей и другие облегчения для вывоза японских продуктов и товаров в Россию. Мы готовы возобновить торговый тракт <договор, – В.М.> и рыболовную конвенцию с Японией, являющуюся источником благосостояния японского народа».[126] Однако тогда на эти предложения, которые Карахан и Чичерин делали японским дипломатам еще с декабря 1917 г., никакого ответа не последовало. В августе 1925 г. на страницах «Известий» Чичерин приветствовал (разумеется, не от себя лично) в перспективе «заключение новой рыболовной конвенции», получение Японией концессий не только на Северном Сахалине, но и «на нашей дальневосточной территории», «создание смешанного банка для финансирования экономических операций между СССР и Японией» и даже «развитие японской колонизации в тех частях Сибири, где по местным условиям и по политическим соображениям это окажется допустимым».[127]

Переговоры о выработке рыболовной конвенции вел лично посол Танака с помощью экспертов. Когда они забуксовали, в процесс включился Гото. Как это часто бывает, обе стороны считали свои требования разумными и законными, а требования противной стороны – завышенными и незаконными. Не вдаваясь в подробности, остановимся только на одном ключевом вопросе: Танака и Гото хотели официальных гарантий, что за японскими рыбопромышленниками будут сохранены все эксплуатировавшиеся ими ранее рыболовные участки, на что советское правительство не соглашалось, а поскольку речь шла о советских же территориальных водах, могло диктовать свои условия. 14 января политбюро приняло окончательную формулу, предложенную Чичериным и Караханом, в которой говорилось лишь о том, что «правительство СССР… готово считаться с тем, чтобы, в соответствии с указанной конвенцией, разумным и законным интересам японских подданных не был нанесен ущерб».[128] На встрече 16 января Чичерин передал Гото этот текст как окончательный вариант, пояснив, что предел уступок с советской стороны достигнут. Гото ответил, что для Японии такая формула неприемлема.

20 января состоялся драматический разговор Танака с Чичериным.[129] Нарком подтвердил, что «правительство считает эту формулу окончательной. Оно постановило не подвергать ее пересмотру. Это постановление является для меня обязательным и окончательным». Танака заговорил о важности момента, подчеркивая, что за конкретным вопросом рыболовной конвенции стоит судьба глобального взаимопонимания Японии и СССР: «Именно теперь происходит попытка сближения с нами. Но если этот в высшей степени важный и благоприятный момент будет упущен, то опять усилятся противоположные тенденции… Иногда вопрос, кажущийся как будто второстепенным, играет решающую роль, когда речь идет о том, упустить или не упустить благоприятный момент».

Главным козырем посла был приезд Гото, о котором он говорил взволнованно и многословно. «Поездка к нам Гото есть один из тех благоприятных моментов, упустить который может иметь впоследствии отрицательные результаты. Япония стоит как бы на перепутье, и поездка Гото имеет громаднейшее значение для того, чтобы повести Японию по дружественному нам пути. Для развития добрых отношений между нами поездка Гото имеет решающее значение. Завтра он уезжает. Он чрезвычайно энергично стремился к тому, чтобы добиться с нами соглашения. Он в высшей степени озабочен этим вопросом, ибо, если данное ему поручение кончится разрывом переговоров, это нанесет удар всей его миссии и поведет к обратным результатам. Он пользуется в Японии громадной известностью, и вся Япония смотрит, чем кончится его поездка. Это в высшей степени важный момент в отношениях между нашими странами. Вся Япония смотрит на него, и если окажется, что порученное ему дело кончилось разрывом переговоров, это даст в Японии толчок, чтобы повернуть к обратным тенденциям. В Японии будет создано впечатление о неуспехе миссии Гото, долженствовавшей иметь решающее значение. Если мы обмениваемся с Гото весьма дружественными общими заверениями, а в то же время в практических вопросах у нас происходит разрыв, то из этого будут сделаны выводы общественным мнением в Японии… Сам Гото глубоко опечален и в высшей степени разочарован тем, что его дружественные усилия не увенчались успехом».

Беседа Танака с Чичериным напоминала разговор двух глухих, которые отказываются слышать аргументы друг друга. Однако уже в начале разговора посол дал понять, что японская сторона готова пойти на последний компромисс, если и партнер сделает ей шаг навстречу. Можно предположить, что это была личная инициатива Гото, который не хотел уезжать из Москвы с пустыми руками, – совсем как Мацуока в апреле 1941 г., который в последний момент все-таки сумел договориться со Сталиным о ликвидации японских концессий на Северном Сахалине, чтобы заключить пакт о нейтралитете. Однако Чичерин был непоколебим, ссылаясь на то, что конвенция уже закончена и парафирована, а японская сторона пытается выставить после этого дополнительные условия.

21 января Гото нанес прощальный визит наркому. Вечером того же дня Танака сообщил в НКИД, что японское правительство приняло советскую формулу и уполномочило его подписать конвенцию. Связь этого решения с отъездом Гото очевидна. Конвенция была подписана два дня спустя, когда он уже покинул Москву, но знал, что цель достигнута и можно со спокойной душой отправляться домой. Полагаю, именно он убедил премьера – решение зависело в первую очередь от него – согласиться на уступки ради успешного достижения главной цели.

Теперь рассмотрим «китайские дела» на московских переговорах. В отличие от двух предыдущих, это был политический, даже геополитический вопрос – пожалуй, самый важный среди трех, поэтому именно ему были в основном посвящены две беседы Гото со Сталиным. Обеспокоенный усилением инспирируемой и поддерживаемой Москвой коммунистической пропаганды в Северном Китае, Гото еще в конце 1926 г. говорил Довгалевскому, что «японо-советское соглашение по вопросу о Северо-Восточном Китае ускорило бы процесс «стабилизации» Китая, следствием чего было бы участие Китая в соглашении. По мнению Гото, это тройственное соглашение привело бы к новому соотношению сил в бассейне Тихого океана и перераспределению богатств этого района. В ответ ему было разъяснено, что Советский Союз не может вступать в какие-либо соглашения о третьих странах без их ведома. План тройственного соглашения не вызвал возражений».[130]

19 января 1927 г. Гото вызвал к себе Мицукава Камэтаро, профессора университета Такусеку (в котором был ректором), молодого, но уже признанного специалиста по Китаю. Изложив свое видение ситуации, Гото попросил его составить меморандум о русско-японском сотрудничестве в деле решения китайских проблем, который собирался распространить для обсуждения среди влиятельных представителей политических и деловых кругов. Мицукава немедленно взялся за работу и уже на следующий день вручил документ довольному ректору. После смерти Гото он обнародовал меморандум, но публикация была сделана не очень аккуратно, поэтому в 1990 г. историк М. Есимура републиковал его по автографу.[131]

Знакомство с меморандумом показывает, что он был использован и во время визита в Москву. Гото подчеркивал важность именно двустороннего сотрудничества Японии и СССР в деле обеспечения политической стабильности в Китае, которая станет гарантом успешного экономического освоения и развития региона. После Синьхайской революции 1911 г. Китай перестал существовать как единое централизованное государство, поэтому предложения Гото касались в основном Маньчжурии, независимой де-факто территории, где единолично правил «старый маршал» Чжан Цзолин – типичный представитель категории военных-феодалов-гангстеров, в руках которых в 1910-1920-е годы оказалась большая часть бывшей Срединной империи. Чжан Цзолин находился под влиянием японцев (одновременно стараясь найти modus vivendi с северным соседом), но в середине двадцатых попытался избавиться от их опеки и переориентироваться на США и Великобританию. 4 июля 1928 г., через полгода после визита Гото в Москву, он был убит в результате покушения, организованного группой офицеров Квантунской армии, однако его сын и преемник «молодой маршал» Чжан Сюэлян занял еще более антияпонскую и антисоветскую позицию, что привело сначала к конфликту с СССР в 1929 г., а затем к «Маньчжурскому инциденту» 1931 г. В итоге Квантунская армия полностью оккупировала Маньчжурию, где было создано государство Маньчжоу-Го, находившееся под контролем Японии.

План Гото был ориентирован как раз на предотвращение конфликтов, поскольку и он, и Мицукава были связаны с деловыми, а не с военными кругами. Их беспокоило усиление агрессивной коммунистической пропаганды, причем не столько в самой Маньчжурии, где «старый маршал» искоренял ее с помощью беспощадных репрессий, сколько в соседних провинциях. Гото был за сотрудничество с «большевистской Россией», но против «большевизации Китая», как прямо сказано в меморандуме. Эти же идеи он изложил в записках для премьера Танака, одну из которых передал ему 15 июня 1927 г..[132] События показали, что Танака в полной мере воспринял идеи Гото, хотя – как военный – был больше склонен оправдывать расширение японского военного присутствия в регионе и даже применение силы. Но нет никаких сомнений в том, что идеи и планы, изложенные Гото в Москве, получили предварительное одобрение премьера.

Когда в Москве Гото вернулся к этой теме, Чичерин сразу же поставил вопрос перед политбюро. 29 декабря «Инстанция» постановила: «Поручить т. Чичерину при свидании с Гото заявить приблизительно следующее: 1) Мы согласны, что китайская проблема действительно представляет предмет общих интересов, который подлежит разрешению путем взаимного понимания, причем понятно, что китайская сторона не должна терпеть ущерба, как правильно говорит об этом меморандум барона <правильно: виконта, но для политбюро это, видимо, было не так важно. – В.М.> Гото. 2) Мы считаем, что престиж СССР в Китае, в китайском народе, достаточно велик, чтобы его поддержание могло требовать каких-либо экстраординарных мер. Что касается китайских коммунистов, то коммунистическая пропаганда, по нашему мнению, не представляет собой чего-либо особенного, из ряда вон выходящего, т.к. она существует везде во всех странах, в том числе и в Японии. Мы не понимаем той тревоги и беспокойства, которые проявляют некоторые японцы. Коммунистическая пропаганда является неизбежным спутником национального движения, и, коль скоро допущено национальное движение в Китае, обязательно будет иметь место и коммунистическая пропаганда. Наше отношение к китайским делам с точки зрения коммунистической пропаганды состоит в том, что мы придерживаемся абсолютного нейтралитета. Мы ни в коем случае не допустим, чтобы кто-либо из служащих наших учреждений в Китае когда-либо имел то или иное отношение к коммунистической пропаганде. Никто из наших служащих, уличенных или заподозренных в коммунистической пропаганде, не может быть оставлен в учреждении ни одной секунды. Пусть скажет Гото, что нужно еще предпринять, чтобы избавить японцев от преувеличенной, а иногда прямо смешной тревоги по поводу <коммунистической. – В.М.> пропаганды в Китае».[133] Можно не сомневаться, что Чичерин передал все в точности. Не вызывает сомнений и то, что Гото ему не поверил, но не подал виду.

Тогда Гото решил прямо обсудить эту проблему со Сталиным, поскольку верил в силу личных контактов между «сильными мира сего». Сталин в те годы практически не встречался с иностранными некоммунистическими деятелями, но сделал приметное исключение для Кухара, с которым беседовал тет-а-тет, в присутствии только переводчика, а затем и для Гото.

Первая беседа Гото со Сталиным 8 января началась с прямого и, надо полагать, вполне откровенного обмена мнениями. Гото начал с того, что Китай сейчас находится в хаосе и оставлять его в этом положении крайне опасно. Сталин ответил, что решение китайской проблемы затруднено по трем причинам. Во-первых, это отсутствие в Китае единой центральной власти; во-вторых, вмешательство иностранных держав в китайские дела без должного знания и понимания внутриполитической обстановки и местных особенностей; в-третьих, возможность усиления в Китае – в условиях постоянного давления извне – ксенофобских и изоляционистских настроений. Согласившись с собеседником, Гото вернулся к своей излюбленной мысли, что поддержание мира на Востоке зависит от сотрудничества СССР и Японии, а в перспективе – и Китая. «Значит, Вы хотите, – переспросил Сталин, – чтобы Россия ничего не предпринимала в Китае, не посоветовавшись с Японией? Таково желание Японии?» Гото поспешил заверить, что это не так, но именно слаженность действий двух стран является залогом успешного поддержания мира и стабильности.

Согласившись в принципе с идеей японо-советских консультаций по китайским проблемам, Сталин спросил, что Гото считает нужным для их успеха. Гото начал с того, что японская дипломатия до сих пор в значительной степени ориентируется на США и Великобританию, но понимание необходимости проведения независимой внешней политики усиливается. Партнерство с Россией и Китаем стало бы проявлением ее независимости. Однако он снова выразил опасения относительно возможной «большевизации» Китая в результате деятельности Коминтерна, сделав вежливую оговорку, что понимает различие между этой организацией и советским правительством и что сам он Коминтерна не боится, но многие в Японии боятся.

Сталин начал с того, что в Китае идет интенсивная борьба угнетенных классов против угнетателей, которая и является главной причиной нестабильности. В таких условиях распространение идей коммунизма естественно и неизбежно. Коминтерн существует девять лет, продолжал Сталин, а нестабильность в мире возникла куда раньше. Переходя к отношениям Коминтерна с советским государством, Сталин не без иронии заметил: за границей одни считают, что правительство руководит Коминтерном, другие, что Коминтерн руководит правительством, но ни те, ни другие не правы. Коминтерн – международная политическая организация, охватывающая много стран, и т.д. Словом, повторение всего того, что десятью днями раньше политбюро постановило отвечать японскому гостю.

Гото напомнил, что пришел для обмена мнениями по конкретным вопросам, а не для общих политических оценок. В качестве основных недостатков политики России в отношении Китая он указал на недостаточное знание и понимание ситуации, а также на склонность к поспешным действиям. «Корни древней цивилизации в Китае очень глубоки, и новому общественному движению там трудно добиться успеха». Впрочем, признал Гото, и у японской политики в отношении Китая много недостатков. Сталин согласился и с первым, и со вторым, заметив, что главным недостатком японской политики является непонимание характера «нового общественного движения» в Китае. Новый национализм Китая, вызванный к жизни экспансией иностранных держав, аналогичен тому, который появился в Японии «семьдесят лет назад» (т.е. перед «реставрацией Мэйдзи») и укоренен в ее современной цивилизации.

Затем вопросы стал задавать Сталин. Собеседники поговорили о Чжан Цзолине (Гото заметил, что его режим непрочен и долго не продержится) и о бесперспективности ориентирования японской политики в Китае на США (Гото согласился), после чего Сталин поинтересовался идеями Гото относительно экономического сотрудничества. Гото ответил, что в этот раз собирался говорить только о китайских делах и попросил о второй встрече, которая состоялась 14 января. На сей раз почти весь разговор был посвящен рыболовной конвенции, но Сталин вновь заговорил о маньчжурском диктаторе, охарактеризовав его как реакционного и ограниченного националиста, не знающего окружающего мира и не понимающего происходящих в нем глобальных процессов.

Подводя итоги визита во время заключительной встречи с Чичериным 21 января, Гото вернулся к торговому договору и пакту о ненападении, заключить который советская сторона предлагала уже не раз. Премьер Танака уклонялся от заключения пакта, опасаясь негативной реакции со стороны США и Великобритании, о чем Гото прямо говорил Чичерину и Карахану. Руководство МИД ставило пакт в зависимость от рыболовной конвенции и торгового договора. Гото предлагал сценарий постепенного продвижения, предусматривавший вслед за заключением рыболовной конвенции подписание торгового договора и ряда концессионных соглашений, что подготовило бы правящие круги и общественное мнение Японии к переговорам о политическом соглашении. На это Чичерин ответил: «Советский Союз, со своей стороны, считает подписание как торгового договора, так и пакта о ненападении в высшей степени желательным. СССР к этому стремится и будет их приветствовать».

Визит в Москву стал «лебединой песней» Гото. Первоначально Танака предполагал, что оттуда его посланец отправится в Берлин на предмет выяснения перспектив сотрудничества трех держав. Однако граничащая с истерией нервозность британской и французской прессы вынудила отменить вторую часть поездки. В Германию поехал только Мори, но подробности его вояжа нам неизвестны.

По возвращении домой Гото выступил с несколькими лекциями о поездке, высоко оценивая экономические успехи СССР и призывая к расширению экономического и политического сотрудничества двух стран. В знак признания его заслуг в том же году он был возведен в графское достоинство. Но силы старого евразийца были на исходе, и 13 апреля 1929 г. Гото скончался. Как только это известие дошло до Москвы, Карахан пригласил к себе японского поверенного в делах Сако и вручил ему ноту: «Прошу Вас принять и передать вашему Правительству искреннее и глубокое соболезнование по случаю смерти графа Гото. Правительство СССР в полной мере разделяет скорбь японского народа, потерявшего в лице графа Гото выдающегося государственного деятеля, заслуги и труды которого по упрочению и дальнейшему развитию отношений и взаимного понимания между нашими странами столь высоко нами ценились и играли столь важную роль в деле политического, экономического и культурного сближения между СССР и Японией. Эта потеря особенно тяжела мне лично, поскольку многолетнее наше сотрудничество научило меня ценить высокие личные качества покойного графа».[134] Можно поверить в искренность Карахана, выходившую за пределы обычной дипломатической вежливости.

Несостоявшийся пакт

Со смертью Гото, за которой вскоре последовали советско-китайский конфликт на КВЖД и «Маньчжурский инцидент», и без того немногочисленные круги японских евразийцев-русофилов лишились наиболее влиятельной фигуры. Стало ясно, что основной позитивный импульс в развитии советско-японских отношений в двадцатые годы шел именно от него.

До начала 1932 г. отношения двух стран оставались неблизкими, но дружественными. Военный конфликт Особой Краснознаменной Дальневосточной Армии (ОКДВА) под командованием В.К. Блюхера с войсками Чжан Сюэляна на севере Маньчжурии в 1929 г. протекал при благожелательном нейтралитете японцев, видевших в «молодом маршале» несравненно более опасного противника.[135] Похожая картина повторилась и с началом «Маньчжурского инцидента» в сентябре-октябре 1931 г. Сами по себе эти события не имеют прямого отношения к теме нашего исследования, а потому рассматривать их мы не будем. Однако необходимо заметить, что в отечественной литературе они до сих пор освещаются тенденциозно, в антияпонском духе, как это принято в англо-американской историографии. Думается, пришла пора посмотреть на них по-новому, опираясь прежде всего на источники того времени, а не на сомнительные послевоенные «вердикты истории». Но это уже тема отдельного разговора.[136]

Так вот, с началом «Маньчжурского инцидента» японские дипломаты, желая заручиться нейтралитетом СССР, ссылались как на прецедент на его поведение во время конфликта 1929 г. Литвинов решительно отверг подобные аналогии, но воздержался от каких бы то ни было антияпонских акций.[137] Поэтому в критические месяцы осени-зимы 1931 – 1932 гг. советско-японские отношения выгодно отличались от отношений Японии с другими державами.

Конечно, напряженность существовала, потому что военные действия шли в непосредственной близости от советских границ, для защиты которых и была предназначена постоянно укреплявшаяся ОКДВА. Верно оценил ситуацию историк А. Раппапорт: «Позиция Японии <в Маньчжурии. – В.М.> была сильной и безопасной. Единственная возможная угроза могла исходить от Советского Союза, поэтому с самых первых дней конфликта Токио напряженно и внимательно следил за Москвой». Была ли договоренность о советском невмешательстве, как полагали некоторые? «Нет никаких документальных доказательств существования какой бы то ни было договоренности между двумя державами. Вся имеющаяся информация свидетельствует, что руководители в Москве были серьезно обеспокоены «Маньчжурским инцидентом». Они рассматривали его как часть глобального плана капиталистических государств по окружению коммунизма с Японией в качестве передового отряда и орудия постоянного стремления Запада уничтожить большевизм».[138] Тем не менее в начале 1932 г. «общее впечатление было таково, что ни Япония, ни Россия не хотят войны в то время, как обе страны заняты множеством других серьезных проблем».[139]

В этих условиях Советский Союз предпринял первый решительный шаг. 31 декабря 1931 г. посол во Франции Ёсидзава (подписавший Пекинскую конвенцию 1925 г.), только что назначенный министром иностранных дел, находился в Москве проездом из Парижа в Токио. Несмотря на то, что была суббота и канун Нового года, Литвинов принял его для серьезного разговора, Кроме них во встрече принимали участие заместитель наркома Карахан и японский посол Хирота. Известный, в отличие от Литвинова, своей «светскостью», Карахан легко входил в контакт с иностранными дипломатами, а со скромным, трудолюбивым и совершенно «несветским» Хирота у него установились весьма доверительные и даже похожие на дружеские отношения. Литвинов предложил японцам – уже не в первый раз! – заключить двусторонний пакт о ненападении, аналогичный тем, которые СССР подписал со многими из своих соседей. Ёсидзава, разумеется, сразу никакого ответа не дал и дать не мог.[140] 12 января 1932 г., еше до возвращения нового министра на родину, Трояновский встретился в Токио с премьер-министром Инукаи, временно исполнявшим обязанности главы внешнеполитического ведомства, и прямо поставил перед ним вопрос о пакте. В заключение беседы полпред передал начальнику департамента информации МИД Сиратори, который переводил беседу, меморандум с перечислением всех предыдущих советских инициатив и двусторонних переговоров по данному вопросу.[141]

На протяжении всего 1932 г. Литвинов в Москве и Трояновский в Токио не раз напоминали японским дипломатам и государственным деятелям, включая военного министра Араки, о советских предложениях, намекая, что СССР готов к уступкам вплоть до признания де-факто Маньчжоу-Го [В январе 1932 г. госсекретарь США Г. Стимсон выступил с призывом об официальном непризнании Маньчжоу-Го, что было поддержано Лигой Наций.] путем открытия генеральных консульств и продажи КВЖД.[142] Однако ответ был дан только через год, когда ситуация радикально изменилась: 13 декабря 1932 г. преемник Ёсидзава на посту министра уже известный нам Утида вручил Трояновскому конфиденциальную ноту с отказом от пакта. Официальной мотивировкой было то, что обе страны подписали Антивоенный пакт 1928 г. («пакт Бриана-Келлога»), который делает дополнительные двусторонние соглашения излишними.[143] Кроме того, отрицательное отношение министра к советским предложениям и вообще к России было хорошо известным фактом.

Советский Союз настаивал на предании документов гласности, поскольку предложение было официально обнародовано сообщением ТАСС еще в феврале: сообщение было призвано опровергнуть слухи о секретном соглашении между СССР и Японией по маньчжурским или каким-либо другим вопросам. Утида категорически возражал против огласки – как лично, так и через японских дипломатов в Москве. Однако СССР был настроен решительно: ответная нота советского правительства, датированная 4 января 1933 г., была не только вручена министру, но и опубликована две недели спустя, 17 января, правда, в изложении и без некоторых фраз, вызвавших особое недовольство МИД Японии (прямые намеки на агрессивные намерения Японии и т.д.).[144] Утида соглашался только на публикацию коммюнике, однако советское руководство, понимая, что заключения пакта сейчас уже не добиться и что ему в этом отношении терять нечего, обнародовало весь объем информации, не спрашивая ничьего согласия. Публикация вызывала взрыв недовольства в Токио, но советская позиция оставалась непреклонной. Формально инцидент мог считаться исчерпанным, но отношения между странами основательно осложнились.

Тем временем произошел один примечательный, хотя и не получивший никакой огласки случай. В мае 1932 г. в Москве Хирота заговорил со своим германским коллегой Дирксеном о желательности японо-германского сотрудничества с непременным привлечением к нему Советского Союза. Дирксен идею в принципе одобрил, но указал на напряженность между СССР и Японией, наличие которой делает этот план неосуществимым, по крайней мере, в нынешней ситуации. Он сообщил о разговоре статс-секретарю МИД фон Бюлову, но тот отнесся к сказанному гораздо более скептически. В ответном письме он заметил, что Япония скорее будет искать союза с Великобританией и Францией, а Германии, в свою очередь, не выгоден союз с такой «второстепенной» державой, как Япония. Основным камнем преткновения Бюлов считал Китай, подчеркивая заинтересованность Германии в китайском рынке и нежелательность экономических уступок в пользу Токио и Москвы. Он в принципе не исключал возможных положительных перспектив союза трех держав, но считал это делом отдаленного будущего.[145] Хирота выступал за достижение взаимопонимания с Москвой и по возвращении на родину осенью 1932 г., но Утида не внял его советам.[146]

Активным и влиятельным сторонником диалога с СССР был бывший начальник Генерального штаба ВМФ адмирал Като Кандзи («младший Като», как его называли, чтобы отличать от однофамильца Като Томосабуро, «старшего Като»), имевший репутацию ярого националиста и милитариста. Удивляться этому не следует: руководство флота считало главным противником США и благожелательно относилось к СССР, тем более что советский Тихоокеанский флот явно не представлял в то время для Японии никакой опасности. Кстати, бывший морской министр (и будущий премьер) адмирал Сайто занял после смерти Гото пост председателя правления Японо-советского общества. Главным же противником любого сближения с СССР была армия. Как писал летом 1935 г. английский посол в Токио Р. Клайв своему министру С. Хору, «для военного сознания пакт о ненападении – предложение жить в вечном мире – с единственным постоянным врагом совершенно неприемлем».[147] Особенно отличалась круги, близкие к генералу Араки, который постоянно твердил о «советской угрозе», подчеркивая ее «духовную» опасность для Японии и одновременно требуя увеличения военных расходов. Со второй половины 1932 г. военное министерство при поддержке прессы развернуло пропагандистскую кампанию на тему «советской угрозы», доводившую общественное мнение до истерического состояния. Однако это было лишь частью куда более масштабной кампании против «белого империализма», которую армия вела с самого начала «Маньчжурского инцидента», а выпады против США и Лиги Наций появились там на много месяцев раньше, чем против СССР.[148] На таком фоне решалась судьба советско-японского пакта.

11 августа Трояновский сообщал: «Почти все приходящие к нам в один голос говорят, что в армии идет энергичная подготовка к войне с нами. Настроение Араки в отношении нас в последнюю неделю ухудшилось под влиянием ознакомления с данными коммунистического процесса <очередной суд на японскими коммунистами. – В.М.>. Военные заводы работают день и ночь. Некоторые энергично выступают против войны с нами. Идет ожесточенная борьба между генералом Араки и адмиралом Като, решительно стоящим за хорошие отношения с нами. Окружение императора тоже против войны с нами… Я хочу видеться с Араки, но мне некоторые не советуют, опасаясь дурного впечатления мининдела и даже провокаций со стороны Араки».[149] Буквально на следующий день влиятельный журналист Фусэ, гордившийся тем, что брал интервью у Ленина, Троцкого и Сталина, говорил советнику полпредства И.И. Спильванеку: «Почему Араки враждебен к СССР? Он верит информации своих атташе и "агентов, которые дают одностороннюю и неправильную информацию, измеряя все, что делается в СССР, только с точки зрения японских военных». Фусэ сказал, что японские дипломаты редко пишут из Москвы, и их отчеты не могут конкурировать с информацией, получаемой от военных. Он также обратил особое внимание на несогласие армии и флота по вопросам внешней политики, на роль личной дружбы Като с Трояновским, заметив: «Но наше счастье <выделено мной. – В.М.>, что Трояновский умеет хорошо играть на противоречиях флота с армией».[150] Как ни старался Трояновский, ему не удалось добиться заключения пакта о ненападении. Однако он стал одним из самых популярных в японской столице иностранных дипломатов, а его деятельность на посту полпреда оценивалась очень высоко – в том числе самими японцами (генерал Араки демонстрировал личную симпатию к нему) и даже американцами, хотя дипломатических отношений между Москвой и Вашингтоном в то время не было. В начале февраля 1932 г. американский посол в Токио К. Форбс записал в дневнике: «Русские не угрожают, не протестуют; они просто предложили мирный <договор. – В.М.> или договор о ненападении, от которого Япония уклонилась, и продолжают тихо посылать войска в Сибирь, позволяя японцам самим разбираться, что происходит. (Это именно тот язык, который японцы понимают, – язык силы, без каких-либо угроз)».[151]


Глава третья ГИДРА КОМИНТЕРНА И ЛОНДОНСКИЕ ЛАВОЧНИКИ

Имперский министр иностранных дел заметил, что Антикоминтерновский пакт был в общем-то направлен не против Советского Союза, а против западных демократий. Он знал, и мог догадаться по тону русской прессы, что Советское Правительство осознает это полностью. Господин Сталин вставил,что Антикоминтерновский пакт испугал главным образом лондонское Сити и мелких английских торговцев.

Из записи беседы Риббентропа со Сталиным и Молотовым в ночь с 23 на 24 августа 1939 г.

Война против интересов Англии, Франции, США? Пустяки! «Мы» ведем войну против Коминтерна, а не против этих государств. Если не верите, читайте «антикоминтерновский пакт», заключенный между Италией, Германией и Японией… Смешно искать «очаги» Коминтерна в пустынях Монголии, в горах Абиссинии, в дебрях Испанского Марокко.

Из доклада И.В. Сталина на XVIII съезде ВКП (б), 10 марта 1939 г.
Превратности судьбы евразийца

Среди видных деятелей Третьего рейха (алкоголиком Леем и погромщиком Штрейхером можно пренебречь) рейхсминистру иностранных дел Иоахиму фон Риббентропу в памяти потомков не повезло, пожалуй, больше всех. Демонический, а точнее, сильно демонизированный, облик Гитлера до сих пор будоражит воображение, вызывая к жизни самые экзотические теории и делая фюрера предметом маргинального, но живучего культа «эзотерического гитлеризма». Импозантный и светский рейхсмаршал Геринг, боевой летчик, трогательно преданный памяти покойной жены Карин и к тому же известный англофильскими симпатиями, – или умело симулировавший их? – мог казаться «человеческим лицом» нацизма и даже весьма привлекательной альтернативой «бесноватому фюреру». Скромный и бесцветный трудяга Гесс прославился на весь мир донкихотским «прыжком» в Англию в разгар войны и вызывал сочувствие безнадежным, более чем полувековым сидением в Шпандау, тем более что никаких леденящих душу преступлений за ним не числилось. О Розенберге всерьез пишут как о философе, хотя Шпенглера из него явно не получается. Даже Геббельс и Гиммлер продолжают завораживать умы как злодеи мирового масштаба – «злые», но все же «гении» пиара и репрессий. О них выходят книги, написанные историками и журналистами, разоблачителями и неонацистами. Они появляются в фильмах, документальных и художественных, серьезных и не очень. В общих чертах их жизнь известна широкому читателю (даже на уровне «глянцевых» журналов), хотя нередко в искаженном виде.

Риббентропу ничего этого не досталось. Бывшие подчиненные, начиная со статс-секретаря, т.е. заместителя министра, Рихарда фон Вайцзеккера, начали ставить бывшему шефу каждое лыко в строку уже во время Нюрнбергского процесса, на что он горько жаловался в своих тюремных записях. «Если сегодня эти господа подвизаются в качестве «свидетелей» против меня, то с человеческой точки зрения это печально. Годами сотрудничая со мной, они показывали совершенно иное лицо. Но в обстановке сегодняшнего психоза возможна ведь любая смена взглядов, и при бесхарактерности многих, слишком многих людей меня это уже не удивляет. Уверен, что Обвинение при некотором нажиме сможет получить почти от каждого сотрудника министерства иностранных дел любые показания против меня, какие только оно захочет. Констатация печальная, но верная».[152]

«Многие, слишком многие» не любили рейхсминистра и тогда, когда он был в зените своей карьеры. В министерстве, которое и при нацистах во многом сохраняло чопорно-аристократический характер, его считали плебеем и выскочкой, не забывая о том, что он был «торговцем шампанским» и имел не слишком много прав на аристократическую приставку «фон» (в 33 года усыновлен бездетной теткой). Деятельность «бюро Риббентропа», о котором речь пойдет далее, вызывала постоянное раздражение кадровых дипломатов, не понимавших, зачем надо дублировать их работу, и недовольных тем влиянием, которые имели на фюрера «конкуренты», к тому же не очень-то считавшиеся с традиционными правилами дипломатии. С другой стороны, «партийные товарищи», ветераны кулачных боев с коммунистами в двадцатые годы, видели в Риббентропе, во-первых, «буржуя», во-вторых, «примазавшегося» (он вступил в партию только после первой личной встречи с Гитлером в августе 1932 г.). К тому же «специалистов» по внешней политике среди нацистских бонз хватало и без него: на особую роль в германской дипломатии претендовали «светский лев» Геринг, «пиарщик» Геббельс, глава внешнеполитического отдела НСДАП «философ» Розенберг, шеф всех зарубежных организаций партии гауляйтер Боле и даже глава Трудового фронта («упорядоченных» профсоюзов Рейха) Лей.

Со страниц послевоенных мемуаров германских, да и большинства иностранных дипломатов Риббентроп предстает человеком неумным, малообразованным, самодовольным, напыщенным, порой грубым и совсем уж не разбирающимся в мировой политике. На него возлагается вся ответственность за подчинение германской дипломатической службы нацистскому диктату и, разумеется, за все ошибки дипломатии Рейха.

Совсем как в мемуарах большинства германских генералов: все победы благодаря нашим талантам, все ошибки из-за «идиота Гитлера».

Трудно не верить трогательному единодушию осведомленных мемуаристов. Кому как не им знать правду?! Однако чем больше читаешь их мемуары, тем больше вопросов остается: а где же вы сами, господа хорошие, были? Почему не возражали? Почему не пытались переубедить шефа (который, заметим, вообще имел склонность поддаваться чужому влиянию)? Почему продолжали служить и не только не отказывались от карьеры и причитающихся благ, но еще и интриговали ради новых постов и наград? Понятно, что вопросы эти по большей части сугубо риторические. Дипломаты предпочитали тихо брюзжать в своих имениях и аристократических клубах, плести заговоры вместе с недовольными из армейских кругов, а иные и вовсе вступали в тайные контакты с иностранными разведками, что, заметим, является государственной изменой. В одном можно безусловно согласиться и с Риббентропом, и с его обличителями – подбирать себе надежных сотрудников рейхсминистр, за единичными исключениями, не умел и так и не научился.

Похоже, в общении Риббентроп был действительно не слишком приятным человеком, любившим театральные эффекты, почет и лесть. Но нас интересует совсем другое – его внешнеполитические концепции и действия, о которых у потомков тоже сложилось весьма превратное представление. Дипломатические историки советской эпохи, как и большинство их зарубежных коллег, категорически отрицали наличие у него сколько-нибудь самостоятельных идей и утверждали, что он был всего лишь «подголоском» фюрера, ссылаясь при этом на его официальные выступления. Ну а что еще можно ожидать от высокопоставленного государственного чиновника в условиях тоталитарного режима?! То же самое говорили за границей и о Молотове, иронически называя его «his master's voice», «голос его хозяина», как в слогане граммофонной компании «Victor». Антони Идена так никто не называет, хотя степень его преданности Черчиллю может вызвать в памяти эмблему той же компании – собачку, заглядывающую в трубу граммофона.

До сих пор нет ни одного исследования «дипломатии Молотова» – более того, даже сама эта проблема всерьез не ставилась. Конечно, в разговорах с иностранными дипломатами Молотов всегда ссылался на правительство, Верховный совет, политбюро как на высшую инстанцию, с которой он обязан согласовывать все свои действия [Относительно самостоятельности действий Молотова в качестве наркома иностранных дел существуют прямо противоположные точки зрения. Если Н.С. Хрущев, при всей сложности их личных отношений, считал Молотова «независимым, самостоятельно рассуждающим» и утверждал, что тот рисковал спорить со Сталиным, то иностранные дипломаты видели в наркоме только исполнителя указаний Сталина, который «не претендовал ни на что другое, кроме как быть послушным инструментом в его руках» (слова советника германского посольства Г. Хильгера, часто общавшегося с Молотовым).]. Однако его помощник В.М. Бережков вспоминал: «Мне приходилось не раз наблюдать, как Молотов нервничал, если какое-то его предложение не встречало одобрения Сталина… Распространенное на Западе мнение о том, будто Молотов не проявлял никакой инициативы и действовал исключительно по подсказке Сталина, представляется неправомерным, так же как и версия о том, что Литвинов вел свою «самостоятельную» политику, которая исчезла после его отстранения… Литвинов по самому малейшему поводу обращался за санкцией в ЦК ВКП(б), то есть фактически к Молотову, курировавшему внешнюю политику. Как нарком иностранных дел Молотов пользовался большей самостоятельностью, быть может, и потому, что постоянно общался со Сталиным, имея, таким образом, возможность как бы между делом согласовать с ним тот или иной вопрос… По моим наблюдениям, Молотов во многих случаях брал на себя ответственность».[153]

Отступление о Молотове здесь не случайно. Во-первых, именно ему пришлось общаться с Риббентропом в критические моменты истории так и несостоявшейся евразийской «оси». Во-вторых, в сложившейся репутации Молотова немало общего с Риббентропом (занятная деталь: мемуаристы уверяют, что у обоих начисто отсутствовало чувство юмора). Наконец, схожим было и их положение при диктаторах – вроде бы советника и чуть ли не друга, мнением которого дорожат, но которому часто не следуют. И Сталин, и Гитлер не любили дипломатов и не верили им (своим в том числе), а потому всегда оставляли последнее слово за собой. Однако это не значит, что у Молотова и Риббентропа не было своих взглядов на внешнюю политику и что все их действия зависели от воли Хозяина.

Лишь немногие историки воспринимали Риббентропа как самостоятельно мыслящего и – до известных примеров – действующего дипломата и политика, тем более как геополитика. Только в 1980-1990-е годы работы В. Михалки, М. Миякэ и Г. Городецкого показали, что пропагандировавшаяся Риббентропом идея союза с Японией и СССР для создания евразийского «континентального блока» не только была вполне оригинальной (предшественники у рейхсминистра, конечно, были), но и открыто противоречила антирусской и, до известной степени, пробританской, атлантистской ориентации Гитлера. Признавая изначальную слабость позиции Риббентропа – даже с учетом ее поддержки в военных и финансовых кругах Германии – в противостоянии с фюрером, о котором «сверхдипломат» вспоминал накануне казни, эти авторы рассматривают его концепции как полноценную «евразийскую» альтернативу курсу Гитлера. Автор этих строк вполне присоединяется к ним. Можно посетовать, что интереснейшие работы Михалки и следующего за его трактовкой Миякэ, в которых высказаны еретические для современной «политкорректности» мысли, до сих пор почему-то не переведены на ставший международным английский язык, в то время как сочинения, изображающие Риббентропа карикатурной, зловеще-комической фигурой, активно тиражируются (в том числе и в нашей стране).

Думается, главная причина устойчивой нелюбви к нему атлантистов – геополитическая ориентация Риббентропа. В послевоенном мире некому было сказать о нем доброе слово. Для неонацистов он интереса не представлял. Для атлантистов он был откровенным врагом. Для Советского Союза, отношения с которым он искренне стремился улучшить, – всего лишь одним из «нацистских преступников». Предвидя упреки в «попытках реабилитации военных прступников» (слышал и читал по своему адресу уже не раз), автор тем менее решил взглянуть на идеи и действия рейхсминистра иностранных дел не так, как это принято в большинстве книг. И здесь нам более всего помогут документы.

Первым крупным дипломатическим успехом Риббентропа было заключение англо-германского морского соглашения 18 июня 1935 г., но еще годом раньше Гитлер назначил его уполномоченным по вопросам разоружения, т.е. по наболевшей проблеме, о которую уже споткнулись не только дилетанты Геббельс и Розенберг, но и «тертые» профессионалы – министр иностранных дел фон Нейрат и будущий посол в СССР Надольный. Вовлечение во внешнеполитическую активность людей, не служивших в МИД, было характерной чертой Гитлера, объяснимой его недоверием к карьерным дипломатам, которых он считал реакционерами и снобами, если не потенциальными изменниками. Нельзя сказать, что он был полностью неправ, так как многие секретные документы оперативно попадали в Лондон, Вашингтон и Москву от «доброхотов», даже без дешифровки кодов разведками этих стран. Кроме того, фюреру нужен был «свой» человек, более-менее сведущий в мировой политике и умеющий быть comme il faut в международном светском обществе, для чего партайгеноссе Геббельс, Розенберг и тем более Лей явно не подходили.

Риббентроп был одним из главных действующих лиц в переговорах января 1933 г. между руководством НСДАП во главе с Гитлером, с одной стороны, и группой консервативных политиков, включая бывшего канцлера фон Папена. Вместе с Папеном будущий министр служил в 12-м гусарском полку в Первую мировую войну, во время которой был несколько раз ранен и получил Железный крест первой и второй степени. Целью переговоров была замена кабинета «политического генерала» фон Шлейхера коалиционным кабинетом во главе с Гитлером. Несколько ключевых встреч состоялось непосредственно в особняке Риббентропа в Далеме, аристократическом районе Берлина. И после назначения канцлером Гитлер не раз бывал в этом доме, слушая рассказы словоохотливого хозяина о заграничных путешествиях. Вынужденный пока считаться с партнерами по коалиции и не имея возможности разом перестроить государственный аппарат и заполнить его своими людьми, фюрер, уверовавший в познания и способности Риббентропа, сделал его личным советником по вопросам внешней политики, оставив до поры министром иностранных дел Нейрата. В апреле 1933 г. Риббентроп (между прочим, не только «торговец шампанским», но и автор статей по вопросам экономики в популярной «Фоссише цайтунг») создал небольшой, но влиятельный аналитический центр, который назывался «бюро Риббентропа» (Riebbentrop Dienstelle) и занимал особняк неподалеку от здания МИД, что особенно раздражало дипломатов.

В формировании внешнеполитических идей и воззрений Риббентропа, в определении его геополитической ориентации немалую роль сыграл Карл Хаусхофер, имя которого встречается едва ли не в каждой главе этой книги. В отличие от многолетней дружбы семьи Хаусхоферов с Гессом (именно Гесс познакомил Хаусхофера с Гитлером), о личных отношениях Хаусхофера и Риббентропа известно немного. Сын генерала-профессора Альбрехт Хаусхофер работал в «бюро Риббентропа» в качестве ведущего эксперта по Дальнему Востоку, унаследовав интерес и любовь к этим краям. Однажды Альбрехт спросил отца, почему тот поддерживает нацистов. «Будем учить наших хозяев», – многозначительно проронил старый геополитик.[154] Отвечая после войны на вопросы американских разведчиков о своих отношениях с Риббентропом, старший Хаусхофер кратко сказал, что «учил его читать карты». «Что вы имеете в виду под чтением карт?», – переспросил один из американцев. Видимо, считая излишним посвящать врагов в детали, Хаусхофер сухо, но внушительно ответил: «Я учил его базовым политическим принципам».[155] Под этим следует понимать основы евразийской геополитики и геостратегии – именно такой ориентации и придерживался Риббентроп, выступая за военно-политический союз с Японией, а затем и с Россией [Еще одним связующим звеном между ними можно считать Фрица Хессе, бывшего ученика Хаусхофера по Мюнхенскому университету, ставшего доверенным лицом Риббентропа в бытность его послом в Лондоне.].

Действующие лица

Главным политическим успехом «бюро» и личным триумфом его честолюбивого начальника стало заключение Антикоминтерновского пакта. Пакт, точнее, Соглашение против Коммунистического Интернационала, был парафирован в Берлине 23 октября 1936 г. и официально подписан там же месяц спустя, 25 ноября, вступив в силу с этого момента. Но сначала необходимо рассказать его предысторию, вокруг которой нагромождено столько неправды. А важна эта история еще и потому, что именно в ней выходят на сцену почти все главные действующие лица нашего исследования.

И советская пропаганда, и леволиберальные круги Европы и Америки немедленно охарактеризовали соглашение как «адский военный план, состряпанный гитлеровским фашизмом и японской военщиной».[156] С некоторым смягчением выражений такая оценка жива до сих пор, войдя в большинство энциклопедий, учебных и справочных изданий. Однако в свете известных ныне фактов эта, с позволения сказать, «версия» не выдерживает никакой критики.

Первая достоверно известная конкретная попытка японско-германского сближения при нацистском режиме относится к 1934 г. Практических результатов она не дала, но интересна тем, кто в ней участвовал. «<В субботу, т.е. в выходной день> 7 апреля 1934 г. Гесс в частном порядке встретился с японским военно-морским атташе <контр->адмиралом Эндо у профессора <Карла> Хаусхофера на Кольбергерштрассе 18 <в Мюнхене> и обратился к нему с полуофициальными предложениями, хотя и германская армия, и министерство иностранных дел явно предпочитали Китай Японии. Марта Хаусхофер подавала чай, а профессор переводил. Поначалу оба были сдержаны в своих суждениях, но затем Гесс заявил в открытую: «Ну что ж, я могу сообщить вам – а я говорю от имени фюрера – мы искренне желаем, чтобы Германия и Япония шли одним курсом. Но я должен заметить, что в этом не может быть ничего такого, что поставило бы под угрозу наши отношения с Великобританией». Эндо расплылся в одобрительной улыбке, которая обнажила его золотые зубы, а Хаусхофер облегченно вздохнул. В своих неопубликованных записях он описал эту встречу как первый шаг на пути к Антикоминтерновскому пакту, который страны заключили в ноябре 1936 г.».[157]

Отметим следующие важные моменты: а) инициатива сближения исходила не от руководства Германии, а от Хаусхофера или от японцев; б) с германской стороны переговоры вел заместитель Гитлера по партии, а не военный или дипломат; в) Гитлер и Гесс как атлантисты ставили отношения с Великобританией выше любых перспектив союза с Японией; г) первые попытки сближения были сделаны еще до контактов Риббентропа с японским военным атташе Осима Хироси, сыгравшим решающую роль в подготовке Антикоминтерновского пакта.

Японские дипломаты в Берлине и Токио внимательно следили за первыми шагами Гитлера после его прихода к власти. Однако они, как показывают документы Архива МИД Японии, явно недооценивали политический потенциал НСДАГТ и переоценивали политическое влияние рейхсвера. Возможно, в своих оценках дипломаты исходили из характерных для тогдашней Японии представлений, что во внутренней политике армия «по определению» играет большую роль, нежели политические партии. Напомним, что после военного мятежа 15 мая 1932 г. в Японии закончился недолгий период «партийных кабинетов» и к власти пришло «правительство национального единства» во главе с отставным адмиралом Сайто, а пост военного министра сохранил за собой генерал Араки, лидер и идеолог наиболее экспансионистски настроенных кругов армии. В следующем 1933 г. Япония вышла из Лиги Наций, не найдя с ней общего языка в деле урегулирования «Маньчжурского инцидента» и не желая поступиться ничем из своих «приобретений» на континенте. В стране нарастали националистические и авторитарные тенденции. Одновременно усиливалась и международная изоляция Япония. Все это вынуждало к поиску новых союзников.[158]

Считается, что подготовка к сближению Германии и Японии началась еще в 1933 г., но с обеих сторон велась неактивно и неофициально. Однако советское руководство, усмотрев в этом новую попытку «окружения» первого в мире государства рабочих и крестьян фашистскими империалистическими хищниками, как тогда выражались, начало демонстративно бить тревогу, когда сближение еще только намечалось. Советская пресса уже в конце 1933 г. изображала рутинный обмен дипломатическими любезностями как прелюдию союза (с неслучайными ссылками на британские и французские газеты), но это нагнетание драматизма явно опережало события. Преувеличивать значение попыток японо-германского сближения до начала 1935 г. не следует. Хотя, конечно, велико искушение отыскать зловещий grand design уже в эти годы, исходя из последующего развития событий, как это делали некоторые историки.

Реальные условия для достижения взаимопонимания между двумя странами, которым грозило превратиться в изгоев мировой политики, возникли только в 1934 г. Помимо встречи Гесса и Хаусхофера с японским военно-морским атташе, следует упомянуть вояж принца Кая, кузена императрицы Нагако и майора сухопутных сил. Принц путешествовал по Европе с марта по август того же года и после официального визита в Германию стал активно выступать за японо-германский альянс. По скандинавским странам его по долгу службы сопровождал посланник Сиратори Тосио, в недавнем прошлом директор департамента информации МИД, «сосланный» из Токио за слишком независимую позицию и слишком экспансионистские взгляды. Наряду с Осима он станет главной фигурой подготовки Антикоминтерновского пакта с японской стороны, а затем первым в Японии выдвинет идею «континентального блока» в новых условиях, сложившихся после «пакта Молотова-Риббентропа».

5 марта 1934 г. сорокасемилетний полковник артиллерии Осима, сын бывшего военного министра и германофил во втором поколении, был назначен военным атташе в Германию. К тому времени он уже имел неплохой опыт полевой, штабной и военно-дипломатической службы: помощник военного атташе в Германии в 1921-1923 гг., военный атташе в Австрии и по совместительству в Венгрии в 1923-1924 гг. Осима хорошо владел немецким языком (по некоторым отзывам, лучше других японских военных и даже дипломатов, находившихся в Берлине в одно время с ним), любил Германию и восхищался ее армией. В нацистском опыте он видел вполне подходящую для Японии модель социальных и политических преобразований, хотя в Токио подобные воззрения еще долго оставались весьма непопулярными. Кроме того, на протяжении многих лет его преследовал кошмар – перспектива русско-германского сотрудничества против Японии, подобно секретному соглашению, заключенному Вильгельмом II и Николаем II в Бьёрке 24 июля 1905 г., на завершающем этапе русско-японской войны. Одной из главных целей своей работы в Германии Осима как раз и считал предотвращение «нового Бьёрке», возможность которого он допускал даже с учетом взаимной враждебности двух стран в середине 1930-х годов [Об этом Осима в 1960-е годы не раз рассказывал своему соседу – молодому в то время историку М. Миякэ, который, в свою очередь, в 2000 г. сообщил это автору настоящей работы.].

Осима прибыл в Берлин в апреле 1934 г. Круг его обязанностей, согласно инструкциям, полученным перед отъездом от начальника Генерального штаба принца Канъин, был не так уж широк, учитывая ограниченные масштабы военного сотрудничества двух стран. Главная работа шла по линии сбора разведывательной информации, прежде всего о Советском Союзе, и обмена ею с германской стороной. В это время Осима свел личное знакомство с Герингом, будущим начальником Верховного командования вермахта Кейтелем, главой военной разведки (абвер) Канарисом и фактическим шефом всей политической полиции рейхсфюрером СС Гиммлером.

Осима полагалось заниматься только военными вопросами, но в их решении он был полностью независим от посла. Согласно существовавшим правилам, японские военные атташе могли и должны были самостоятельно вести переговоры по всем военным вопросам, но при этом они же сами и решали, какие вопросы относятся к их компетенции, а какие нет. Именно это определило характер подготовительного, наиболее важного этапа переговоров об Антикоминтерновском пакте. Первоначально Осима не ставил посла Мусякодзи в известность о них, а посылал свои доклады прямо в военное министерство и Генеральный штаб (ни один из этих документов не сохранился, и о них известно только из показаний самого Осима и других лиц). По мере того как военные круги проникались идеей сближения двух стран, они вступали в контакт с министерством иностранных дел, которое давало соответствующие инструкции послу. Кроме того, по воспоминаниям бывшего корреспондента «Асахи симбун» в Германии Хамада, посол не имел личных связей ни с кем из нацистских лидеров и вообще не пользовался авторитетом в Берлине.[159] Когда в конце 1935 г. Мусякодзи уехал в Токио, покинув Берлин почти на полгода, активность военного атташе только возросла.

«Бюро Риббентропа», ставшее главным партнером Осима, тоже вело переговоры без какого-либо согласования и даже контактов с германским министерством иностранных дел. Таким образом, со стороны Японии главным инициатором сближения выступали военные круги, со стороны Германии – партийные. Поэтому ни в немецких, ни в японских дипломатических архивах почти не сохранилось документов о подготовке пакта. Риббентроп позже объяснял это следующим образом: «Фюрер пожелал, чтобы подготовка к осуществлению данного плана велась не по линии германской официальной политики, поскольку здесь речь идет о мировоззренческом вопросе. Поэтому он поручил мне подготовить указанный пакт».[160] Так ли это?

Точной даты знакомства Осима и Риббентропа мы не знаем. Достоверно известно, что весной 1935 г. переговоры уже велись, так что знакомство можно с большой долей вероятности отнести к предыдущему году. Риббентроп приписывал инициативу сближения с Японией Гитлеру: «Еще несколькими годами ранее <1936 года. – В.М> Адольф Гитлер говорил со мной о том, нельзя ли в какой-либо форме завязать с Японией более тесные отношения. Я отвечал ему, что у меня самого есть кое-какие связи с японцами и что я установлю с ними необходимый контакт».[161] Никакие другие источники это не подтверждают. Об инициативе самого Риббентропа свидетельствовал германский посол в Японии Дирксен в письме от 1 января 1936 г. к фон Эрдманнсдорфу, курировавшему в МИД дальневосточную политику. Вторым инициатором Дирксен называл Канариса и решительно отрицал инициативу Осима.[162]

Достоверность сказанного, однако, вызывает сомнения: в отличие от большинства коллег по министерству, в вопросе об отношениях с Японией Дирксен солидаризовался, хотя и не полностью, с Риббентропом и старался подчеркнуть значимость действий последнего. Дело в том, что тогда дипломаты обеих стран не только не видели реальных перспектив сотрудничества – напротив, интересы двух стран фатальным образом пересекались в Китае, где Германия традиционно поддерживала Чан Кайши, главного военного и политического противника японцев. Гоминьдановский режим активно закупал и в веймарской, и в нацистской Германии оружие и военные материалы, а в организации и обучении его армии участвовали германские военные советники, начиная с бывшего командующего рейхсвером фон Секта, активного сторонника германо-советского сотрудничества в 1920-е годы (кстати, под его началом в годы Первой мировой войны служил Риббентроп). Версия об инициативе Риббентропа в заключении Антикоминтерновского пакта была закреплена в «вердиктах» Нюрнбергского и Токийского трибуналов, а также в послевоенных мемуарах германских дипломатов, оценку достоверности которых мы дали выше. Доверия они не заслуживают.

В окружении Риббентропа на начальном этапе переговоров заметную роль играл Фридрих Гак, лоббист немногочисленной части военно-промышленного комплекса, которая стремилась к расширению торговли с Японией (прочие продолжали ориентироваться на Китай). За сближение с Японией выступал также соперник Риббентропа Розенберг, сыгравший решающую роль в признании японцев «почетными арийцами». Это приводило потенциальное сближение в соответствие с расовыми доктринами нацистов, которые, по понятным причинам, вызывали в Японии резко отрицательную реакцию. Достаточно перечитать, что написано о японцах в «Майн кампф»…

Исследуя в начале 1960-х годов историю Антикоминтерновского пакта, японский историк Т. Охата имел возможность основываться не только на документах, но и на личных свидетельствах участников событий. Он убедительно показал, что инициатива японо-германского сближения исходила от Осима. В этом бывший военный атташе сам признавался на старости лет, опровергая свои показания на Токийском процессе и предшествовавшем ему следствии, где он преуменьшал собственную роль и «валил» все на покойного Риббентропа. В 1966 г. Осима откровенно говорил американскому историку X. Бервальду: «Да, можно сказать, что Риббентроп и я были очень близкими друзьями. Мы часто встречались по вечерам, славно проводя время за вином и ликерами. Пожалуй, тот первый Антикоминтерновский пакт <1936 года. – В.М.> никогда не был бы заключен, если бы между Риббентропом и мной не существовала близкая дружба».[163]

Переговоры протекали полуконспиративно. Осенью 1935 г. Риббентроп, наконец, представил Осима Гитлеру. С этого времени они встречались неоднократно и достигли взаимопонимания и взаимного доверия. Осима надеялся на заключение хотя бы ограниченного военного союза, направленного против СССР, но не мог твердо рассчитывать на такой результат, не имея пока что необходимых полномочий и не будучи уверен в том, что его поддержит консервативная элита Токио, в том числе военная. Риббентроп же не стремился к военному союзу (и не считал СССР единственным противником Германии), а напротив, хотел сделать будущий пакт как можно более идеологическим и потому открытым для других стран. В расширении задуманного им соглашения он видел залог успешного продвижения к вожделенному министерскому креслу. Так что подходы к совместно задуманному пакту у них изначально были разные.

Слухи о переговорах – более того, об их успешном завершении – снова опережали события. Дневник антинацистски настроенного американского посла в Берлине Додда – источник популярный, но ненадежный ввиду обилия в нем сомнительных сведений и просто откровенной дезинформации – фиксирует сведения о том, что некий японо-германский пакт уже заключен (!), в записях от 25 марта, 26 мая, 29 мая, 25 июня, 11 июля 1935 г. и 29 февраля 1936 г., то есть за много месяцев до его действительного подписания. Среди информаторов (точнее, дезинформаторов) английский посол в Германии Фиппс и его советский коллега Суриц.[164] Не берусь утверждать, была ли дезинформация случайной или намеренной, но и Лондон, и Москва были неплохо информированы о переговорах по своим разведывательным каналам, используя эти сведения в соответствии с собственными политическими расчетами. В советской разведке эту работу осуществляли Рихард Зорге, получавший информацию от германского военного атташе в Токио Эйгена Отта, и резидент НКВД в Нидерландах, позднее шеф европейской резидентуры НКВД, Вальтер Кривицкий. Фантастические утверждения об уже состоявшемся заключении секретного японо-германского военно-политического соглашения в январе 1936 г. и даже в ноябре 1934 г. в эти годы можно найти в таких разных источниках, как донесение французской разведки, антияпонская книга английского публициста и лекция американского профессора.[165]

Подобные официальные и неофициальные заявления нервировали японское правительство. Бывший посол в Москве, а затем министр иностранных дел Хирота, неожиданно для самого себя ставший премьер-министром после февральского военного мятежа 1936 г., считал главными задачами внешней политики Японии обеспечение как можно более спокойной экспансии на континенте и благожелательного нейтралитета со стороны Великобритании, США и Советского Союза. Перспективу готовящегося альянса он воспринял без особого энтузиазма, не видя его реальных выгод для Японии, но зато хорошо представляя себе дальнейшее осложнение отношений с атлантистскими державами и тем более с СССР.

Министр иностранных дел его кабинета Арита Хатиро стремился не осложнять отношения с военными кругами, а потому отнесся к идее сближения положительно, но выступил против военного союза с конкретными взаимными обязательствами. Он предпочел бы заключить половинчатое соглашение, подписанное, не густой, а «разведенной тушью»: такая подпись тоже имеет силу, но ее при необходимости можно стереть. С подачи самого министра выражение вошло в Японии в широкий обиход.[166]

И Арита, и Хирота руководствовались не столько симпатией к Германии, сколько страхом перед СССР и усугублением международной изоляции, однако ни тот, ни другой не хотели связывать Японию обязательствами военного характера, хорошо понимая ограниченность возможностей их страны противостоять неуступчивым и недоброжелательно настроенным «великим державам». Арита подтвердил это и в послевоенных мемуарах, которые исчерпывающе характеризуют его искренний страх перед «советской угрозой».

На Токийском процессе заключение Антикоминтерновского пакта будет поставлено в вину японской дипломатии. Подсудимый Хирота будет повешен (несмотря на несогласие пяти судей из одиннадцати), но Арита останется только свидетелем, дававшим очень взвешенные и скупые показания. Однако как раз министерство иностранных дел имело к пакту меньше всего отношения. Действия премьера и кабинета были по рукам и ногам связаны армией, позиции которой после «инцидента 26 февраля» существенно укрепились, а военный министр генерал Тэраути, сторонник союза с Германией, позволял себе открыто не считаться со своими «штатскими» коллегами.

Пакт был подписан в Берлине Риббентропом и Мусякодзи. С германской стороны лучшей кандидатуры было не сыскать, тем более что министерство иностранных дел во главе с Нейратом и само постаралось остаться в стороне. С японской стороны послу был поручен только последний, официальный этап переговоров – во избежание конфликтов как в самом посольстве, так и между МИД и армией. Осведомленные современники с самого начала утверждали, что с японской стороны пакт подготовили Осима и Сиратори вдвоем; в интервью конца 1930-х годов они и сами охотно подтверждали это. Американский журналист В. Флейшер, мемуарист вообще точный и аккуратный, писал: «Когда я спросил Сиратори, какова была его роль в переговорах <об Антикоминтерновском пакте. – В.М.>, он привел в пример бытующую в Японии притчу о китайских солдатах второй линии, которые во время боя должны стрелять в солдат первой линии, когда те попытаются бежать. Сиратори сказал, что он как раз и был «китайским солдатом второй линии».[167] В переводе на отечественные реалии это можно назвать «заградительным отрядом».

Таким образом, инициатива в проведении переговоров принадлежала Осима, но Сиратори мог оказать ему значительную помощь при контактах с Риббентропом и сотрудниками его аппарата. Осима был, бесспорно, сведущ в военных вопросах, но недостаточно опытен в политических и дипломатических. Риббентропу, идеологу и геополитику, также недоставало собственно дипломатического опыта. Сиратори удачно сочетал в себе кадрового дипломата, эрудированного и способного политического аналитика и просто контактного человека. Думаю, он помогал Осима облекать его замыслы и идеи в конкретную форму (а может, подсказывал их?) и консультировал его по конкретным вопросам. Разногласий по принципиальным вопросам у всех троих, надо полагать, не было. По крайней мере, во время второго тура их совместной деятельности в 1939 г. они выступали единым фронтом.

Лицо и изнанка «дьявольского плана»

Теперь обратимся к сущности, целям и характеру Антикоминтерновского пакта. Мы уже говорили о том, каким его хотели видеть различные представители как германской, так и японской стороны. Что же получилось на самом деле?

Антикоминтерновский пакт традиционно называли военным союзом агрессивных держав, обращая особое внимание на прилагавшийся к нему секретный протокол (или соглашение). Однако если попытаться разобраться в содержании пакта без предубеждения, то нельзя не отметить, во-первых, его неконкретности, во-вторых, ограниченности обязательств договаривающихся сторон. Чтобы не быть голословным, приведу его содержательную часть:


«Правительство Великой Японской Империи и правительство Германии, сознавая, что целью коммунистического «интернационала» (так называемого «коминтерна») является подрывная деятельность и насилие всеми имеющимися в его распоряжении средствами по отношению к ныне существующим государствам, будучи убеждены, что терпимое отношение ко вмешательству коммунистического «интернационала» во внутренние дела наций не только угрожает их спокойствию, общественному благосостоянию и социальному строю, но представляет собой также угрозу миру во всем мире, и выражая свое намерение сотрудничать в деле обороны против коммунистической подрывной деятельности, заключили нижеследующее соглашение.

Статья 1. Высокие договаривающиеся стороны обязуются взаимно информировать друг друга относительно деятельности коммунистического «интернационала», консультироваться по вопросу о принятии необходимых оборонительных мер и поддерживать тесное сотрудничество в деле осуществления этих мер.

Статья 2. Высокие договаривающиеся стороны обязуются совместно рекомендовать любому третьему государству, внутренней безопасности которого угрожает подрывная работа коммунистического «интернационала», принять оборонительные меры в духе данного соглашения или присоединиться к нему.

Статья 3. Настоящее соглашение составлено на японском и немецком языках, причем оба текста являются аутентичными. Настоящее соглашение заключено на пять лет и вступает в силу со дня его подписания. Обе договаривающиеся стороны своевременно, до истечения срока действия настоящего соглашения, должны достигнуть взаимопонимания относительно характера их дальнейшего сотрудничества».[168]


Составной частью пакта являлся конфиденциальный дополнительный протокол следующего содержания:


«При подписании Соглашения против коммунистического «интернационала» полномочные представители относительно этого соглашения договорились о нижеследующем:

а) соответствующие власти обеих высоких договаривающихся сторон будут поддерживать тесное сотрудничество в деле обмена информацией о деятельности коммунистического «интернационала», а также по поводу принятия разъяснительных и оборонительных мер в связи с деятельностью коммунистического «интернационала»;

б) соответствующие власти обеих высоких договаривающихся сторон будут принимать в рамках ныне действующего законодательства строгие меры против лиц, прямо или косвенно внутри страны или за границей состоящих на службе коммунистического «интернационала» или содействующих его подрывной деятельности;

в) в целях облегчения указанного в пункте «а» сотрудничества между соответствующими властями обеих высоких договаривающихся сторон будет учреждена постоянная комиссия, в которой будут изучаться и обсуждаться дальнейшие оборонительные меры, необходимые для предотвращения подрывной деятельности коммунистического интернационала».


Не будем забывать о времени составления этого документа. Преамбула представляется вполне логичным и естественным ответом на агрессивные резолюции Седьмого конгресса Коминтерна (август 1935 г.), персонально затрагивавшие Германию, Италию и Японию. Первоначальный вариант, предложенный германской стороной, был гораздо более риторичным, причем на жесткой риторике настаивал Риббентроп. От него пришлось отказаться по настоянию японцев, которые предпочли более конкретные и деловые формулировки. Предписывая сторонам обмениваться информацией о деятельности Коминтерна, сотрудничать в деле борьбы с ним и консультироваться о принятии мер, пакт, однако, никак не определял конкретных форм и методов этой борьбы.

И даже секретное дополнительное соглашение, о котором стало известно сразу же, но которое было опубликовано только после Второй мировой войны, не таило в себе ничего сверхъестественного:


«Правительство Великой Японской Империи и правительство Германии, признавая, что правительство Союза Советских Социалистических Республик стремится к реализации целей коммунистического «интернационала» и намерено использовать для этого свои вооруженные силы, и будучи убеждены, что это является серьезнейшей угрозой существованию не только государств, но и существованию мира во всем мире, в целях защиты своих общих интересов договариваются о нижеследующем:

Статья 1. В случае, если одна из договаривающихся сторон подвергнется неспровоцированному нападению со стороны Союза Советских Социалистических Республик или ей будет угрожать подобное неспровоцированное нападение, другая договаривающаяся сторона обязуется не предпринимать каких-либо мер, которые могли бы способствовать облегчению положения Союза Советских Социалистических Республик.

В случае возникновения указанной выше ситуации договаривающиеся стороны должны немедленно обсудить меры, необходимые для защиты их общих интересов.

Статья 2. Договаривающиеся стороны на период действия настоящего соглашения обязуются без взаимного согласия не заключать с Союзом Советских Социалистических Республик каких-либо политических договоров, которые противоречили бы духу настоящего соглашения.

Статья 3. Настоящее соглашение составлено на японском и немецком языках, причем оба экземпляра имеют одинаковую силу. Настоящее соглашение вступает в силу одновременно с Соглашением против коммунистического «интернационала» и имеет одинаковый с ним срок действия».


Трактовать соглашение можно по-разному: оно давало равные возможности и для оказания широкомасштабной военной помощи партнеру, и для уклонения от любой реальной помощи. Сиратори однажды сказал, что пакт составлен нарочито неконкретно и подобен раме, в которую можно вставить любую картину.[169] Фраза проникла в газеты, однако, как не без юмора заметил после войны американский историк Дж. Комптон, «партнеры не могли прийти к согласию относительно самой картины: для Японии это был морской тихоокеанский пейзаж, для Гитлера – пейзаж Европейского континента».[170] Сиратори считал достоинством пакта то, что его формулировки можно было трактовать как угодно. Но в этом крылась и внутренняя слабость.

Обращает на себя внимание отсутствие обязательств о взаимной военной и политической помощи в случае конфликта с третьей страной, что обычно являлось основой двусторонних оборонительных пактов, например советско-французского и советско-чехословацкого договоров о взаимной помощи (заключенных соответственно 2 мая и 16 мая 1935 г., то есть в самом начале переговоров об Антикоминтерновском пакте!) – главного источника беспокойства Гитлера. Ни один из этих договоров, разумеется, не был секретным и трактовался как закономерная превентивная мера против возможной агрессии, а под агрессором вполне открыто подразумевалась Германия. Адвокат А. Лазарус резонно заметил на Токийском процессе: «В то время существовал договор о взаимной помощи между СССР и Францией, который не может быть признан агрессивным. Почему же Антикоминтерновский пакт объявляется токовым? Он был разработан исключительно для самообороны и без агрессивных намерений».[171] Агрессивные намерения, точнее территориальные аспирации, у Германии и Японии имелись, но в договоре об этом ничего не сказано, равно как и о каком-либо конкретном сотрудничестве, кроме создания совместной консультативной комиссии. Поэтому даже в качестве оборонительного пакта он выглядел скорее «протоколом о намерениях», подписанным «разведенной тушью», нежели конкретной программой действий.

Свидетельствуют об этом и «разъяснения» Хирота и Арита, адресованные Тайному совету, который должен был утвердить текст пакта и рекомендовать его к подписанию.[172] Хирота заявил, что применительно к Японии пакт ставит целью предотвратить большевизацию Восточной Азии и усиление военной угрозы со стороны СССР. Одновременно премьер считал нужным «воздержаться от принятия каких-либо позитивных мер, которые могут осложнить отношения с Советским Союзом» и «развивать дружественные отношения между Японией и Британией и Соединенными Штатами, особенно сердечные отношения между Японией и Британией». Арита подробно показал рост внешнеполитической активности СССР (сославшись, в частности, на договоры с Францией и Чехословакией), нерасторжимую связь СССР и Коминтерна и привел конкретные примеры его действий. Он подчеркнул, что приняты необходимые меры предосторожности: Коминтерн как объект действия соглашения никак официально не идентифицируется с Советским Союзом, а дополнительный протокол предполагается сделать секретным. Отмечу, что оба говорили только о политических вопросах, а не об опасности коммунистической идеологии. Все это вполне соответствует «Основным принципам национальной политики», принятым Советом пяти министров (премьер-министр, военный и морской министры, министры иностранных дел и финансов) 7 августа 1936 г., где, впрочем, содержались не менее решительные формулировки и в адрес атлантистских держав. Процитирую важнейшие фрагменты этого документа:


«Учитывая внутреннее и международное положение, империя считает главным в своей национальной политике обеспечение с помощью координированных действий дипломатических и военных кругов своих позиций на восточно-азиатском континенте и расширение продвижения на юг. Основные принципы этой программы национальной политики заключаются в следующем:

1. Достижение взаимного благоденствия в Восточной Азии путем искоренения осуществляемой великими державами политики господства и утверждения принципа истинного сосуществования и сопроцветания является воплощением духа императорского пути [Кодо – одно из ключевых понятий официальной японской политической лексики 1930-х годов.] и должно быть постоянным и руководящим принципом нашей внешней политики.

2. Осуществление мероприятий по усилению государственной обороны, необходимых для обеспечения безопасности империи, ее процветания и утверждения империи как номинальной и фактической стабилизующей силы в Восточной Азии.

3. Ликвидация угрозы с севера, со стороны Советского Союза, путем здорового развития Маньчжоу-Го и укрепления японо-маньчжурской обороны; обеспечение готовности встретить во всеоружии Англию и Америку путем нашего дальнейшего экономического развития, заключающегося в тесном японо-маньчжуро-китайском сотрудничестве, – такова основа нашей политики на материке. При реализации этой политики следует обратить внимание на сохранение дружественных отношений с великими державами…

Надлежит произвести следующее обновление всей политики в соответствии с современным положением:

1. Упорядочение мероприятий по усилению государственной обороны:

а) военные приготовления в армии заключаются в увеличении расположенных в Маньчжоу-Го и Корее контингентов войск настолько, чтобы они могли противостоять вооруженным силам, которые Советский Союз может использовать на Дальнем Востоке, и в частности были бы способны в случае военных действий нанести первый удар по расположенным на Дальнем Востоке вооруженным силам Советского Союза [К этому мы вернемся при анализе военных планов Японии в отношении СССР (гл. 10)];

б) военные приготовления во флоте заключаются в увеличении его мощи до такой степени, которая обеспечила бы ему господствующее положение против морского флота США в западной части Тихого океана.

2. Наша внешняя политика должна быть обновлена. Ее главная задача – содействовать осуществлению основных принципов национальной политики. В целях обеспечения успешной дипломатической деятельности, военные круги должны избегать открытых действий и оказывать ей помощь тайно».[173]

Основные положения разъяснений Хирота и Арита были развиты в отчете Исследовательского комитета Тайного совета, представленном как основание для ратификации пакта. О секретном протоколе говорилось, что его цель – «защита общих интересов Германии и Японии от военного давления Советского Союза». Формулировка была выбрана не вполне удачно: каковы общие интересы двух стран, не разъяснялось. По существу речь шла о наличии общего противника, а Германия выглядела не столько союзником, сколько товарищем по несчастью.

На самом заседании Тайного совета 25 ноября 1936 г. особое внимание было уделено возможным последствиям заключения пакта для советско-японских отношений, в частности для готовой к подписанию, но еще не заключенной новой рыболовной конвенции. Перед лицом этого вопроса Арита имел, как говорится, бледный вид: всего несколькими днями ранее, 16 и 17 ноября, он заверял советского полпреда Юренева, что слухи о заключении и даже подготовке антисоветского соглашения с Германией беспочвенны. Советское руководство признало разъяснения министра неудовлетворительными и дало жесткую оценку позиции Японии, постоянно повторявшуюся средствами массовой информации на всех уровнях и по всякому поводу. Арита уверял членов Тайного совета, что СССР не отважится на решительные действия, но советское правительство сначала «отложило» рассмотрение вопроса о конвенции, намеченной к подписанию 20 ноября (о чем министр был вынужден с неудовольствием сообщить на заседании), а затем и вовсе отказалось от нее. В итоге пакт был утвержден Тайным советом, но популярности правительству, мягко говоря, не прибавил.

Антикоминтерновский пакт был, бесспорно, направлен против СССР. И Германия, и Япония в тот момент имели все основания считать Советский Союз своим главным политическим и военным противником, непосредственно угрожавшим как их безопасности (в том числе через коммунистическое движение), так и дальнейшей экспансии – мирными или военными средствами, – направленной для Германии на пересмотр Версальского договора, а для Японии на укрепление ее позиций в Китае. Разумеется, открыто афишировать факт направленности пакта против Советского Союза как государства ни Германия, ни Япония не могли – это грозило разрывом экономических, а возможно, и дипломатических отношений, в чем они явно не были заинтересованы. Однако, как заметил журналист П. Ноэль, официальные утверждения Москвы, что Коминтерн не связан с советским правительством и тем более не подчиняется ему, оказались на руку не только СССР, но и Японии. Советский Союз заявлял, что не оказывает военной помощи Китаю, но не может запретить это добровольцам или общественным организациям. Токио, ссылаясь на те же самые «разъяснения», доказывал, что его политика направлена всего лишь против некоей неправительственной организации, а не суверенного государства.[174]

Нарком иностранных дел Литвинов, опираясь на информацию разведки, имел все основания прямо говорить об антисоветском характере пакта, издеваясь над неуклюжими оправданиями германских и японских дипломатов. Выступая на Восьмом Всесоюзном Съезде Советов 28 ноября 1936 г., он обрушил на пакт всю силу своего знаменитого сарказма: «Люди сведущие отказываются верить, что для составления опубликованных двух куцых статей японо-германского соглашения необходимо было вести эти переговоры в течение пятнадцати месяцев, что вести эти переговоры надо было поручить с японской стороны генералу, а с германской – «сверхдипломату»… Все это свидетельствует о том, что «антикоминтерновский пакт» фактически является тайным соглашением, направленным против Советского Союза… Не выиграет также репутация искренности японского правительства, заверившего нас в своем стремлении к установлению мирных отношений с Советским Союзом».[175]

После войны и Риббентропу ничего не оставалось, как откровенно признать: «Разумеется, Антикоминтерновский пакт скрывал в себе и политический момент, причем этот момент был антирусским, потому что носителем идеи Коминтерна являлась Москва. Гитлер и я надеялись Антикоминтерновским пактом создать определенный противовес России, ибо между Советским Союзом и Германией имелось тогда и политическое противоречие».[176] Однако главным врагом он называет все-таки Коминтерн как политическую силу, а не СССР-Россию как государство, что вполне соответствует его геополитической ориентации, сформировавшейся под влиянием Хаусхофера.

23 октября, в день принятия окончательного решения о заключении пакта и его парафирования, Риббентроп направил Мусякодзи дополнительную ноту к секретному протоколу, в которой заявлялось, что положения заключенных ранее советско-германских договоров – Рапалльского договора 1922 г. и Берлинского договора о нейтралитете 1926 г. – не противоречат Антикоминтерновскому пакту. Иными словами, Германия не отказывалась от них и отделяла их как дипломатические документы общего характера от нового соглашения. Получив ее, Мусякодзи направил телеграмму Арита, в которой решительно говорил, что «дух этого пакта является единственной основой будущей германской политики в отношении Советского Союза» и что Риббентроп подтвердил правильность такого понимания. Япония ждала конкретных гарантий, опасаясь односторонних действий своего партнера по сближению с СССР, что могло казаться невероятным, но что как раз и случилось в августе 1939 г. Риббентроп гарантии дал, но оставил Германии «запасной выход».[177]

Подписание пакта 25 ноября 1936 г. сопровождалось специальными заявлениями обеих сторон, разъяснявшими их цели и намерения. Сначала их сделали лично Риббентроп и Мусякодзи, затем оба правительства. Сопоставим эти четыре документа.[178] Риббентроп резко атаковал решения Седьмого конгресса Коминтерна и действия коммунистов в Испании, превознося значение пакта: «Германия и Япония, будучи не в состоянии более терпеть махинации коммунистических агитаторов, перешли к активным действиям. Заключение Германией и Японией соглашения против Коммунистического Интернационала является эпохальным событием. Это поворотный пункт в борьбе всех чтущих законы, цивилизованных стран против сил разрушения… Все значение <пакта. – В.М.> будет оценено только грядущими поколениями». Пышная риторика контрастировала со скромным содержанием опубликованного текста пакта и наводила на мысль, что за ним скрывается нечто большее. Стоит отметить, что, во-первых, об СССР «сверхдипломат» не сказал ни слова, а во-вторых, призвал «другие цивилизованные страны» включаться в борьбу и присоединяться к соглашению. Краткое и более сдержанное заявление Мусякодзи ограничилось констатацией вмешательства Коминтерна во внутренние дела других стран и его особой враждебности к Германии и Японии. Посол ни словом не упомянул о Советском Союзе, но ничего не сказал и о возможном расширении пакта.

Заявление правительства Германии имело подчеркнуто общий и вполне дипломатический характер: оно акцентировало внимание на оборонительной сущности пакта и его направленности против Коминтерна как организации, не упоминая СССР. В заявлении японского правительства, более конкретном и довольно агрессивном, говорилось о Седьмом конгрессе Коминтерна и Гражданской войне в Испании, о китайских коммунистических армиях как угрозе Японии и о совместном сопротивлении коммунизму как основе пакта. За этим, однако, следовали специальные разъяснения, что пакт не направлен против какой-либо третьей страны, т.е. СССР. Несомненной дипломатической ошибкой было упоминание секретных соглашений в рамках пакта, наличие которых в заявлении категорически отрицалось, хотя об их существовании знали заинтересованные лица и не переставала твердить иностранная пресса. Заявления снова показали разность подходов и намерений сторон: Япония подчеркивала политический характер пакта, Германия – идеологический.

Пейзаж для рамы

Реакция на Антикоминтерновский пакт в Японии, в отличие от Германии, была разноречивой и порой критической, несмотря на цензурные ограничения. Его положения представлялись расплывчатыми, выгоды от него – туманными, а ущерб в виде срыва подписания рыболовной конвенции – очевидным.[179] Он стал одной из причин падения кабинета Хирота, который явно досадовал на то, что пакт был подписан при нем. Только Арита продолжал по необходимости защищать пакт: подчеркивать его «всемирное» и «эпохальное» значение, пугать угрозой мировой революции и «советизации» Китая (для японцев это звучало более конкретно, а потому убедительно) и в то же время разъяснять, что соглашение направлено исключительно против многоглавой гидры зловещего Коминтерна. В заключение речи по радио 5 января 1937 г. он отвечал критикам, подразумевая советскую и леволиберальную пропаганду: «Некоторые придерживаются необоснованного мнения, что Япония, заключив соглашение с Германией, вступила в так называемый «фашистский блок» и намеревается превратить свой государственный строй в фашистский режим. Японо-германское соглашение, предусматривающее не более чем сотрудничество двух стран против деятельности Коммунистического Интернационала, не имеет никакого отношения к государственному строю, форме правления или механизмам власти Германии, пусть даже в ней правят нацисты. Кроме того, у Японии свой собственный государственный строй… Те же, кто говорит о вхождении Японии в фашистский блок или о ее фашизации, имеют самые превратные представления о нашем государственном строе и форме правления».[180] Выступая с программной речью в парламенте 21 января, он снова твердил об угрозе Коминтерна, политика которого «не только несовместима с нашим государственным строем, но противна самой человеческой природе», и о необходимости «совместной защиты» от нее, особенно упирая на активизацию «красных» в Китае в свете наметившегося сотрудничества между Гоминьданом и коммунистами. Одновременно Арита говорил о важности нормальных отношений с СССР, но упорно перекладывал на Москву ответственность за имеющуюся напряженность. Показной оптимизм, которым было проникнуто выступление министра, выглядел неубедительно перед лицом неминуемо надвигавшегося правительственного кризиса, что хорошо видно из материалов обсуждения пакта в парламенте уже после его подписания и вступления в силу.[181] Похоже, Арита, которого современники прозвали «хамелеоном», решил, по японской пословице, убить «одним камнем двух птиц», но явно недооценил последствия.

Дальнейшие действия Германии были направлены на расширение пакта за счет привлечения третьих стран, что соответствовало замыслу лидеров Рейха, преследовавших не только абстрактные идеологические, но и конкретные политические цели. «Адольф Гитлер рассматривал противоречие между национал-социализмом и коммунизмом как один из решающих факторов своей политики. Поэтому следовало проверить, каким способом можно найти путь к тому, чтобы привлечь и другие страны к противодействию коммунистическим стремлениям… Пакт возник из сознания, что только созданный на длительный срок общий оборонительный фронт всех здоровых государств мог положить конец угрожающей всему миру опасности».

«В намерения Гитлера входило, – свидетельствует далее Риббентроп, – подтолкнуть к участию в антикоммунистическом фронте также и Британскую империю». Риббентроп безуспешно убеждал министра иностранных дел Идена в реальности коммунистической угрозы для Великобритании и необходимости совместной борьбы с нею. «Я хотел доказать ему значение этого идеологического сплочения для всего культурного мира. Когда Идеи заявил мне, что в Англии подписание Антикоминтерновского пакта послом в Лондоне воспринято с неудовольствием, я со всей откровенностью растолковал ему смысл и цель пакта и его значение для всего некоммунистического мира… Но я натолкнулся на полное непонимание со стороны Идена, и даже позже мне никогда не доводилось услышать от английского правительства хоть что-то насчет этой инициативы».[182]

Есть все основания предполагать, что неуспех этой миссии стал главным катализатором антибританских настроений будущего рейхсминистра, его антипатии к Сити и «лондонским лавочникам», которая аукнется в беседе со Сталиным в ночь с 23 на 24 августа 1939 г., после подписания исторического советско-германского договора. Подводя неутешительные итоги своего пребывания на посту посла при Сент-Джеймсском дворе, Риббентроп 2 января 1938 г. направил Гитлеру пространный доклад, где делал вывод о бесперспективности поисков союза с Великобританией и о необходимости иной коалиции. Приведем наиболее важные фрагменты этого документа, по существу представлявшего собой программу нового курса внешней политики для Германии.

«По мере осознания того, что Германия не желает связывать себя сохранением status quo в Центральной Европе <Mitteleuropa, одно из центральных понятий геополитики школы Хаусхофера. – В.М.> и рано или поздно возможно военное столкновение в Европе, надежда на понимание со стороны дружественных ей английских политиков (если только они в настоящее время не играют всего лишь предназначенную им роль) постепенно исчезает. Тем самым поставлен судьбоносный вопрос: не окажутся ли Англия и Германия в конечном счете поневоле в разных лагерях и не придется ли им однажды снова выступить друг против друга?».[183]

Не будем забывать, что доклад направлялся Гитлеру, который до конца не избавился от англофильских настроений даже во время войны с Великобританией. Одаренный «пассионарный» австрийский аутодидакт начала века, не получивший никакого фундаментального образования, Гитлер в политике руководствовался симпатиями и антипатиями своей юности, более иррациональными, чем рациональными, далеко не всегда основанными на жесткой идеологической системе (если не считать таковой очень общие расистские и пангерманские настроения) или геополитическом расчете. Именно тогда, в юности, он начал мечтать – и мечтал всю жизнь – о союзе или хотя бы партнерстве с Англией, о лишении Франции лидерства в Европе и о завоевании «жизненного пространства» на славянском Востоке. По сути «мир» для Гитлера ограничивался все той же Mitteleuropa, а то, что лежало за ее пределами, его не очень-то и волновало. Как бывший подданный Габсбургов, он находился под влиянием «комплекса фольксдойче»: отсюда его упорное стремление воссоединить Австрию с Германией и столь же упорная антипатия к чехам и полякам. Поколебать эти убеждения не смогли никакие силы или события.

Риббентроп боготворил фюрера, хотя порой и не соглашался с ним. Перечить ему в открытую он не решался, а потому прибегал к завуалированному изложению своих заветных мыслей: «Что касается Англии, то наша политика, как я считаю, должна и далее быть направлена на компромисс при полном соблюдении интересов наших друзей <Италии и Японии. – В.М.>. Нам следует и впредь укреплять у Англии понимание того, что компромисс и взаимопонимание между Германией и ею в конечном счете все же возможны… Если Англия с ее союзами окажется сильнее, чем Германия и ее друзья, она, по моему разумению, рано или поздно удар нанесет. Если, напротив, Германии удастся осуществить свою политику союзов так, что германская группировка будет сильнее или равноценна английской, Англия, возможно, все же попыталась бы еще достигнуть компромисса. Однако при застывших фронтах внезапный компромисс между ними при наличии весьма разноречивых интересов кажется мне немыслимым».

Незадолго до казни, когда реализовался наихудший из возможных для Германии вариантов, Риббентроп продолжал утверждать: «Я по-прежнему непоколебимо верю: Адольф Гитлер при всех условиях соблюдал бы заключенный с Англией союз. Только растущая антигерманская позиция Лондона и вечное английское стремление играть роль гувернера, как это называл Гитлер, толкнули его на путь, по которому он, по моему мнению, совсем идти не хотел, но по котрому ему потом все же пришлось пойти, как он считал, в интересах своего народа».[184] Можно оспаривать эту оценку, но не следует забывать ни о мирных предложениях Гитлера, которые он неоднократно делал Чемберлену после объявления войны в Европе, ни о том несомненном факте, что он не только не реализовал операцию «Морской лев» (высадка сухопутных войск в Англии), но никогда всерьез и не собирался ее реализовывать, используя ее угрозу для психологического прессинга. Лондонское руководство, прежде всего лично Черчилль, прекрасно знало об этом, что убедительно доказал на основе германских и британских архивных документов в своем капитальном труде «Война Черчилля» Д. Ирвинг.

События последующих двух лет показали, что Риббентроп был прав: Англия выступила, чувствуя за спиной мощь Соединенных Штатов и наличие незатухающего пожара «Китайского инцидента», который ограничивал возможности и масштабы участия Японии в любом глобальном конфликте, не говоря уже о локальной европейской войне [Впрочем, лорд Ротермир, к статьям которого мы уже обращались и еще вернемся, в начале 1939 г. «утверждал с полной уверенностью, что Япония успешно закончит войну <в Китае. – В.М.> до конца текущего года».[185]]. Он ошибся позже, в конце августа 1939 г., думая, что советско-германский пакт о ненападении удержит Лондон и Париж от вступления в войну. Без участия США атлантистский блок, даже с учетом сил и возможностей всей Британской империи и Китая, не смог бы нанести поражение единому фронту евразийских держав. Но этот единый фронт, на который надеялся Риббентроп, в полной мере так никогда и не состоялся, а участие Соединенных Штатов в будущем глобальном столкновении было предрешено, даже если до поры до времени они официально оставались нейтральными.

В итоге Риббентроп предлагал следующее: «Упорное создание в условиях полной секретности, без какой-либо огласки, союзнической группировки держав против Англии, т.е. практически укрепление нашей дружбы с Италией и Японией… У Англии, как и у Франции, не должно существовать никакого сомнения насчет того, что Италия и Япония твердо стоят на нашей стороне и в надлежащем случае совместные силы данной группировки будут незамедлительно введены в бой. Италия и Япония столь же серьезно заинтересованы в сильной Германии, как и мы – в сильной Италии и сильной Японии… Далее, привлечение на нашу сторону всех тех государств, интересы которых прямо или косвенно согласуются с нашими». Так (пожалуй, впервые – в официальном документе) оформилась концепция Риббентропа, открывавшая путь не только к «треугольнику» Берлин-Рим-Токио, но и к более широкой евразийской комбинации держав, объединенных как минимум противостоянием атлантистскому блоку. Лидером этого блока он в тот момент считал Лондон, похоже, переоценивая изоляционистские и пацифистские настроения по ту сторону Атлантики.

По долгу службы пытался привлечь Великобританию к участию в Антикоминтерновском пакте и японский посол Ёсида, будущий послевоенный премьер. Атлантист, нисколько не сочувствовавший ни пакту, ни японско-германскому сближению, он занимался этим вяло и неохотно, несмотря на уговоры специально приезжавшего в Лондон Осима. Кроме того, Ёсида не пользовался в Великобритании никаким влиянием или авторитетом, в отличие от своего предшественника Мацудайра или преемника Сигэмицу. Гитлер до лета 1939 г. не уставал повторять подобные предложения Польше: они выглядели вполне естественными, потому что Польша также подверглась осуждению на Седьмом конгрессе Коминтерна как «агрессивная» и «фашистская» держава. Риббентроп даже рассматривал вариант привлечения Чан Кайши к будущему соглашению и в ноябре 1935 г. интересовался у Осима возможной реакцией Токио, но отклика не встретил. Для полноты картины упомяну столь же неудачную инициативу Японии в отношении Голландии, но она была вызвана не идеологическими мотивами, а стремлением поглубже проникнуть в богатую стратегическим сырьем Голландскую Индию (современная Индонезия).

С лета 1937 г. все внимание японских политиков и военных было обращено к Китаю. 4 июня сорокашестилетний принц Коноэ Фумимаро сформировал свой первый кабинет, пост министра иностранных дел в котором занял Хирота. Премьер постарался заручиться поддержкой всех, кого возможно, поэтому новое правительство было хорошо принято как политическими кругами, так и публикой. Общество ожидало не столько изменения внутриполитического или внешнеполитического курса, сколько обновления политической среды, появления новых людей в руководстве страны, а декларации о международной и социальной «справедливости» вызывали к нему симпатии. Первый месяц пребывания Коноэ у власти ничем значительным не ознаменовался, но… «великие события могут начинаться с мелочей, и нынешний вооруженный конфликт между Китаем и Японией – не исключение».[186]

Случайная ночная перестрелка у моста Лугоуцяо (мост Марко Поло) 7 июля стала началом войны, масштабы которой в тот момент едва ли кто-то мог предвидеть. Не стремясь «обелять» японскую политику на континенте, отмечу, что главной ее целью все-таки была эксплуатация природных богатств Маньчжурии и создание там мощной индустриальной и аграрной базы, для чего требовалась военная и политическая стабильность. В то же время Гоминьдан, коммунисты и различные группы националистов, далекие от стремления к миру, только обостряли ситуацию попытками создания «единого антияпонского фронта», что неизбежно вело к полномасштабной войне. «Однако постепенно сложилось впечатление, что Китай был более искренен в стремлении к миру, чем Япония. Истинные – и весьма неясные – причины войны забылись, а их место занял миф о том, что ответственность за начало боевых действий лежит исключительно на Японии».[187]

Симпатии европейских держав, США и СССР были на стороне Китая, хотя они поддерживали разные фракции антияпонского движения. Германия и после заключения Антикоминтерновского пакта продолжала поставлять Чан Кайши оружие и держать при нем военных советников, а позиция ее посла в Нанкине Траутмана была откровенно прокитайской. Желая выступить посредником в урегулировании конфликта, Берлин преследовал несколько целей, среди которых развитие политического и тем более военного сотрудничества с Японией было не главной. В условиях растущей международной изоляции Третьему рейху было важнее показать себя миротворцем, способным сделать то, чего не смогла добиться Лига Наций, и не лишиться при этом китайского сырья. Мирные инициативы Германии вызывали пристальное внимание британских и французских дипломатов, заподозривших в этих шагах отнюдь не проявление миролюбия, но стремление ослабить позиции своих стран в Китае.

«Инцидент» у моста Марко Поло руководством Японии – ни военным, ни тем более гражданским – не планировался. С одной стороны, японо-китайские отношения к тому времени достигли определенного прогресса, особенно в области экономики; с другой, армия была занята реализацией долгосрочных мобилизационных и военно-экономических планов.[188] Длительная и дорогостоящая война, чреватая возможным вступлением в нее СССР и дальнейшим усилением международной изоляции, в их планы не входила. Правительство было за скорейшую локализацию и прекращение конфликта, стремясь заняться решением внутренних, прежде всего экономических, проблем, но отступать перед лицом непримиримой позиции Китая тоже не собиралось и решилось на боевые действия. В ответ Мао Цзэдун выступил с «Десятью пунктами программы спасения родины», призывавшими к тотальной войне «до последней капли крови» и исключавшими любой компромисс. «Разгромить японский империализм» для него означало: «Порвать дипломатические отношения с Японией, изгнать японских должностных лиц, арестовать японских шпионов, конфисковать японское имущество в Китае, отказаться от наших долговых обязательств по отношению к Японии, аннулировать договоры, заключенные с Японией, отобрать все японские концессии».[189] Токио, разумеется, не мог на это согласиться, но вряд ли согласились бы и другие державы, потому что завтра вместо японского империализма главным врагом мог стать империализм британский или американский.

Конфликт мог быть решен только убедительной победой одной из сторон, однако война приобретала затяжной характер. Милитаристы настаивали на расширении экспансии и на отказе от переговоров с Чан Кайши, которые были прерваны 11 января 1938 г. Япония добилась тактических успехов (включая взятие Нанкина), но не одержала стратегической победы, меж тем как международное общественное мнение становилось все более антияпонским. Пытаясь выйти из «патовой» ситуации, Коноэ 26 мая провел реорганизацию кабинета, в результате которй министерство иностранных дел вместо Хирота возглавил атлантист Угаки, бывший военный министр. Опыта дипломатической работы он не имел, зато на первой же встрече с послами назвал своей главной целью восстановление «традиционных отношений дружбы» с Великобританией и Францией. Генерал-либерал, пользовавшийся большими симпатиями у иностранных дипломатов, нежели у собственных коллег и подчиненных, недолго продержался в министрах и в конце сентября подал в отставку, устроив на прощание кардинальную перетасовку кадров на уровне послов.[190] Будущий министр иностранных дел, евразиец Того Сигэнори был переведен из Германии в СССР, к чему давно стремился. Атлантист Сигэмицу Мамору покинул Москву, где в результате своего поведения во время событий на Хасане стал явно нежелательной персоной, и отправился в Лондон на смену Есида. Еще до этого Литвинов писал полпреду в Токио М.М. Славуцкому: «Хорошо бы как-нибудь деликатным образом намекнуть, что Сигэмицу лично отнюдь не способствует улучшению отношений, но, повторяю, это надо сделать очень тонко».[191] Военный атташе в Берлине генерал-лейтенант Осима был назначен послом в Германии, а его коллега в Токио генерал-майор Отт сменил заболевшего Дирксена на посту посла еще в конце апреля 1938 г. Сиратори получил назначение и Рим.

Назначения были призваны содействовать «укреплению» не только дипломатии Японии, но и ее международных позиций, которые явно страдали от последствий эскалации конфликта. «Надо быть своего рода гением, чтобы поставить нас в ситуацию, когда мы не можем ни вести войну, ни заключить мир», – иронически сказал французский политик Г. Бержери.[192] Его упрек, сделанный весной 1940 г., относился к французской верхушке, втянувшей страну в войну. Но эти слова можно отнести и к тому положению, в котором очутился кабинет Коноэ, а с ним и вся Япония, в конце 1938 г. Можно без преувеличения сказать, что в выработке внешнеполитического курса страны царил полный хаос.

Еще 6 ноября 1937 г. – несомненно, «подарок» Сталину к годовщине Октября – в Риме Риббентроп, министр иностранных дел Чиано и японский посол Хотта подписали протокол о присоединении Италии к Антикоминтерновскому пакту. Назначенный послом в июле 1937 г., Хотта сразу же включился в работу по «расширению» пакта (за что, кстати, после войны никаким преследованиям не подвергался). Япония заявила, что в случае конфликта в Европе будет придерживаться «максимально благоприятного нейтралитета», т.е., связанная разраставшимся «Китайским инцидентом», не спешила брать на себя конкретные обязательства, хотя и соглашалась на развитие сотрудничества в военной области. Чиано и Хотта пришли к единому мнению по всем ключевым вопросам, включая обоюдные негативные оценки правительства «народного фронта» во Франции. Небезынтересно и то, что Италия присоединилась лишь к «официальной части» пакта, без секретного соглашения.[193]

Оценивая происшедшее, известный в то время политический аналитик В. Чемберлен озаглавил свой комментарий «Вызов статусу кво». Напомнив, что после аннулирования на Вашингтонской конференции англо-японского союза Япония не была связана «специальными отношениями» ни с одной державой, он усмотрел в заключении Антикоминтерновского пакта с Германией попытку «определиться» и изменить сложившуюся ситуацию. Превращение «оси» в «треугольник» он расценил уже как «инструмент пересмотра status quo в мировой ситуации, который представители Японии, Германии и Италии постоянно называли несправедливым, деспотическим и нетерпимым». Касаясь дальнейшей судьбы и перспектив нового союза, он обронил многозначительную фразу: «В альянсах, как и в границах, нет ничего неподвижного или статичного».[194]

После присоединения Италии к пакту начались толки о необходимости его «укрепления». Поэтому мы вправе задать вопрос: если это действительно был тайный военный союз стран-агрессоров, то чем же он их не устраивал в своем нынешнем виде и зачем надо было его еще дополнительно «укреплять»?

8 октября 1937 г. Рихард Зорге сообщал из Токио в Москву о своих беседах с Альбрехтом Хаусхофером, «специальным информатором Риббентропа, который провел здесь два месяца, имея прекрасные связи со всеми руководящими лицами». Хаусхофер-младший поведал Зорге, что «во второй половине ноября ожидается важное решение относительно развития японо-германского сотрудничества. Он будет советовать Риббентропу усилить тесное сотрудничество, но избегать немедленных совместных действий до тех пор, пока слабость Японии не будет совсем преодолена или по крайней мере уменьшена при содействии Германии».[195] Месяцем позже Осима предложил Кейтелю и Канарису заключить двустороннее соглашение о широкомасштабных консультациях и обмене информацией (не ограничиваясь Советским Союзом) в качестве первого шага к созданию настоящего военного альянса. Ответа пришлось ждать до весны, но тогда Германия выразила желание расширить сотрудничество, не ограничивая его рамками предлагаемого соглашения. Затем инициативу взял на себя Риббентроп. Став в феврале 1938 г. министром вместо отправленного в почетную отставку Нейрата, он сразу же выдвинул идею пакта о взаимопомощи с Японией, направленного против СССР и содержащего более конкретные взаимные обязательства политического и военного характера. Видимо, тогда и появилась формула «укрепление Антикоминтерновского пакта».

История усилий по «укреплению» пакта и связанные с этим события, в которых главную роль играли Риббентроп, Осима и Сиратори, подробно описаны в литературе.[196] Поэтому я предлагаю вниманию читателя только их краткую хронику, обращая внимание на те моменты, которые имеют непосредственное отношение к теме нашего исследования – к предпосылкам формирования «континентального блока» Германии, Италии, СССР и Японии.

Уже самый ранний этап обширной дипломатической переписки между тремя столицами будущего – пока еще Антикоминтерновского – блока выявил принципиальную разницу подходов к проблеме. В Токио Генеральный штаб, военное и морское министерство, а затем и министерство иностранных дел составляли бесконечные проекты, тратя еще больше времени на согласование их друг с другом, поскольку согласия между инстанциями явно не было. Не было и единого центра власти, тем более, не было диктатора, который мог бы принять решение и настоять на его немедленном исполнении. Ни армия, ни премьер, не говоря уже о МИД, на эту роль никак не годились, чего никак не могли понять ни в Берлине, ни в Риме. Осима и Сиратори, все более проникаясь духом европейских диктатур, тоже стали тяготиться вечными проволочками, мастером которых показал себя их непосредственный начальник – «хамелеон» Арита, вернувшийся в кресло министра после отставки Угаки.

К весне 1938 г. Риббентроп окончательно определил свою цель. Ему был нужен дипломатический триумф в виде полновесного пакта о взаимопомощи, прямо направленного против СССР, а косвенно против Франции и Великобритании, на союзнические и даже просто дружественные отношения с которыми Германия уже не могла рассчитывать. Его проект предусматривал: а) двусторонние консультации в случае «дипломатических затруднений» с третьей страной; б) взаимную политическую и дипломатическую помощь в случае «угрозы»; в) взаимную военную помощь в случае нападения третьей страны. Осима ответил, что Япония пока не готова давать обязательства о военном сотрудничестве и не собирается осложнять отношения с Лондоном, но предложил продолжать работу. В качестве «дополнительного приза» Германия 12 мая официально признала Маньчжоу-Го.

Сторонником военно-политического союза с Германией, а также расширения сотрудничества с Италией оказался военный министр Итагаки, который добился включения требования об «укреплении» пакта в программный документ «Пожелания армии относительно текущей внешней политики», датированный 3 июля. Союз с Германией и решительные действия для достижения скорой победы в Китае должны были поднять престиж Японии, заставить атлантистские державы и Советский Союз считаться с ней и воздержаться от дальнейшей экспансии в Азии. Конкретные предложения предусматривали заключение отдельных секретных военных соглашений с Германией (превращение пакта в союз против СССР) и с Италией (против Англии). Кроме того, рекомендовалось привлечь к участию в существующем пакте Польшу и Румынию. Категорически отвергался советско-японский пакт о ненападении.

19 июля конференция пяти министров рассмотрела и приняла «Проект мер по укреплению политических связей с Германией и Италией», предложенный, очевидно, армией, потому что основные пункты решения совпадали с проектом от 3 июля, включая раздельные соглашения с Германией и Италией (основное внимание уделялось Берлину). 26 июля появился армейский проект «Об укреплении японо-германского Антикоминтерновского пакта». Он был нацелен на оказание взаимной военной и политической помощи в случае вооруженного конфликта одной из сторон с СССР (вызванного, конечно, «советской угрозой») и предусматривал участие второго партнера в военных действиях (пока без конкретных деталей), а также обязательство не заключать сепаратный мир и соглашения, противоречащие данному, без предварительного информирования другой стороны. Однако конференция пяти министров не приняла никакого решения по проекту, и 12 августа Угаки представил ей альтернативную разработку МИД. Этот проект был направлен только против СССР: в случае войны в Европе без участия Советского Союза, Япония абсолютно свободна в выборе своей политики, по крайней мере до тех пор, пока СССР не вступит в войну. Ни о каком участии в военных действиях не говорилось – речь шла только о неопределенных «мерах» и «возможной помощи», относительно характера и масштабов которой Япония также не принимала на себя никаких обязательств. С Германией предлагалось заключить договор о взаимопомощи, с Италией – о нейтралитете и консультациях. Оба пакта предполагалось предать гласности в полном объеме, в то время как армейские проекты предусматривали наличие секретных соглашений или протоколов. Единства мнений на конференции не было. Итагаки противопоставил проекту МИД план единого трехстороннего соглашения. Угаки пугал собравшихся угрозой вовлечения Японии в европейский конфликт, например из-за Чехословакии, и был поддержан министром финансов Икэда и морским министром Ёнаи.

26 августа конференция одобрила новый проект МИД, преамбула которого квалифицировала договор как продолжение Антикоминтерновского пакта, т.е. политического соглашения. Пакт вступал в действие только в случае «неспровоцированной» атаки и ограничивал сотрудничество договаривающихся сторон сферой политики и экономики, потому что в военной области предполагались лишь «консультации». Было решено придать переговорам официальный статус, отметив, что до сего момента действия германской стороны имели неформальный характер, а ее предложения только «принимались к сведению». Армии и флоту разрешалось сообщить своим коллегам в Берлине (также неформально) о согласии с их предложениями, но ведение переговоров поручалось дипломатам во главе с послом Того. Этот пункт явно метил в Осима, проявлявшего привычное самоуправство и вступившего в затяжной конфликт с послом. Кроме того, было заявлено о необходимости тщательной доработки текста и консультаций по оглашению или неоглашению отдельных статей. Скорого решения вопроса это не предвещало.

Однако инструкции, посланные соответствующими ведомствами в адрес Того и Осима 29-31 августа, содержали компромиссный вариант и отступали от проекта МИД, что было сделано под давлением военных. Послу и военному атташе было предписано немедленно начать официальные контакты с германской стороной и содействовать скорейшему заключению соглашения. Из полученных инструкций Осима заключил, что в основу решения конференции пяти министров был положен проект армии. Угаки и Итагаки по-разному, в соответствии с собственными идеями и целями, восприняли или, по крайней мере, интерпретировали решение от 26 августа, что стало причиной будущих разногласий и «нестыковок» в ходе переговоров. Осима, разумеется, предпочел «армейский» вариант, с легким сердцем взявшись за осуществление полученных указаний. В Токио же борьба МИД, армии и флота по поводу принципов и положений будущего соглашения не прекращалась всю осень 1938 г. Постепенно выявился главный пункт разногласий: обратить пакт против СССР (МИД), против СССР и Великобритании (армия) или преимущественно против Великобритании (флот).

Затем был судетский кризис, во время которого Япония, как и следовало ожидать, заняла прогерманскую позицию: 30 сентября Коноэ, Итагаки и Ёнаи направили поздравительные телеграммы Гитлеру по поводу Мюнхенского соглашения, Угаки назвал Чехословакию «бастионом большевизма в Европе», а пресса злорадствовала по поводу устранения СССР от решения европейских проблем. Последние дни осени были отмечены новым шагом в развитии японо-германских отношений, может, не столь значительным, но характерным: 25 ноября Арита и Отт подписали культурное соглашение, приуроченное ко второй годовщине Антикоминтерновского пакта (23 марта 1939 г. было заключено аналогичное японо-итальянское соглашение). Министр старался поднять свой престиж в глазах будущих союзников, потому что в германском посольстве ему не доверяли как «англофилу».[197] Верный принципам «дипломатии разведенной туши», он предпочитал подобные документы планам военного альянса и открыто заявлял о нежелании ссориться с Великобританией и США. Одновременно, особенно после конфликта на озере Хасан, резко усилились антисоветские настроения Арита, ставшего главным адвокатом ориентации нового альянса исключительно против СССР. Однако ни германскую сторону (особенно Риббентропа), ни Осима и Сиратори это уже не устраивало. Главного общего врага они теперь видели в Великобритании.

Непростая ситуация сложилась и в Риме. Визиты Муссолини в Германию в 1937 г. и Гитлера в Италию в 1938 г. продемонстрировали единство товарищей по «оси», но дуче гораздо больше устраивала роль европейского миротворца, нежели военного партнера. В трудных переговорах 1938 г. инициатива полностью принадлежала Германии, которой Япония помогала уговаривать колеблющуюся Италию. В итоге Муссолини поступил в соответствии с традициями итальянской дипломатии: примкнул к сильнейшему, увидев слабость Великобритании и Франции, но всячески откладывал заключение собственно военного пакта. Двусмысленной, чтобы не сказать двуличной, была позиция его зятя графа Чиано, ставшего в 1936 г. в возрасте 33 лет министром иностранных дел. На словах полностью послушный тестю-диктатору, Чиано любил закулисные политические интриги: деля свое время и внимание между германскими и британскими послами, он явно предпочитал вторых. Насколько искренними были антигерманские настроения министра, о которых все время говорится в его знаменитых дневниках, судить трудно. В годы успехов Гитлера он их тщательно скрывал, если вообще не придумал задним числом. Зато его пробританские, антифранцузские и особенно антисоветские настроения были очевидны.

Что касается Японии, Чиано, как и Муссолини, не придавал ей большого значения. Привлечение Токио в качестве третьего партнера он считал блажью Риббентропа, тем более что взаимная антипатия министров не была секретом. После войны Альфиери, итальянский посол в Берлине в 1940-1943 гг., симпатизировавший бывшему шефу и не любивший Риббентропа, пытался представить дело в таких выражениях: «Исключительно плохие отношения существовали между двумя министрами иностранных дел, Чиано и Риббентропом. Здесь тоже налицо была глубокая разница темпераментов <выше Альфиери рассуждал о принципиальных различиях в темпераментах двух наций. – В.М.>. Чиано был умен, весел, сообразителен, хорошо воспитан, совершенно естественен в поведении, переменчив и великодушен. Риббентроп был холоден, формален, исключительно тщеславен, невежествен и подозрителен. Оба были хороши собой и честолюбивы. Чиано, моложе по возрасту, но старше по годам пребывания в должности, находил возрастающее высокомерие своего коллеги все более невыносимым и, педантичный в соблюдении всех формальностей, частным образом отзывался о нем в самых оскорбительных выражениях».[198]

Входе визита Риббентропа в Италию 28 октября 1938 г. вопрос об участии Японии в готовящемся союзе практически не обсуждался. 15 декабря Муссолини принял приехавшего из Берлина Осима, но результатом стала лишь ироническая, чтобы не сказать издевательская, запись в дневнике его зятя: «Когда он <Осима. – В.М.> начал говорить, я понял, почему Риббентроп так его любит: они люди одного типа – энтузиасты и упрощенцы. Я не хочу сказать – верхогляды».[199] Иметь делом с таким «партнером», как Чиано, и впрямь было непросто.

Зима больших ожидании

31 декабря 1938 г. посол Сиратори впервые встретился с Чиано, после чего тот записал: «Для карьерного дипломата и японца в одном лице он очень откровенен и энергичен. Он говорил о трехстороннем пакте и сразу же заявил о себе как о стороннике укрепления этой системы. Он не скрыл, однако, что в Японии все еще существует сильная группа, выступающая за сближение с Великобританией и Америкой».[200] С наступлением нового года события стали развиваться с кинематографической быстротой. 1 января Муссолини сообщил зятю, что решил принять предложение Риббентропа о превращении Антикоминтерновского пакта в трехсторонний военный альянс и готов подписать новый пакт в последней декаде января. Чиано немедленно составил ответ, который был одобрен дуче и на следующий день отправлен в Берлин, а кроме того передан Риббентропу по телефону. Тот был доволен, заявив, что к концу месяца будут готовы и немцы, и японцы (в последнем его, очевидно, уверил Осима). 3 января итальянский посол в Германии Аттолико привез в Рим ответ Риббентропа и высказался за скорейшее заключение союза, хотя ранее отрицательно относился к этой идее.

Тем временем Сиратори и Осима встретились в Лигурийском курортном городке Сан-Ремо. Это была их первая встреча с 1936 г., поскольку Осима все эти годы не покидал Европы. Переговоры, проходившие в уютном отеле «Савой», не протоколировались, но имели официальный характер и освещались японской прессой как важное событие. Главной темой были перспективы союза трех стран, заключение которого ожидалось чуть ли не со дня на день. Разумеется, разговор шел и о смене правительства в Токио, поскольку 4 января Коноэ подал в отставку, мотивировав этот шаг вступлением событий в Китае «в новую фазу», т.е. неспособностью Японии быстро и победоносно закончить войну. После разрыва с Чан кайши и Гоминьданом влиятельного политика Ван Цзинвэя и его бегства в Ханой 22 декабря японский премьер сделал решительное заявление о требованиях Китаю («декларация Коноэ»), одновременно намекнув на возможность мира и желательность сотрудничества с прояпонскими силами. Декларации предшествовали правительственное заявление от 3 ноября, констатировавшее, что после занятия японскими войсками провинций Кантон и Ухань «национальное правительство теперь представляет собой всего лишь один из местных политических режимов», и «Принципы установления новых отношений между Японией и Китаем», принятые императорской конференцией 30 ноября и ориентированные на создание устойчивого военного блока Японии, Маньчжоу-Го и Китая под контролем Токио. Ван Цзинвэй оценил эти авансы, ответив 29 декабря заявлением «О мире, антикоммунизме и спасении родины», которое свидетельствовало о готовности к сотрудничеству, но содержало и ответные требования, прежде всего о «скорейшем и полном выводе японских вооруженных сил из Китая».[201] После этого Коноэ решил, что он может уходить. Формирование кабинета было поручено председателю Тайного совета Хиранума, а Коноэ занял его прежний пост, так что произошла своего рода рокировка. Ключевые фигуры – Арита, Итагаки, Ёнаи – остались на своих местах.

Вернувшись в Рим, Сиратори сразу же отправился к Чиано. Предупредив собеседника о холодности Арита к альянсу, посол оптимистично охарактеризовал нового премьера как сторонника союза. Хиранума поддерживал идею оборонительного соглашения против СССР, но опасался портить отношения с Великобританией и США и не хотел форсировать события. «Это не осложняет заключение пакта, но может отсрочить дату подписания», – записал Чиано слова Сиратори и добавил: «Посол очень расположен к альянсу, в котором видит наступательное средство, чтобы получить от Великобритании <обратим внимание. – ВМ> «многие вещи, которые она нам всем должна».

6 января Аттолико прислал из Берлина исправленный Риббентропом окончательный текст пакта (третий по счету), основанный на тех же принципах, что и прежние германские проекты: цель – борьба с «коммунистической угрозой» (преамбула), консультации об общих мерах в случае «трудностей» (статья 1), экономическая и политическая помощь в случае угрозы (статья 2), помощь и поддержка в случае «неспровоцированной агрессии» с обязательством немедленно конкретизировать меры этой помощи (статья 3), обязательство не заключать сепаратного мира (статья 4), скорейшая ратификация (статья 5). Секретный дополнительный протокол предусматривал создание трехсторонних комиссий министерств иностранных дел для постоянного изучения ситуации и обмена информацией. Из проекта исчезло обязательство не заключать соглашения, противоречащие данному, – положение, действующее прежде всего в мирное время. Интересно, кто был инициатором этой поправки, четко обозначившей отличие данного договора от Антикоминтерновского пакта? Пакт выглядел предупреждением западным демократиям и Советскому Союзу, но оставлял лазейку для заключения какого-либо договора с ними до начала военных действий. В общем его можно назвать документом «предвоенного» времени, еще не делающим войну фатально неизбежной.

Договор был готов к подписанию. 8 января дуче, по свидетельству Чиано, полностью одобрил присланные тексты, лишь немного исправив преамбулу [В дневниковой записи за этот день Чиано утверждал, что в преамбуле проекта Риббентропа была фраза об «угрозе большевистской гангрены» как причине пакта и что Муссолини исправил ее. Однако ни в одном из известных документов такой фразы нет.]. Дело было за японским правительством, которому проект также был сообщен 6 января. Арита был вынужден согласиться с включением в число потенциальных противников Великобритании и Франции, но, стремясь максимально сбалансировать ситуацию, предложил ограничить действия Японии против них политической и экономической, а не военной помощью. Кроме того, указывал он, раз договор является продолжением и развитием Антикоминтерновского пакта, акцент должен быть сделан на его политическом, а не на военном характере. 19 января конференция пяти министров приняла его предложение, о чем Арита поспешил доложить императору: «сейчас или в ближайшем будущем» Япония окажет военную помощь Германии и Италии только в случае войны с Россией. Следующее заседание конференции 25 января утвердило инструкции в адрес Осима и Сиратори по заключению «Договора о консультациях и взаимной помощи» и решило направить в Рим и Берлин специальную миссию во главе с бывшим посланником в Польше Ито Нобуфуми.

Арита продолжал трактовать все решения и формулировки по-своему. Он все равно обозначил в качестве главного противника Советский Союз и предостерег от придания договору формы полномасштабного альянса, что может быть выгодно Германии и Италии для их дипломатических маневров в Европе, но совершенно не требуется Японии. Что касается положения об оказании Японией военной помощи только в случае войны с СССР, министр назвал его «самой важной для Японии статьей».

Ход переговоров фатально замедлился. Осима еще 13 января говорил статс-секретарю МИД Вайцзеккеру, что Япония даже при наилучшем стечении обстоятельств не сможет подписать договор 28 января, как это предварительно намечалось, потому что он должен быть предварительно рассмотрен и одобрен рядом инстанций в Токио. 25 января Аттолико не без раздражения сообщал Чиано, что японское правительство должно «изучить заново каждый спорный вопрос» и что предвидится оппозиция пакту со стороны посла в Лондоне Сигэмицу. Согласно полученным перед отъездом из Токио инструкциям министра, Сиратори 27-29 января организовал в Париже встречу глав японских миссий в Европе, куда Осима не смог приехать из-за внезапной болезни. Сиратори агитировал за скорейшее заключение военно-политического союза трех держав, но поддержки не получил.[202]

Пока миссия Ито совершала свое длительное путешествие, а подписание договора откладывалось на неопределенный срок, слухи о нем упорно циркулировали во всех европейских столицах и занимали первые полосы газет. Наибольший переполох вызвала статья лондонской «News Chronicle» 17 января: договоренность о заключении пакта трех «тоталитарных» держав уже достигнута, но Италия решила отложить его формальное подписание до завершения переговоров с Великобританией. 11-12 января главные «лондонские лавочники» – премьер Чемберлен и министр иностранных дел Галифакс посетили Рим с официальным визитом, но так ни до чего с хозяевами не договорились, что укрепило решимость Муссолини поскорее заключить союз с Германией и Японией. Статья служила цели вбить клин между партнерами и попытаться оторвать Италию от будущего союза в соответствии с расчетами Форин офис, однако сказанное имело под собой некоторые основания.

Опираясь на информацию НКИД (и, вероятно, разведки), Литвинов так комментировал события полпреду в Лондоне Майскому: «Как известно, Италия до последнего времени уклонялась от подписания намеченного японо-германо-итальянского союзного договора, опасаясь срыва поездки Чемберлена в Рим. Однако, как только поездка была окончательно решена, Чиано и Муссолини стали торопить вновь приехавшего японского посла <Сиратори. – В.М.>, настаивая на подписании договора в течение января. Эту торопливость они объясняли желанием нейтрализовать в общественном мнении впечатление от визита Чемберлена, которому придается преувеличенное значение, и подтвердить прочность «оси»».[203] По словам наркома, Муссолини якобы предлагал распространить действие пакта и на США. Американский посол в Риме Филлипс, находившийся в неведении, не на шутку встревожился и поспешил за разъяснениями к Сиратори и Чиано. Из разговора с первым он понял, что правительство Японии еще не приняло окончательного решения, а второй вообще заявил, что ввиду очевидной близости трех держав заключение специального пакта не является делом ближайшего будущего.[204] Однако Литвинов, сообщая полпреду в Италии Штейну «точные данные» о будущем договоре, указал: «Можете поделиться ими с Филлипсом»,[205] – очевидно, зная о беспокойстве последнего и желая его усугубить. Штейн не замедлил исполнить поручение и передал информацию Филлипсу, который «очень благодарил и сказал, что вопрос его исключительно интересует», а затем пересказал свои разговоры с Сиратори и Чиано в точном соответствии с тем, что ранее сообщал госсекретарю Хэллу.[206]

Столь нелюбимые Риббентропом «лавочники» беспокоились все больше. Очевидно, под свежим впечатлением неудачного визита в Рим Галифакс писал английскому послу в Токио Крейги: «Антикоминтерновский пакт даже в нынешнем виде – реальная угроза для нас».[207] 4 февраля Крейги явился к Арита и внушительно сказал ему, что «укрепленный» Антикоминтерновский пакт будет воспринят Лондоном как союз, направленный против Великобритании, а не против коммунизма, и что участие в нем Японии сделает англо-японское взаимопонимание и сотрудничество невозможными (вспомним доклад Риббентропа Гитлеру за год до того!). Арита отвел эти упреки с помощью традиционных аргументов и постарался успокоить собеседника известием, что пакт еще далек от подписания.[208] Примечательный нюанс обозначился во время одной из их следующих встреч: Арита заявил, что в Токио делают различие между Антикоминтерновским пактом как сугубо политическим соглашением и «осью» Берлин-Рим, в которой сотрудничество партнеров выходит за рамки политики, но в которой Япония не участвует.[209]

25 февраля миссия Ито прибыла в Италию. Ознакомившись с проектом договора, Сиратори с ходу отверг его как бесперспективный и неприемлемый для потенциальных союзников. В 1946 г. на следствии Ито показывал: «Моя миссия с Сиратори окончилась в один день… Он сказал мне, что прежде всего обсудит все с Осима. Это все, что он" мне сказал». После двухдневного осмотра достопримечательностей (в это время недовольный посол, по словам Ито, от политических дискуссий упорно воздерживался) делегация отправилась в Берлин, куда одновременно – но в другом поезде! – выехал Сиратори. Главные события, конечно, происходили в столице Третьего рейха. Реакция Осима на привезенные Ито документы была не менее резкой. Посовещавшись наедине, Сиратори и Осима пришли к единому мнению, что проект Хиранума-Арита несовместим с согласованным германо-итальянским проектом, и решительно выступили против него. Поначалу Осима вообще отказался передавать документы Риббентропу (неслыханный для посла шаг!), что вызвало его конфликт с посланцем из Токио, который строго придерживался традиционных представлений не только о дипломатии, но и о субординации. Разъяснения Ито, что проект является окончательным (в этом перед отъездом из Токио его категорически уверяли и Арита, и Хиранума), оба посла попросту проигнорировали. Не посвящали они его ни в свои мысли и планы, ни в содержание телеграмм, отправлявшихся ими в министерство.[210]

Как и ожидалось, камнем преткновения стал вопрос о направленности договора исключительно против СССР и об ограниченности японской военной помощи. Позже Риббентроп писал Отту о берлинских переговорах: «Кабинет в Токио обосновывал необходимость подобного ограниченного толкования пакта тем, что Япония в данный момент по политическим и особенно по экономическим соображениям еще не в состоянии открыто выступить в качестве противника трех демократий. Осима и Сиратори сообщили в Токио о невозможности осуществления также и этого пожелания японского правительства и информировали меня и Чиано, опять-таки в строго конфиденциальном порядке, о развитии этого вопроса. Как Чиано, так и я не оставили никакого сомнения в том, что нас не устраивает заключение договора с такой интерпретацией, прямо противоречащей его тексту».[211]

Осима сообщил Арита о негативной реакции партнеров на присланный проект, дав понять, что сам он в целом солидаризуется с ними, а не со своим начальником [После войны на следствии Осима утверждал, что не он отступил от принятой линии правительства, а само правительство изменило свою позицию, не обозначив это с достаточной четкостью и тем самым поставив послов в трудное положение.]. Затем он перешел к более решительным действиям: созвал на совещание в Берлин японских послов в европейских странах, запросив у Арита разрешения, но не дожидаясь ответа. Интересный рассказ об этом оставил Того: «Я подозревал, что предлагаемая встреча является попыткой создать единый фронт для давления на министерство иностранных дел в этом вопросе. Сам я был против такого союза и считал, что если дело пустить на самотек, Японии будет нанесен серьезный ущерб. Поэтому я решил ехать в Берлин. Поскольку даже на самую быструю поездку из Москвы в Берлин требовалось два дня, я подумал, что не успею на берлинскую встречу, если буду ждать ответа из Токио <т.е. разрешения на поездку. – В.М.>. А посему просто направил в министерство иностранных дел телеграмму с сообщением о своем отъезде в Берлин в связи с предложением посла Осима. Как я выяснил по прибытии в Берлин, министерство иностранных дел не одобрило эту встречу, и, кроме меня, на ней присутствовал только посол в Италии Сиратори. В тот вечер на приеме в японском посольстве я выразил твердую убежденность в отсутствии необходимости в Трехстороннем союзе, но, разумеется, достичь единства мнений присутствующим не удалось. На следующий день рано утром я посетил министра-посланника Ито и сказал ему, что, вопреки расчетам сторонников Трехстороннего союза, он не будет способствовать урегулированию «Китайского инцидента», а, скорее, втянет Японию в какой-нибудь европейский конфликт… Я настойчиво призывал его немедленно вернуться в Токио и противодействовать заключению союза. На следующий день я выехал из Берлина в Москву».[212]

Непреклонный Ито не собирался отступать от полученных инструкций. Арита был встревожен самоуправством подчиненных и решил приструнить их, но имел в распоряжении немного средств для этого. Осима продолжал обнадеживать Риббентропа, который даже теперь не терял надежды на привлечение Японии в союз, о чем говорил Чиано по телефону 4 марта. Однако Рим все больше склонялся к «пакту двух». Появились и новые мотивировки такого решения: «Япония в качестве нашего союзника, – записал Чиано в дневнике днем раньше, – решительно толкнет Соединенные Штаты в объятия западных демократий».

Весна больших разочарований

6 марта ситуация прояснилась, когда Чиано получил обстоятельный доклад из Берлина о событиях последних дней. Сиратори и Осима, наконец обрисовали Риббентропу и Аттолико сложившуюся в Токио ситуацию. Осима подтвердил, что его правительство в принципе согласно присоединиться к пакту, но уклончиво сказал, что полученные инструкции требуют уточнений и что вопрос еще не решен. Сиратори в отдельной беседе с Аттолико в тот же день зашел гораздо дальше. По его мнению, пакт с конкретными политическими и военными обязательствами совершенно необходим, но, наверно, ни одно японское правительство не согласится на такой альянс. В любом случае, добавил он, нынешний кабинет не сможет заключить такой союз. Для этого в Токио должны смениться как минимум одно-два правительства.

Сиратори подчеркнул, что он не одобряет альянс, направленный исключительно против СССР, потому что конфликт трех держав с Москвой – только один из многих возможных вариантов развития событий. Затем он не без грусти сказал, что механизм и темпы принятия решений в Японии существенно отличаются от существующих в Европе, особенно в авторитарных условиях Германии и Италии, где все вопросы могут быть решены в течение нескольких часов по телефону. К этому можно добавить, что Риббентроп, в это же время беседовавший с Осима, предложил ему в случае задержки ответа немедленно лететь в Токио на немецком самолете, а потом был готов уже и сам отправиться в Японию, чтобы покончить с «патовой» ситуацией в переговорах. Получив доклад Аттолико, Чиано записал: «Возможно ли на самом деле как следует вовлечь далекую Японию в европейскую политическую жизнь, в жизнь, которая становится все более сложной и непредсказуемой, которая может в любую минуту измениться в результате простого телефонного звонка». И двумя днями позже: «Задержки и вся японская манера вести дела заставляют меня скептически относиться к самой возможности сотрудничества между фашистским и нацистским динамизмом и флегматичной медлительностью Японии».

Наконец, Сиратори и Осима заявили, что немедленно подадут в отставку, если согласованный германо-итальянский вариант не будет принят. Это был уже открытый бунт. 8 марта Чиано принял вернувшегося из Берлина Сиратори: «Он подтвердил то, что Аттолико написал по поводу японского ответа на проект Трехстороннего пакта… Этот ответ настолько малоудовлетворителен, что вызывает сомнения в реальной возможности заключения альянса. Осима и Сиратори отказались передать это сообщение по официальным каналам. Они потребовали от Токио принять Пакт об альянсе без оговорок, иначе они подадут в отставку, вызвав тем самым падение кабинета. В ближайшие дни решение будет известно. Сиратори надеется, что если оно будет благоприятным, то подписание может состояться в Берлине в марте, иначе все это придется отложить до греческих календ».

Дошедшие до нас телеграммы мятежных послов отличаются большей умеренностью выражений, чем можно вообразить. Они внушали Арита, что ситуация буквально вынуждает пойти на предлагаемый альянс: Муссолини и Гитлер полны решимости окончательно оформить свои союзнические отношения и взаимные обязательства; Великобритания обхаживает советского полпреда и сулит кредиты тем европейским странам, которые поддержат ее политику; СССР по-прежнему угрожает позициям Японии в Маньчжурии, а западные демократии нисколько не помогут ей в урегулировании «Китайского инцидента». После беседы с Чиано последовала еще одна депеша Сиратори, обращавшая внимание шефа на согласованность позиций германского и итальянского министров и на необходимость прийти к согласию с ними. Но Арита остался глух к призывам обоих послов и раздраженно бросил по поводу очередной телеграммы из Берлина: «Непонятно вообще, чей Осима посол – японский или германский».[213]

«Берлинский раунд» закончился поражением Сиратори и Осима. Тем не менее, как и в случае с Антикоминтерновским пактом, слухи опережали события. Пребывание миссии Ито в Берлине будоражило воображение дипломатов. Полпред в Риме Штейн и его советник Гельфанд продолжали смущать американского посла «абсолютно достоверными» известиями о грядущем пакте, которые Чиано в ответ на вопросы Филлипса нервно опровергал.[214] Галифакс не исключал, что Осима и Сиратори способны добиться от своего правительства согласия на германский вариант, и предупреждал об этом Крейги.[215] Но самую невероятную историю можно найти в записке английского военного атташе в Германии полковника Мэйсон-Макфарлейна, подготовленной как раз во время берлинских переговоров: «Польское правительство имеет точные сведения о соглашении, достигнутом в прошлом году <sic!> между Германией и Японией, по которому Германия признает «право Японии на экспансию на запад вплоть до озера Байкал взамен признания права Германии на экспансию вплоть до Кавказа»».[216]

На самом деле все обстояло по-другому. 9 марта Риббентроп утешал Аттолико: Осима и Сиратори обязательно добьются от своего правительства требуемого решения, потому что это «дело чести» (подразумевается, их обоих), а Арита, выступая в парламенте 21 февраля, назвал отношения трех держав в рамках Антикоминтерновского пакта «осью» внешней политики Японии. Однако оптимизм Риббентропа в данном случае не имел под собой никаких оснований, потому что одновременно «хамелеон» произнес полный набор ритуальных фраз о важности сохранения хороших отношений с США и Великобританией и о том, что тот, кто видит в отношениях трех держав блок тоталитарных стран против демократий, глубоко ошибается. Германский министр добавил, что отставка послов была бы весьма нежелательной как свидетельство слабости сторонников альянса. В этой беседе он упомянул и о возможности пакта о ненападении с Москвой (едва ли не впервые в разговоре с итальянцами!), но ни Аттолико, ни Чиано не придали этому значения.

Тем временем 13 марта Арита представил конференции пяти министров новые инструкции послам, предусматривавшие лишь полное, неукоснительное и немедленное выполнение прежних, против чего на сей раз возражала не только армия, но и флот. Военные потребовали хотя бы частичного компромисса, потому что на карту была поставлена судьба союза как такового, но Арита стоял на своем. Тогда старый бюрократ Хиранума предложил каждой из сторон подготовить свой проект инструкций, не видя иного выхода из тупика.

Все это настраивало на неспешный лад, но в ближайшие сутки ситуация в Европе кардинально переменилась, и уже 16 марта на карте вместо исчезнувшей Чехо-Словакии [Так официально называлась эта страна после Мюнхенского соглашения и предоставления Словакии широкой автономии.] появился «протекторат Богемия и Моравия». Ответом стали единодушные протесты дипломатов и гневные речи глав государств. Муссолини и Чиано были в негодовании, потому что Гитлер не поставил их в известность о задуманном. В разговорах с Сиратори и германским послом Макензеном итальянский министр подчеркивал, что случившееся не только не препятствует, но, напротив, способствует скорейшему оформлению альянса и что Муссолини думает так же, в то время как в его дневнике все чаще звучали скептические ноты (или это результат позднейшего переписывания «для истории»?). Только окончательная победа Франко в Испании и завершение подготовки Италии к аннексии Албании (в чем коррумпированный Чиано был лично заинтересован экономически) укрепили его решимость довести задуманное до конца.

В Токио ситуация менялась гораздо медленнее. Арита информировал послов о ходе обсуждения различных проектов альянса, но не собирался давать им никакой свободы действий. Вечером 22 марта конференция пяти министров собралась в очередной раз и заседала до начала следующего дня, обсуждая новый (какой уже по счету?) вариант поправок к проекту пакта, а также инструкции в Берлин и Рим, которые были выработаны только на третий день.[217] Открыто заявив о несогласии с позицией собственных послов, правительство не сделало им никакого внушения и даже признало их право на свою точку зрения, но тем не менее снова решительно напомнило о необходимости подчиняться его указаниям. Далее следовал новый компромиссный вариант, очевидно, принадлежащий кисти Арита: Япония в принципе не отказывается от оказания помощи своим союзникам против Великобритании и Франции, но сделает это только в «соответствующих обстоятельствах», право определения которых оставляет за собой. Кроме того, Япония предложила включить в сферу действия пакта Маньчжоу-Го и внести в него еще несколько мелких поправок и дополнений.

Формально удовлетворяя пожеланиям армии, Арита сделал перспективу сопротивления новому варианту чрезвычайно неудобной. Дабы усилить позиции противников полномасштабного альянса, премьер Хиранума на следующий день отправился к императору, чтобы представить ему решения конференции и обсудить ситуацию. Император прямо спросил, какие меры предполагается принять к послам, если те по-прежнему не будут подчиняться указаниям, и потребовал представить ему меморандум по этому вопросу за подписями всех пяти министров, что и было сделано 29 марта.[218] Перед принятием ответственных решений император обычно запрашивал мнение премьера или руководителей соответствующих министерств и штабов, сообщавшееся ему устно, но только в редких случаях требовал письменного меморандума, приобретавшего таким образом официальный статус. Все это свидетельствовало о серьезности положения и о степени озабоченности монарха: одобрение им такого документа означало невозможность дальнейших уступок.

Официальный ответ был вручен Риббентропу и Чиано 2 апреля. Министры согласились на новые предложения Токио, хотя первый был доволен ими гораздо меньше, чем второй. Риббентропу особенно не нравилось непременное желание японской стороны довести до сведения Великобритании, Франции и США, что союз направлен не против них, а против Москвы, прямо заявив об этом по дипломатическим каналам. Более того, рейхсминистр настаивал на помещении дополнительной статьи в секретный протокол к пакту с обязательством не сообщать его содержания третьим сторонам! Но в общем согласие было достигнуто. Казалось, пакт можно подписать в ближайшие недели, если не дни.

Используя обтекаемые формулировки японского текста, Сиратори и Осима, наконец, смогли официально заверить собеседников, что в случае войны Германии и Италии против Великобритании и Франции, Япония окажет им помощь по мере своих возможностей, однако Арита посчитал это прямым нарушением инструкций. Поскольку представленный императору меморандум предусматривал отзыв послов в случае неприятия или игнорирования ими японского «компромиссного» варианта, 8 апреля вопрос снова обсуждался на конференции пяти министров, где Арита потребовал аннулировать заявления послов, в то время как Итагаки настаивал на официальном согласии с ними, даже если они оказались несколько поспешными. Максимум уступок, на которые Арита готов был пойти, состоял в отправке послам новых инструкций с разъяснением, что Япония не отказывается от своих обязательств, но в настоящее время или в ближайшем будущем едва ли сможет оказать действенную военную помощь партнерам. Это должно было косвенно аннулировать решительные заявления послов. В тот же день министр иностранных дел получил аудиенцию у императора, который поддержал его позицию и выразил неодобрение действиям Осима и Сиратори.

14 апреля на очередном заседании конференции Арита предложил вообще прервать переговоры до тех пор, пока в Токио не будет достигнуто единство мнений, однако перспективу отзыва мятежных послов он назвал невозможной по внутриполитическим причинам, недвусмысленно намекнув на противодействие армии. Итагаки, разумеется, был против паузы в переговорах. Неделю спустя Арита предложил министрам в качестве последнего шанса новую идею: премьер Хиранума должен прямо обратиться к Гитлеру и Муссолини и откровенно изложить им позицию Японии, что скорее даст конкретный результат, чем переговоры через послов, тем более таких своевольных. Министры согласились, но когда 23 апреля Арита представил им свой проект послания, Хиранума не проявил к нему интереса, а Итагаки снова решительно выступил против. Идея была отвергнута, и министр умыл руки.

Арита сознательно саботировал оформление договора трех держав в виде военно-политического союза с конкретными взаимными обязательствами, в чем премьер Хиранума нисколько ему не препятствовал. Не вполне понятно, на что он рассчитывал, оттягивая принятие решения. Во всяком случае, он не предвидел главного, на первый взгляд, самого неожиданного, но вместе с тем совершенно логичного поворота событий – советско-германского сближения. Но были более прозорливые люди, которые углядели такую перспективу по первым робким, казалось бы, незначительным признакам.

Пришла пора беспокоиться и «лондонским лавочникам», потому что на горизонте замаячила перспектива объединения их заклятых врагов: гидры коммунизма и монстров нацизма, контролировавших в общей сложности большую часть макиндеровского heartland'a. Однако в это не хотели верить.


Глава четвертая ПОВЕРХ БАРЬЕРОВ

Имперский министр иностранных дел шутливо заметил, что господин Сталин, конечно же, напуган Антикоминтерновским пактом меньше, чем Лондонское Сити и мелкие английские торговцы. А то, что думают об этом немцы, явствует из пошедшей от берлинцев, хорошо известных своим остроумием, шутки, ходящей уже несколько месяцев, а именно: «Сталин еще присоединится к Антикоминтерновскому пакту».

Из записи беседы Риббентропа со Сталиным и Молотовым в ночь с 23 на 24 августа 1939 г.

Общие геополитические интересы – это мощные узы, и они неумолимо влекли старых врагов, Гитлера и Сталина, друг к другу.

Генри Киссинджер, 1995 г.
После банкета

Официальные дипломатические приемы – не самое подходящее место для серьезных разговоров, которые могут круто изменить ход если не истории в целом, то отношений между странами. Однако подчеркнутое внимание Гитлера к советскому полпреду Алексею Мерекалову во время церемониального обхода дипкорпуса на новогоднем приеме в новой рейхсканцелярии 12 января 1939 г. вызвало почти что панику среди английских и французских дипломатов. Разговор фюрера с полпредом сразу же стал предметом спекуляций во многих столицах. Однако опубликованные впервые в 1990 г. записи официального дневника Мерекалова, немедленно сообщенные телеграммой в Москву, свидетельствуют, что содержание их краткой беседы было совершенно ординарным и не выходило за рамки протокола. «Гитлер подошел ко мне, поздоровался, спросил о житье в Берлине, о семье, о моей поездке в Москву, подчеркнув, что ему известно о моем визите к Шуленбургу <германский посол в СССР. – В.М.> в Москве, пожелал успеха и распрощался. За ним подходили по очереди: Риббентроп, Ламерс <шеф Имперской канцелярии Ганс Ламмерс. – В.М.>, ген. Кейтель, Майснер <шеф Канцелярии рейхспрезидента Отто Мейснер – В.М>. Каждый из них поддержал 3-5 минутный разговор в знак внимания. Внешне Гитлер держался очень любезно, не проявляя какой-либо непризяни или сухости и, несмотря на мое плохое знание немецкого языка, поддерживал разговор со мной без переводчика».[219] Поэтому представляются совершенно безосновательными предположения, что полпред не понял что-то из сказанного Гитлером (надо было бы – перевели бы немедленно!) или, напротив, услышав нечто важное, «побоялся» сообщить об этом в Москву. Из позднейших личных записей Мерекалова известно, например, что фюрер также посоветовал ему посетить берлинские музеи – поистине информация стратегической важности.

Важно было не содержание разговора, но сам факт внимания Гитлера к представителю СССР, отношение к которому германских официальных лиц ранее было подчеркнуто пренебрежительным. И этот знак не прошел мимо внимательных наблюдателей, как и отсутствие традиционных антисоветских выпадов в программной речи фюрера 30 января. Интересно, что сам Гитлер 22 августа – накануне заключения советско-германского пакта о ненападении – говорил своим генералам, что прилагал усилия к соглашению с Москвой, начиная именно с этого банкета.[220] Насколько далеко идущими были его замыслы во время подчеркнуто любезного разговора с Мерекаловым на новогоднем приеме, сказать трудно. Однако весь этот небольшой спектакль был заранее подготовлен, о чем свидетельствует краткая заметка из архива адъютанта Гитлера с основными данными о полпреде: фюрер строил светский разговор с ним точно по этим записям.[221]

Другой банкет, на котором произошли не менее знаменательные в свете нашей темы события, состоялся вечером 19 апреля того же 1939 г. в лучшем отеле Берлина «Адлон». Столица с большим размахом праздновала пятидесятилетие «обожаемого фюрера», находившегося в расцвете сил и зените славы: здравицы, парады, банкеты, растроганные ветераны нацистского движения и обилие иностранных гостей, включая японцев.[222] Сохранилась фотография, на которой Гитлер и Сиратори пожимают друг другу руки (впервые?), а между ними видна невысокая, коренастая фигура улыбающегося Осима.

В ночь с 19 на 20 апреля, как только закончился прием, Риббентроп уединился для разговора с японскими послами. Посетовав на то, что согласие Токио на предложения Берлина и Рима о заключении военно-политического союза до сих пор не получено, он многозначительно заметил, что в таком случае у Гитлера есть единственный выбор – экстренно нормализовать отношения с Советским Союзом. Риббентроп пояснил, что Великобритания и Франция пытаются создать общий фронт против Германии и Италии с участием СССР и что Германии ничего не останется, как сорвать этот план, сделав вчерашнего врага союзником. Затем министр поделился с собеседниками своей заветной идеей континентального блока «от Гибралтара до Иокогамы» (его собственное выражение), что, разумеется, было невозможно без советского участия.

Сиратори вернулся со встречи взволнованным. В ответ на легкомысленную реплику Осима: «Пойдем-ка выпьем», – он задумчиво проговорил: «Выпивать сейчас не время». Несмотря на то, что был уже четвертый час утра (встреча министра с послами продолжалась с двух до трех пополуночи), дипломаты и военные собрались в номере у Сиратори, чтобы обсудить последние новости. Сиратори сказал: «Предупреждение Риббентропа о германо-советском сближении полностью соответствует моим давним предположениям. Это несомненная правда, надо немедленно сообщить домой». Осима отмахнулся от сказанного, посчитав это очередным германским блефом, не стоящим внимания, на что Сиратори заметил: «Ты – сын военного министра, тебе этого не понять. А я – сын крестьянина из Тиба». В итоге военный атташе в Риме Арисуэ и его коллега в Берлине Кавабэ по настоянию Сиратори все же подготовили доклад, отразивший разноречивые мнения послов, который, по утверждении обоими, был отправлен в Токио.[223]

Сообразительный сын крестьянина (точнее, состоятельного фермера самурайских кровей) оказался прав: Риббентроп не блефовал, хотя, несомненно, хотел подстегнуть медлительных партнеров, рассчитывая на немедленную реакцию Токио. Однако министр Арита сообщение послов проигнорировал, как будто его и не было, – тем более, между самими послами не было единства мнений. Что касается премьера Хиранума, то вообще неизвестно, было ему доложено об этом или нет.

Одновременно Арита получил еще одно предупреждение о возможности скорой нормализации советско-германских отношений – на сей раз от британского посла Крейги. Логично предположить, что тот, акцентируя внимание министра на «двойной игре» Берлина, хотел внести раскол в ряды потенциальных союзников. По воспоминаниям посла, Арита воспринял (или сделал вид, что воспринял) это известие как провокационный ход и поначалу пропустил его мимо ушей, но потом запросил своих послов в Берлине и Москве. Когда «фанатично прогерманский» посол Осима уверил его в невозможности такого сближения, министр успокоился, чтобы несколькими месяцами позже в полной мере оценить двуличие Гитлера и Риббентропа.[224] Это утверждение выглядит более правдоподобным, поскольку Осима упорно отказывался верить в нормализацию советско-германских отношений даже тогда, когда Риббентроп сообщил ему, что летит в Москву подписывать договор с «Советами».

Арита продолжал придерживаться выжидательной тактики, не снискавшей ему ничьих симпатий. Отсутствие решения было закономерно воспринято и Германией, и Италией как отказ. Судьба кабинета Хиранума, зависевшая от способности прийти к консенсусу, висела на волоске. Встревоженный известиями из Токио о возможности правительственного кризиса, Риббентроп потребовал от Отта выяснить наконец-то позицию правительства, пояснив: «Я, чтобы ускорить окончательное выяснение вопроса, заявил Осима и Сиратори, который находился в Берлине в связи с днем рождения фюрера, что я должен узнать об окончательном решении японского правительства, будь оно положительное или отрицательное <выделено мной. – В.М.>, до выступления фюрера, которое намечено на 28 апреля. Оба посла телеграфировали об этом в Токио… Прошу тщательно следить за положением дел на месте и систематически телеграфировать об этом».[225] 26 апреля Отт посетил вице-министра иностранных дел Савада и передал ему настоятельную просьбу Риббентропа «определиться». Депеши, циркулировавшие между Токио и Берлином, похоже, разминулись: 23 апреля Арита сообщил послам, что новых уступок по известным позициям (направленность пакта против СССР и вопрос об оказании Японией военной помощи партнерам по договору) нет и не предвидится. Сиратори и Осима ответили, что это неприемлемо и попросили о своей отставке, поставив в известность об этом Риббентропа и Аттолико. В разговоре с последним Сиратори заметил, что, по его личному мнению, Япония все равно присоединится к пакту, хотя Арита и морскому министру Ёнаи как его непримиримым противникам придется подать в отставку. Однако оба министра думали совершенно иначе, нежели «мятежные послы», которым было велено оставаться на своих местах.

Недовольные постоянными проволочками японского правительства, Гитлер и Муссолини все чаще подумывали о заключении двустороннего союзного договора, идею которого поддерживал Риббентроп и – неохотно – Чиано. Министры договорились встретиться в первой декаде мая для окончательного обсуждения вопроса и хотели знать окончательный ответ Японии хотя бы до этого момента, о чем Чиано прямо сказал Сиратори 27 апреля. В тот же день в Токио конференция пяти министров решила не отказываться от переговоров и вернулась к идее посланий премьера Гитлеру и Муссолини, сообщив об этом в Берлин и Рим. Сиратори воспрянул духом, но Чиано, которого он немедленно поставил в известность, не разделяя его энтузиазма, решительно потребовал ответа до своей встречи с Риббентропом 6 мая. 28 апреля Хиранума представил министрам проект послания фюреру и дуче, разработанный на сей раз им самим или кем-то из его помощников, но не в МИД. Заявляя, что Япония окажет Германии и Италии военную помощь в случае войны не только с СССР, премьер, в явном согласии с позицией армии, постарался ослабить прежние оговорки относительно условий и времени этой помощи, чем вызвал недовольство Арита.

Окончательный вариант (японский и французский тексты) был принят конференцией 2 мая. 4 мая Арита официально сообщил его послам Отту и Аурити, которые немедленно передали текст по назначению, но оба снабдили его весьма скептическими комментариями. И на Риббентропа, и на Чиано послание произвело неблагоприятное впечатление. Так, итальянский министр оценил документ как «очень слабый» и прямо сказал об этом Сиратори, «но посол предупредил меня, что сейчас трудно идти дальше и что мы достигли переломного момента <в оригинале по-английски: breaking point. – В.М.> [226]». Пытаясь выйти из заколдованного круга, начальник бюро договоров МИД Германии Гаус вместе с японскими дипломатами в Берлине попытался выработать еще один компромиссный вариант, известный как «план Гауса». Его целью было привязать Японию к «оси» через обязательство формально участвовать в войне на стороне Германии и Италии пусть даже без оказания конкретной военной помощи. Осима утверждал, что подлинным инициатором плана был он, хотя представить его должна была германская сторона. 3 мая он телеграфировал текст плана и свои пояснения в Токио. Итагаки полностью согласился с ним и 6 мая отправился к Арита, недвусмысленно потребовав от него одобрить проект. Министры проговорили около семи часов, даже не прерываясь на обед (это уж совсем не по-японски!), но так и не пришли к согласию. 5 мая Арита известил Осима о своем мнении и мнении Хиранума, в которых, однако, не было ничего нового. 7 и 9 мая конференция пяти министров обсуждала план, снова не придя ни к какому решению. После этого кто-то будет утверждать, что кабинет Хиранума делал ставку на союз с Германией и Италией?! Или что в Японии была диктатура?!

Пока в Токио продолжались бесплодные разговоры, в Европе принимались кардинальные решения. В пятницу 28 апреля Гитлер выступил с программной речью перед рейхстагом, лишив государственных мужей всего мира спокойного уик-энда. Оповестив мир о разрыве англо-германского морского соглашения 1935 г. (первый дипломатический триумф Риббентропа!) и польско-германской декларации о дружбе и ненападении 1934 г., он тем не менее заявил о готовности нормализовать отношения с Великобританией, если она «с пониманием» отнесется к интересам Германии, в очередной раз обрушился с нападками на Польшу, но демонстративно воздержался от выпадов против СССР, что сразу же было отмечено аналитиками как признак «потепления» советско-германских отношений. Попутно Гитлер высмеял речь Рузвельта от 14 апреля с призывом к нему и к Муссолини дать гарантии о ненападении нескольким десяткам стран. 3 мая Риббентроп вызвал Осима и сообщил ему, что отправляется в Италию на встречу с Чиано для обсуждения перспектив укрепления «оси», то есть подготовки альянса двух, а не трех держав. 4 мая Литвинов был заменен на посту наркома иностранных дел председателем Совнаркома Молотовым, что было единодушно воспринято как предупреждение Лондону и Парижу, явно не стремившимся к диалогу с Москвой, и как шаг навстречу Германии. 6-7 мая в Милане состоялась встреча Риббентропа и Чиано, итогом которой стало объявление о предстоящем заключении двустороннего договора с целью согласованного ведения политики в Европе.

О причинах отставки Литвинова существует множество мнений и версий. В совершенно секретной телеграмме Сталина главам советских дипломатических миссий за рубежом ее причиной прямо называется «серьезный конфликт» Литвинова и Молотова «на почве нелояльного отношения т. Литвинова к Совнаркому»; сообщается, что Литвинов сам подал в отставку, но суть конфликта не раскрывается.[227] «Историческая справка» Совинформбюро «Фальсификаторы истории» 1948 г. подробно излагает официальную версию: «Чтобы запутать читателя и одновременно оклеветать Советское Правительство, американский корреспондент Нил Стэнфорд утверждает, что Советское Правительство стояло против коллективной безопасности, что М.М. Литвинов был смещен с поста Наркоминдела и заменен В.М. Молотовым потому, что он проводил политику укрепления коллективной безопасности. Трудно представить что-либо более глупое, чем это фантастическое утверждение. Понятно, что М.М. Литвинов проводил не свою личную политику, а политику Советского Правительства. С другой стороны, всем известна борьба Советского Правительства и его представителей, в том числе М.М. Литвинова, за коллективную безопасность в течение всего предвоенного периода. Что касается назначения на пост Народного Комиссара Иностранных Дел В.М. Молотова, то совершенно ясно, что в сложной обстановке подготовки фашистскими агрессорами второй мировой войны, при прямом попустительстве агрессоров на войну против СССР со стороны Великобритании и Франции, за спиной которых стояли Соединенные Штаты Америки, необходимо было иметь на таком ответственном посту, как пост Народного Комиссара Иностранных Дел, более опытного <? – В.М.> и более популярного в стране политического деятеля, чем М.М. Литвинов».[228]

Можно предположить, что отставка имела отчасти символический характер, продемонстрировав отказ от антигерманской, проатлантистской дипломатии и от доктрины «коллективной безопасности», провал которых стал очевиден после поражения испанских республиканцев и заключения Мюнхенского соглашения. К тому времени влияние Литвинова упало до минимума: «Я теперь не более чем посыльный», говорил он американскому журналисту Л. Фишеру в сентябре 1938 г. в Женеве. Значительная часть обязанностей и полномочий наркома перешла к его заместителю В.П. Потемкину, бывшему полпреду в Италии и Франции. На основании неопубликованных германских документов польский историк С. Дембски делает вывод: «Назначение Молотова на должность главы внешнеполитического ведомства обозначало, по мнению немцев, установление контроля Сталина над внешней политикой Советского Союза. Молотов, в понимании германских дипломатов, был только фигурантом: практической работой комиссариата должен был управлять Потемкин».[229] Однако уже ближайшие месяцы показали полную несостоятельность подобных прогнозов: Молотов сразу же и самым активным образом включился в работу НКИД, откуда годом позже Потемкин был вообще удален на должность наркома просвещения с поручением возглавить написание «Истории дипломатии» (в 1943 г. он был избран академиком). Вряд ли необходимо говорить о том, что контроль за внешней политикой СССР как был, так и оставался исключительно в руках Сталина.

Официальный Токио продолжал делать вид, что ничего не происходит. Утром 13 мая Риббентроп принял Осима и сделал ему последнее дружеское предупреждение, что «германское и итальянское правительства намерены без каких-либо изменений продолжать свою прежнюю политическую линию в отношении Японии» и что «трехсторонним переговорам Берлин-Рим-Токио подписание германо-итальянского союзнического пакта не нанесет никакого ущерба», но «ни от германского, ни от итальянского правительства не зависит тот факт, что заключение тройственного пакта так затянулось». Он даже подсказал своему собеседнику выход: «Германское и итальянское правительства высказывают настоятельное пожелание, чтобы японское правительство в скором времени приняло свое окончательное решение, с тем чтобы можно было тайно парафировать тройственный пакт одновременно с подписанием германо-итальянского пакта».[230] 15 мая рейхсминистр поручил Отту дать необходимые разъяснения заинтересованным лицам в Токио и прежде всего лично военному министру, а Вайцзеккер отправил ему очередной скорректированный проект.

Особую активность проявил в эти дни Сиратори, бомбардировавший Арита подробными телеграммами о положении в Европе и о задачах «оси» в деле противостояния атлантистским державам, угроза со стороны которых все усиливается. Похоже, он был уверен, что Токио не упустит последний шанс: подписание германо-итальянского пакта было официально назначено на 22 мая. Счет шел на дни. Риббентроп настаивал на скорейшем привлечении Японии в союз, но не собирался откладывать пакт с Италией. Чиано в меморандуме для Муссолини скептически заметил, что считает попытки своего германского коллеги бессмысленными, поскольку «японцы не примут за шесть дней решение, которое они не могут принять шесть месяцев». Однако Арита, похоже, никуда не торопился. 19 и 20 мая конференция пяти министров заседала почти непрерывно, чтобы успеть отправить инструкции послам до 22 мая. Армия была уверена, что победа за ней, поскольку 19 мая ей удалось достичь принципиального согласия с флотом. На следующий день Итагаки передал Отту письменное заявление для Риббентропа о желательности «присоединения Японии к военному <выделено мной – В.М.> пакту», что позволило бы осуществить секретное парафирование альянса трех одновременно с германо-итальянским договором.

Но и на этот раз ожиданиям сторонников альянса не суждено было сбыться. Арита добился того, что составление новых инструкций поручили ему и премьеру, т.е. противникам военно-политического союза с взаимными обязательствами, и что в них было включено принципиальное положение о нейтралитете Японии в случае войны ее партнеров только с Великобританией и Францией. Он снова предложил официально отозвать заявление Осима об обязательном вступлении Японии в войну. Это вызвало возражения уже не только Итагаки, но и Ёнаи, хотя последний явно стремился только к «сохранению лица» [Негативное отношение Ёнаи в 1938-1939 гг. к военному союзу с Германией, чреватому конфликтами как с США и Великобританией, так и с СССР, убедительно показано в книгах его биографа М. Такада.]. Из-за самоуправства Осима заявление получило официальный статус и обещало слишком много, чтобы от него можно было отказаться просто так, без ущерба для национального престижа. Результатом стал очередной документ в духе «дипломатии разведенной туши».

Реакцией Берлина и Рима на последнее решение Токио было полное разочарование. 22 мая в столице Рейха Риббентроп и Чиано подписали долгожданный договор о дружбе и союзе, получивший торжественное название «Стального пакта». Напомню его содержание:


«Статья I. Договаривающиеся Стороны будут находиться в постоянном контакте друг с другом, с тем чтобы согласовывать свои позиции по всем вопросам, касающимся их взаимных интересов или общего положения в Европе.

Статья II. В случае если взаимные интересы Договаривающихся Сторон будут поставлены под угрозу какими-либо международными событиями, они незамедлительно приступят к консультациям о мерах, которые необходимо будет предпринять для соблюдения своих интересов. Если безопасность или другие жизненные интересы одной из Договаривающихся Сторон будут поставлены под угрозу извне, то другая Договаривающаяся Сторона предоставит Стороне, находящейся в опасности, свою полную политическую и дипломатическую поддержку с целью устранения этой угрозы.

Статья III. Если вопреки пожеланиям и надеждам Договаривающихся Сторон дело дойдет до того, что одна из них окажется в военном конфликте с другой державой или с другими державами, то другая Договаривающаяся Сторона немедленно выступит на ее стороне в качестве союзника и поддержит ее всеми своими военными силами на суше, на море и в воздухе.

Статья IV. Чтобы в соответствующем случае обеспечить быструю реализацию принятого в статье III союзнического обязательства, правительства обеих Договаривающихся Сторон будут и впредь углублять свое сотрудничество в военной области и в области военной экономики.

Статья V. Договаривающиеся Стороны обязуются уже теперь в случае совместного ведения войны заключить перемирие или мир лишь в полном согласии друг с другом.

Статья VI. Обе Договаривающиеся Стороны осознают значение, которое приобретают их совместные отношения к дружественным им державам. Они решили сохранить эти отношения и в будущем и совместно соответствующим образом учитывать интересы, связывающие их с этими державами.

Статья VII. Этот Пакт вступает в силу немедленно после подписания. Обе Договаривающиеся Стороны едины в том, чтобы первый срок его действия составлял десять лет. Своевременно до истечения этого срока они договорятся о продлении действия Пакта».[231]


Советский Союз от публичной реакции на пакт воздержался. Однако в Токио промолчать не могли. Премьер Хиранума направил поздравления Гитлеру и Муссолини, а МИД выпустил следующее заявление:


«Договор о дружбе и союзе между Германией и Италией, официально заключенный сегодня, является результатом близких отношений между двумя странами, равно как и их особого положения в Европе. Со времени создания оси Берлин-Рим Германия и Италия демонстрировали твердую солидарность в подходе к сложной ситуации в Европе. Особого внимания заслуживает их взаимная поддержка во время «аншлюса», присоединения Богемии и Моравии, восстановления Мемельской области и присоединения Албании. Это осуществилось исключительно благодаря их доброжелательному взаимопониманию и согласованным действиям в духе своих убеждений для достижения своих целей. Существует ли германо-итальянская ось в виде письменного документа или же нет, как до сих пор, это нисколько не уменьшает ее эффективности. Заключение нынешнего договора является большим шагом вперед в деле укрепления политики оси. Отныне оно положит конец любой преднамеренной пропаганде, нацеленной на умаление оси как слабой или уязвимой. Это факт большой важности для будущего Европы, и мы уверены, что в условиях напряженной ситуации в Европе договор станет значительным вкладом в дело мира и прогресса во всем мире.

Внешняя политика Японии основывается на Антикоминтерновском пакте, направленном на искоренение коммунизма, и неизменно направлена на тесное сотрудничество с Германией и Италией в духе этого пакта. Поэтому Япония с особой радостью отмечает, что Германия и Италия, являющиеся ее партнерами по Антикоминтерновскому соглашению, усовершенствовали свои отношения и создали мощный фронт заключением настоящего договора. Мы шлем им наши сердечные поздравления».[232]


Но никакие словеса официальных заявлений не могли скрыть того факта, что Япония осталась в стороне от договора, а значит, и от европейской Большой Политики. В день подписания пакта Сиратори и Осима порознь, но как будто сговорившись (а может, и правда договорились по телефону?), послали Арита малоприятные для министра телеграммы. «Стальной пакт», констатировали послы, закрепил давно сложившуюся систему отношений, присоединение к которой сулило Японии только выгоды, в том числе применительно к урегулированию «Китайского инцидента» – больной вопрос для министра. Правительство же цеплялось за поправки, которые теперь потеряли всякое значение, потому что Берлин и Рим, видя нерешительность Японии, предпочтут иметь дело с Лондоном или с Москвой для достижения своих целей.

В тот же самый день 22 мая полпред в Великобритании Майский, представлявший СССР в Совете Лиги Наций, напомнил с ее трибуны: «Единственный путь, который может положить конец дальнейшему расширению беззакония и хаоса в международных отношениях, неизбежно ведущих в конце концов к европейской и даже мировой войне, – это путь твердого сопротивления агрессии. Из этого, естественно, следует, что жертвам агрессии необходимо оказывать максимально возможную помощь и поддержку. Такова позиция моей страны, которая всегда готова – и это сущность нашей политики – оказывать помощь жертвам агрессии». И – «на радость» Арита – добавил: «Этот принцип полностью применим к вопросу о Китае, который мы обсуждаем сегодня. Китай является жертвой грубой и неспровоцированной агрессии. Он ведет тяжелую и героическую борьбу за свою независимость. Поэтому я считаю, что Совет должен с необходимым вниманием отнестись к просьбе китайской делегации и рассмотреть китайские предложения с максимальным сочувствием».[233] Перед Японией снова замаячил призрак международной изоляции.

Как понять, как истолковать в этих условиях позицию Арита, который продолжал составлять новые варианты поправок и инструкций послам и, казалось, вообще не видел ничего происходящего вокруг – ни в Европе, ни у себя в Токио. Не хотел ни с кем конфликтовать? Ждал, что все «рассосется», «обойдется» само собой? Надеялся на чудо? Тянул время? Но «Стальной пакт» был подписан уже не «разведенной тушью», время которой прошло безвозвратно.

3 июня, после мучительных дискуссий, конференция пяти министров разродилась новым решением, которое два дня спустя было одобрено кабинетом и сообщено в Берлин и Рим. Япония соглашалась на пакт с взаимным обязательством немедленно вступить в войну в случае нападения третьей страны на одного из участников, но выдвинула условия: 1) заключение секретного протокола о том, что ее обязательство немедленного и автоматического вступления в войну не распространяется на конфликт, в котором не участвуют СССР и США; 2) перед подписанием договора японское правительство письменной нотой оговаривает возможность принятия им «особых решений» в «чрезвычайных обстоятельствах» (применительно к обязательствам по пакту) и делает устное заявление об ограниченности своих военных возможностей. Чиано остался просто равнодушен, а Риббентроп выступил против.[234] Когда 16 июня Осима, Сиратори и Аттолико собрались у него в Далеме для «большого совета», рейхсминистр категорически заявил о неприемлемости любых письменных заявлений об ограниченности действий сторон, добавив, что так захотят сделать и другие, в результате чего союз превратится в фарс. Лучше не подписывать никакого договора, заключил он, чем подписывать неполноценный. Японские дипломаты с грустью согласились, поскольку ничего более им не оставалось. Еще один раунд окончился ничем, только теперь Японии это можно было засчитать как бесспорное поражение.

Двойные стандарты и мюнхенские парадоксы

Последнее предвоенное лето было богато сюрпризами, точнее, тем, что могло сюрпризами показаться. На самом деле, все или почти все можно было предвидеть и просчитать заранее. Кому-то это удалось, кому-то нет. Тот факт, что все крупные державы вели многосторонние переговоры, с началом войны стал поводом для взаимных обвинений в двуличии и нежелании сотрудничать на благо мира. Но едва ли эти обвинения можно считать искренними, потому что каждая сторона стремились заручиться поддержкой потенциальных союзников, а многие – еще и не увеличивать число потенциальных противников. «Однако схожие действия СССР почему-то всячески осуждаются, а Англия и Франция, видимо, имеют некую исключительную индульгенцию, которая заранее оправдывает любые их действия. На наш взгляд, здесь мы имеем дело с беспардонным двойным стандартом в оценке схожих действий разных стран на мировой арене».[235]

Японский посол в Лондоне Сигэмицу считал двойную игру британского правительства – открытые переговоры с Советским Союзом для давления на Германию и тайные переговоры с Германией – вполне естественной и объяснимой.[236] Германия, стремясь ускорить нормализацию отношений с СССР, предложила свое посредничество в урегулировании японо-советских отношений, в частности, пограничного конфликта на реке Халхин-Гол, который перерос, благодаря действиям командования Квантунской армии и военного министра Итагаки, в настоящую локальную войну. Япония поддерживала неплохие отношения с Польшей: Арита по-прежнему смотрел на нее как на возможный противовес Советскому Союзу на его западной границе и был не прочь примирить Варшаву с Берлином, но общественное мнение Японии в вопросе о Данциге было явно на стороне Германии.[237] Италия, всеми силами стремившаяся остаться вне надвигающейся войны, вызвалась помочь Берлину в нормализации отношений с Москвой, хотя практически мало что могла сделать.[238]

Долгие и трудные японо-британские переговоры по поводу «тяньцзинского кризиса» завершились совместным заявлением Арита-Крейги от 22 июля 1939 г.: «Правительство Его Величества в Соединенном Королевстве полностью признает нынешнее положение в Китае, где происходят военные действия в широком масштабе, и считает, что до тех пор, пока такое положение продолжает существовать, вооруженные силы Японии в Китае имеют специальные нужды в целях обеспечения их собственной безопасности и поддержания общественного порядка в районах, находящихся под их контролем, и что они должны будут подавлять или устранять любые такие действия или причины, мешающие им или выгодные их противникам. Правительство Его Величества не имеет намерений поощрять любые действия или меры, препятствующие достижению японскими вооруженными силами упомянутых выше целей».[239] Совершенно очевидно, что Англия готовилась к войне в Европе и хотела обеспечить свою безопасность на Дальнем Востоке. Коммунистическая и леволиберальная антияпонская пропаганда немедленно окрестила заявление «дальневосточным Мюнхеном», что едва ли справедливо, особенно если судить по результатам. Ведь всего через четыре дня, 26 июля, Соединенные Штаты – согласно советской историографии, соучастник «умиротворения» – объявили о денонсации торгового договора с Японией, поставив ее экономику в тяжелое положение. Результатом стали обострение отношений не только с Вашингтоном, но и с Лондоном, прекращение переговоров и новая вспышка ксенофобских настроений в Японии.

Окончательно убедившись, что от Польши не добиться мирного удовлетворения германских требований о возвращении Данцига в Рейх и о режиме «Польского коридора», Гитлер в начале 1939 г. принял решение силой покончить с «польской проблемой» и стереть с карты Европы еще одного «версальского ублюдка» (выражение, употреблявшееся Пилсудским по адресу Чехословакии). Воинственные речи маршала Рыдз-Смиглы и министра иностранных дел Бека, а также антигерманский тон варшавской печати (на этот раз, как показал Д. Хоггэн на основе сравнительного анализа польской и германской прессы, кампания взаимной ненависти началась не в Берлине) свидетельствовали о невозможности компромисса. Нереальность «нового Мюнхена», т.е. выхода из кризиса путем многосторонних переговоров, стала очевидной, особенно после британских «гарантий» Варшаве 31 марта. Гитлер решил воевать, но хотел избежать войны одновременно против Великобритании, Франции и СССР. Поэтому он придавал такое значение улучшению отношений с Москвой – трудному предприятию с непредсказуемым результатом, которое, однако, могло завершиться быстрым принятием решения со стороны Сталина, обладавшего, как и сам фюрер, неограниченной властью. Германо-советский диалог увенчался успехом, прежде всего благодаря взаимному желанию сторон договориться друг с другом.

До недавнего времени история советско-германских переговоров была известна лишь фрагментарно, т.к. почти все советские документы оставались не только неопубликованными, но тщательно засекреченными. Волей-неволей основными источниками служили сборник «Нацистско-советские отношения, 1939-1941» (1948 г.) и многотомные «Документы внешней политики Германии», выпущенные на немецком и английском языках по материалам трофейных германских архивов.[240] Первый сборник помимо исторических, несомненно, преследовал и пропагандистские цели: показать двуличие «красной» дипломатии и экстраполировать довоенные события на период «холодной войны». На это последовал немедленный ответ в виде официальной «исторической справки» Совинформбюро «Фальсификаторы истории» (авторы – Б.Е. Штейн и В.М. Хвостов) и двухтомника «Документы и материалы кануна второй мировой войны», включавшего документы из архива МИД Германии и личного архива посла Дирксена, которые оказались в руках Советской армии. Однако и хлесткая «справка», и содержательный сборник выглядели ответом по принципу «а у вас негров вешают», потому что о советско-германских переговорах там ничего по существу не говорилось.

Советские авторы, особенно Б.Е. Штейн и И.М. Майский, подвергли публикацию Госдепартамента аргументированной критике за односторонность (естественно, ведь там были опубликовны документы только германской стороны!) и тенденциозность отбора документов. С последним можно согласиться, т.к. документы в нем начинаются с 17 апреля 1939 г., а о более раннем периоде не говорится вовсе. Однако ничего позитивного за этой критикой не последовало. Советские документальные публикации начались только в разгар «перестройки» и закончились в 1998 г. с выходом третьей, завершающей части тома XXIII «Документов внешней политики», издание которых было приостановлено в 1977 г., т.к. подошло к «роковому» 1939 г. Дальше была тишина…

Возможно, что-то важное еще лежит в архивах, дожидаясь своего часа. Но уже сегодня, опираясь на документы обеих сторон, мы можем воссоздать историю переговоров в Берлине и Москве, которые завершились подписанием двух договоров между наиболее могущественными державами евразийского континента. В этом нам повезло больше, чем тем историкам, которые писали свои работы до середины девяностых годов: сошлюсь хотя бы на основательную книгу И. Фляйшхауэр «Пакт. Гитлер, Сталин и инициатива германской дипломатии», вышедшую в 1990 г. в ФРГ и в следующем году в СССР. Однако наличие таких работ снова избавляет от необходимости многих повторов, поскольку мы говорим об «оси» Берлин-Москва-Токио, а не обо всей истории дипломатии трех стран в указанный период.

В дальнейшем нас будут интересовать конкретные вопросы. Как Советский Союз и Германия смогли прийти от открытой конфронтации (последняя вспышка – резкая реакция Москвы на аннексию Чехо-Словакии) к взаимопониманию? Кто этому способствовал? Когда и как было принято решение заключить пакт о ненападении? Какое значение он имел для обеих стран? Какова была реакция на него Японии – потенциального «третьего»?

Предвидя возможную критику, я все-таки избираю отправной точкой разговор Гитлера с советским полпредом на новогоднем приеме в рейхсканцелярии. Да, до того были зондажи германских настроений при участии Радека, Крестинского и Енукидзе. Да, была широко задуманная, но окончившаяся ничем (т.е. неудачей) миссия Давида Канделаки, торгпреда в Берлине в 1935-1937 гг., который с прямой санкции Сталина вступил в контакт с президентом Рейхсбанка Шахтом и другими высокопоставленными лицами. Эту историю убедительно реконструировал Л.А. Безыменский, отметивший противодействие Литвинова любым попыткам достижения даже не сотрудничества, а всего лишь взаимопонимания с нацистами.[241] В 1937 г. Сталин, недовольный итогом затеянной им же макиавеллистской игры, жестоко расправился со всеми участниками, отправив их на расстрел и в лагеря как «немецких шпионов». Повезло только полпреду Сурицу, атлантисту и единомышленнику Литвинова, – он был переведен в Париж на смену Потемкину, потом отозван и благополучно умер в своей постели в 1952 г., незадолго до самого Хозяина.

Замечу, что назначение еврея Сурица полпредом в нацистскую столицу на смену еврею Хинчуку выглядело вызовом, хотя Суриц был, бесспорно, опытным и талантливым дипломатом, с которым охотно общались представители рейхсвера и деловых кругов. Вообще таких «странных» назначений в дипломатической истории тех лет немало. Чем руководствовался Рузвельт, назначая послом к Гитлеру Уильяма Додда, профессора-историка и убежденного либерала-антинациста? Чем руководствовался он же, направляя послом в Лондон ирландца-католика Джозефа Кеннеди? Или Сталин, который по заключении первого пакта с Германией отозвал из Берлина не только полпреда-хладобойщика Алексея Мерекалова, но и советника полпредства Георгия Астахова, без которого не было бы никакого пакта (о нем ниже), и назначил им на смену директора текстильного института Александра Шкварцева, а в Токио – профессора-ихтиолога Константина Сметанина? Из всех аргументов в пользу того, что Сталин на самом деле не стремился к созданию «оси» Берлин-Москва-Токио этот – лично мне – представляется самым убедительным.

Трудно сказать, означал ли погром «немецких шпионов» в 1937-1938 гг. изменение дипломатической ориентации Советского Союза, но о недовольстве Хозяина он свидетельствовал очевидно. В 1938 г. весы качнулись вновь: в решающую фазу вошла Гражданская война в Испании, не затихал конфликт в Китае, наконец, случился судетский кризис. Во всех этих случаях советская дипломатия, которая снова попыталась прибегнуть к арсеналу «коллективной безопасности», была – или, по крайней мере, выглядела – откровенно неэффективной.

Если вызов Гитлера послевоенному «диктату» победителей и его реализация в Мюнхене продемонстрировали непрочность версальской системы, так сказать, с внешней стороны, то последовавший за этим крах Чехословакии – как впоследствии Польши – показал ее внутреннюю слабость. Не умаляя ответственности Гитлера, точнее, всего германского руководства, за агрессивную внешнюю политику – в отличие от Муссолини, нацисты имели достаточно сил, чтобы не изображать миролюбие, – приходится признать, что главной, или по крайней мере, наиболее глубинной причиной Второй мировой войны было не их абстрактное «стремление к мировому господству», относящееся к туманной области идеологем, но сам Версальский договор. Рискну охарактеризовать мюнхенское соглашение как пример «похабного», по выражению Ленина, но необходимого на тот момент мира, который в любом случае лучше, чем война. Если бы Франция и СССР оказали Чехословакии военную помощь, это привело бы к многостороннему военному конфликту с небезусловным исходом, когда, по мнению автора этих строк, ни одна из сторон не могла рассчитывать на скорую и решительную победу.

На основании анализа количественных характеристик военного потенциала возможных противников М.И. Мельтюхов делает решительный вывод: «В любом случае осенью 1938 г. Франция, Чехословакия и СССР обладали вооруженными силами, способными нанести поражение Германии».[242] Да, по мнению многих германских военных и политических лидеров, не исключая самого фюрера, собственно военного потенциала Германии на тот момент было недостаточно для нанесения поражения франко-советско-чехословацкому блоку.[243]

Однако необходимо учесть как минимум еще пять факторов, которые на тот момент были очевидны для Гитлера.

Во-первых, это несомненно высокий, несмотря на недостаточную материально-техническую готовность к войне, боевой дух не только вермахта, но и большинства гражданского населения Германии (потенциальные резервисты и рабочие ВПК), а также многочисленных «фольксдойче» за пределами Рейха, которые жаждали воссоединиться с «фатерляндом» не только по патриотическим, но и по экономическим причинам. Конечно, можно отнести «боевой дух» к нематериальным факторам, но, скажем, во французской армии он, по мнению многих в самой же Франции, был далеко недостаточен, что трагическим образом подтвердилось весной – летом 1940 г. Об этом убедительно говорил, например, лидер Французской народной партии Жак Дорио в книге «Переустроить Францию», вышедшей в апреле 1938 г. Позднейшая репутация Дорио как пособника нацистов не должна вводить нас в заблуждение. В этой книге он дает последовательный и убедительный анализ кризиса, в котором находится страна; выступает за разрыв договоров с СССР и Чехословакией, чреватых вовлечением Франции в европейскую войну; агитирует за нормализацию отношений с Германией и Италией – сильными и недружественными (последнее для него совершенно очевидно) соседями, к тому же заключившими между собой союз; наконец, призывает к перевооружению Франции, считая его важнее любых дипломатических демаршей и политических комбинаций.[244] Добавлю, что на Риомском процессе (1942 г.) бывших французских лидеров – виновников поражения 1940 г. [Суду были преданы премьер-министры Э. Даладье (также министр обороны в кабинете Рейно) и Л. Блюм, главнокомандующий генерал М. Гамелен, министр авиации Г. Ля Шамбр; лидеры «беллицистов» премьер-министр П. Рейно и министр колоний Ж. Мандель были арестованы, но до суда над ними дело не дошло.] – была выявлена и материальная неготовность Франции к войне в 1938-1939 гг. Чехословацкая армия тогда так и не получила возможности проявить себя на поле боя, а Красная армия была если не ослаблена, то, по крайней мере, дезорганизована сталинскими «чистками», – фактор, которому иностранные аналитики придавали очень большое, может быть, преувеличенное значение. Даже если согласиться с оригинальной, но не бесспорной точкой зрения В. Суворова (В.Б. Резуна) о пользе «чисток» для повышения боеспособности РККА, изложенной в книге «Очищение. Зачем Сталин обезглавил свою армию?», положение в ней летом – осенью 1938 г. вряд ли можно назвать стабильным.

Во-вторых, основываясь на данных разведки, включая перехваченные телефонные и телеграфные переговоры между Лондоном и Прагой, Гитлер знал, что Великобритания не окажет противникам Германии военной помощи, несмотря на всю активность чешского лобби.[245] Британское руководство само считало свою армию и страну в целом не готовой к полномасштабной войне на континенте и тем более не собиралось воевать ради защиты и спасения Чехословакии в «версальских» границах. И о том, и о другом говорил газетный магнат лорд Ротермир, сторонник создания мощной авиации и одновременного достижения взаимопонимания с Германией. Сомневался в целесообразности британских «гарантий» Праге и сам премьер Чемберлен, резонно заметивший по этому поводу: «Чехословакия далеко, и непросто представить себе, как Великобритания могла бы выполнить такую гарантию».[246] Интересно, почему эти «географические» соображения не пришли ему на ум в конце марта 1939 г., когда он давал столь же авантюристическую «гарантию» Польше, которую его страна изначально не могла (да и сомнительно, что хотела) защитить? Британский посол в Берлине Гендерсон, сформировавшийся как дипломат в доверсальскую эпоху, подобно Ротермиру и многим другим, считал «ошибкой» само создание чехословацкого государства и задавал своему начальнику Галифаксу риторический вопрос, стоит ли ради него рисковать перспективой долгосрочного англо-германского взаимопонимания, достижение которого он считал своей задачей.[247] История зло пошутила и здесь: Риббентроп в Лондоне и Гендерсон в Берлине стремились – полагаю, вполне искренне и исходя из собственного понимания национальных интересов – ликвидировать основные источники напряжения в отношениях между странами и добиться некоего взаимопонимания, но ни тому, ни другому это не удалось. Более того, именно в их бытность послами (хотя и не исключительно по их вине) произошло ухудшение двусторонних отношений. Идя к одной цели, Гендерсон и Риббентроп добились прямо противоположных результатов, а потом, как говорится, «выспались» друг на друге в своих мемуарах. Гендерсон охарактеризовал Риббентропа как ближайшего, наряду с Гиммлером, подручного Гитлера по «партии войны», которую возглавлял сам фюрер, и назвал рейхсминистра главным виновником войны в Европе, сравнивая его в нелестных выражениях («сочетание тщеславия, глупости и поверхностности») с министром иностранных дел Австро-Венгрии графом Берхтольдом, которого считал ответственным за начало Первой мировой войны четвертью века ранее.[248] Риббентроп, в свою очередь, опроверг многие утверждения британского посла, с книгой которого, вышедшей в 1940 г., имел возможность ознакомиться и которую назвал «пропагандистской писаниной». «Гендерсон по всему своему характеру чувствовал себя орудием классической английской политики и был готов, какова бы ни была причина, брать себе на душу любую неправду, если верил, что служит этим на пользу своей стране».[249] Разумеется, следует помнить, что и Гендерсон, и Риббентроп писали свои мемуары прежде всего для самооправдания, что вынуждает нас относиться к ним с сугубой осторожностью.

В-третьих, было очевидно, что Германию поддержат словаки, враждебно настроенные к режиму Бенеша. В этом случае перспектива гражданской войны этнического характера в Чехословакии становилась вполне реальной. Вообще, представления о существовавшей там «межнациональной гармонии» следует признать сильно идеализированными даже без учета дискриминационной политики против этнических немцев. Существует популярный анекдот, относящийся к кануну судетского кризиса. Иностранный дипломат спрашивает своего коллегу из Праги: «Ваша страна называется Чехословакия. Скажите, президент Бенеш – чехословак?» «Нет, он чех». «А премьер Годжа – чехословак?» «Нет, он словак». «Так что же чехословак?» После некоторого раздумья: «Есть у нас господин Генлейн <лидер судето-германцев. – В.М.>. Вот он – чехословак». Естественный и безболезненный распад Чехословакии на Чехию и Словакию после крушения социалистической системы и их уже более чем десятилетнее нормальное существование в качестве независимых государств подтверждает искусственный характер государственного образования, созданного версальскими «картографами» со ссылкой на «право наций на самоопределение».

В-четвертых, нетрудно предположить, что Польша и Венгрия будут на стороне Берлина, потому что тоже имеют территориальные претензии к Чехословакии, которые Германия, в свою очередь, поддерживала, стремясь привлечь их в Антикоминтерновский пакт. 22 сентября французский посол в Берлине Франсуа-Понсэ направил своему министру Боннэ пространное донесение по этому вопросу. «Варшава и Будапешт не согласятся с тем, чтобы в отношении своих этнических меньшинств, включенных в чехословацкое государство, был применен менее благоприятный режим, чем тот, который будет предоставлен судетским немцам… Тот факт, что Польша высказала свои аппетиты в момент, когда она почувствовала, что близится час добычи, не может удивить тех, кто знал о помыслах г-на Бека».[250] Для Боннэ это не было новостью. Тремя месяцами раньше, 27 мая, польский посол Лукасевич заявил ему: «Вопрос о нашем меньшинстве в Чехословакии существует давно, и за это время пражское правительство ничего, кроме обещаний, не сделало для разрешения его… Ни в коем случае мы не можем допустить даже на один момент того, чтобы проблема польского меньшинства была разрешена после разрешения вопроса о судетских немцах. Эта проблема должна быть разрешена одновременно и в полной аналогии с разрешением вопроса о немцах <выделено мной. – В.М.>. Количество населения здесь никакой роли не играет» [Для справки: речь шла о 80 тысячах поляков в Тешине и трех с половиной миллионах судето-германцев.].[251] «Искренняя неприязнь между чехами и поляками также стала одной из неизбежных составляющих восточноевропейской политики».[252]

В-пятых, Германия могла рассчитывать на максимально благожелательный нейтралитет Италии и Японии. Эта позиция в дополнительных комментариях, полагаю, не нуждается.

Кроме того, необходимо учитывать, что Гитлер видел в Мюнхенском соглашении возможность личного реванша как за Версаль, так и за более свежую «обиду» – демарш Праги с частичной мобилизацией 21 мая 1938 г., который – в глазах большинства дипломатов, прессы и общественного мнения – предотвратил германское вторжение. Так или иначе, судьбу Чехословакии решили без нее, поставив Бенеша перед фактом, как немецких делегатов в 1919 г.

Оказать реальную военную помощь Чехословакии был готов только Советский Союз, как показал М.И. Мельтюхов. Однако к этому не стремилось ни пражское руководство, ни кто-либо из европейских лидеров. Приведу всего лишь одно высказывание Бенеша, сделанное в беседе с британским посланником в Праге Ньютоном весной 1938 г. (по записи последнего): «Отношения Чехословакии с Россией всегда имели и будут иметь второстепенное значение, которое зависит от позиции Франции и Великобритании. Нынешний союз Чехословакии с Россией полностью зависит от франко-русского договора, однако если Западная Европа утратит интерес к России, то Чехословакия его тоже утратит… Любые связи с Россией будут осуществляться только через Западную Европу, и Чехословакия не будет орудием русской политики». Так что тезис о «просоветской» политике Бенеша, выдвигавшийся некоторыми германскими и американскими авторами, полностью опровергается документами, в том числе из архивов МИД Чехословакии.[253] В литературе известна красноречивая фраза кого-то из чехословацких министров (к сожалению, без точной атрибуции), сказанная на заседании правительства в ночь с 20 на 21 сентября 1938 г.: «Пусть лучше нас атакует Гитлер, нежели защищает Ворошилов».

Чтобы оказать Чехословакии действенную военную помощь против германской агрессии, советским войскам неизбежно пришлось бы пройти через Польшу и Румынию, которые были категорически против; как известно, эта же проблема стала одной из главных причин неудачи англо-франко-советских переговоров летом 1939 г. Наиболее вероятной причиной их нежелания впускать Красную армию на свою территорию было то, что СССР имел давние территориальные претензии к обеим странам.

Лукасевич в беседе с Боннэ 22 мая прямо заявил, что «поляки считают русских врагами, что, если потребуется, они будут силой противостоять любому проникновению русских на их территорию и даже любому пролету русских самолетов». На разные лады это повторяли и другие польские дипломаты.[254]

Иными словами, война в Европе началась бы на год раньше и повлекла бы за собой еще большие жертвы, чем кампании 1939-1940 гг., так как ни одной из сторон не был гарантирован быстрый и однозначный успех. В.Я. Сиполс верно заметил: «Если бы СССР в одиночку пришел на помощь Чехословакии, то он оказался бы в состоянии войны не только с Германией, а чуть ли не со всем остальным миром. Это означает, что Чехословакию спасти не удалось бы, а сам СССР в этой войне фактически был бы обречен на гибель. А задача внешней политики СССР заключалась вовсе не в том, чтобы навлекать на нашу страну смертельную опасность, а в том, чтобы оберегать ее от такой опасности».[255] Несколькими годами ранее практически ту же мысль высказал Дж. Чармли: «То, что она <европейская война. – В.М> могла «покончить с цивилизацией», казалось вполне вероятным, однако еще более вероятным было то, что она не помогла бы чехам».[256] Трудно не согласиться и с общим выводом М.И. Мельтюхова: «Советское руководство посчитало себя обязанным подготовиться на случай возникновения войны в Европе, что, несмотря ни на какие сомнения, все же служит решающим свидетельством <выделено автором. – В.М> его готовности поддержать своих союзников в войне с Германией. Вместе с тем в Кремле вовсе не собирались очертя готову бросаться в войну без учета общей политической ситуации. Одно дело участвовать в войне двух блоков европейских государств, а совершенно другое – воевать с Германией, пользующейся как минимум нейтралитетом Англии и Франции. Такой опыт у СССР уже имелся по событиям в Испании, и повторять его в общеевропейском масштабе в Москве явно не спешили».[257]

Советский Союз не был приглашен на Мюнхенскую конференцию, поскольку туда его с самого начала никто не собирался приглашать [Посол Гендерсон еще в августе 1938 г. предлагал созвать конференцию четырех держав по судетской проблеме (плюс Чехословакия, но как объект, а не субъект политики), начав таким образом широкий пересмотр Версальского договора; он особо подчеркивал неучастие в ней СССР как державы, не подписавшей договор. Однако в своих мемуарах «Провал миссии», вышедших уже после начала войны, он обходит этот вопрос молчанием.]. Осенью 1938 г. это могло казаться крупным дипломатическим поражением: Москве дали понять, что европейские проблемы успешно решаются без нее. Сообщение Юнайтед Пресс (журналистская «утка» или политическая провокация?) о том, что «правительство СССР уполномочило Даладье выступать на конференции четырех держав в Мюнхене от имени СССР», было немедленно названо в сообщении ТАСС от 2 октября «нелепой выдумкой от начала до конца».[258] Но все демарши, включая передовую статью «Правды» 4 октября под громким названием «Политика премирования агрессора» (хочется крикнуть: «Автора!»), не могли изгладить впечатления, что СССР оказался в изоляции. И только с вторжением Гитлера в Чехо-Словакию 15 марта 1939 г., ознаменовавшим крушение новорожденной (точнее, мертворожденной) «мюнхенской системы», стало ясно, что это неучастие – не поражение, но, напротив, козырь в руках Сталина, которому теперь было за что поблагодарить Чемберлена, Гендерсона и других «лондонских лавочников». Он благородно не участвовал в предательстве и разделе суверенной страны, он умно не поверил Гитлеру. Поэтому протест Литвинова (за которым, разумеется, стоял Сталин) выглядел куда солиднее, чем гневные речи «обманутого» Чемберлена или воинственные заявления Галифакса.

Впрочем, определенные плюсы неучастия в мюнхенской ревизии Версаля советские дипломаты увидели сразу – и не только они. Об этом свидетельствует долгая беседа Бенеша с полпредом С.С. Александровским 16 августа 1938 г., в начале которой состоялся примечательный обмен мнениями: «С момента обострения положения <говорит полпред. – В.М.> решать возникающие проблемы взялись Англия и Франция без нашего участия, полностью игнорируя нас даже в смысле информации. Бенеш быстро реагировал на это репликой, что СССР фактически один из главных участников в решении европейских вопросов, но что тактически было только выгодно для всех и для самого СССР не выдвигаться в данной обстановке на передний план… Я ответил, что Бенеш прав в том смысле, что борьба против постепенной ликвидации послевоенных мирных договоров является в первую очередь, конечно, делом создателей системы этих договоров, и главным образом Англии и Франции. Мы не являемся участниками этих договоров и непосредственно в них не заинтересованы. Однако мы заинтересованы в сохранении мира и не раз доказывали, что готовы сотрудничать для этой цели. Но если нашего сотрудничества не ищут, то мы и не навязываемся. Бенеш несколько забеспокоился и заговорил о том, что заинтересованность СССР и его право на участие в решении вопросов европейского мира никем не подвергается сомнению <выделено мной. – В.М.>».[259]

Бенеш делал хорошую мину при плохой игре. Полпред был прав – но от репрессий на родине это его не спасло.

О заводах «Шкода» и высокой политике

Отступление о Мюнхене и его последствиях понадобилось нам для того, чтобы отчетливее показать, в каких условиях начинались советско-германские переговоры 1939 г..[260]

А начинались они с вполне рутинных, технических вопросов. 5 января 1939 г. полпред Мерекалов принял экономического советника германского посольства в Москве «русского немца» Густава Хильгера и бывшего посла в СССР Рудольфа Надольного, удаленного Гитлером за чрезмерно русофильские, по его мнению, симпатии. Визитеры заговорили о необходимости продолжить переговоры о германском кредите, прерванные в марте 1938 г., когда стороны не смогли договориться о суммах и процентных ставках, и об активизации двусторонней торговли. Одним словом, Коминтерн Коминтерном, а сырье-то Рейху было необходимо. Москва нуждалась в кредитах и оборудовании, поэтому 8 января нарком внешней торговли Микоян телеграфировал Мерекалову (который до назначения в Берлин некоторое время работал его заместителем) о готовности возобновить переговоры. 11 января полпред встретился с заведующим отделом экономической политики МИД Вилем и сообщил ему о согласии советской стороны рассмотреть последний германский проект от 22 декабря. Однако проводить переговоры предлагалось не в Берлине, как ранее, а в Москве, чему придавалось почти символическое значение. Виль, судя по его записи, с удовлетворением воспринял советскую инициативу, но был осторожен и ничего конкретного не пообещал. 12 января состоялся упомянутый новогодний прием у Гитлера. 20 января Виль пригласил Мерекалова для продолжения переговоров в присутствии Хильгера и заведующего восточноевропейской референтурой его отдела Карла Шнурре – ключевых фигур в предвоенных контактах двух стран. Лично знавший Шнурре Л.А. Безыменский назвал его «человеком, имя которого мало что говорит сегодня, зато заставит оживиться любого, кто хоть мало-мальски знаком с советско-германскими отношениями 30-х годов».[261]

Шнурре было поручено представлять германскую сторону на переговорах, но в Москву он должен был пока ехать один, без делегации. Скрепя сердце, Мерекалов согласился на это половинчатое решение. Шнурре поехал в Варшаву, где ему тоже предстояли переговоры, а оттуда собирался отправиться в Москву на встречу с Микояном, назначенную на 31 января. 28 января советник посольства Типпельскирх подтвердил это заместителю наркома иностранных дел Потемкину, но в тот же день Виль неожиданно сообщил полпреду, что поездка откладывается на неопределенный срок. Причиной стали спекуляции европейской, особенно французской, прессы (советская хранила гробовое молчание), хотя германская сторона дипломатично сослалась на «непредвиденные срочные дела». Дальше Варшавы Шнурре не поехал.

4 февраля Литвинов дал Мерекалову указание выяснить причины отмены поездки Шнурре, однако, «не проявляя излишней заинтересованности». Два дня спустя Виль дал ему официальный ответ, что все дело в занятости Шнурре, курировавшего всю Восточную Европу, переговорами с Польшей, и что переговоры будут вести в Москве Шуленбург и Хильгер. «Видимо, немцы этим шагом хотят сохранить лицо и избежать шумихи в печати от посылки представителя непосредственно из Германии», заключил свое сообщение полпред. Шуленбург, однако, был очень разочарован, о чем прямо писал Вайцзеккеру 6 февраля: «Так или иначе, заявления французской прессы достигли своей цели: они поставили палку в наше колесо».

Посол напирал на то, что Микоян – «очень важный советский деятель» <выделено автором. – В.М.> (иностранные дипломаты и аналитики были едины во мнении об особом расположении Сталина к нему), поэтому контакты с ним надо всячески культивировать. Переговоры начались 10 февраля, когда Шуленбург передал Микояну немецкий проект, на который тот оперативно, на следующий же день, представил возражения и контрпредложения. 18 февраля на обеде в германском посольстве Шуленбург и Хильгер информировали Потемкина о своих вполне благоприятных впечатлениях, которые вскоре сменились глубоким пессимизмом. Однако 26 февраля советская сторона представила свой проект кредитного соглашения, свидетельствовавший, по крайней мере, о серьезности ее намерений. Меморандум Виля от 11 марта указывал, что переговоры надо продолжать в любом случае, т.к. Германия нуждается в сырье. В многоголосной советско-германской дипломатической фуге этот мотив будет отчетливо слышен всегда.

1 марта Мерекалов с женой были на обеде у Гитлера в присутствии министров и дипломатического корпуса. В официальном дневнике полпред записал: «При разбивке мест за столом никакого ущемления по отношению к нам допущено не было». Впрочем, из сказанного далее видно, что «неущемлением» дело не ограничилось: полпред сидел в непосредственной близости к Гитлеру, Риббентропу и Герингу, а его супруга между Нейратом (занимавшим пост председателя Тайного совета, а фактически находившимся в «почетной отставке») и польским послом. Ближе сидели только Аттолико и Осима, что вполне понятно. После обеда Гитлер и Геринг беседовали с полпредом. «Более смело подходили некоторые из немцев».

Через две недели Германия аннексировала Чехо-Словакию, превратив ее в «имперский протекторат Богемия-Моравия» (протектором был назначен Нейрат, но вся власть оказалась в руках его заместителя Карла-Германа Франка, деятеля судето-германского движения). 16 и 17 марта Шуленбург известил об этом Литвинова, сообщив ему тексты совместного заявления двух правительств и указа об установлении протектората. Подтвердив их получение, Литвинов ответил «резкой», по его собственному определению, нотой, содержание которой было, несомненно, по пунктам согласовано со Сталиным. Последовательно оспаривая германские утверждения, советское правительство отказалось признать оккупацию, назвало действия Берлина «произвольными, насильственными, агрессивными» и заявило, что они «не только не устраняют какой-либо опасности всеобщему миру, а, наоборот, создали и усилили такую опасность, нарушили политическую устойчивость в Средней Европе, увеличили элементы еще ранее созданного в Европе состояния тревоги и нанесли новый удар чувству безопасности народов».[262]

В советско-германских отношениях наступило напряженное затишье, хотя и без каких-либо решительных действий с той или иной стороны. Как мы видели выше, аннексия Чехословакии и последовавший за ней крах мюнхенской системы нанесли гораздо меньший удар советской дипломатии и ее престижу, нежели англо-французской. Антинацистски настроенный французский посол в Берлине Кулондр по обыкновению отправил Боннэ несколько пространных писем, больше похожих на газетный памфлет, нежели на дипломатическое донесение.[263] «Бесполезно надеяться на успешное противодействие фюреру иными аргументами, кроме силы», – писал он. Вспомнил ли Кулондр, что услышал от Потемкина сразу после Мюнхена, когда собирался уезжать из Москвы в Берлин к новому месту службы: «Польша готовит свой четвертый раздел». Эта идея уже овладела умами советских руководителей, сделал тогда вывод посол.[264]

Аннексия Чехословакии была осуждена Москвой, но от необходимости решать текущие вопросы это не избавило. Германские ноты извещали, что «империя ведает внешними сношениями протектората» и «дипломатические представители Чехословакии за границей отныне более неправомочны осуществлять должностные функции», поэтому дипломатические миссии в Праге надлежало преобразовать в консульства, как это было ранее сделано в Вене. «Хотя мы заявили, что не признаем законности аннексии Чехословакии, – писал Литвинов Сталину 23 марта, – нам все же де-факто придется ее признавать и сноситься по чешским делам с германскими властями. Придется, очевидно, ликвидировать наше полпредство в Праге. Англия, Франция и некоторые другие государства преобразовали свои полпредства в генконсульства. Я полагаю, что и нам надо поступить таким же образом. Нам все же интересно знать, что в Чехословакии происходит, да к тому же торгпредству придется там некоторое время еще работать».[265] Сталин согласился с предложениями наркома. Затем заводы «Шкода» по распоряжению новых властей отказались выполнять советские заказы, основанные на соглашении от 6 апреля 1938 г., которое, однако, было заключено с генеральной дирекцией заводов, а не с правительством Чехословакии. 5 апреля Литвинов известил об этом Мерекалова, но тот только 17 апреля попал на прием к Вайцзеккеру. Содержание их беседы известно из трех источников: записи Вайцзеккера, опубликованной Госдепартаментом в 1948 г.; телеграммы Мерекалова, опубликованной в 1990 г.; записи беседы, сделанной советником полпредства Астаховым и опубликованной в 1994 г. Рассмотрим их подробнее.

Помимо вопроса о заводах «Шкода», частного, но требовавшего решения, полпред и статс-секретарь обменялись мнениями по широкому кругу проблем, о чем в телеграмме Мерекалова говорится скомканно, а в записи Астахова – подробно, хотя противоречий в содержании нет. Кто был инициатором обмена мнениями, неясно. Каждая из сторон указывала на другую, но вопросы активно задавали оба: Мерекалов – об отношениях с Францией и Польшей, о германской мобилизации, Вайцзеккер – о том, чувствует ли Советский Союз какую-либо угрозу своим интересам и о тоне германской печати. В заключение разговор пошел о двусторонних отношениях, перспективами которых поинтересовался полпред. Вайцзеккер ответил: «У нас есть с Вами противоречия идеологического порядка. Но вместе с тем мы искренно хотим развить с Вами экономические отношения» (советская запись); «Мы, как все знают, всегда хотели иметь с Россией торговые отношения, удовлетворяющие взаимные интересы» (германская запись).

Об «идеологических противоречиях» (в телеграмме Мерекалова: «принципиальные политические разногласия») в записи Вайцзеккера ни слова. Зато в ней есть куда более интригующий фрагмент: «Посол в этой связи заявил примерно следующее: «Политика России всегда прямолинейна. Идеологические отношения вряд ли влияли на русско-итальянские отношения, и они также не должны стать камнем преткновения в отношении Германии. Советская Россия не использовала против нас существующих между Германией и западными державами трений и не намерена их использовать. С точки зрения России нет причин, могущих помешать нормальным взаимоотношениям с нами. А начиная с нормальных, отношения могут становиться все лучше и лучше. Этим замечанием, к которому Мерекалов подвел разговор, он и закончил беседу». Ни слова об этом в советской записи нет. Как же быть?

Большие сомнения у автора этих строк вызывает сообщение Вайцзеккера. Сделать такое ответственное заявление Мерекалов – с учетом как его положения, так и личных качеств – мог сделать только по прямому указанию из Москвы, причем скорее всего лично от Сталина (с которым он встречался перед назначением в Берлин), однако об этом мы ничего не знаем. Если бы такое указание существовало, он был бы обязан сообщить о его выполнении. На следующий день Мерекалов был срочно вызван в Москву телеграммой Сталина – возможно, срочность была реакцией на получение его отчета о встрече. Известно также, что полпред уже собирался в Москву, о чем говорил Вайцзеккеру. Можно предположить, что перед отъездом ему было предписано произвести зондаж германских настроений, но достоверно об этом мы не знаем.

21 апреля в 17 часов Сталин принял Мерекалова во время заседания политбюро. Согласно записи, которую полпред сделал «для себя», главным вопросом вождя было: «Пойдут на нас немцы или не пойдут?» Мерекалов сделал вывод, что да, но не ранее, чем через два-три года. Сталин слушал внимательно, не перебивал, вопросов не задавал, обсуждения не устроил, отпустив полпреда после доклада, а политбюро перешло к другим вопросам.[266] Журнал посетителей кремлевского кабинета Сталина зафиксировал, что в этот день между 13.15 и 16.50 там, кроме Мерекалова, побывали Литвинов, Потемкин, Майский [Майский, вызванный из Лондона 19 апреля, оставил в мемуарах краткий и бессодержательный рассказ об этом «правительственном совещании». О германском вопросе там ни слова: очевидно, его и Мерекалова заслушивали по отдельности.] и советник посольства в Париже Крапивенцев.[267]

Сопоставляя эти данные, С. Дембски делает три интересных, хотя и не бесспорных вывода. Первый: «видимо, именно в этот день… было принято решение об интенсификации переговоров с Германией и осуществлении поворота в советской внешней политике». Второй: «может быть, именно в ходе этого совещания Литвинова попросили подать просьбу об отставке»; следущий раз он был у Сталина только 3 мая, т.е. в самый день отставки. Третий: «для Сталина, убежденного в необходимости заключения соглашения с Гитлером, взгляды Мерекалова наверняка дисквалифицировали его как советского представителя в Германии. Неудивительно, что в Берлин он уже не вернулся».[268]

Даьнейшее ведение переговоров было поручено временному поверенному в делах Георгию Астахову.

«Человек, без которого не было бы пакта»

Для заглавия этого раздела я воспользовался словами Л.А. Безыменского, впервые давшего в книге «Гитлер и Сталин перед схваткой» развернутую характеристику незаурядной личности Астахова. Дворянин, пролеткультовец, дипломат, журналист, он служил в Анкаре, Токио (немного о нем есть в мемуарах Беседовского), Лондоне, был первым советским полпредом в Йемене, а в мае 1937 г. по рекомендации Литвинова был назначен советником в Берлин. За границей имя Астахова было известно – в первую очередь благодаря сборнику «Нацистско-советские отношения» – куда больше, чем на родине, где о нем предпочитали не вспоминать: сначала как о репрессированном (сталинская «благодарность»!), потом как об одном из авторов «неудобного» пакта (пост-сталинская «политкорректность»!).

5 мая Астахов был принят Шнурре уже в качестве поверенного в делах. Разговор шел о поставках с заводов «Шкода» и об отставке Литвинова. Согласно записи Шнурре, Астахов «особенно подчеркивал большое значение личности Молотова, который ни в коем случае не является специалистом по внешней политике, но который, тем не менее, будет оказывать большое влияние на будущую советскую внешнюю политику». В письме Астахова Молотову от 6 мая об этой встрече не говорится; речь идет лишь о неких «иностранных (в том числе немецких) собеседниках» и германской прессе. Можно сделать вывод, что опубликованы не все советские документы по интересующей нас проблеме, но не будем переходить в область беспочвенных предположений.

9 мая Астахов встретился с заместителем заведующего отделом печати МИД фон Штуммом и представил ему нового представителя ТАСС в Берлине И.Ф. Филиппова, написавшего позже «Записки о «третьем рейхе», в которых под толстым слоем пропагандистских штампов и «мудрости задним числом» можно обнаружить кое-какие любопытные наблюдения и признания. Разговор «не в пример обычной практике» (замечание Астахова) свернул на «общеполитические темы, в частности о германо-советских отношениях». Штумм напирал на изменение тона германской прессы в отношении СССР, но Астахов, по его собственным словам, «отведя или взяв под сомнение большинство из них, отметил, что, даже условно допустив некоторые из них, мы не имеем пока никаких оснований придавать им серьезное значение, выходящее за пределы кратковременного тактического маневра». В письме Потемкину 12 мая он отметил, что «немцы стремятся создать впечатление о наступающем или даже уже наступившем улучшении германо-советских отношений», приведя в пример изменение тона германской прессы, полностью подконтрольной властям, сдержанность Розенберга в «последнем сугубо идеологическом выступлении», удовлетворение претензий по поводу заказов у «Шкода» и внимание Штумма – «несомненно, не без указаний свыше». С выводами Астахов не спешил: «Отмечая эти моменты, мы, конечно, не можем закрывать глаза на их исключительно поверхностный, ни к чему не обязывающий характер», – но испрашивал разрешения на вступление в игру: «Я думаю поэтому, что Вы не станете возражать, что я в ответ на некоторые заигрывания со стороны немцев и близких к ним лиц отвечаю, что у нас нет пока оснований доверять серьезности этого «сдвига», хотя мы всегда готовы идти навстречу улучшению отношений». Молотов и Потемкин, насколько можно судить, не возражали, но документы на сей счет в печати неизвестны.

15 (по германской записи, 17 – странное несовпадение!) мая Астахов снова беседовал с Шнурре – на сей раз о статусе советского торгпредства в Праге. Но до того произошел один примечательный эпизод: 10 мая полпред в Турции А.В. Терентьев сообщал в НКИД о разговоре с германским послом Папеном, бывшим рейхсканцлером. Никогда не проявлявший ни малейших прорусских симпатий, тот вдруг заявил: «Идеологии надо оставить в стороне и вернуться к бисмарковским временам дружбы. СССР и Германию не разделяют никакие противоречия».[269] Вряд ли он сделал это по собственной инициативе…

Разумеется, Астахов и Шнурре говорили о перспективах двусторонних отношений (в записях каждый опять приписывает иницативу другому). Шнурре заявил, что собирается в Москву и хотел бы встретиться с Микояном, и повторял, что «Германия не имеет никаких агрессивных намерений в отношении СССР и хочет их <отношения> улучшить» (запись Астахова). Астахов же, судя по записи Шнурре, «подробно объяснил, что в вопросах международной политики у Германии и Советской России нет противоречий и поэтому нет никаких причин для трений между двумя странами», ссылаясь при этом на Рапальский договор и советско-итальянские отношения.

Снова возникает вопрос, какой записи верить? Попробуем поверить обеим. Заявления Астахова в изложении Шнурре можно объяснить в свете его письма Потемкину. Кроме того, будучи опытным дипломатом и хорошо владея немецким, он был куда свободнее в общении, нежели плохо знавший язык, неискушенный и неуверенный Мерекалов.

20 мая Шуленбург посетил сначала Молотова, потом Потемкина, к которому явился «растерянный и смущенный». Посол заговорил о предстоящей поездке Шнурре, но Молотов, судя по его же записи, резко оборвал его: «Я сказал послу, что о приезде Шнурре в Москву мы слышим не в первый раз… Экономические переговоры с Германией за последнее время начинались не раз, но ни к чему не приводили. Я сказал дальше, что у нас создается впечатление, что германское правительство вместо деловых экономических переговоров ведет своего рода игру; что для такой игры следовало бы поискать в качестве партнера другую страну, а не правительство СССР. СССР в игре такого рода участвовать не собирается». Молотов заявил о необходимости «соответствующей политической базы», необходимой для успеха экономических переговоров. Сказанное, видимо, подействовало на Шуленбурга, тем более что исходило оно от главы не одного только внешнеполитического ведомства, но всего советского правительства. После этого послу ничего не оставалось как идти «плакаться» к Потемкину, хотя в записи беседы, посланной в Берлин, он старательно подчеркивал ее «дружественный» характер.

Получив меморандум Шуленбурга об этих разговорах, в Берлине задумались, что делать дальше. Между 22 и 26 мая Риббентроп подписал проект инструкций для посла, но они были отвергнуты Гитлером. Вот что рейхсминистр хотел довести до сведения Молотова в качестве «политической базы» дальнейшего диалога:


«В последние годы германская внешняя политика в основном определялась противодействием Коминтерну. Первой задачей национал-социализма было построение новой сильной Германии, абсолютно защищенной от проникновения коммунистических тенденций. Эта задача выполнена. Конечно, мы и впредь будем решительно подавлять любую коммунистическую агитацию внутри Германии и любое влияние Коминтерна извне.

Однако отношения между двумя государствами – Германией и Советской Россией – совершенно другое дело, если мы в Германии можем исходить из предположения, что советское правительство, в свою очередь, воздержится от атак на Германию посредством идей коммунизма и мировой революции. По некоторым событиям последних месяцев мы полагаем, что уловили знаки неких перемен во взглядах России в этом отношении… <далее ссылка на речь Сталина на XVIII съезде ВКП(б) 10 марта 1939 г. – В.М>.

Если эта посылка верна, мы можем без малейших колебаний установить, что между Германией и Советской Россией не существует реального противоречия интересов в международных делах. Во всяком случае, мы со своей стороны не видим ни одного комплекса вопросов, где наши взаимные интересы были бы прямо противоположны друг другу. Поэтому мы хорошо представляем себе, что пришло время для умиротворения и нормализации германо-советских отношений.

Эта германская точка зрения в некоторых аспектах уже нашла свое выражение за последние месяцы. Прежняя полемика в прессе против Советской России существенно приглушена…

Главным фактором в германской внешней политике является тесная связь с Италией, ныне закрепленная договором о союзе <от 22 мая. – В.М.>. Этот союз, как видно из самой сути вещей, не направлен против Советской России и никоим образом, даже косвенно, не затрагивает ее интересов. Он направлен исключительно против англо-французской комбинации. Что касается наших отношений с Японией, то мы заявляем совершенно открыто, что намереваемся расширять и укреплять их. Верно, что германо-японские отношения исторически развивались под антикоминтерновским лозунгом. Однако этот лозунг не означает нынешней, реально-политической сути того, что мы понимаем под укреплением германо-японских отношений. В большей степени мы имеем в виду нашу общую оппозицию Британии. С учетом наших хороших отношений с Японией мы можем способствовать преодолению русско-японских расхождений; в любом случае, мы никоим образом не заинтересованы в углублении этих расхождений, а, напротив, уверены, что можем содействовать тому, чтобы японская внешняя политика взяла такой курс, который не приведет к конфликту с Россией.

Наши расхождения с Польшей хорошо известны… С сугубо военной точки зрения, Польша вообще не представляет для нас никакой проблемы…

Взвесив реальное соотношение сил и интересов, мы не видим, что могло бы подвигнуть Советскую Россию активно включиться в игру британской политики по окружению <Германии. – В.М> … Британских усилий по окружению мы нисколько не боимся… Объединение России с Британией против Германии может быть объяснимо с точки зрения русских интересов, только если Советское правительство опасается агрессивных намерений Германии в отношении России. Как уже говорилось выше, мы не имеем в виду ничего подобного».


Я подробно цитирую этот не получивший законной силы документ только потому, что в нем уже заложена вся внешнеполитическая программа Риббентропа и его союзников и советников из министерства. Инструкции были составлены после (и, видимо, в результате) майской поездки Шуленбурга и Хильгера домой, когда они пытались привлечь внимание к возможности и необходимости нормализовать отношения с Москвой не только Риббентропа, но Гитлера. Первого они полностью убедили, второго – нет. Но слово фюрера было законом, поэтому инструкции отправились в архив. 26 мая Вайцзеккер телеграфно предписал Шуленбургу «полное воздержание»: «Вы не должны предпринимать никаких действий без дополнительных указаний; Хильгер не должен искать никаких контактов; наконец, нет намерений посылать Шнурре в Москву в ближайшее время». В написанном в те же дни черновом письме Шуленбургу Вайцзеккер «не возражал» против контактов Хильгера с Микояном, но и этот документ остался неотправленным.

Однако, вызвав 30 мая Астахова, статс-секретарь «продержал <его> у себя около часа». Вайцзеккер основательно подготовился к разговору [В архиве МИД Германии сохранились два неподписанных меморандума, датированных 29 мая (один – предположительно) как раз по тем вопросам, которые затрагивались в беседе.], который пошел по привычному сценарию – от текущих вопросов к как бы случайному зондажу «не для протокола» и «по моему личному мнению». Снова торгпредство в Праге, снова поездка Шнурре в Москву, на предложение о которой Молотов фактически дал отказ. Вайцзеккер образно сравнил германскую политику с… «лавкой», где для России есть широкий выбор товаров – от нормализации отношений до непримиримого антагонизма. «Выбор зависит от Советского правительства. Германское правительство готово к дальнейшим шагам по пути нормализации и наоборот», – резюмировал он. Поддакивая собеседнику в «совершенно неофициозном» тоне, Астахов принял к сведению эти «авансы», сделанные как минимум с санкции Риббентропа, и немедленно доложил об услышанном. Вайцзеккер тоже подробно записал содержание разговора и сообщил его отдельным письмом Шуленбургу в Москву. Одновременно он поручил Хильгеру возобновить контакты с Микояном. Таким образом, за считанные дни германская позиция менялась несколько раз: «жесткие» инструкции от 26 мая, принятые вместо многообещающих предложений Риббентропа, в свою очередь были смягчены.

Впрочем, никакие трудности и кризисы не могли предотвратить появления новых слухов о прогрессе в советско-германских отношениях. Одним из самых экстравагантных было известие о предстоящем вояже в Москву с предложением о союзе… бывшего премьера Чехословакии генерала Сыровы. Опровергая их, Молотов в докладе «О международном положении и внешней политике СССР» на сессии Верховного совета 31 мая использовал всю прежнюю риторику против «агрессивных государств» (в тогдашнем советском лексиконе это обозначало Германию, Италию и Японию) и отметил, что «в демократических странах Европы все больше приходят к сознанию провала политики невмешательства, приходят к сознанию необходимости более серьезных поисков мер и путей для создания единого фронта миролюбивых держав против агрессии». Шуленбург экстренно проинформировал Берлин о содержании доклада, усмотрев в нем «готовность к продолжению переговоров, начатых в Берлине и Москве, несмотря на категорическое отвержение политики так называемых агрессивных государств». 2 июня Хильгер посетил Микояна (оговорившись, что хотел сделать это еще до речи Молотова) с целью узнать, каковы перспективы дальнейших экономических переговоров после столь резких заявлений. Микоян дал обычный ответ по принципу «ни два ни полтора»: дескать, вообще мы за сотрудничество, но можем размещать свои заказы и в других странах.

Коротко говоря, Берлину предлагалось уговаривать Москву. Сразу понял это Шуленбург, 5 июня уверявший Вайцзеккера, что «господин Молотов почти что призывал нас к политическому диалогу», в то время как «в Берлине создалось впечатление, что господин Молотов в беседе со мною <20 мая. – В.М.> отклонил германо-советское урегулирование». Очевидно, что посол стремился «подать» ситуацию в наиболее выгодном свете. 8 июня Микоян сообщил Хильгеру о согласии на приезд Шнурре в Москву для переговоров (к чему тот был готов) с условием принятия за основу советского проекта кредитного соглашения. Хильгер немедленно запросился в Берлин для доклада: 9 июня Вайцзеккер отказал ему, но уже через два дня разрешение было получено. 14 июня Хильгер был в Берлине, а 17 вернулся в Москву и сразу же отправился к Микояну. Он привез меморандум о согласии на приезд Шнурре для «ведения переговоров о расширении и углублении экономических взаимоотношений» и для «заключения соответствующего соглашения, если для такового будет найдена совместная основа». Германское правительство согласилось рассматривать советский проект от 26 февраля как основу для переговоров, но без каких-либо обязательств относительно его принятия. В ответ Микоян «сказал, что сегодняшние переговоры произвели неблагоприятное впечатление и он думает, что переговоры на этой базе продолжаться не могут, потому что опасность превращения переговоров в политическую игру остается и сейчас, а мы против игры. Мы подпишем соглашение на базе наших предложений». Разочарованный Хильгер заявил, что «если переговоры будут прерваны, то ответственность падет на СССР, ибо Германия сделала все от нее зависящее». Десять дней спустя Шуленбург сделал вывод: «Микоян не хочет разрыва переговоров с нами, но стремится крепко держать их в своих руках, чтобы иметь возможность в любую минуту определять их ход».

Посол тем временем тоже съездил домой, где встретился с Риббентропом (запись их беседы неизвестна) и с Астаховым. «Шуленбург принялся настойчиво убеждать меня в том, – писал поверенный, – что обстановка для улучшения отношений созрела и дипломаты обеих стран должны содействовать успеху начавшегося процесса». Выслушав монолог «главноуговаривающего», Астахов со всей определенностью сказал, что «инициатива к улучшению должна исходить от Германии», хотя и сослался на то, что это его личное мнение, а не указания из Москвы.

14 июня Астахов побывал в гостях у своего болгарского коллеги Драганова и, как всегда, подробно записал беседу. Хозяин жаловался на антиболгарскую политику Румынии и Греции и вопрошал: «Кто поможет Болгарии осуществить ее справедливые стремления – СССР или Германия? Этим определится дальнейшая позиция Болгарии. Особенно резко настроен он против Англии, доказывая и мне нецелесообразность соглашения СССР с Англией с точки зрения наших интересов. По его мнению, Германия непременно начнет войну, едва только союз между СССР и Англией будет заключен. Гитлер не станет ждать, пока «политика окружения» получит еще более конкретное воплощение в виде совместной работы штабов, содействия в вооружении и т.п.». «Вы сможете с немцами договориться, – успокаивал и как будто даже уговаривал Драганов, – они охотно пойдут здесь на самый широкий обмен мнениями (намек на возможность договориться о разделе «сфер влияния»)». В заключение Астахов отметил, что «на этот раз посланник был значительно более откровенным и упорным апологетом прогерманской линии, чем раньше». В общем, рутинный дипломатический визит с целью выяснить обстановку у представителя «третьей страны».

Однако, читая запись другой беседы с Драгановым, сделанную на следующий день директором политического департамента МИД Германии Верманом, есть от чего прийти в изумление. Посланник под большим секретом рассказал о встрече с Астаховым, «с которым он отнюдь не близок», но «который пришел вчера без всякой видимой причины и просидел два часа». Драганов оговорился, что не может судить, излагал Астахов собственные взгляды или делал это по поручению правительства, но слова поверенного в его пересказе выглядят следующим образом. Перед Советским Союзом три возможных пути: заключить пакт с Великобританией и Францией; продолжать затягивать переговоры с ними; пойти на сближение с Германией. Причем «Советскому Союзу более всего симпатичен последний вариант, который не требует идеологических мотивировок <?! – В.М.>». «Если Германия заявит, что она не нападет на Советский Союз, или заключит с ним пакт о ненападении, Советский Союз, вероятно, уклонится от договора с Великобританией». Такова главная мысль Астахова в изложении Драганова.

В записи поверенного ничего подобного нет. Мы сталкиваемся с этим не первый раз, так что удивляться подобным «нестыковкам» не приходится. Но снова возникает вопрос: кому же верить? Молотов предписывал Астахову «спокойствие, только спокойствие». Астахов трудился, не покладая рук, ради заключения пакта, понимая его необходимость для своей страны и вряд ли рассчитывая на какие-то лавры для себя лично (знал бы он, чем «лично» для него все это обернется!). Поэтому он вполне мог обратиться к Драганову с подобным предложением в порядке «обмена мнениями» (попросту говоря, зондажа), прекрасно понимая, что тот немедленно все передаст германской стороне. В случае нежелательного развития событий от сказанного можно было легко откреститься. С другой стороны, не склонный к авантюрам Драганов вряд ли мог все это придумать. Так или иначе, слова болгарского посланника дошли до кого надо. Встречаясь 16 июня с Осима и Сиратори, Риббентроп снова напомнил им, что если Токио не примет его предложений сейчас, Германия заключит пакт о ненападении с СССР. Комментаторы «Документов внешней политики Германии» напрямую связывают это с информацией, полученной от Драганова.

По возвращении в Москву, Шуленбург 28 июня встретился с Молотовым, сообщив ему, что «германское правительство желает не только нормализации, но и улучшения своих отношений с СССР. Он добавил, что это заявление, сделанное им по поручению Риббентропа, получило одобрение Гитлера», и повторил это же Потемкину 1 июля. Отправляя запись беседы в Берлин, Шуленбург, как всегда, отметил «дружественное расположение» и «удовлетворение» Молотова.

В разговоре Шуленбурга с Потемкиным стоит обратить внимание на один любопытный эпизод. В ответ на «авансы» германских дипломатов относительно готовности Берлина к улучшению отношений советские представители всегда напоминали им о существовании Антикоминтерновского пакта и об участии в нем Японии, с которой в то время шла «необъявленная война» на Халхин-Голе. «В дальнейшей беседе Шуленбург по собственной инициативе вернулся к своему последнему разговору с т. Молотовым <28 июня. – В.М.>. По словам посла, он кое-чего не досказал т. Молотову о том тройственном соглашении Германия-Италия-Япония, в котором т. Молотов видит проявление антисоветского курса внешней политики Германии. Об этом договоре Шуленбургу несколько раз пришлось говорить с фон Риббентропом при своем последнем посещении Берлина. Фон Риббентроп вполне определенно заявлял послу, что указанный договор никогда не был направлен против СССР как государства. Он предусматривал лишь организацию своего рода идеологического фронта для борьбы с интернациональным течением, в котором три правительства усматривали опасность для существующего социального и политического строя. С течением времени и в соответствии с меняющейся обстановкой тройственный договор отошел от своей первоначальной базы: в настоящее время он приобрел ясно выраженный антианглийский характер. Об этом фон Риббентроп говорил с Шуленбургом вполне откровенно. Посол хотел бы обратить на это и наше внимание». Совершенно очевидно, что это разъяснение было дано по прямому указанию шефа.

В середине июня один из советников Риббентропа Клейст сказал «германскому журналисту» (на деле – советскому разведчику, хотя Клейст думал, что информация пойдет в Лондон), что «в течение последних недель Гитлер обстоятельно занимался Советским Союзом и заявил Риббентропу, что после решения польского вопроса необходимо инсценировать в германо-русских отношениях новый рапалльский этап и что необходимо будет с Москвой проводить определенное время политику равновесия и экономического сотрудничества».[270] Молотов, наверняка уже ознакомившийся с этим сообщением, как всегда, подтвердил, что «Советский Союз стоял и стоит за улучшение отношений со всеми странами, в том числе и с Германией» [Еще 4 августа 1933 г. (!) Молотов говорил Дирксену: «Советское правительство руководствуется основным принципом – сохранения и укрепления дружественных отношений со всеми странами. Этот принцип применялся Советским правительством в отношении Германии прежде, он и теперь остается в силе».], и спросил посла, как тот «представляет себе возможности улучшения отношений между Германией и СССР». Никакого конкретного ответа посол не дал, кроме того, что «Стальной пакт», о котором напомнил Молотов, направлен не против СССР, а против Великобритании.

Гитлер, видимо, рассчитывал на скорый ответ и ждал, что Сталин радостно включится в реанимацию «духа Рапалло». В Москве видели и заинтересованность германской стороны, и ее нежелание идти на существенные компромиссы, а потому предпочитали выжидать. 29 июня фюрер взял да и решил «заморозить» переговоры – чтобы партнеры, как говорится, не расслаблялись. В меморандуме постоянного уполномоченного МИД при Гитлере Хевеля говорится: «В связи с телеграммой графа Шуленбурга относительно беседы между Хильгером и Микояном <17 июня. – В.М.> Фюрер решил следующее: «Русские должны быть информированы о том, что из их позиции мы сделали вывод, что они ставят вопрос о продолжении будущих переговоров в зависимость от принятия нами основ наших с ними экономических обсуждений в том их виде, как они были сформулированы в январе <т.е. перед несостоявшейся поездкой Шнурре в Москву. – В.М.>. Поскольку эта основа для нас является неприемлемой, мы в настоящее время не заинтересованы в возобновлении экономических переговоров с Россией. Фюрер согласен с тем, чтобы этот ответ был задержан на несколько дней». Однако в посланной на следующий день телеграмме Вайцзеккера Шуленбургу было велено всего лишь «не проявлять дальнейшей инициативы, а ожидать инструкций». Поэтому посол не сказал Потемкину ничего определенного, а просто затаился на время.

В начале лета Европу взбудоражили «откровения» Вальтера Кривицкого, бывшего шефа европейской резидентуры НКВД, а ныне перебежчика, предсказывавшего скорую нормализацию советско-германских отношений и едва ли не союз двух стран. Охочие до сенсаций журналисты раздували любые слухи об этом, поскольку наибольший интерес у читателей обычно вызывает именно то, чего они боятся. Сиратори внимательно следил за прессой (возможно, он читал и Кривицкого) и на основании ее анализа 11 и 13 июля предупреждал из Рима министра Арита, что дальнейшее оттягивание решения о «пакте трех» приведет к нормализации германо-советских и итало-советских отношений, что серьезно ухудшит положение Японии. М. Нагаи, личный секретарь посла до июня 1939 г., после войны свидетельствовал: «Со времени приезда в Рим посол Сиратори уделял серьезное внимание общей обстановке в Европе, особенно германо-советским и итало-советским отношениям. Он часто повторял своим сотрудникам, что было бы ошибкой полагать, как это делали едва ли не все в тогдашней Японии, что Германия и Италия <с одной стороны. – В.М.> и Советская Россия <с другой. – В.М.> несовместимы друг с другом. Он говорил, что отношения между Италией и Россией вовсе не плохи, а тот факт, что нацистские лидеры внезапно перестали нападать на Советскую Россию, еще более знаменателен. По его оценке ситуации в целом, достижение определенного взаимопонимания между СССР и странами «оси» не является невозможным. Он настаивал, что Япония должна быть настороже, дабы нацистская Германия не взяла на вооружение политику кайзера Вильгельма II, толкнувшего Россию на Дальний Восток путем гарантирования ее западных границ. Я вспоминаю, что посол телеграфировал такое мнение в Токио более одного раза».[271] Одновременно с аналогичным предупреждением, на сей раз прямо основанным на заявлениях Кривицкого, выступил политический аналитик Киёсава, но и к его авторитетному мнению в Токио не прислушались.[272]

В этой связи стоит привести один малоизвестный, но интригующий факт. Точнее, не факт, а его отголоски, поскольку о достоверности в данном случае судить трудно. 1 июля Потемкин беседовал с Шуленбургом и завершил запись о встрече следующим абзацем. «В заключение Шуленбург мне рассказал, что один из небольших чиновников берлинского аусамта <МИД. – В.М> был свидетелем разговора японского посла с Астаховым о предполагаемой поездке Осимы в Москву. Посол спрашивал у нашего поверенного в делах, выдаст ли он ему въездную визу для такого путешествия. Астахов ответил, что вопрос этот должен быть поставлен в официальном порядке, и, со своей стороны, осведомился, с какой целью предполагает Осима ехать в Москву. Посол ответил, что политической цели его поездка не имеет, но что СССР и Москва, естественно, интересуют его как политического деятеля. По словам Шуленбурга, он спрашивал у Того в Москве, знает ли он о намерении Осимы приехать сюда. Того не скрыл своего удивления и заявил, что не понимает, что будет делать Осима в Москве. В связи с этим Шуленбург напомнил со смехом, что Того не может питать к Осиме расположения. Осима выжил Того из Берлина после того, как весьма удачно провел в Берлине важнейшие политические переговоры». Ничего более об этой затее «мятежного посла» нам неизвестно…

В Москву Осима не поехал. Он отправился в другой, менее рискованный, но по-своему отчаянный вояж: 3 августа он встретился с Сиратори на севере Италии. После встречи, которую неугомонные послы устроили по собственному почину, они сделали заявление, переданное итальянским агентством Стефани и появившееся в газетах.[273] Осима и Сиратори подтвердили принципиальную приверженность идее полномасштабного трехстороннего альянса, но отметили, что окончательное решение этой проблемы откладывается, так как англо-советские переговоры в Москве «вступили в чувствительную фазу» (решение о совещании военных миссий). Заявление вызвало панику во всех заинтересованных столицах. Итальянский посол в Токио Аурити немедленно отправился в МИД и получил официальное разъяснение, что встреча и, соответственно, все сделанные заявления имеют сугубо частный характер и не отражают позицию министерства, которое не давало послам на этот счет ни полномочий, ни инструкций.[274] Германским средствам информации вообще запретили сообщать о встрече (полагаю, указание исходило лично от Риббентропа). На следующий день Аттолико посетил Вайцзеккера и спросил его, что он думает по этому поводу. Статс-секретарь ответил, что сам узнал о заявлении из газет, что уже отправил в Токио запрос и что вся эта затея может преследовать цель «саботажа возможного советско-германского сближения». Он добавил, что инициатива, похоже, принадлежит исключительно самим послам, сделавшим в своей карьере ставку на трехсторонний альянс и стремящимся таким образом подтолкнуть правительство к решительным действиям. Несколькими днями позже Вайцзеккер, получив ответ японской стороны, подтвердил Аттолико все то же самое, что услышал Аурити в Токио.[275] Наконец, 7 августа советник итальянского посольства в Берлине Магистрати, шурин Чиано, в письме министру поместил запрет на публикацию заявления Сиратори и Осима в Германии в общий ряд пропагандистских мероприятий, которые он оценивал как просоветские, добавив, что сейчас даже Риббентроп предпочитает не упоминать о своих прояпонских настроениях.[276]

Послам и впрямь было от чего беспокоиться, хотя главного они не знали и знать не могли. Договоренность о возобновлении кредитных переговоров все-таки была достигнута, для чего 15 июля в Берлин выехал временно находившийся в Москве заместитель торгпреда Бабарин. 22 июля Наркомат внешней торговли коротко сообщил об этом в прессу. 24 июля Астахов в очередной раз встретился с Шнурре для разговора о платежах по чешским кредитам и судьбе торгпредства в Праге – словом, все как всегда. По ходу разговора Шнурре обронил многозначительную фразу, что «если наши руководители затрудняются начать разговоры на эту тему <о политическом сближении. – В.М.>, то мы, люди менее высокопоставленные, тоже можем кое-что сделать и сдвинуть вопрос с мертвой точки» (запись Астахова), а в заключение пригласил Астахова и Бабарина поужинать вместе 26 июля.

Этот ужин в ресторане «Эвест» вошел в историю советско-германских отношений и всей евразийской дипломатии в целом. Продолжавшийся более трех часов разговор шел «в живой и интересной форме» и сделал возможным «неофициальное и всестороннее обсуждение отдельных вопросов», как отметил Шнурре (на сей раз мы располагаем записями обеих сторон).

Шнурре четко обозначил свою позицию: он говорит от имени и по указанию Риббентропа, «который в точности знает мысли фюрера». «Скажите, каких доказательств Вы хотите? Мы готовы на деле доказать возможность договориться по любым вопросам, дать любые гарантии… Если у Советского правительства есть желание серьезно говорить на эту тему, то подобное заявление Вы сможете услышать не только от меня, а от гораздо более высокопоставленных лиц. Я лично был бы очень рад, если бы мне удалось поехать в Москву, где смог бы развить эти мысли в беседе с вашими руководителями» (слова Шнурре в записи Астахова).

Германская сторона постепенно открывала карты, понимая, что время работает против нее. «На замечание Астахова о тесном сотрудничестве и общности интересов внешней политики, которые ранее существовали между Германией и Россией [В записи Астахова отсутствует.], я ответил, что возобновление подобного сотрудничества представляется мне сейчас вполне возможным, если советское правительство находит его желательным. Я мог бы мысленно представить себе три этапа. Первый этап. Восстановление сотрудничества в экономической области с помощью кредитного и торгового договора, который будет заключен. Второй этап. Нормализация и улучшение политических отношений. Это включает в себя, среди прочего, уважение интересов другой стороны в прессе и общественном мнении… Третьим этапом будет восстановление хороших политических отношений: или возвращение к тому, что было раньше <Берлинский договор <о дружбе и нейтралитете 1926 г. – В.М.>), или же новое соглашение, которое примет во внимание жизненные политические интересы обеих сторон. Этот третий этап, как мне кажется, вполне достижим, так как во всем районе от Балтийского моря до Черного моря нет, по моему мнению, неразрешимых внешнеполитических проблем между нашими странами. В дополнение к этому, несмотря на все различия в мировоззрении, есть один общий элемент в идеологии Германии, Италии и Советского Союза: противостояние капиталистическим демократиям. Ни мы, ни Италия не имеем ничего общего с капиталистическим Западом. Поэтому нам кажется довольно противоестественным, чтобы социалистическое государство вставало на сторону западных демократий» (запись Шнурре).

Ничего этого в записи Астахова нет! Было или не было? Или Шнурре изложил Риббентропу свой план? Все может быть. Но «предметный» разговор все же состоялся. Астахов спрашивал о Польше, о Прибалтике, о Румынии как возможных направлениях германской экспансии. Шнурре ответил, что главный враг теперь Великобритания (здесь записи совпадают!), что германо-польские отношения «расстроились непоправимо», но «договориться относительно Польши» несложно (яснее не скажешь!), что «от всяких посягательств на Украину мы начисто отказываемся», несмотря на все сказанное в «Майн кампф». Что касается союзников Германии, то Шнурре сослался на положительный опыт советско-итальянских отношений, а вот вопрос об отношениях с Токио «попал в больное место». «Дружба с Японией – факт, – ответил он. – Но мы считаем, что это не является препятствием для установления дружественных отношений между СССР и Германией. К тому же нам кажется, что отношения между СССР и Японией могут измениться к лучшему» [Об этом Шуленбург говорил Потемкину 1 июля со ссылкой на Риббентропа и его попытки убедить Осима в желательности «нормализации отношений и сотрудничества между Германией, СССР и Японией», добавив, что ему «эта идея не представляется утопической» (запись Потемкина).] (запись Астахова).

Как читатель уже мог догадаться, ничего этого нет в записи Шнурре. Зато в ней пересказывается дискуссия о противостоянии между коммунизмом и национал-социализмом. Слова о «слиянии большевизма с национальной историей России», свидетельствующие об изменении «интернационального характера большевизма», по моему убеждению, предназначались Риббентропу и Гитлеру. Шнурре сделал вывод, что в настоящее время Москва выбрала выжидательную тактику, «политику затягивания и отсрочек» и пока не приняла принципиального решения. Посылая Потемкину записи бесед с Шнурре, Астахов, в свою очередь, заключил, что «во всяком случае эту готовность немцев разговаривать об улучшении отношений надо учитывать и, быть может, следовало бы несколько подогревать их, чтобы сохранять в своих руках козырь, которым можно было бы в случае необходимости воспользоваться». Одновременно он просил указаний, как отвечать на приглашение посетить партийный съезд в Нюрнберге: «Раньше мы отказывались «под благовидным предлогом»… С одной стороны, присутствие на съезде имеет большое информационное значение и дает большие возможности контакта, установления связей и проведения разъяснительной работы среди немцев и иностранных дипломатов. С другой стороны, наше появление впервые за все время существования режима вызовет, конечно, немало толков в англо-французской печати. Вам предстоит решить, что нам важнее».

Ночью 28 июля Молотов кратко телеграфировал Астахову: «Ограничившись выслушиванием заявлений Шнурре и обещанием, что передадите их в Москву, Вы поступили правильно». Однако на следующий день (точнее, через пять часов) нарком послал в Берлин конкретные указания – несомненно, после совещания со Сталиным: «Между СССР и Германией, конечно, при улучшении экономических отношений могут улучшиться и политические отношения… Но только немцы могут сказать, в чем конкретно должно выразиться улучшение политических отношений. До недавнего времени немцы занимались тем, что только ругали СССР, не хотели никакого улучшения политических отношений с ним и отказывались от участия в каких-либо конференциях, где представлен СССР. Если теперь немцы искренне меняют вехи и действительно хотят улучшить политические отношения с СССР, то они обязаны сказать нам, как они представляют конкретно это улучшение. У меня был недавно <28 июня. – В.М.> Шуленбург и тоже говорил о желательности улучшения отношений, но ничего конкретного или внятного не захотел предложить. Дело зависит здесь целиком от немцев. Всякое улучшение политических отношений между двумя странами мы, конечно, приветствовали бы».

Вечером 2 августа Астахов посетил Вайцзеккера – выяснял, кто будет представлять Германию на предстоящей сельскохозяйственной выставке в Москве. Разговор зашел о ходе торговых переговоров. И тут статс-секретарь «неожиданно добавил, что случайно сейчас в своем кабинете находится Риббентроп, который желал бы меня <Астахова. – В.М.> видеть». Разумеется, никакой случайности в этом не было: «Я намеревался продолжить беседы… которые ранее велись между Астаховым и членами Министерства иностранных дел с моего разрешения», – писал Риббентроп на следующий день Шуленбургу.

«Я изредка прерывал беседу, которая носила характер монолога», – телеграфировал Астахов в Москву; он записал монолог Риббентропа гораздо подробнее, чем это сделал сам рейхсминистр. Опытный дипломат и журналист, Астахов понимал, события какой важности разворачиваются перед ним и с его непосредственным участием. Приведу основные моменты его записи:

«Р<иббентроп> начал с выражения своего удовлетворения по поводу благоприятных перспектив советско-германской торговли… Я <Риббентроп. – В.М.> также хотел бы подтвердить, что в нашем представлении благополучное завершение торговых переговоров может послужить началом политического сближения. До последнего времени в наших взаимоотношениях накопилось много болячек. Они не могут пройти внезапно. Для рассасывания их нужно время, но изжить их возможно… Мы считаем, что для вражды между нашими странами оснований нет. Есть одно предварительное условие, которое мы считаем необходимой предпосылкой нормализации отношений – это взаимное невмешательство во внутренние дела. Наши идеологии диаметрально противоположны. Никаких поблажек коммунизму в Германии мы не допустим. Но национал-социализм не есть экспортный товар, и мы далеки от мысли навязывать его кому бы то ни было. Если в Вашей стране держатся такого же мнения, то дальнейшее сближение возможно». «Воспользовавшись моментной паузой», Астахов со спокойной душой дал Риббентропу – в полном согласии с официальным курсом советского правительства – соответствующие заверения, которые рейхсминистр «с удовлетворением принял к сведению».

«Что же касается остальных вопросов, стоящих между нами, – продолжал он, – то никаких серьезных противоречий между нашими странами нет. По всем проблемам, имеющим отношение к территории от Черного до Балтийского моря, мы могли бы без труда договориться [Сравним, что писал в феврале 1914 г. Николаю II П.Н. Дурново: «Жизненные интересы России и Германии нигде не сталкиваются и дают полное основание для мирного сожительства этих двух государств». Риббентроп записку Дурново, опубликованную после Первой мировой войны, конечно, не читал, а вот, скажем, любознательный Хильгер мог…]». Однако в Москву были приглашены британская и французская военные миссии, о чем Риббентроп вспомнил с явным неудовольствием, добавив: «Мы не обращаем внимания на крики и шум по нашему адресу в лагере так называемых западноевропейских демократий. Мы достаточно сильны и к их угрозам относимся с презрением и насмешкой». «Если Москва займет отрицательную позицию, мы будем знать, что происходит и как нам действовать» (запись Риббентропа).

В ходе разговора позиция германской стороны обозначилась с предельной четкостью: строго секретные переговоры по конкретным вопросам (Данциг, Польша, контроль над Балтийским морем и т.д.). Однако, прежде чем перейти к ним, Риббентроп хотел получить гарантии того, что намерения второй стороны серьезны. «Поверенный в делах, – писал он Шуленбургу, – казалось, был заинтересован, несколько раз пытался повернуть беседу в сторону более конкретных вопросов, вследствие чего я дал ему понять, что я буду готов к уточнениям сразу же после того, как советское правительство официально уведомит нас о том, что оно, в принципе, желает новых отношений». «Если Советское правительство проявляет к этому интерес и считает подобные разговоры желательными, тогда можно подумать и о конкретных шагах, которые следует предпринять… В утвердительном случае их можно возобновить либо здесь <в Берлине. – В.М.>, либо в Москве» (запись Астахова). Риббентроп ждал скорого ответа, потому что подготовка к войне с Польшей вышла на «финишную прямую», однако заявил, что «не считает необходимым особенно торопиться <с германо-советскими переговорами. – В.М.> … поскольку вопрос серьезен, и подходить к нему надо не с точки зрения текущего момента, а под углом интересов целых поколений». Можно списать это заявление рейхсминистра на любовь к позе и риторике. Однако, как ни глянь, он оказался прав.

Разговор коснулся и «больных» тем. Риббентроп «предупредил, что мы <СССР. – В.М.> должны считаться с фактом дружбы между Германией и Японией. Мы не должны рассчитывать, что эвентуальное улучшение советско-германских отношений может отразиться в виде ослабления отношений германо-японских». «Я <Риббентроп. – В.М.> описал германо-японские отношения как хорошие и дружественные. Эти отношения прочные. Однако, что касается русско-японских отношений, у меня есть свои собственные соображения, под которыми я понимаю долгосрочный modus vivendi между двумя странами». Запомним эти слова!

Наконец, Риббентроп спросил: «Скажите, г-н поверенный в делах, – внезапно изменив интонацию, обратился он ко мне как бы с неофициальным вопросом, – не кажется ли Вам, что национальный принцип в Вашей стране начинает преобладать над интернациональным. Это вопрос, который наиболее интересует фюрера… Я ответил, что у нас то, что Р<иббентроп> называет интернациональной идеологией, находится в полном соответствии с правильно понятыми национальными интересами страны, и не приходится говорить о вытеснении одного начала за счет другого. «Интернациональная» идеология помогла нам получить поддержку широких масс Европы и отбиться от иностранной интервенции, то есть способствовала осуществлению и здоровых национальных задач. Я привел еще ряд подобных примеров, которые Р<иббентроп> выслушал с таким видом, как будто подобные вещи он слышит в первый раз». Этот не слишком-то содержательный диалог интересен как попытка Гитлера найти идеологическое и пропагандистское оправдание договора с «империей зла». Астахов – недаром литератор и «пиарщик» – подбросил будущим партнерам неплохой вариант.

3 августа Шнурре пригласил к себе Астахова и коротко повторил ему основные пункты вчерашней беседы, добавив, что «разговоры желательно вести в Берлине, так как ими непосредственно интересуются Риббентроп и Гитлер». Астахов срочно запросил ответа. В тот же день Шуленбург заверял Молотова в отсутствии «политических противоречий» между двумя странами и в стремлении Берлина к «освежению существующих или созданию новых политических соглашений». Посол откровенно говорил, что «Германия намерена уважать интересы СССР в Балтийском море» и не будет мешать «жизненным интересам СССР в Прибалтийских странах». На это приглашение к конкретной дискуссии Молотов не отреагировал, снова поминая Антикоминтерновский пакт, хотя Шуленбург в отчете отметил, что нарком «оставил свою обычную сдержанность и казался необычно открытым».

В Москве решили поставить политические переговоры в зависимость от экономических, о чем нарком немедленно уведомил Астахова, однако несколько дней спустя, 7 августа, предписал ему не связывать два аспекта отношений напрямую. После «импровизированного» свидания с Риббентропом Астахова несколько раз принимал Шнурре. По поручению шефа он поставил перед ним вопрос о «коммюнике или секретном протоколе при подписании кредитного соглашения», где было бы засвидетельствовано обоюдное желание сторон улучшить политические отношения. Согласно записи Шнурре, 3 августа Астахов проявил «позитивный интерес» к этой идее, но, сообщив об этом Молотову, получил решительный отказ: «Неудобно говорить во введении к договору, имеющему чисто кредитно-торговый характер, что торгово-кредитный договор заключен в целях улучшения политических отношений. Это нелогично, и, кроме того, это означало бы неуместное и непонятное забегание вперед… Считаем неподходящим при подписании торгового соглашения предложение о секретном протоколе». Вот, оказывается, когда и при каких обстоятельствах родилась идея пресловутого «секретного протокола»! И снова заминка… Снова Москва выжидает, потому что время работает если не на нее, то уж точно против Берлина.

5 августа Астахов поинтересовался у Шнурре впечатлениями МИД от общения Шуленбурга с Молотовым. Тот ответил, что «беседы слишком уж сосредоточены на прошлом. Мы должны покончить с этим, если хотим говорить о будущем». 10 августа Астахов оповестил Шнурре об отказе Москвы от секретного протокола к кредитному соглашению: «Он <Шнурре. – В.М.> сказал, что целиком с Вами <т.е. с Молотовым, адресатом сообщения, – В.М.> согласен, и на этой идее отнюдь не настаивает». Речь зашла о вещах куда более важных: «Если попытка мирно урегулировать вопрос о Данциге ни к чему не приведет и польские провокации будут продолжаться, – записал поверенный слова своего собеседника (наверняка стремясь к максимальной точности), – то, возможно, начнется война. Германское правительство хотело бы знать, какова будет в этом случае позиция Советского правительства. В случае мирного разрешения вопроса германское правительство готово удовлетвориться Данцигом и экстерриториальной связью с ним… Но если начнется война, то вопрос, естественно, будет поставлен шире, хотя и в этом случае германское правительство не имеет намерений выйти за известные, заранее намеченные <выделено мной. – В.М.> пределы… Оно готово сделать все, чтобы не угрожать нам и не задевать наши интересы, но хотело бы знать, к чему эти интересы сводятся. Тут он напомнил фразу Риббентропа о возможности договориться с нами по всем вопросам от Черного моря до Балтийского». Последних слов в записи Шнурре, правда, нет, но в остальном оба варианта совпадают вплоть до мелочей. О «главном» Астахов, как всегда, «ничего определенного не сказал»: Шнурре правильно понял, что собеседник еще не имел конкретных указаний. 11 августа Молотов подтвердил заинтересованность в дальнейших «разговорах», но сообщил о «желательности» ведения их в Москве. 12 августа Астахов проинформировал Шнурре, который «впал в состояние некоторой задумчивости и затем сказал, что все выслушанное он передаст выше». «Теперь остается ждать, какова будет дальнейшая реакция немцев в отношении нас», – резюмировал поверенный доклад наркому.

«Что же касается нас, – сообщал Астахов Молотову в тот же день, но в другом письме, – то в населении уже вовсю гуляет версия о новой эре советско-германской дружбы, в результате которой СССР не только не станет вмешиваться в германо-польский конфликт, но на основе торгово-кредитного соглашения даст Германии столько сырья, что сырьевой и продовольственный кризисы будут совершенно изжиты. Эту уверенность в воссоздании советcко-германской дружбы мы можем чувствовать на каждом шагу в беседах с лавочниками, парикмахерами и всевозможными представителями разнообразных профессий. Та антипатия, которой всегда пользовались в населении поляки, и скрытые симпатии, которые теплились в отношении нас даже в самый свирепый разгул антисоветской кампании, сейчас дают свои плоды и используются правительством в целях приобщения населения к проводимому курсу внешней политики». Видимо, отголоском этих сообщений, шедших «на самый верх», являются записи Жданова 1939 г., которые, по предположению Л.А. Безыменского, делались во время или после бесед со Сталиным: «Возможно ли сговориться с Германией? Россия – лучший клиент… В Германии симпатии к русскому народу и армии».[277]

12 августа Гитлер беседовал с Чиано. В тот же день в Москве открылось совещание военных миссий СССР, Великобритании и Франции. 13 августа Шнурре вызвал Астахова («извинившись, что потревожил мой воскресный отдых», отметил советский дипломат). «События идут очень быстрым темпом и терять время нельзя», – сказал он в качестве в прелюдии и передал послание Риббентропа, полученное по телефону из Зальцбурга: Гитлер готов вести политические переговоры в Москве, но поручит это не МИД, а одному из своих ближайших соратников по партии, например, Гансу Франку, участнику «Пивного путча», а ныне министру без портфеля и президенту Академии германского права. «Шнурре подчеркнул, что речь может идти вообще о лице подобного калибра, а не только о Франке», и «как бы от себя» добавил, что «наиболее верным способом была бы непосредственная беседа Риббентропа с Молотовым». Интересно, что последних слов нет ни в краткой записи Шнурре, ни в телеграмме Астахова Молотову; есть они только в дневнике поверенного, который тоже пересылался в Москву.

Риббентроп позднее утверждал: «Сначала я предложил послать в Москву не меня, а другого полномочного представителя – я подумал прежде всего о Геринге. Принимая во внимание мою деятельность в качестве посла в Англии <участие в комитете по невмешательству в испанские дела, где Риббентроп и итальянский посол Гранди вели ожесточенную борьбу с советским полпредом Майским. – В.М.>, мои японские связи <Антикоминтерновский пакт. – В.М.> и всю мою внешнюю политику, я считал, что для миссии в Москву буду выглядеть деятелем слишком антикоммунистическим. Но фюрер настоял на том, чтобы в Москву отправился именно я, сказав, что это дело я «понимаю лучше других».[278] Но этот рассказ, признаться, вызывает сомнения. К моменту определения кандидатуры посланца Гитлер был готов заключить пакт практически любой ценой, что исключало провал миссии. Напротив, подписание договора стало бы личным успехом того, кто скрепил бы его своей подписью. Этого честолюбивый Риббентроп не отдал бы никому, кроме фюрера (об этом речь не шла), тем более своему главному недругу Герингу, вражда с которым, помимо личной антипатии, имела еще и геополитический подтекст: рейхсмаршал был главным атлантистом нацистского двора. Впрочем, нет – эту «честь» следует уступить самому фюреру…

Вопрос о том, кто будет представлять Третий рейх на переговорах, волновал и Шуленбурга, который считал наилучшей кандидатурой себя самого. «Конечно, именно я – тот человек, который лучше и легче других может беседовать с господином Молотовым. Сейчас этот странный человек с тяжелым характером привык ко мне и в разговорах со мной почти полностью отбросил свою всегдашнюю сдержанность», – писал он Вайцзеккеру 14 августа. Но вопрос был решен без участия посла. В тот же день в 22 часа 53 минуты по берлинскому времени Риббентроп отправил ему сверхсрочную телеграмму с сообщением для Молотова, однако, на деле это было послание Гитлера Сталину. Оба понимали, кто на самом деле принимает решения. «Я считаю важным, – указывал рейхсминистр, – чтобы они <германские предложения. – В.М> дошли до господина Сталина в как можно более точном виде, и я уполномачиваю Вас в то же самое время просить от моего имени господина Молотова об аудиенции с господином Сталиным, чтобы Вы могли передать это важное сообщение еще и непосредственно ему»,

Московский Тильзит

Диктаторы лично вступили в игру. Румынский дипломат Гафенку сравнил «политику двоих» («politique a deux») Гитлера и Сталина с политикой Наполеона и Александра I в период Тильзитского мира.[279] Аналогия приходила в голову не ему одному. 16 сентября 1939 г., через две недели после начала войны, Дрие Ля Рошель, не сводивший глаз с карты Европы, кратко записал в дневнике: «Гитлер и Сталин. Ср. Наполеон и Александр в Тильзите».[280]

Заключительная фаза подготовки нового Тильзита началась визитом Шуленбурга к Молотову 15 августа. В кармане у посла лежали указания Риббентропа, которые было велено передать устно, – квинтэссенция германских предложений. Переводчик Павлов записал их – вероятно, в некоторой спешке, чем вызваны стилистические шероховатости. Привожу послание рейхсминистра в переводе с немецкого по сборнику «СССР-Германия»; запись Павлова, опубликованная в сборнике «Год кризиса», немного отличается в деталях и формулировках, но не по содержанию.


«1. Идеологические расхождения между Национал-Социалистической Германией и Советским Союзом были единственной причиной, по которой в предшествующие годы Германия и СССР разделились на два враждебных, противостоящих друг другу лагеря. События последнего периода, кажется, показали, что разница в мировоззрениях не препятствует деловым отношениям двух государств и установлению нового и дружественного сотрудничества. Период противостояния во внешней политике может закончиться раз и навсегда; дорога в новое будущее открыта обеим странам.

2. В действительности, интересы Германии и СССР нигде не сталкиваются. Жизненные пространства Германии и СССР прилегают друг к другу, но в столкновениях нет естественной потребности. Таким образом, причины для агрессивного поведения одной страны по отношению к другой отсутствуют. У Германии нет агрессивных намерений в отношении СССР. Имперское правительство придерживается того мнения, что между Балтийским и Черным морями не существует вопросов, которые не могли бы быть урегулированы к полному удовлетворению обоих государств. Среди этих вопросов есть и такие, которые связаны с Балтийским морем, Прибалтикой, Польшей, юго-восточным районом <Европы. – В.М> и т.д. В подобных вопросах политическое сотрудничество между двумя странами может иметь только положительный результат. То же самое относится к германской и советской экономике, сотрудничество которых может расширяться в любом направлении.

3. Нет никакого сомнения, что сегодня германо-советские отношения пришли к поворотному пункту своей истории. Решения, которые будут приняты в ближайшем будущем в Берлине и Москве по вопросу этих отношений, будут в течение поколений иметь решающее значение для германского и советского народов. От этих решений будет зависеть, придется ли когда-нибудь двум народам снова, без возникновения каких-либо действительно непреодолимых обстоятельств, выступить друг против друга с оружием в руках, или же снова наступят дружеские отношения. Прежде, когда они были друзьями, это было выгодно обеим странам, и все стало плохо, когда они стали врагами.

4. Верно, что Германия и Советский Союз, в результате многолетней вражды их мировоззрений, сегодня относятся друг к другу с недоверием. Должно быть счищено много накопившегося мусора. Нужно сказать, однако, что даже в этот период естественные симпатии немцев и русских друг к другу никогда не исчезали. На этой базе заново может быть построена политика двух государств.

5. Имперское правительство и Советское правительство должны на основании всего своего опыта считаться с тем фактом, что капиталистические демократии Запада являются неумолимыми врагами как Национал-Социалистической Германии, так и Советского Союза. Сегодня, заключив военный союз, они снова пытаются втянуть СССР в войну против Германии. В 1914 году эта политика имела для России катастрофические последствия. В общих интересах обеих стран избежать на все будущие времена разрушения Германии и СССР, что было бы выгодно лишь западным демократиям.

6. Кризис в германо-польских отношениях, спровоцированный политикой Англии, а также британская военная пропаганда и связанные с этим попытки создания <антигерманского> блока делают желательным скорейшее выяснение германо-русских отношений. В противном случае, независимо от действий Германии, дела могут принять такой оборот, что оба правительства лишатся возможности восстановить германо-советскую дружбу и совместно разрешить территориальные вопросы, связанные с Восточной Европой. Поэтому руководителям обоих государств <выделено мной. – В.М> следует не пускать события на самотек, а действовать в подходящее время. Будет губительно, если из-за отсутствия взаимопонимания по отношению к взглядам и намерениям друг друга наши народы окончательно разойдутся в разные стороны.

Насколько нам известно, советское правительство также желает внести ясность в германо-советские отношения. Поскольку, однако, судя по предшествующему опыту, такое выяснение отношений может протекать лишь постепенно и через обычные дипломатические каналы, Имперский Министр иностранных дел фон Риббентроп готов прибыть в Москву с краткосрочным визитом, чтобы от имени Фюрера изложить взгляды Фюрера господину Сталину. Только такое непосредственное обсуждение может, по мнению господина фон Риббентропа, привести к изменениям; и, таким образом, закладка фундамента для некоторого улучшения германо-русских отношений уже не будет казаться невозможной».


Вот когда пригодились майские предложения Риббентропа, отвергнутые Гитлером! «Молотов с величайшим интересом выслушал информацию, которую мне поручено было передать, – сообщал Шуленбург сразу же после встречи с наркомом, – назвал ее крайне важной и заявил, что он сразу же передаст ее своему правительству и в течение короткого времени даст мне ответ. Он может заявить уже сейчас, что Советское правительство тепло приветствует германские намерения улучшить отношения с Советским Союзом и теперь, принимая во внимание мое сегодняшнее сообщение, верит в искренность этих намерений… Молотов повторил, что, если мое сегодняшнее сообщение включает в себя идею пакта о ненападении или что-то похожее, вопрос должен быть обсужден более конкретно, чтобы в случае прибытия сюда Имперского Министра иностранных дел вопрос не свелся к обмену мнениями, а были приняты конкретные решения».

И Шуленбург, и переводчик Молотова Павлов записали беседу очень подробно, несомненно, понимая ее историческое значение. Расхождения между ними незначительны: например, в немецком тексте нет упоминания о «недостаточной опытности» Астахова как одной из причин того, что переговоры предлагается проводить в Москве [19 августа Астахова вызвали в Москву, и больше он в Берлин не вернулся. По возвращении Астахов был уволен из НКИД, 27 февраля 1940 г. арестован, в июле 1941 г. осужден на 15 лет лагерей и в феврале 1942 г. умер. Полпред Мерекалов был в августе снят с должности и вскоре уволен с дипломатической службы, но прожил долгую жизнь и скончался в своей постели в 1983 г.]. Это был канун радикальных решений, которые должны были приниматься на высшем уровне, тем более что Риббентроп, помимо встречи с Молотовым, прямо просил аудиенции у Сталина. Вторая часть беседы – после того, как Шуленбург зачитал послание и Молотов сказал, что немедленно доложит о нем «правительству» (т.е. Сталину), – была посвящена так называемому «плану Шуленбурга» – плану урегулирования советско-германских отношений, о котором Молотову сообщил поверенный в делах в Италии Гельфанд после встречи с Чиано 26 июня. «План» якобы предполагал улучшение советско-японских отношений при посредничестве Германии, заключение пакта о ненападении и совместные гарантии безопасности прибалтийских стран, заключение широкого хозяйственного соглашения.[281] Шуленбург подтвердил, что вел подобные, хотя и не конкретные, разговоры с итальянским послом в Москве Россо (который информировал о них своего министра Чиано) и что «его последние предложения еще более конкретны». В письме к Вайцзеккеру на следующий день после встречи Шуленбург отметил перемену в настроении Молотова, который больше не вспоминал про Антикоминтерновский пакт и вообще оказался «угодлив и откровенен».

Молотов дал ответ уже 17 августа. Но еще накануне Шуленбург получил новые инструкции из Берлина: «Германия готова заключить с Советским Союзом пакт о ненападении, если желает советское правительство, не подлежащий изменению в течение 25 лет… Германия готова совместно с Советским Союзом гарантировать безопасность прибалтийских государств… Германия готова, и это полностью соответствует позиции Германии, попытаться повлиять на улучшение и укрепление русско-японских отношений». Далее Риббентроп от имени Гитлера подтвердил готовность к «общему и быстрому выяснению германо-русских отношений и взаимному урегулированию актуальных вопросов» в связи с Польшей и заявил о своей готовности прибыть в Москву в любой день, начиная с 18 августа, «для решения всего комплекса германо-русских вопросов, а если представится возможность, то и для подписания соответствующего договора». Время до запланированного нападения Германии на Польшу – если в последний момент не будет требуемых уступок – шло на часы. Гитлер спешил, как никогда, и поэтому готов был обещать все, что угодно. Только бы Сталин согласился…

Молотов вручил Шуленбургу официальный ответ, заявив, что «т. Сталин находится в курсе дела и ответ с ним согласован». В начале ответа был повторен весь привычный набор аргументов об «официальных заявлениях отдельных представителей германского правительства, нередко имевших недружелюбный и даже враждебный характер в отношении СССР», об Антикоминтерновском пакте, о вынужденной «подготовке отпора против возможной агрессии в отношении СССР со стороны Германии». «Если, однако, теперь германское правительство, – говорилось далее в ответе Сталина и Молотова (полагаю, мы не ошибемся в авторстве), – делает поворот от старой политики в сторону серьезного улучшения политических отношений с СССР, то Советское правительство может только приветствовать такой поворот и готово, со своей стороны, перестроить свою политику <выделено мной. – В.М.> в духе ее серьезного улучшения в отношении Германии». Первым шагом Москва назвала подписание торгово-кредитного соглашения, вторым – «заключение пакта о ненападении или подтверждение пакта о нейтралитете 1926 г. с одновременным принятием специального протокола о заинтересованности договаривающихся сторон в тех или иных вопросах внешней политики, с тем чтобы последний представлял органическую часть пакта». Работавший с документами из архива Сталина, Л.А. Безыменский опубликовал его правку на первоначальном проекте Молотова и сделал вывод: «именно Сталину и Молотову принадлежит идея особого секретного протокола к новому договору. Идея Шнурре не пропала, она лишь преобразовалась».[282]

«Переходя к вопросу о приезде Риббентропа, – записывал Павлов, – т. Молотов заявляет, что мы ценим постановку этого вопроса германским правительством, подчеркивающим серьезность своих намерений предложением послать в Москву видного политического деятеля, в отличие от англичан, пославших в Москву второстепенного чиновника Стрэнга <заведующий департаментом Центральной Европы МИД Великобритании. – В.М>». Это перекликается с письмом Шуленбурга Вайцзеккеру от 16 августа: «У меня создалось впечатление, что предложение о приезде Имперского Министра очень польстило лично господину Молотову и что он рассматривает это как действительное доказательство наших добрых намерений. (Я напоминаю, что, согласно газетным сообщениям, Москва просила, чтобы Англия и Франция прислали сюда министра, и что вместо этого прибыл только господин Стрэнг)». Автору не удалось выяснить, каким путем это письмо было послано в Берлин, но Молотов как будто знал о его содержании. Впрочем, это представляется вполне возможным, поскольку секретарь германского посольства в Москве Кегель был тайным коммунистом и советским агентом (были «свои люди» в посольстве и у американской разведки).

В Берлине снова реагировали немедленно. Во время встречи с Шуленбургом Молотов запросил германский проект договора и протокола к нему. В ответ Риббентроп предложил ограничиться следующим:


«Статья 1. Германское государство и СССР обязуются ни при каких обстоятельствах не прибегать к войне и воздерживаться от всякого насилия в отношении друг друга.

Статья 2. Соглашение вступает в силу немедленно после подписания и будет действительно и нерасторжимо в течение 25-летнего срока».


Рейхсминистр также сообщил, что переговоры об экономическом соглашении завершены и что война с Польшей может начаться со дня на день. «Сегодняшняя внешняя политика Германии достигла своего исторического поворотного пункта», – в который раз повторял Риббентроп.

19 августа Молотов снова принял Шуленбурга, сообщившего ему последние новости из Берлина и германский проект пакта. Нарком удивился краткости предложенного договора (похоже, не слишком-то искушенный в этом деле Риббентроп взял за образец… Антикоминтерновский пакт), предложил использовать в дальнейших переговорах уже имевшиеся пакты о ненападении и, прервав на время беседу, через два с половиной часа вручил послу советский проект из пяти статей:


«Правительство СССР и Правительство Германии

Руководимые желанием укрепления дела мира между народами и исходя из основных положений договора о нейтралитете, заключенного между СССР и Германией в апреле 1926 г, пришли к следующему соглашению:

Статья 1. Обе Договаривающиеся Стороны обязуются взаимно воздерживаться от какого бы то ни было насилия и агрессивного действия друг против друга или нападения одна на другую, как отдельно, так и совместно с другими державами.

Статья 2. В случае, если одна из Договаривающихся Сторон окажется объектом насилия или нападения со стороны третьей державы, другая Договаривающаяся Сторона не будет поддерживать ни в какой форме подобных действий такой державы.

Статья 3. В случае возникновения споров или конфликтов между Договаривающимися Сторонами по тем или иным вопросам, обе Стороны обязуются разрешить эти споры и конфликты исключительно мирным путем в порядке взаимной консультации или путем создания в необходимых случаях соответствующих согласительных комиссий.

Статья 4. Настоящий договор заключается сроком на пять лет, с тем что, поскольку одна из Договаривающихся Сторон не денонсирует его за год до истечения срока, срок действия договора будет считаться автоматически продленным на следующие пять лет.

Статья 5. Настоящий Договор подлежит ратифицированию в возможно короткий срок, после чего договор вступает в силу.

Постскриптум. Настоящий пакт действителен лишь при одновременном подписании особого протокола по пунктам заинтересованности Договаривающихся Сторон в области внешней политики. Протокол составляет органическую часть пакта».


На прощание Молотов сказал примерно следующее: «Ну вот, после всего, наконец-то, конкретный шаг» (обратный перевод по телеграмме посла). «Он явно имел в виду, что советское правительство перешло к решительным действиям», – суммировал Шуленбург.

Уже при первом, беглом взгляде на советский проект бросаются в глаза его проработанность и деловитость, ориентация на общепринятые правовые нормы (ратификация и т.д.). Создается впечатление, что он был подготовлен загодя – в отличие от импровизации Риббентропа. Как знать, может, так оно и было… Обратим также внимание на изменение срока действия пакта с 25 лет (для Гитлера эта цифра, похоже, имела магическое значение – он вставлял ее едва ли не во все свои проекты) до 5 лет и на статью об обстоятельствах его продления, которая позже будет использована при подготовке советско-японского пакта о нейтралитете… и обернется против Советского Союза, когда в августе 1945 г. он все-таки вступит в войну на Тихом океане.

В тот же день, 19 августа, в Берлине Бабарин и Шнурре, наконец-то подписали многострадальное кредитное соглашение, в котором, кстати, тоже был свой «конфиденциальный протокол», но без всякого «криминала».[283] Краткое сообщение о его подписании, по обоюдному согласию, появилось в печати два дня спустя. Одновременно «Правда» поместила передовую статью о соглашении с многозначительным последним абзацем: «Новое торгово-кредитное соглашение между СССР и Германией, родившись в атмосфере напряженных политических отношений, призвано разрядить эту атмосферу. Оно может явиться серьезным шагом в деле дальнейшего улучшения не только экономических, но и политических отношений между СССР и Германией». Сталин добился того, чего хотел, и подал совершившееся, как хотел.

21 августа в 15 часов Шуленбург вручил Молотову перевод [Ранее, следуя прямым указаниям Риббентропа, Шуленбург не передавал Молотову никаких написанных текстов, а только зачитывал их для синхронного перевода и последующей записи.] личного послания Гитлера «Господину И.В. Сталину», гласившего:


«1. Я искренне приветствую заключение германо-советского торгового соглашения, являющегося первым шагом на пути изменения германо-советских отношений.

2. Заключение пакта о ненападении означает для меня закрепление германской политики на долгий срок. Германия, таким образом, возвращается к политической линии, которая в течение столетий была полезна обоим государствам. Поэтому германское правительство в таком случае исполнено решимости сделать все выводы из такой коренной перемены.

3. Я принимаю предложенный Председателем Совета Народных Комиссаров и народным комиссаром СССР господином Молотовым проект пакта о ненападении, но считаю необходимым выяснить связанные с ним вопросы скорейшим путем.

4. Дополнительный протокол, желаемый правительством СССР <выделено мной. – В.М.>, по моему убеждению, может быть, по существу, выяснен в кратчайший срок, если ответственному государственному деятелю Германии будет предоставлена возможность вести об этом переговоры в Москве лично. Иначе германское правительство не представляет себе, каким образом этот дополнительный протокол может быть выяснен и составлен в короткий срок.

5. Напряжение между Польшей и Германией сделалось нестерпимым. Польское поведение по отношению к великой державе таково, что кризис может разразиться со дня на день. Германия, во всяком случае, исполнена решимости отныне всеми средствами ограждать свои интересы против этих притязаний.

6. Я считаю, что при наличии намерения обоих государств вступить в новые отношения друг к другу является целесообразным не терять времени. Поэтому я вторично предлагаю Вам принять моего министра иностранных дел во вторник, 22 августа, но не позднее среды, 23 августа. Министр иностранных дел имеет всеобъемлющие и неограниченные полномочия, чтобы составить и подписать как пакт о ненападении, так и протокол. Более продолжительное пребывание министра иностранных дел в Москве, чем один день или максимально два дня, невозможно ввиду международного положения. Я был бы рад получить от Вас скорый ответ.

Адольф Гитлер».


Вдогонку полетела телеграмма Риббентропа послу: «Пожалуйста, сделайте все, что можете, чтобы поездка осуществилась». А Вайцзеккер каждые несколько часов требовал от него ответа, когда же состоится долгожданная встреча.

Персональное обращение Гитлера к Сталину, официально не занимавшему никаких государственных постов, было впечатляющей и результативной стратегемой: «Это послание стало вехой в мировой истории – оно отметило момент, когда Советская Россия возвратилась в Европу как великая держава. До того ни один европейский государственный деятель не обращался к Сталину лично. Западные лидеры относились к нему так, как будто он был далеким, да к тому же малозначительным, бухарским эмиром. Теперь Гитлер признал в нем правителя великой страны».[284] По словам Шуленбурга, послание произвело глубокое впечатление на Молотова. О реакции Сталина мы можем только догадываться.

Сталин порадовал Гитлера – Шуленбург получил ответ уже в 17 часов того же дня. Он был лаконичен и деловит:


«Рейхсканцлеру Германии господину А. Гитлеру.

Благодарю за письмо.

Надеюсь, что германо-советское соглашение о ненападении создаст поворот к серьезному улучшению политических отношений между нашими странами.

Народы наших стран нуждаются в мирных отношениях между собою. Согласие германского правительства на заключение пакта ненападения создает базу для ликвидации политической напряженности и установления мира и сотрудничества между нашими странами.

Советское правительство поручило мне сообщить Вам, что оно согласно на приезд в Москву г. Рибентропа 23 августа. И. Сталин».


Согласно телеграмме Шуленбурга, передавая ответ, «Молотов заявил, что советское правительство хочет, чтобы самое позднее завтра утром в Москве было опубликовано короткое деловое коммюнике о предполагаемом заключении пакта о ненападении и «ожидаемом» прибытии Имперского Министра иностранных дел. Молотов просит согласия Германии на это к полуночи. Советую согласиться, поскольку советское правительство уже зарезервировало публикацию».


Гитлер был готов на все. 22 августа «Правда» поместила сообщение ТАСС «К советско-германским отношениям»: «После заключения советско-германского торгово-кредитного соглашения встал вопрос об улучшении политических отношений между Германией и СССР. Происшедший по этому вопросу обмен мнений между правительствами Германии и СССР установил наличие желания обеих сторон разрядить напряженность в политических отношениях между ними, устранить угрозу войны и заключить пакт о ненападении. В связи с этим предстоит на днях приезд германского министра иностранных дел г. фон Риббентропа в Москву для соответствующих переговоров».

Путь к московскому Тильзиту был открыт.

«Спасибо Яше Риббентропу…»

Сопровождаемый многочисленной свитой, Риббентроп вечером 22 августа вылетел из Берлина и, после остановки на ночь в Кенигсберге, прибыл в Москву. «Со смешанным чувством ступил я в первый раз на московскую землю, – вспоминал он в Нюрнберге. – …Никто из нас никаких надежных знаний о Советском Союзе и его руководящих лицах не имел. Дипломатические сообщения из Москвы были бесцветны <ну это уж явная несправедливость! – В.М>. А Сталин в особенности казался нам своего рода мистической личностью».[285] Встретили рейхсминистра не только без пышных церемоний (почетный караул, конечно, был и гостю понравился), но даже с нарушением протокола – на аэродром приехали только заместитель наркома Потемкин (переводчику Шмидту сама его фамилия показалась подтверждением нереальности происходящего) и шеф протокола Барков. Даже нацистские флаги пришлось позаимствовать на студии «Мосфильм», где их использовали в пропагандистских фильмах (говорят, на некоторых свастика была изображена зеркально). Риббентроп разместился в здании бывшего австрийского посольства, ныне принадлежавшем Германии, и после завтрака отправился в Кремль. Там его уже ждали – не только Молотов, но и Сталин, принимавший участие в переговорах с самого начала. Начались «рабочие будни».

Около двух часов утра в четверг 24 августа 1939 г. советско-германский договор о ненападении был подписан и в то же утро опубликован в «Правде» (разумеется, без секретного дополнительного протокола). За основу был принят советский проект от 19 августа, воспроизведенный почти дословно [Поэтому неубедительным выглядит позднейшее утверждение Риббентропа, что «русские никакого текста его заранее не подготовили».], но с двумя важными дополнениями, вставленными между 2 и 3 статьями проекта:


«Статья 3. Правительства обеих Договаривающихся Сторон останутся в будущем в контакте друг с другом для консультации, чтобы информировать друг друга о вопросах, затрагивающих их общие интересы.

Статья 4. Ни одна из Договаривающихся Сторон не будет участвовать в какой-нибудь группировке держав, которая прямо или косвенно направлена против другой стороны».


Эти статьи были заимствованы из нового германского проекта, который привез с собой Риббентроп.[286] Статья о консультациях вызывала в памяти Антикоминтерновский пакт. Статья о неучастии во враждебных блоках в том или ином виде фигурировала в разных проектах германо-итало-японского альянса и должна была, с одной стороны, предупредить выступление СССР в союзе с Великобританией и Францией на стороне Польши, а с другой, успокоить Москву относительно возможных действий Германии в поддержку Японии (напомним, бои на Халхин-Голе все продолжались). Входе переговоров Сталин основательно поработал над текстом. Прежде всего, была снята пространная идеологическая преамбула, написанная Риббентропом и повторявшая его излюбленные идеи (опять-таки напрашивается аналогия с Антикоминтерновским пактом):


«Вековой опыт доказал, что между германским и русским народом существует врожденная симпатия. Жизненные пространства обоих народов соприкасаются, но они не переплетаются в своих естественных потребностях.

Экономические потребности и возможности обеих стран дополняют друг друга во всем.

Признавая эти факты и те выводы, которые следует отсюда сделать, что между ними не существует никаких реальных противоречивых интересов, Немецкая Империя (Рейх) и Союз Советских Социалистических Республик решили построить своим взаимоотношения по-новому и поставить на новую основу. Этим они возвращаются к политике, которая в прошлые столетия была выгодна обоим народам и приносила им только пользу. Они считают, что сейчас, как и прежде, интересы обоих государств требуют дальнейшего углубления и дружественного урегулирования обоюдных взаимоотношений и что после эпохи помутнения теперь наступил поворот в истории обеих наций» (Русский текст, представленный германской стороной).


Согласно показаниям одного из авторов проекта начальника юридического отдела МИД Гауса Международному военному трибуналу в Нюрнберге, а также мемуарам Хильгера, выполнявшего обязанности переводчика, Сталин отверг преамбулу как чрезмерно риторичную и мало совместимую с бешеной антисоветской кампанией, которую нацистское руководство вело на протяжении последних шести лет. Затем Сталин вычеркнул статью 5 германского проекта об расширении экономических отношений за рамки соглашения от 19 августа и внес кое-какие технические поправки на основании советского проекта. Работа над текстом закончилась оперативно и без особых дискуссий.

Напротив, переговоры о секретном протоколе – соглашении о разделе сфер влияния в Польше и Восточной Европе в целом – велись долго и потребовали дополнительного согласования с Гитлером. Сталин хотел включить в советскую сферу порты Либава (Лиепая) и Виндава (Вентспилс), на что Гитлер немедленно согласился. На содержании протокола мы останавливаться не будем – оно хорошо известно, да и не имеет прямого отношения к нашей теме. Важно, что Сталин и Гитлер смогли оперативно принять кардинальные решения, отрешившись от идеологических факторов. Вспоминая еще времена Чичерина, Хаусхофер писал о советских руководителях: «Они по крайней мере обладают тонким слухом, чтобы понимать данное геополитическое преимущество, и при этом отбросить идеологические предрассудки, и при заключении любого пакта с теми, кто достаточно умен, всегда учитывать собственные выгоды».[287]

Риббентроп был в восторге и от договора, и от хозяев. «За немногие часы моего пребывания в Москве было достигнуто такое соглашение, о котором я при своем отъезде из Берлина и помыслить не мог и которое наполняло меня теперь величайшими надеждами насчет будущего развития германо-советских отношений. Сталин с первого же момента нашей встречи произвел на меня сильное впечатление. Его трезвая, почти сухая, но столь четкая манера выражаться и твердый, но при этом и великодушный стиль ведения переговоров показывали, что свою фамилию он носит по праву. Ход моих переговоров и бесед со Сталиным дал мне ясное представление о силе и власти этого человека, одно мановение руки которого становилось приказом для самой отдаленной деревни, затерянной где-нибудь в необъятных просторах России, – человека, который сумел сплотить двухсотмиллионное население своей империи сильнее, чем какой-либо царь прежде».[288] Эти слова, написанные в ожидании приговора, можно объяснить попыткой оправдаться перед победителями (?) или перед историей (?), но столь же восторженно Риббентроп говорил о Сталине осенью 1939 г., особенно после второго визита в Москву, что вызывало едкие замечания Чиано.

За подписанием договора последовала моментальная переориентация пропаганды в обеих странах, засвидетельствованная в тот же день передовицей «Правды» (снова хочется крикнуть: «Автора!»). «Содержание каждого отдельного пункта договора, как и всего договора в целом, – говорилось в ней, – проникнуто стремлением избежать конфликта, укрепить мирные и деловые отношения между обоими государствами. Нет никакого сомнения, что заключенный договор о ненападении ликвидирует напряженность, существовавшую в отношениях между СССР и Германией. Однако значение заключенного договора выходит за рамки урегулирования отношений только между обеими договаривающимися странами. Он заключен в момент, когда международная обстановка достигла очень большой остроты и напряженности. Мирный акт, каковым является договор о ненападении между СССР и Германией, несомненно будет содействовать облегчению напряженности в международной обстановке, несомненно поможет разрядить эту напряженность… Вражде между Германией и СССР кладется конец. Различие в идеологии и в политической системе не должно и не может служить препятствием для установления добрососедских отношений между обеими странами. Дружба народов СССР и Германии, загнанная в тупик стараниями врагов Германии и СССР, отныне должна получить необходимые условия для своего развития и расцвета». Совершенно в том же духе высказался и Риббентроп для германского официального информационного агентства DNB перед отлетом из Москвы.

А кто не понял, тот заплатит дважды.

Советская сторона записей переговоров, похоже, не вела; во всяком случае о них ничего не известно даже сейчас, когда обнаружены и предъявлены общественности подлинники секретных протоколов (опустим печальную историю их «сокрытия» и «открытия»). Поэтому я использую германскую запись, из которой приведу наиболее важные в свете нашей темы фрагменты.


«1. Япония. Имперский Министр иностранных дел заявил, что германо-японская дружба ни в каком смысле не направлена против Советского Союза. Более того, мы в состоянии, имея хорошие отношения с Японией, внести действительный вклад в дело улаживания разногласий между Советским Союзом и Японией. Если господин Сталин и Советское Правительство желают этого, Имперский Министр иностранных дел готов действовать в этом направлении. Он соответствующим образом использует свое влияние на японское правительство и будет держать в курсе событий советских представителей в Берлине. Господин Сталин ответил, что Советское Правительство действительно желает улучшить свои отношения с Японией, но что есть предел его терпению в отношении японских провокаций [Налицо сходство с германскими заявлениями относительно «польских провокаций»!]. Если Япония хочет войны, она может ее получить. Советский Союз не боится ее <войны> и готов к ней. Если Япония хочет мира – это намного лучше! Господин Сталин считает полезной помощь Германии в деле улучшения советско-японских отношений, но он не хочет, чтобы у японцев создалось впечатление, что инициатива этого исходит от Советского Союза. Имперский Министр иностранных дел согласился с этим и подчеркнул, что его содействие будет выражаться только в продолжении бесед, которые он уже вел на протяжении месяцев с японским послом в Берлине для улучшения советско-японских отношений…

2. Италия. Господин Сталин спросил Имперского Министра иностранных дел о целях Италии. Нет ли у Италии устремлений, выходящих за пределы аннексии Албании? Имперский Министр иностранных дел ответил, что Албания важна для Италии по стратегическим причинам. Кроме того, Муссолини сильный человек, которого нельзя запугать. Он продемонстрировал это во время абиссинского конфликта, когда Италия отстояла свои цели собственной силой против враждебной коалиции. Даже Германия в тот момент еще была не в состоянии оказать Италии ощутимую поддержку. Муссолини тепло приветствовал восстановление дружественных отношений между Германией и Советским Союзом. По поводу Пакта о ненападении он выразил свое удовлетворение.

3. Турция…

4. Англия. Господин Сталин и Молотов враждебно комментировали манеру поведения британской военной миссии в Москве… Имперский Министр иностранных дел заявил в связи с этим, что Англия всегда пыталась, и до сих пор пытается, подорвать развитие хороших отношений между Германией и Советским Союзом…

5. Франция…

6. Антикоминтерновский пакт. Имперский Министр иностранных дел заметил, что Антикоминтерновский пакт был в общем-то направлен не против Советского Союза, а против западных демократий. Он знал, и мог догадаться по тону русской прессы, что Советское Правительство осознает это полностью. Господин Сталин вставил, что Антикоминтерновский пакт испугал главным образом лондонское Сити и мелких английских торговцев. Имперский министр иностранных дел шутливо заметил, что господин Сталин, конечно же, напуган Антикоминтерновским пактом меньше, чем Лондонское Сити и мелкие английские торговцы. А то, что думают об этом немцы, явствует из пошедшей от берлинцев, хорошо известных своим остроумием, шутки, ходящей уже несколько месяцев, а именно: «Сталин еще присоединится к Антикоминтерновскому пакту».

7. Отношение немецкого народа к германо-русскому Пакту о ненападении. Имперский Министр иностранных дел заявил, что, как он мог констатировать, все слои германского народа, особенно простые люди, очень тепло приветствовали установление понимания с Советским Союзом. Народ инстинктивно чувствует, что естественным образом существующие интересы Германии и Советского Союза нигде не сталкиваются и что развитию хороших отношений ранее препятствовали только иностранные интриги особенно со стороны Англии. Господин Сталин ответил, что он с готовностью верит в это. Немцы желают мира и поэтому приветствуют дружеские отношения между германским государством и Советским Союзом. Имперский министр иностранных дел прервал его в этом месте и сказал, что германский народ безусловно хочет мира, но с другой стороны, возмущение Польшей так сильно, что все до единого готовы воевать. Германский народ не будет терпеть польских провокаций.

8. Тосты. В ходе беседы господин Сталин неожиданно предложил тост за Фюрера: «Я знаю, как сильно германская нация любит своего Вождя, и поэтому мне хочется выпить за его здоровье»… Господин Молотов поднял бокал за Сталина, отметив, что именно Сталин своей речью в марте этого года, которую в Германии правильно поняли, полностью изменил политические отношения… Имперский Министр иностранных дел, в свою очередь, предложил тост за господина Сталина, за советское правительство [А персонально за Молотова так и не выпили!] и за благоприятное развитие отношений между Германией и Советским Союзом.

9. При прощании господин Сталин обратился к Имперскому Министру иностранных дел со следующими словами: «Советское правительство относится к Пакту очень серьезно. Он может дать свое честное слово, что Советский Союз никогда не предаст своего партнера».


Пояснений требует только тост Молотова: речь идет о докладе Сталина на XVIII съезде ВКП(б) 10 марта 1939 г..[289] За резкой и предельно конкретной филиппикой в адрес «агрессоров» последовала не менее резкая критика политики «невмешательства», «большой и опасной политической игры» «неагрессивных государств» (там же содержалась ставшая знаменитой фраза о «любителях загребать жар чужими руками»). Сталин, действительно, предупредил «западные демократии», что разгадал их возможный маневр по вовлечению Германии и Японии в войну против СССР. В докладе можно усмотреть намек на то, что для войны между СССР и Германией нет других оснований, кроме «агрессивности» Германии и «подталкивания» со стороны «демократий», но о возможности сближения с Берлином там ни слова. Молотов явно выдавал желаемое за действительное, задним числом подчеркивая гениальную прозорливость Сталина и приписывая ему инициативу в нормализации отношений, которая только что с успехом состоялась. Так родился еще один миф…

По свидетельствам Шнурре и Хильгера, вообще заслуживающим доверия, ни Гитлер, ни Риббентроп не имели представления о речи Сталина еще 10 мая, т.е. два месяца спустя, и заинтересовались ей только после личного доклада дипломатов. Поэтому содержащиеся в предсмертных записках Риббентропа утверждения, что он уже в марте услышал в речи Сталина «желание улучшить советско-германские отношения», «ознакомил фюрера с этой речью Сталина и настоятельно просил его дать мне полномочия для требующихся шагов», представляются попыткой выдать желаемое за действительное, хотя там же рейхсминистр (уже бывший) вполне искренно писал: «Искать компромисса с Россией было моей сокровенной идеей».[290] Шуленбург еще 13 марта подробно изложил внешнеполитический раздел доклада, заметив, что «ирония и критика Сталина были куда острее направлены против Британии, точнее против находящихся там у власти реакционных сил, нежели против так называемых агрессивных государств, в частности Германии».[291] Ссылаясь на неизданные германские документы, С. Дембски пишет: «В первом сообщении о выступлении Сталина, подготовленном в германском посольстве 11 марта 1939 г., было отмечено, что, по мнению советского вождя, «антикоминтерновский пакт» скорее направлен против демократических держав, чем против Советского Союза». Однако последующие отчеты и прогнозы Шуленбурга обращали главное внимание не на некие авансы в сторону Рейха, а, напротив, на намерения СССР поддерживать народы, ставшие жертвами агрессии. «По крайней мере первоначально, именно этот отрывок выступления Сталина Шуленбург считал самым важным», отмечает Дембски и продолжает, основываясь на документах из польских эмигрантских архивов: «Подобным образом высказывались советские дипломаты в Лондоне, считая, что выступление Сталина было обещанием оказать «помощь соседям в случае германского нападения» на них».[292]

Развивая сказанное в беседе с Риббентропом, 31 августа Молотов заявил на сессии Верховного Совета СССР, которой предстояло ратифицировать договор: «Следует, однако, напомнить о том разъяснении нашей внешней политики, которое было сделано несколько месяцев тому назад на XVIII партийном съезде… Т. Сталин предупреждал против провокаторов войны, желающих в своих интересах втянуть нашу страну в конфликт с другими странами… Т. Сталин бил в самую точку, разоблачая происки западно-европейских политиков, стремящихся столкнуть лбами Германию и Советский Союз. Надо признать, что и в нашей стране были некоторые близорукие люди, которые, увлекшись упрощеной антифашистской агитацией, забывали об этой провокаторской работе наших врагов [По общему мнению, эта фраза метила в Литвинова и его сторонников. В мемуарах «Люди, годы, жизнь», опубликованных в начале 1960-х годов, видный атлантист Илья Эренбург писал: «Слова Молотова о «близоруких антифашистах» меня резанули».[293]]. Т. Сталин, учитывая это обстоятельство, еще тогда <?! – В.М.> поставил вопрос о возможности других, невраждебных добрососедских отношений между Германией и СССР. Теперь видно, что в Германии в общем правильно поняли эти заявления т. Сталина и сделали из этого практические выводы. (Смех). Заключение советско-германского договора о ненападении свидетельствует о том, что историческое предвидение т. Сталина блестяще оправдалось. (Бурная овация в честь тов. Сталина.)»

Разумеется, требовалось ответить и тем, кто «с наивным видом спрашивает: как Советский Союз мог пойти на улучшение политических отношений с государством фашистского типа?». Ответ у Сталина и Молотова был готов: «Вчера еще фашисты Германии проводили в отношении СССР враждебную нам внешнюю политику. Да, вчера еще в области внешних отношений мы были врагами. Сегодня, однако, обстановка изменилась, и мы перестали быть врагами. Политическое искусство в области внешних отношений заключается не в том, чтобы увеличивать количество врагов для своей страны. Наоборот, политическое искусство заключается здесь в том, чтобы уменьшить число таких врагов и добиться того, чтобы вчерашние враги стали добрыми соседями, поддерживающими между собой мирные отношения. (Аплодисменты.) История показала, что вражда и войны между нашей страной и Германией были не на пользу, а во вред нашим странам… Советско-германский договор о ненападении кладет конец вражде между Германией и СССР, а это в интересах обеих стран. Различие в мировоззрениях и в политических системах не должно и не может быть препятствием для установления хороших политических отношений между обоими государствами… Главное значение советско-германского договора о ненападении заключается в том, что два самых больших государства Европы договорились о том, чтобы положить конец вражде между ними, устранить угрозу войны и жить в мире между собой… Недовольными таким положением дел могут быть только поджигатели всеобщей войны в Европе, те, кто под маской миролюбия хотят зажечь всеевропейский военный пожар… Только те, кто хочет нового великого кровопролития, новой бойни народов, только они хотят столкнуть лбами Советский Союз и Германию, только они хотят сорвать начало восстановления добрососедских отношений между народами СССР и Германии». Неудивительно, что Риббентроп сразу же позвонил Шуленбургу и велел передать Молотову, что «горячо приветствует сказанное», «чрезвычайно обрадован» содержанием речи и ее «предельной ясностью».[294]

Пакт нормализовал отношения между естественными геополитическими союзниками, нарушенные в угоду прежде всего идеологическим, т.е. изначально второстепенным факторам. Недаром весной 1933 г., вскоре после прихода нацистов к власти, сменовеховец Устрялов замечал: «База мирных и даже дружественных германо-советских отношений обусловлена вескими объективными факторами, экономическими и политическими. Не так легко эти факторы изменить и эту базу разрушить».[295] Пакт стал первым реальным шагом к формированию континентального блока, триумфом идей Риббентропа и особенно Хаусхофера, заявившего: «Никогда больше Германия и Россия не должны подвергать опасности геополитические основы своих пространств из-за идеологических конфликтов».[296] Французский посол в Москве Наджиар так отозвался о пакте в письме к своему коллеге в Варшаве Ноэлю: «Гитлер, не колеблясь, решился на поступок, который Бек, обеспеченный нашей гарантией, отказывался совершить. Он примирился со Сталиным, несмотря на все то, что он говорил или делал против СССР, и на основе реальных фактов давних отношений между двумя странами повел разговор с новой Россией как держава с державой».[297]

Лично ни Гитлер, ни Сталин так и не поверили друг другу – оба видели в договоре гарантию временной передышки, способ выиграть время. Гитлер обеспечил себе самый благожелательный нейтралитет СССР на время польской кампании и избежал англо-франко-советского «окружения» (но не войны с первыми двумя, как все-таки надеялся). Сталин получил возможность удовлетворить территориальные претензии к Польше, приблизившись к границам бывшей Российской империи, и нанести решающий удар Японии на Халхин-Голе, точно зная, что ей никто не придет на помощь. Но оба были уверены, что в будущем им предстоит смертельная схватка хотя бы потому, что Гитлер так никогда и не отказался ни от «древнего тевтонского продвижения на Восток», ни от идеологических предубеждений и атлантистских иллюзий. Сталин тоже, как известно, не отказывался ни от идеи советского доминирования в Восточной Европе и на Черном море, ни от имевшихся у него территориальных притязаний.

Для Советского Союза пакт был важен сразу по многим причинам. Во-первых, избавив страну от угрозы немедленного участия в европейской войне, он дал ей почти два года передышки, «значительную свободу рук в Восточной Европе и более широкое пространство для маневра между воюющими группировками в собственных интересах».[298] Во-вторых, он оставил в изоляции Японию – на тот момент единственного действующего военного противника – и вызвал сильнейший кризис в ее руководстве. В-третьих, пакт вывел СССР из состояния международной изоляции, в которой он находился со времени Мюнхенской конференции. В конце 1938 г. Муссолини заявил: «То, что произошло в Мюнхене, означает конец большевизма в Европе, конец всего политического влияния России на нашем континенте».[299] Теперь московские остряки, еще осмеливавшиеся острить, с полным правом говорили: «Спасибо Яше Риббентропу, что он открыл окно в Европу» (приведено в мемуарах Хильгера).

Что же касается «политической и правовой оценки» пакта, превратившейся для СССР конца восьмидесятых в злободневную внутриполитическую проблему, то его ритуальное осуждение на Втором съезде народных депутатов СССР в 1989 г. было воспринято многими учеными и просто здравомыслящими людьми с изрядной долей иронии. Г.Л. Розанов резонно заметил: «Бессмысленны попытки выносить сегодня приговоры событиям тех далеких дней, а тем более объявлять их недействительными»,[300] – хотя его книга, откуда взята приведенная цитата, не свободна именно от таких тенденций. Не зря тогда в ходу была шутка, что следующей акцией будет «правовая оценка» Ям-Запольского мира Ивана Грозного с Польшей.

И пакт Молотова-Риббентропа, и Мюнхенское соглашение в равной степени уязвимы с точки зрения абстрактной «морали» и в равной степени объяснимы государственными интересами сторон. Но московский договор более значим потому, что это был договор естественных союзников, определявшийся близостью геополитических интересов, а не «экстремистских идеологий». Французский публицист А. Фабре-Люс комментировал: «Мы <Франция и Великобритания. – В.М.> обхаживали Сталина, говоря ему о чести, справедливости, свободе. Он ответил, что не хочет «таскать каштаны из огня» [Принятый за границей перевод известных слов Сталина о «любителях загребать жар чужими руками» из доклада на XVIII съезде ВКП(б).] ради нашей выгоды. Германия говорила ему о войне, разделе территорий, революции: это язык, который он понимал».[301] Много позже П.А. Судоплатов суммировал: «идеологические принципы далеко не всегда являются решающими в секретных отношениях между сверхдержавами – это одно из правил игры».[302] Железная логика геополитики на какое-то время взяла верх.


Глава пятая АНГЛОСАКСОНСКИЙ КЛИН

Наша главная цель в переговорах с СССР заключается в том, чтобы предотвратить установление Россией каких-либо связей с Германией.

Лорд Галифакс, 4 июля 1939 г.

Между нами говоря, я не люблю Коперника. Он смотрел через правильную сторону телескопа, что сильно преувеличивало проблемы. Я смотрю с другого конца – и все проблемы становятся куда проще.

Ф. Рузвельт – Ф. Франкфуртеру, 1943 г.
«Это все придумал Черчилль…»

Евразийские державы постепенно двигались к осознанию необходимости «континентального блока». Но не следует думать, что им мешали только внутренние факторы – взаимное недоверие, разница идеологий, фобии вождей, влияние прошлых обид и конфликтов. Были и внешние факторы, поскольку кошмар континентального блока давно тревожил атлантистских лидеров. 12 февраля 1919 г. британский военный министр Уинстон Черчилль говорил на заседании кабинета: «Если союзники не помогут России, Япония и Германия непременно сделают это, и через несколько лет мы увидим Германскую республику, объединившуюся с большевиками в России и с японцами на Дальнем Востоке в один из самых могущественных союзов, которые мир когда-либо видел».[303] Перспективу сочли нереальной и обсуждать вопрос не стали.

Новую волну тревог вызвал Рапалльский договор. Главы делегаций Ллойд Джордж, Барту, Исии, Факта, Бенеш – атлантисты, как на подбор, – немедленно направили гневное письмо канцлеру Вирту: «Приглашая Германию явиться в Геную… приглашающие державы засвидетельствовали свою готовность устранить все воспоминания о войне и дали Германии возможность честного сотрудничества со своими бывшими врагами… На это предложение, внушенное духом благожелательности и солидарности, Германия ответила актом, уничтожающим дух взаимного доверия, необходимый для международного сотрудничества, установить который было главной целью данной конференции… Немецкие представители… заключили тайно, за спиной своих коллег, договор с Россией и притом по тем самым вопросам, рассмотрением которых они были заняты в честном сотрудничестве с представителями других наций».[304]

Скоро стало ясно, что бояться, собственно, нечего – и Россия, и Германия были слишком заняты внутренними делами. Однако страхи не проходили. В 1925 г. некто Э. Гаррисон выпустил на эту тему роман «Красная камарилья».[305] Миссия Кухара в Берлин и Москву в 1927 г. вызвала очередную волну толков о союзе Японии, Германии и Советской России. Еще в 1921 г. Г. Байуотер предупреждал: «Некоторые из них <японских военных аналитиков – В.М.> зашли настолько далеко, что выступили за германо-русско-японский союз, который, они считают, может господствовать над миром. И они продолжали выступать в защиту этой идеи даже после революции и отпадения России <от Антанты – В.М.>».[306] Наконец, в марте 1935 г. британский дипломат В. Веллсли писал в служебном меморандуме: «К счастью, сейчас нет никаких шансов, что русские и немцы объединятся, но если только на смену Гитлеру придет некто с бисмарковским взглядом на добрые отношения с Россией любой ценой – единственно верная политика с германской точки зрения <выделено мной. – В.М.> – ситуация может измениться моментально, и Западной Европе будет противостоять германо-русско-японская комбинация, самая впечатляющая из всех, с которыми ей когда-либо доводилось сталкиваться. У нас есть все основания благословлять слепоту Гитлера и большевизм, которые делают это невозможным в настоящее время. Да продлит Господь дни их обоих!».[307] Так что Хаусхофер был прав: «Всякий изумится, узнав, что первыми, кто увидел забрезжившую угрозу такого континентального блока для англосаксонского мирового господства, были авторитетные англичане и американцы, в то время как мы сами, даже во Второй империи <1871-1918 гг. – В.М.>, еще долго не имели представления о том, какие возможности могли бы возникнуть на основе связей Центральной Европы с ведущей державой Восточной Азии через необъятную Евразию».[308]

Как-то раз в 1937 г. германский посол в Лондоне фон Риббентроп беседовал с тем же самым Черчиллем, в то время лидером оппозиционного крыла консерваторов. «В ходе этого разговора Черчилль проявил полную неуступчивость и без обиняков сказал: «Если Германия станет слишком сильной, она будет снова разбита». Когда мой муж <это комментарии вдовы Риббентропа к его мемуарам. – В.М.> ответил, что на сей раз это будет сделать не так-то просто, поскольку у Германии есть друзья, Черчилль заявил: «О, мы достаточно ловко сумеем в конце концов все-таки перетянуть ваших друзей на нашу сторону»».[309] Так и вышло.

Черчилль в 1937 г. – совсем не та мужественная и величественная фигура «британского бульдога», к которой мы привыкли под воздействием пропаганды военных лет. Тогда это был «генерал без армии», вечный оппозиционер, самый суровый критик правительства в палате общин – но без малейшего шанса снова войти в состав кабинета. Пройдет несколько лет, и людям, особенно за границей, будет казаться, что «старый добрый Винни» был у власти всегда. За его спиной была долгая политическая карьера, но знала она не одни только взлеты.[310]

Сын лорда Рандольфа Черчилля и американки Дженни Джером, Уинстон с юности любил приключения. В двадцать один год, не одолев высшего образования, он уже на военной службе, в двадцать четыре участвует в битве при Омдурмане в составе Нильского экспедиционного корпуса и сразу же пишет об этом книги. Британские политики никогда не чуждались словесности, но только Черчилль получил Нобелевскую премию по литературе. Он писал всю жизнь, писал много и охотно, а в иные годы жил в основном на гонорары. Однако в тридцати четырех томах юбилейного собрания его сочинений нельзя не заметить одной характерной черты: все это о «себе любимом», включая многотомные истории двух мировых войн, или о своих предках, начиная с отца и кончая первым герцогом Мальборо («Мальбрук в поход собрался»). Лорд Бальфур, друг покойного Рандольфа, назвал пять томов «Мирового кризиса» (о Первой мировой войне) «великолепной автобиографией Уинстона, слегка замаскированной под всеобщую историю».

Любовь к приключениям и славе привела Черчилля на англо-бурскую войну в качестве уже не солдата, а журналиста. Итог – сенсационные репортажи, плен, бегство из плена, очередная книга и место в парламенте. Не оттуда ли идет его германофобия (Германия поддерживала движение буров за независимость)? И не оттуда ли его русофобия? Общественное мнение России было на стороне буров, а в их рядах сражался добровольцем будущий военный министр Временного правительства Александр Гучков. Германофобия и русофобия были в числе главных мотивов деятельности Черчилля, который, подобно Гитлеру, Рузвельту и, в меньшей мере, Сталину, склонен был внимать не столько доводам рассудка (даже своего собственного), а «внутреннему голосу» – иррациональным филиям и фобиям. Для политика, обреченного такой властью, это страшно.

Рандольф Черчилль умер, когда Уинстону было всего двадцать, но успел передать ему свои политические связи. Среди консерваторов отец считался диссидентом, а сын и вовсе бегал из одних партийных рядов в другие, желая подольше находиться при власти. Властолюбие в Черчилле-младшем могло соперничать только с честолюбием. Его карьера была подобна ракете: в тридцать лет вице-министр колоний, в тридцать четыре министр торговли, в тридцать пять министр внутренних дел. Здесь он прославился тем, что отправил войска стрелять в забастовавших шахтеров и… был перемещен в адмиралтейство. «Уже тогда этот великий британский моряк, – съязвил четверть века спустя Уильям Джойс, – готовился защищать демократию».[311] На новом месте Черчилль с первого дня твердил о германской угрозе, требуя максимальной готовности к войне и немало сделав для этого. В смысле, для готовности. Да, пожалуй, и для войны тоже. Когда война все-таки началась, позиция Черчилля стала казаться мудрой и «государственной». И никто не задал вопрос, а не приближали ли войну эти заклинания о «германской опасности»? Жаль, что не задал, потому что через четверть века картина повторится, но уже в ином масштабе.

Первая мировая была не слишком удачной для Черчилля как морского министра: вспомним хотя бы провал Дарданелльской операции, вынудивший его подать в отставку. Тем не менее после непродолжительного – и совершенно «пиаровского» – пребывания на фронте мы видим его в кабинете Ллойд Джорджа министром вооружений, затем военным министром и министром авиации. В военное время Черчилль показал себя эффективным руководителем, если это не касалось планирования операций. Он был энергичен, умел убеждать и внушать доверие, не боялся открыто говорить о трудностях и даже порой преувеличивал их, нагнетая драматизм момента, а также научился манипулировать людьми по принципу «разделяй и властвуй».

Беда в том, что как руководитель Черчилль был эффективен только в условиях войны, чем разительно походил на Клемансо (до войны тот только однажды был премьером, притом неудачно). После победы избиратели дружно «прокатили» обоих «отцов отечества»: первого на парламентских выборах летом 1945 г., второго на президентских выборах в январе 1920 г., когда большинство голосов, вопреки ожиданиям, собрал не «тигр», а франт Дешанель, не уступавший строгостью пробора британскому лорду, но вынужденный уже через несколько месяцев уйти в отставку по состоянию здоровья (на предыдущих выборах 1913 г. он уступил «Пуанкаре-войне»). «Война все спишет» – этот принцип виден за многими действиями и Черчилля, и Клемансо. Война оправдывала диктаторские наклонности, тягу к единоличным решениям, использование служебного положения (например, секретной информации) в карьерных целях, репрессии против политических противников и т.д. Живя не в тоталитарном обществе, Черчилль нуждался в массовой поддержке, которую легко получал в «чрезвычайных обстоятельствах», ставших залогом и гарантией его пребывания у власти. Когда Первая мировая война закончилась, он активнее всех коллег по кабинету требовал военной интервенции в России: помните у Высоцкого: «Это все придумал Черчилль в восемнадцатом году…».[312] Наверно, не только потому, что не любил русских вообще и тем более большевиков. Ему нужна была новая война для упрочения своих позиций – все-таки военный министр! Но Ллойд Джордж решил по-другому: отказался от продолжения интервенции прежде всего по финансовым соображениям (деньги считать он умел) и не воспользовался предлогом советско-польской войны 1920 г., как это попыталась сделать Франция. При очередной перетасовке портфелей Черчилль стал министром колоний, что воспринял как личное оскорбление, ибо метил в министры финансов, а на выборах 1922 г. и вовсе потерял место в парламенте. Через два года он вернулся и в палату общин, и в кабинет Болдуина, причем на вожделенный пост министра финансов. Здесь его деятельность сама собой пресеклась Великой Депрессией 1929 г., и пятидесятипятилетний Черчилль гордо удалился в оппозицию. На него стали смотреть как на человека прошлого.

Возвращение к власти могло состояться только в момент опасности, поскольку в мирное время Британия в «бульдоге» не нуждалась. Черчиллю был необходим враг, и этим врагом снова стала Германия, особенно после ее ухода с конференции по разоружению в сентябре 1932 г. С приходом Гитлера к власти он начал бить в колокола, привлекая внимание сначала к «гримасам» диктатуры, затем к милитаризации Германии и нарушению военных статей Версальского договора, хотя эти предупреждения, составившие Черчиллю репутацию провидца, – его сравнивали то с Иеремией, то с Кассандрой – постоянно опережали настоящие события. И тут у него появился мощный союзник – Антинацистский совет, он же группа «Фокус».[313]

«Фокус» был создан группой евреев-эмигрантов и их покровителей, а его президентом стал британский профсоюзный лидер Ситрин. Предупреждаю сразу: ни о каком «еврейском заговоре» речи не будет. Но роль еврейского фактора в британской политике предвоенного десятилетия настолько велика, что сбрасывать его со счетов нельзя: есть специальные исследования этого вопроса, среди которых надо выделить книгу израильского историка Н. Розе.[314] Палестина, находившаяся под управлением Великобритании по мандату Лиги Наций, стала одной из «болевых точек» империи. Бальфур, будучи министром иностранных дел, в 1917 г. обещал евреям создание «национального дома» в Палестине после войны, чем привлек их на сторону Антанты.[315] Форма «национального дома», однако, конкретизирована не была, а создавать в обозримом будущем независимое еврейское государство британское правительство не собиралось. Более того, оно ограничивало еврейскую эмиграцию в Палестину, чтобы не вызывать конфликта с арабским населением своих подмандатных или зависимых территорий – какой это «горючий материал», мы можем видеть из любой сегодняшней газеты.

Помимо влиятельной еврейской прослойки, которая включала лордов Ридинга (бывшего вице-короля Индии и министра иностранных дел), Сэмюэла (бывшего генерального комиссара в Палестине) и Мелчетта (отец и сын, магнаты химической промышленности), банкирский дом «лондонских» Ротшильдов и парфюмерных фабрикантов Сассунов, опекавших Всемирный еврейский конгресс (штаб-квартира в Лондоне) [Аналогичной организацией была Еврейская экономическая федерация (штаб-квартира в Нью-Йорке) во главе с Сэмюэлем Унтермейером и при участии влиятельного раввина Стефена Визе, объявившая в 1933 г. экономический бойкот Германии.] во главе с будущим первым президентом Израиля Хаимом Вейцманом, в британском истеблишменте сложилась группа так называемых «гоев-сионистов» (gentile Zionists), не-еврейских политиков, выступавших за создание еврейского государства. В нее входили в основном профессиональные лоббисты: Бланш Дагдейл, племянница и биограф скончавшегося в 1930 г. Бальфура, депутат-лейборист Исайя Веджвуд, который в 1928 г. ездил в Германию с лекционным турне в поддержку еврейской рабочей партии «Поалей Цион», близкий к Вейцману консервативный депутат подполковник Виктор Казалет и бывший министр колоний и доминионов Леопольд Эмери. Эмери был одним из ближайших соратников Черчилля (их так и называют «churchillians», «черчиллевцы») и в 1929 г. последовал за ним в оппозицию.[316]

После прихода нацистов к власти еврейские круги, прежде всего в США и Великобритании, заняли резко антигерманскую позицию. Это естественно: в Первую мировую войну они поддерживали Германию против России, в которой тогда видели главного врага евреев.[317] Черчилль особых симпатий к ним не питал (впрочем, юдофобом тоже не был), но «Фокус» верно угадал союзника, когда весной 1936 г. обратился к нему с предложением о сотрудничестве. На основании большого количества документов Д. Ирвинг и Дж. Чармли показали, как в данном случае антигерманские настроения Черчилля совпали с его… финансовыми трудностями, которые брались разрешить спонсоры «Фокуса» вроде кинопродюсера Александра Корда. Кстати, антигерманская пропаганда в Лондоне оплачивалась еще и из секретных фондов МИД Чехословакии: деньги оттуда получали не только многие газетчики, но лейбористские и профсоюзные лидеры, включая Бевина и Ситрина.[318]

8 июня 1937 г. Вейцман устроил званый обед, главным гостем на котором был Черчилль. Присутствовали Эмери, Эттли, Веджвуд, Казалет, Джеймс Ротшильд; Ллойд Джордж уклонился, но прислал сочувственное письмо. Главной темой была палестинская проблема. Вейцман напомнил, что два присутствующих бывших министра колоний – Черчилль и Эмери – так и не смогли разрешить ее. В ответ Черчилль темпераментно воскликнул: «Да, мы все виноваты. Вы знаете <обращаясь к Вейцману>, что вы наш хозяин, и их, и их <показывая на других гостей>. Как вы скажете, так и будет. Если вы скажете нам сражаться, мы будем драться, как тигры».[319] Речь шла только о Палестине, но «фокусники» крепко привязали к себе Черчилля и Эмери, что давало богатый материал нацистской и пронацистской пропаганде.[320] Приходится признать, что в данном случае дым оказался не без огня.

Сменявшие друг друга на посту премьера Макдональд, Болдуин и Чемберлен не испытывали никаких симпатий к Германии, но дистанцировались от зажигательных речей Черчилля. В конце июля 1936 г. Болдуин «при закрытых дверях» заявил: «Если кто-то в Европе будет драться, я предпочитаю, чтобы это были большевики и нацисты».[321] Так думали многие, хотя, например, Антони Идеи считал необходимым предотвращение такой войны (речь шла об Испании), дабы она не захлестнула другие страны. Неудачное пребывание Риббентропа на посту посла в Лондоне и еврейские погромы «Хрустальной ночи» 9 ноября 1938 г. [322] создавали питательную среду для германофобии, однако реальная угроза войны из-за судетского кризиса показала, что большинство британцев однозначно предпочитало мир. Входившим в правительство «черчиллевцам» пришлось уйти: в январе 1938 г. Идеи оставил пост министра иностранных дел; после Мюнхена с поста морского министра, «громко хлопнув дверью», ушел Дафф-Купер.

Новый шанс им дал сам Гитлер. Вступление вермахта в Прагу похоронило «Мюнхен» как попытку мирного решения европейских проблем и поставило под удар политическое будущее «мюнхенцев». Черчилль стал требовать создания правительства национального единства, а затем соглашения с СССР против Германии, чтобы разбить таким образом любой потенциальный евразийский союз. Обостряя ситуацию, он делал ставку на новую войну. Впрочем, не он один. В Париже таких же взглядов придерживалась группа «беллицистов» во главе с Рейно, главой правительства с марта 1940 г., и бывшим сотрудником Клемансо Манделем, влияние которого простиралось несравненно дальше занимаемого им поста министра колоний (после вторжения вермахта на территорию Франции он стал министром внутренних дел). А. Фабре-Люс писал о Черчилле: «Он видит французские дела только через посредство маленького клана людей, с которыми лично связан: Рейно, Мандель, Блюм. Что думает Франция, его не интересует».[323] Черчилль клялся в вечной дружбе Рейно и Манделю, кабинет которых Фабре-Люс справедливо назвал «вассальным правительством», однако не приложил никаких усилий к спасению своих «вассалов» от вишистского суда и германских репрессий.[324]

С обезоруживающей откровенностью высказывал свои заветные мысли и бывший президент Чехословакии Бенеш, обосновавшийся в Лондоне. 23 августа 1939 г. он завтракал у советского полпреда Майского, который записал в дневнике: «Вся его ставка – на войну, на большую европейскую войну в ближайшем времени. Только такая война может привести к освобождению Чехословакии». Иными словами, ради воссоздания государства, доказавшего свою нежизнеспособность, надо ввергнуть всю Европу в войну. Неплохое заявление для бывшего столпа Лиги Наций и борца за мир и права народов! Бенеш сообщил Майскому, что к его планам «сочувственно относятся» французское правительство и президент Рузвельт.[325] Кстати, по поводу «неуступчивости» Бенеша еще весной-летом 1938 г. «раздавались голоса, что Чехословакия сознательно гонит Европу на войну из-за своих интересов. Бенеша прямо обвинили в желании вызвать превентивную войну».[326]

23 марта Черчилль говорил Майскому, отношения с которым старательно культивировал: «Двадцать лет назад я всеми силами сражался против коммунизма. Я считал коммунизм с его доктриной мировой революции наибольшей опасностью для Британской империи. Теперь коммунизм не является такой угрозой для империи. Напротив, сейчас наибольшая опасность для Британской империи – нацизм с доктриной мирового господства Берлина».[327] Настроения Черчилля не были секретом для посла: «Необходимо иметь в виду, – сообщал он в Москву 5 апреля 1940 г. – что Черчилль фанатический ненавистник Германии. Это для него «враг номер 1». Ради успешной борьбы с Германией он готов на любую комбинацию с кем угодно».[328] Сам Майский думал так же. Неудивительно, что в послевоенных мемуарах, немедленно изданных в Великобритании, он нарисовал идиллический портрет Черчилля, не жалея черных красок для остальных. Еще бы, один из самых «твердолобых» превратился в друга «красной России».

Предупреждения лорда Ротермира

Однако далеко не все представители лондонской правящей элиты смотрели на веши так, как Черчилль и окружавшие его «фокусники». Лорд Ротермир, ничуть не менее Черчилля ратовавший за укрепление Британской империи и перевооружение – прежде всего, за счет авиации – ее армии (и, заметим в скобках, столь же боявшийся и ненавидевший большевиков), придерживался прямо противоположной точки зрения на отношения с Германией. 4 мая 1937 г. в статье «Я желаю англо-германского пакта» он писал:


«Великие события происходят на континенте, а Британия остается в стороне от них. Гитлер и Муссолини, неторопливые, но неуклонно идущие к цели диктаторы, делят Европу на сферы влияния: долину Дуная – Германии, Балканы и Средиземное море – Италии. Недавняя встреча дуче с австрийским канцлером <Шушнигом. – В.М.> в Венеции и переговоры в Риме с германским министром иностранных дел бароном фон Нейратом, проходящие в тот момент, когда я пишу эти строки, только усиливают эту картину. Они в полной мере подтверждают предсказание, сделанное мной много лет назад: судьба Чехословакии находится в руках одной лишь Германии. На протяжении последних трех лет итальянское влияние доминировало среди государств – обломков Австро-Венгерской империи. Сейчас Италия уступает эту позицию Германии – в обмен на что? На германскую поддержку ее амбиций в Средиземноморье. Цель Италии – господствовать на этом море. С ее превосходной авиацией она может добиться этого. С помощью Германии она может удержать достигнутое.

Какое сопротивление действиям такого союза может оказать все еще не вооруженная Британия и безнадежно расколотая Франция [Правительственный кризис, приведший к падению правительства «народного фронта» и формированию умеренно-консервативного кабинета Шотана.]?

Мы неуклонно движемся к разрушительному конфликту с новым германо-итальянским союзом. Есть только один способ избежать его: британскому правительству выступить с инициативой заключения пакта с Германией. Желательность такого соглашения признается в обеих странах. Герр Гитлер не раз заявлял мне о готовности встретить нас на полпути. Значительная и влиятельная часть британского общественного мнения приветствует более тесные англо-германские отношения. Трудности же на этом пути имеют частный, а не принципиальный характер. Наиболее заметные из них связаны с бывшими германскими колониями, ныне находящимися под управлением правительств Британии и доминионов по мандатам. Относительно этих земель в нашем народе существует явное непонимание. Подмандатные территории ни в коей мере не являются британской собственностью. Это – не наши колонии. Они только переданы под управление Британии и доминионов серией мандатов Лиги Наций».


Далее Ротермир предложил произвести «новый, удовлетворяющий Германию передел части африканской территории», который «устранит главное препятствие на пути обеспечения лучших, более безопасных отношений между державами Западной Европы». Аргументы?


«Германцы воспринимают полное лишение их колоний как унижение. Оно рождает у них негодование, несоизмеримое с собственным значением отобранных территорий. В нашей власти ликвидировать этот повод для недовольства. Было бы близорукой глупостью оставлять европейский мир под угрозой, упрямо отказываясь от жертвы, столь незначительной по сравнению с благом, которое она способна принести… Упорно удерживая бывшие германские колонии, которые не стали британскими и которые имеют сравнительно малую ценность для нас, но которые германцы считают для себя очень важными, мы поддерживаем в Германии недобрые чувства, которые однажды несомненно перерастут в открытую враждебность. Передача нескольких сотен тысяч квадратных миль африканской территории – невеликая плата за возможность избавиться от такой опасности».[329]


Как известно, Гитлер на самом деле не придавая практического значения возврату германских колоний. Они были нужны ему как аргумент в пользу пересмотра решений Версаля – в Европе, а не в Африке. Отспорить Камерун или Того в клубе великих и малых колониальных держав было на деле не легче, чем Австрию или Судеты, но «законных» оснований для этого было больше. Ротермир понимал демагогию Гитлера и предлагал вполне разумный для британского правительства курс: отдав Рейху, если он так уж настоятельно этого требует, часть бывших колоний (и одновременно вооружаясь), лишить Германию морального права требовать передела территорий в Европе. Однако «черчиллевец» Эмери в 1939 г. выпустил целую книгу об опасности колониальных претензий Германии.[330] Не проявлял желания делиться с ней и министр иностранных дел лорд Галифакс.

28 сентября Ротермир развил эти идеи в статье «Ось Лондон – Берлин – Рим? Почему бы и нет».


«Муссолини в гостях у Гитлера, и их встречи могут привести к обсуждению четырехстороннего пакта между Британией, Францией, Германией и Италией. Похоже, первыми шагами к этому станут попытки связать ось Рим-Берлин сначала с Лондоном, затем с Парижем и, наконец, с Варшавой. Таким образом нынешнее опасное разделение Европы на недоверяющие друг другу и хорошо вооруженные лагеря сменится прочным взаимопониманием.

Британия более, чем какая-либо другая страна, заинтересована в поддержании мира во всем мире, и первейшим долгом британского правительства будет устранение чреватых взрывом опасностей международного положения. Если нам придется из пекла нового конфликта смотреть на нынешний период всего лишь как на передышку между великими войнами, как горько мы пожалеем о возможностях, которыми ныне пренебрегаем.

Пять лет назад Европа была куда ближе к безопасности, нежели сегодня. Гигантский военно-воздушный флот Германии и Италии еще не существовал. Великие державы еще не начали разорительной гонки вооружений, которую существующие условия делают неизбежной. Большая прозорливость и меньшая подозрительность в тот момент, когда Германия покинула конференцию по разоружению в сентябре 1932 г. <до прихода Гитлера к власти – В.М>, избавили бы народы Европы от значительной части нынешнего финансового бремени и уменьшили бы опасность войны.

В этом месяце исполняется пять лет предложению Германии, чтобы ей было разрешено равенство в вооружениях с Францией на основе численности армии в 300 000 человек. Танков, тяжелой артиллерии и военной аваиации у нее не будет. Теперь, когда Германия стала мощнейшей державой Европы, кажется невероятным, что возможность стабилизировать вооружения на столь низком уровне была отвергнута. Тем не менее французское и британское правительства отвергли предложение как «несвоевременное».

В итоге Германия ушла с конференции по разоружению, и в Европе началась грандиозная гонка вооружений, в которой германцы скоро стали лидерами, хоть и начали с нуля.

Муссолини был единственным государственным деятелем Европы, кто осознал представившуюся возможность. Он публично заявил, что требования Германии о равенстве в вооружениях справедливы, и, чтобы удовлетворить их, предложил четырем западным державам заключить десятилетний мирный договор, поскольку, как он верно заметил, «Лига является слишком неповоротливой для эффективных действий». Таково происхождение «четырехстороннего пакта», который был наибольшим приближением к общеевропейскому урегулированию со времен Локарнского договора.

Гитлер, только что возглавивший правительство Германии, согласился сотрудничать. Рамсей Макдональд, в то время премьер-министр, отправился в Рим для обсуждения условий. 16 июля 1933 г. пакт был подписан, но противодействие французского и чехословацкого правительств привели к исключению из него любых упоминаний о равенстве прав и окончательном пересмотре <послевоенных. – В.М.> договоров. Так пакт с самого начала был лишен возможности смягчить недовольство Германии и, следовательно, урегулировать положение в Европе.

Равенство прав и пересмотр мирного договора, в которых Германии было отказано, достигнуты ей в результате односторонних действий. Положение Франции и Чехословакии стало не более безопасным, а, напротив, рискованным. Недавние известия о слабости французских военно-воздушных сил еще больше меняют международную ситуацию в пользу Германии.

Пока потенциальная опасность нынешнего положения в Европе не превратилась в трагическую реальность, нужны решительные усилия для восстановления возможности, упущенной в 1933 г. Поскольку главной причиной бесплодности тогдашних попыток достичь согласия в Западной Европе были опасения Франции, британское правительство послужит ее интересам, если возьмется достичь взаимопонимания с Римом и Берлином. Продление оси Рим-Берлин до Лондона превратит связку между Италией и Германией из опасности в гарант мира в Европе. Последующее подключение Франции и Польши к такому соглашению поставит положение дел в Западной Европе на надежную основу.

Единственной альтернативой близкому взаимопониманию является неизбежная война. Союзы, которые сейчас разделяют страны континента, подобны трещинам на меловой скале, постоянно углубляющимся из-за обвалов. Сейчас существует целых семь группировок, порождающих расхождения между странами. Это:

1. Ось Рим-Берлин;

2. Франко-русский союз;

3. Франко-чехословацкий союз;

4. Русско-чехословацкий союз;

5. Малая Антанта; [Союз Чехословакии, Румынии и Югославии, созданный в 1920-1921 гг. усилиями Франции, которая в 1924-1927 г. заключила с его участниками военно-политические соглашения.]

6. Балканская Лига; [Балканская Антанта – союз Греции, Румынии, Турции и Югославии, созданный 9 февраля 1934 г.; воспринимался как направленный против Италии.]

7. Римские протоколы (соединяющие Италию, Австрию и Венгрию).

Каждый из них – потенциальный источник напряженности. Когда трения в Европе приведут к новому «геологическому перевороту», всего лишь вопрос времени. Безопасность лежит в укреплении всей поверхности на основе широкого единства интересов».[331]


Ротермир предлагал то, что должно было привести Гитлера в восторг, а Сталина бросить в холодный пот, – разбить континентальный блок привлечением Германии в атлантистский лагерь. Лорд был не меньшим атлантистом, чем Черчилль, но предпочитал объединить Европу против России, заодно связав ее сильнейшие державы взаимными обязательствами. С точки зрения британских интересов все выглядело очень привлекательно. Не знаю, был ли Ротермир знаком с тем, что в то же самое время докладывал из Берлина британский посол Гендерсон, но в главном их оценки совпадали: претензии Германии не угрожают интересам Британской империи; напротив, партнерство с ней может избавить Лондон от ненужных трений и угроз.[332]

Понимал это и представитель совсем другого поколения – сэр Освальд Мосли. Моложе Ротермира на четверть века, аристократ, спортсмен, консервативный, а затем лейбористский депутат, зять Керзона и любимец Макдональда, самый молодой член кабинета, которому прочили в будущем пост премьера, Мосли порвал с mainstream'oм, чтобы создать национальное фашистское движение. История возглавлявшегося им Британского союза фашистов может стать сюжетом увлекательной книги, но к нашей теме не относится. Нам важнее его взгляд на ситуацию в Европе.[333]

Мосли участвовал в кампании Ротермира за перевооружение. Оба агитировали за мощные военно-воздушные силы: Ротермир был министром авиации в конце Первой мировой войны, в которой Мосли участвовал как военный летчик. Поначалу газетный магнат поддерживал Британский союз фашистов деньгами и пером, но бывший харизматический лидер «молодых лейбористов», надевший черную рубашку, оказался совершенно неприемлем для истеблишмента и тем более для еврейских кругов, увидевших в нем «британского Гитлера». Концерну Ротермира пригрозили экономическим бойкотом. «Я видел, как «Дэйли мэйл» в тридцатые годы прекратила поддерживать сэра Освальда Мосли под давлением еврейских рекламодателей», – вспоминал Рандольф Черчилль,[334] сын Уинстона, связанного с теми, кто пытался заставить лидера чернорубашечников замолчать. Несмотря на отказ от поддержки, Мосли не утратил уважения к Ротермиру, ценя его «подлинный природный патриотизм» и деловые качества. «Он чувствовал, что я прошу его рискнуть слишком многим, важным не только для него самого, но и для тех, кто от него зависел».

«Еврейские силы сделали это в ошибочной уверенности, что их жизнь и интересы в опасности», – писал Мосли на закате жизни. Юдофобом он не был – в отличие от диссидентов британского фашизма Арнольда Лиза, сотрудничавшего с Всероссийской фашистской партией Константина Родзаевского, или Уильяма Джойса, ставшего диктором англоязычного вещания из Берлина в годы войны и повешенного в январе 1946 г. за «государственную измену» (та же судьба постигла Родзаевского). Вот эти трое были патологическими ненавистниками евреев, что видно из их книг («Еврейская война за выживание» Лиза, «Иуда на ущербе» и «Современная иудаизация мира» Родзаевского, «Сумерки Британии» Джойса), в которых богатый фактический материал и интересные суждения [Например, Джойс убедительно показал провал финансовой политики Чемберлена и сделал вывод, что тот сознательно избрал войну как способ решения внутренних проблем.] обесцениваются иррациональными фобиями авторов.

Мосли не считал войну в Европе неизбежной, но видел, что действия «беллицистов» неуклонно приближают ее. Он был непримиримым противником коммунизма в любой его форме, национальной или интернациональной, выступал против грозных заявлений британских государственных мужей, за которыми не стояло необходимой военной мощи, и призывал к нормальным отношениям – не к союзу! – с Берлином и Римом (за похожую политику ратовал Дорио во Франции). В 1937-1939 гг. он предсказывал, что итогом войны, в которой Берлин и Лондон будут сражаться друг против друга, станет триумф коммунизма в Европе и развал Британской империи, а значит, потеря Великобританией статуса мировой державы, даже если формально победа останется за ней и ее союзниками [Эссе Мосли «Мировая альтернатива» (1937 г.) было перепечатано в «Журнале геополитики» Хаусхофера и прочитано Гитлером.]. Так и вышло: победоносная Британия «бульдога» Черчилля повторила судьбу победоносной Франции «тигра» Клемансо. Французские лидеры гордились победой, но Дрие Ля Рошель, набиравшийся мудрости не только в парижской Высшей школе политических наук, но и в окопах, имел все основания в 1922 г. вопрошать в книге «Мера Франции», какая же это победа, если война все годы шла на французской территории и нанесла стране такой ущерб, моральный и материальный, что на его восполнение потребуются десятилетия и поколения. Стремительный крах Франции летом сорокового года был во многом предопределен пирровой победой восемнадцатого и версальским «диктатом» Клемансо и Тардье.

«Политика, за которую я выступал перед минувшей войной, – разъяснял Мосли в конце шестидесятых, – сводилась к следующему: вооружить Британию настолько, чтобы она могла не бояться нападения ни с какой стороны, развивать Британскую империю и не вмешиваться ни в какие конфликты за ее пределами, которые не затрагивают британских интересов… Я давно пришел к убеждению, что мы должны быть готовы защищать Запад и не вмешиваться на Востоке… Прямо противоположная политика пренебрежения нашими интересами путем окружения Германии с востока сделала неизбежным взрыв на западе, закончившийся разгромом и оккупацией Франции».

Мосли жестко критиковал не только «просоветских» лейбористов или Черчилля, напоминая, что агитировал за перевооружение Британии куда раньше, чем тот. Особенно нападал он на Болдуина, отличавшегося, по словам лорда Керзона (тестя Мосли), «просто исключительной незначительностью». В 1934 г., будучи лордом-президентом (пост почетный, но лишенный реального политического значения), Болдуин заявил, что граница Британии проходит по Рейну. Германия еще не восстановила суверенитет над Рейнской областью, но усиленно наращивала военную мощь, поэтому Ротермир немедленно послал премьеру Макдональду письмо с протестом против «политики Больших Слов и Малых Вооружений».[335] Болдуин активно добивался отречения Эдуарда VIII, видя в нем угрозу политическому влиянию консервативной партии. Новый король не собирался быть пешкой в руках политиков и выступал за проведение экономических и социальных реформ, за которые его шепотом называли «фашистом». Как и многие другие, Мосли возлагал на него большие надежды, но они были похоронены отречением и восшествием на престол его младшего брата Георга VI.

Что думали Ротермир и Мосли о Советском Союзе, хозяине heartland'a и потенциальном участнике «континентального блока», ясно – ничего хорошего. Оба предпочитали, чтобы он навсегда ушел из Европы. А Япония? 23 мая 1934 г. Ротермир выступил со статьей «Я желаю дружбы с Японией», начинавшейся хлесткой фразой: «Вот немного здравого смысла, пока наши возбужденные пацифисты не ввергли нас в конфликт с Японией». Провозглашая ее «естественным союзником Британии», лорд предостерегал: «Интриганы из Лиги Наций назойливо требуют от великих держав «оказать давление» на Японию. Если называть вещи своими именами, это означает войну с Японией и использование в ней британского флота, поскольку Британия – единственная страна Лиги, имеющая первоклассный флот». Принимая аргументы японских экспансионистов о перенаселенности страны и ее бедности природными ресурсами, он признавал претензии Японии на экономическое господство в Китае, предоставляя ей «умиротворять и цивилизовать» его.[336] Уверить британцев в пользе сотрудничества с Токио было, возможно, легче, чем с Берлином, – все-таки был прецедент союза. Но ни то, ни другое Ротермиру не удалось.

Люди, принимавшие решения, прислушивались к другим голосам – в том числе раздававшимся из-за океана.

Карантин президента Рузвельта

Герберт Гувер был далеко не худшим президентом США (хотя явно и не лучшим), но Великая Депрессия предопределила конец его карьеры и исход выборов 1932 г. На них победил демократ Франклин Рузвельт, заместитель морского министра в администрации Вильсона и губернатор штата Нью-Йорк. С Вильсоном он и делит посмертные лавры «самого великого американца XX века». Как и Черчиллю, Рузвельту их принесла победа во Второй мировой войне. Однако в Соединенных Штатах всегда были люди, которые думали по-другому.

То, что Рузвельт был атлантистом и, соответственно, врагом Евразии и противником любого евразийского объединения, сомнению не подлежит. Не меньшими атлантистами были и его критики. Агиографическая литература о Рузвельте столь же обширна, как и о Черчилле, но критическая куда обширнее. Критиковать Черчилля в Великобритании после войны считалось неприличным, поскольку в признании его заслуг сходились представители всех партий и лагерей. С Рузвельтом ситуация другая. Участие США во Второй мировой было его осознанным выбором, поскольку люфтваффе американскую землю не бомбили, а в истории с нападением японцев на Пёрл-Харбор с самого начала было много неясного («голливудский» вариант рассматривать не будем – времени жалко). Несмотря на интенсивную антигерманскую (не только антинацистскую!) и антияпонскую пропаганду, подавляющее большинство населения Соединенных Штатов было против участия в любых войнах за пределами обеих Америк, ради каких бы возвышенных целей они ни велись. В годы войны критикам пришлось замолчать, но потом они заговорили в полный голос. В вину президенту ставили авантюристический характер экономических и социальных реформ «нового курса», сознательное обострение отношений с Германией и Японией, поддержку Советской России и, более всего, проведение политики, которая привела США в число воюющих держав. В этой литературе наряду с серьезными историческими работами есть и несерьезные, привычно сваливающие все на «евреев и коммунистов» и называющие Рузвельта с потугами на остроумие «Jewsevelt» (от «Jew» – «еврей»). Однако и здесь дым не без огня.[337]

Европейские диктатуры были по-своему близки элитистскому сознанию Рузвельта: недаром «новый курс» многие называли «американским фашизмом». С мнением народа президент откровенно не считался, вспоминая о нем только перед выборами и с легким сердцем обещая то, что от него хотели услышать. С сенатом и конгрессом он играл в кошки-мышки куда успешнее Вильсона, которому так и не удалось добиться ратификации Версальского договора и Устава Лиги Наций. Рузвельт умел очаровывать, убеждать, уговаривать, мягко, а то и грубо льстить, чтобы добиться своей цели. В общем, это был блестящий Политик, Политик до мозга костей.

В принятии решений он полагался на самого себя или на нескольких ближайших советников, главным среди которых был Гарри Гопкинс, аналог «полковника» Хауза при Вильсоне.[338] К демократии Рузвельт относился весьма цинично, видя ее слабые и неэффективные стороны, и до поры до времени не выступал так назойливо в роли ее апостола и защитника, как Вильсон. В течение первого президентского срока он вообще редко высказывался по международным вопросам. Как отметил Риббентроп, «после нескольких лет, в течение которых Рузвельт больше занимался внутренней политикой, он в 1937 г. интенсивно принялся за политику внешнюю, чтобы таким образом отвлечь американскую общественность от трудностей внутри страны».[339] Можно считать это выпадом из вражеского лагеря, но в том, что широко заявленные реформы во второй половине тридцатых начали пробуксовывать, сходились и многие американские аналитики.[340] Внешняя опасность – неважно, истинная или мнимая, – как известно, лучший способ отвлечь внимание сограждан от домашних трудностей.

Берлин и Токио, а затем и Рим были быстро квалифицированы как враги. Германию Рузвельт считал стратегическим противником еще со времен Первой мировой, да и антияпонские настроения были присущи ему уже в двадцатые годы.[341] Во время конфликта в Маньчжурии в 1931 – 1932 гг. администрация Гувера заняла антияпонскую позицию: президент был настроен вполне мирно, зато госсекретарь Стимсон и главный эксперт Госдепартамента по дальневосточным делам Хорнбек совершенно непримиримо.[342] Перед вступлением в должность Рузвельт встретился со Стимсоном и заверил его, что будет продолжать ту же политику (своему госсекретарю Хэллу он оставил вопросы внешней торговли, а в годы войны и вовсе отстранил его от принятия сколько-нибудь важных решений). Этого же Стимсона, принадлежавшего к оппозиционной республиканской партии, Рузвельт в 1940 г. ввел в свой кабинет в качестве военного министра.

Германофобские настроения Рузвельта усиливали близкие к нему люди, среди которых, действительно, было немало евреев: министр финансов Моргентау, разработавший печально известный план «обустройства» поверженной Германии, банкир Барух, «помощь» которого едва не разорила Черчилля, мэр Нью-Йорка Ла Гардия, много раз публично оскорблявший Гитлера, конгрессмен-демократ Блум, глава комитета по внешней политике, член Верховного Суда Франкфуртер, а также упоминавшиеся выше Унтермейер и Визе. В антигерманском духе информировали президента посол в Берлине либеральный профессор Додд и его советник Мессерсмит.[343] Аналогичных взглядов придерживался и посол в Париже Буллит, «государево око» в Европе. После встречи с ним в Вашингтоне 19 ноября 1938 г. польский посол Потоцкий сообщал в Варшаву: «Буллит постоянно информирует президента Рузвельта о международном положении в Европе и прежде всего о Советской России, и президент Рузвельт, а также государственный департамент относятся к его сообщениям с большим вниманием… Его отношение к европейским событиям является скорее мнением журналиста, чем политика… О германском рейхе и канцлере Гитлере он высказывался резко и с большой ненавистью, говоря, что только применение силы и, наконец, война могут положить конец бешеной экспансии Германии в будущем… Для демократических государств было бы желательно, чтобы там, на Востоке, дело дошло до войны между германским рейхом и Россией» [Доклады Потоцкого были опубликованы в «Белой книге» МИД Германии (1940 г.) в числе «трофейных» документов, захваченных в Варшаве; пропаганда союзников объявила их подложными, но после войны их подлинность подтвердил сам Потоцкий, живший в Южной Америке. Позицию Буллита подтверждают и многие другие документы, подлинность которых никогда не вызывала сомнений, в том числе его опубликованная переписка с Рузвельтом.]. Интересен вывод посла: «Буллит показал себя не особенно хорошо информированным о положении в Восточной Европе, и его рассуждения были поверхностными».[344] Следует отметить и неизменный антисоветский настрой Буллита, восходящий еще к Гражданской войне, когда он был направлен со специальной миссией в Россию; тем не менее именно его Рузвельт назначил первым американским послом в Москву в 1933 г..[345]

Отношения президента со страной большевиков тоже были непростыми. После войны в СССР о нем было принято писать в радужных тонах, будь то исторические (а больше «пиаровские») работы Н.Н. Яковлева или романы А.Б. Чаковского. Гардинг, Кулидж, Гувер демонстративно не признавали «безбожных коммунистов», что, впрочем, не мешало торговать с ними. Рузвельт же сразу объявил о предстоящей нормализации отношений с Москвой, в чем многие увидели еще и попытку блокировать активность Японии. Прибывший в США с официальным визитом осенью 1933 г. Литвинов был встречен в Белом доме с подчеркнутым дружелюбием. Трудно сказать, насколько реальной Рузвельт считал перспективу создания «континентального блока» Берлин-Москва-Токио, но «оси» Берлин-Рим-Токио он опасался уже в… 1933 г..[346] Воистину, мысль притягивает события! Разбираясь в геополитике, президент понимал, что страну, которая не только контролирует heartland, но еще и соединяет врагов Америки – Германию и Японию, – лучше иметь в друзьях. Еще лучше поддерживать антагонизм между евразийскими державами, нежели дать им объединиться или хотя бы прийти к взаимопониманию. Если Ротермир желал отколоть от потенциального блока Германию или Японию, то Рузвельт – Россию. Кроме того, это обеспечивало ему, как позже Черчиллю, поддержку просоветски настроенных «левых», не столь многочисленных, но шумных и влиятельных в «общественном мнении» и в средствах массовой информации. Роль «пиара» он понимал прекрасно, потому и побил все рекорды, будучи избран президентом четыре раза.

После этого трудно представить, что Рузвельт мог проводить какую-то иную политику. 5 октября 1937 г. он произнес в Чикаго знаменитую речь, в которой потребовал «карантина» «агрессивных стран», противопоставляя им «миролюбивые страны». Выступление совпало с осознанием экономического провала «нового курса».[347] Конкретных действий не последовало, но Берлин, Рим и особенно Токио (за войну в Китае) получили «желтую карточку». Общественное мнение США отреагировало довольно нервно, поэтому в речи можно видеть своего рода разведку боем: Рузвельт как будто проверял, насколько приемлем для избирателей его интервенционистский курс. В следующем году Вашингтон осудил «аншлюсе» Австрии, но не прямо, а через близкую к правительству прессу. Во время судетского кризиса президент призвал обойтись без войны, за что тоже был зачислен в «мюнхенцы».[348] Отношения с Германией обострились после еврейских погромов «Хрустальной ночи», когда американский посол Вильсон был отозван из Берлина; вскоре вернулся домой и германский посол Дикхоф. «По США прокатилась волна такого возмущения нацистским варварством, – сообщал Литвинову временый поверенный в делах Уманский, бывший журналист и бывший цензор иностранных журналистов в Москве, – которое, по мнению знатоков, может сравниться только с антинемецкими настроениями периода вступления США в войну в 1917 г. Своими заявлениями и отозванием посла Рузвельт и отразил, и подогрел народное возмущение».[349] Глава Рейхсбанка Шахт попытался смягчить последствия, прежде всего через своего давнего друга президента Английского Банка Нормана [Их отношения требуют специального исследования. В феврале 1939 г. Норман говорил американскому послу в Лондоне Кеннеди, что Шахт на протяжении 16 лет конфиденциально информировал его о финансовом положении Германии. О чем Норман информировал Шахта, мы не знаем. Шахт был на подозрении у Гитлера, Норман – у Черчилля. Заговор банкиров?], и разработал новый план эмиграции евреев из Германии в Палестину, который был поддержан Лондоном («соглашение Рабли-Вольтата»), но не успел реализоваться из-за начала войны.[350] Отношений между Берлином и Вашингтоном это, однако, не исправило.

Еще 31 августа 1935 г. конгресс принял закон о нейтралитете, запрещавший продажу вооружений и военных материалов воюющим странам; поправкой от 8 января 1937 г. к ним были приравнены страны, в которых идет гражданская война. 1 мая 1937 г. был принят новый закон, сохранявший основные положения прежних, но содержавший принцип «cash and carry» («плати и вези») – немедленная оплата купленных материалов и перевозка их своими силами. В 1939 г. Госдепартамент с подачи Рузвельта попытался провести поправки к закону, чтобы облегчить положение Великобритании и Франции, но не встретил поддержки ни в сенате, ни в конгрессе. «Господин президент, я против любого участия Соединенных Штатов в нынешней европейской войне. Это не наша война», – заявил сенатор-республиканец Кеппер, выражая мнение большинства.[351] Закон работал во время итало-эфиопской войны, войны в Испании, японо-китайской войны, хотя всем было ясно, на чьей стороне симпатии президента и его окружения. События на Дальнем Востоке затрагивали интересы США напрямую, поэтому здесь Рузвельт мог вести более жесткую политику, остроту которой пытался смягчить его посол в Токио Грю.[352]

Как отмечает М.И. Мельтюхов, «возникновение войны в Европе рассматривалось в Вашингтоне в качестве стимулятора развития американской экономики, поэтому летом 1939 г. в США началась подготовка экономики к действиям в условиях военного времени».[353] С подписанием «пакта Молотова-Риббентропа» обозначился новый противник – Советский Союз. Ранее Рузвельт фактически игнорировал советский фактор в Европе как незначительный и не склонен был придавать ему большого значения в дальневосточных делах: и Вашингтон, и Москва поддерживали Чан Кайши против Японии, а в «происки Коминтерна» президент не верил. Еще меньше он верил в возможность советско-германского взаимопонимания. Теперь на горизонте замаячила перспектива евразийского согласия, если не союза. В Госдепартаменте возобладали антисоветские настроения, открыто проявлявшиеся на уровне повседневной дипломатической рутины. Пространные и по-журналистски хлесткие отчеты Уманского, ставшего к тому времени полпредом вместо Трояновского, полны жалоб на ограничения и притеснения, которым по любому поводу подвергались советские учреждения и граждане. Атмосфера изменилась только с нападением Германии на Советский Союз.

С началом боевых действий в Европе позиция Рузвельта стала еще более пробританской и антигерманской. Это соответствовало настрою американского общественного мнения, которое, однако, по-прежнему было против участия в войне. Миссия заместителя госсекретаря Уэллеса, ездившего в феврале-марте 1940 г. в Рим, Ватикан, Берлин, Лондон и Париж по специальному указанию президента, никаких результатов не дала. Уэллес пожаловался на холод Муссолини, надменность Риббентропа (Чиано и Геринг понравились ему гораздо больше), пьянство Черчилля [Из официальной публикации отчета миссии этот фрагмент был исключен.] и сделал вывод, что Германия согласится на мир только на своих условиях.[354] Военные успехи вермахта показали, что единственной надеждой Великобритании остается союзник за океаном. Лидер «беллицистов» Черчилль всеми силами подталкивал президента к решительным действиям. Так возникло «дело Тайлера Кента».[355]

Суть «дела» была в следующем: весной 1940 г. Тайлер Кент, сын карьерного дипломата и шифровальщик американского посольства в Лондоне, до того шесть лет проработавший в Москве (интригует? Но советским агентом его не объявили), по долгу службы столкнулся с письмами британского морского министра Черчилля президенту Рузвельту, которые были уже зашифрованы самым секретным американским кодом. Это насторожило Кента: откуда иностранец имеет доступ к коду? Содержание писем и вовсе привело его в ужас: Черчилль всеми силами склонял адресата к скорейшему вступлению в войну. Встревоженный Кент поделился информацией со своей знакомой русской эмигранткой Анной Волковой и консервативным депутатом Арчибальдом Рэмси, с которым состоял в одном клубе. Никаких публичных акций не последовало, но Черчилль вскоре стал премьером, а Кент, Волкова и Рэмси оказались за решеткой. Первые двое – по обвинению в передаче врагу (Великобритания воюет, США еще нет) документов, которые могут принести ему пользу (британский Закон о государственной тайне 1911 г.).

Кент не просто иностранный гражданин – он обладал дипломатической неприкосновенностью. 18 мая Скотланд-Ярд сообщил американскому посольству, что Кент подозревается в связи с группой «антиеврейски <это-то здесь при чем?! – В.М> и пронацистски настроенных лиц», и потребовал согласия на проведение у него обыска. Посол Джозеф Кеннеди, отец известных братьев, сразу же согласился. При обыске (в присутствии представителя посольства!) были найдены копии многих секретных бумаг, к которым Кент имел доступ по службе. Британские власти потребовали его ареста. Госдепартамент легко вышел из положения – 20 мая (день обыска!) Кент был уволен с государственной службы без объяснения причин и без выходного пособия, и тут же очутился в тюрьме. В октябре его судили в Олд Бейли за закрытыми дверями и приговорили к семи годам заключения, Анну Волкову – к десяти, хотя их связь с Германией так и не была доказана. Рэмси без суда и даже без предъявления обвинения просидел в тюрьме до 1944 г.: вспоминается бессмертное «А посиди-ка ты, братец!». В конце ноября 1945 г. Кента депортировали в США.

На его родине «дело» получило огласку, хотя и запоздалую: официальный ответ Госдепартамента был опубликован только 2 сентября 1944 г. Вопросы задавали в сенате. «Я не могу понять, как американский гражданин мог быть судим закрытым британским судом», – заявил 19 июня того же года давний противник Рузвельта Уилер. Его коллега Коннели, глава комитета по внешней политике, невозмутимо ответил, что это было сделано с согласия Госдепартамента. Сенатор Шипстед поинтересовался, как совершенно секретный код стал известен иностранцу, но ответа не получил.

Ясно, что Кента заставили замолчать. Но письма представляли угрозу не столько для автора, сколько для адресата. В конце концов, как заметил по этому поводу Мосли, Черчилль имел полное право переписываться с Рузвельтом и пытаться привлечь США в союзники. Проблема была лишь в «нарушении этикета», поскольку он делал это через голову премьера Чемберлена. А вот Рузвельту – в год выборов, которые можно было выиграть только под антиинтервенционистскими лозунгами! – они грозили большими осложнениями. Кеннеди, сторонник «умиротворения», но такой же атлантист, как его босс, «подставлять» его не стал.

4 июня Черчилль, уже премьер, заявил: «Мы никогда не капитулируем и если даже, чего я ни на минуту не допускаю, этот наш остров, или часть его, будет захвачен и истерзан, то наша империя за морями, вооруженная и под защитой королевского флота, продолжит борьбу, пока, в угодное Богу время, Новый Свет со всей его силой и мощью не выступит ради спасения и освобождения Старого».[356] «Нейтральные» Соединенные Штаты не протестовали. Это была последняя ставка атлантистов.

Джентльмен с зонтиком

Если Черчилль не всегда был такой героической фигурой, какой рисовали его военная пропаганда и послевоенная историография, то и Невиль Чемберлен не всегда был трагикомическим «джентльменом с зонтиком», отрицательным, если не зловещим, персонажем, обличаемым за «умиротворение агрессора».[357]

Невиль Чемберлен поздно пришел в политику, обреченный оставаться в тени своего отца Джозефа, одного из архитекторов Британской колониальной империи, и старшего брата Остина, занимавшего посты министра финансов и иностранных дел, но так и не ставшего премьером. Остин говорил брату: «Запомни, ты ни черта не понимаешь во внешней политике». Младший Чемберлен не блистал талантами, не писал книг и уж тем более был лишен блеска и авантюрности Черчилля, в окружении которого его насмешливо называли «фабрикантом железных кроватей». Однако он был неплохим администратором, мэром Бирмингема, а затем министром здравоохранения. Министром финансов он оказался неважным, хотя и не хуже большинства своих предшественников. Пожалуй, он, как и его французский «сотоварищ» по Мюнхену Даладье, был бы нормальным премьером в нормальное время, но ему повезло меньше, чем Макдональду или Болдуину.

Связанный с миром бизнеса больше, чем с политикой, Чемберлен имел репутацию «практика, деляги», как характеризовал его Майский. Подобно своему предшественнику Болдуину, он, во-первых, не хотел войны и всеми силами стремился ее избежать, а во-вторых, не питал никаких симпатий к России, тем более к Советской, желая, чтобы она не вмешивалась ни в европейские дела за пределами «санитарного кордона», ни в дела Британской империи, например, в Афганистане и тем более в Индии. Мир для него вообще ограничивался империей, как и для большинства обывателей метрополии, для которых Бомбей, Канберра или Кейптаун были несравненно ближе и важнее Праги, Варшавы или Бухареста. Такая ограниченность была естественна, но для государственного деятеля опасна. Поэтому дорога к новой войне оказалась вымощена в том числе «благими намерениями» Чемберлена.

В политике он был типичным представителем «старого поколения» во всех смыслах слова: старше Черчилля на пять лет, Сталина – на десять, Гитлера – на все двадцать. Практичный и порядочный, разумный и благочестивый, Чемберлен не был ни циником, ни ханжой-моралистом, но свято верил в то, что «договоры должны соблюдаться». Однако европейская политика, где тон задавали беспринципные и пассионарные диктаторы, – это не Бирмингемская и даже не Лондонская биржа. Тут требовались люди иного сорта. Дело не в возрасте: Ротермир был одногодком Чемберлена, но понимал ситуацию куда лучше. Иными словами, Невиль Чемберлен, мирно доросший со своими скромными способностями и добрыми намерениями до поста премьера, оказался совершенно неадекватен ситуации. Да простит мне читатель рискованное сравнение, но не похоже ли это на Николая Александровича, последнего из Романовых?

Первой заметной переменой в британской политике в бытность Чемберлена премьером стал уход Антони Идена с поста министра иностранных дел в начале 1938 г. Идеи, бывший офицер, аристократ и сноб, делал карьеру, сравнимую с карьерой Мосли, но предпочел остаться в mainstream'e. В 38 лет он возглавил Форин офис, став самым молодым министром иностранных дел с 1807 г., однако Черчилль иронически назвал его «боксером легкого веса». Идеи был патриотом Лиги Наций, сторонником «коллективной безопасности» и оппонентом «диктаторов», хотя Сталин произвел на него куда лучшее впечатление, нежели Гитлер и тем более Муссолини. После безрезультатной беседы с дуче британский министр во всеуслышание заявил: «Он – не джентльмен». Позднейшая известность Идена в качестве «номера второго» при Черчилле затмила начальный этап его деятельности, который отнюдь не был столь блестящим. Требуя жестких санкций против Италии во время войны с Абиссинией, когда ни Великобритания, ни вся Лига Наций не могли ничего реально предпринять, он одним махом испортил отношения между Лондоном и Римом, толкнул Муссолини в объятия Гитлера (ранее дуче ориентировался на Великобританию, не теряя надежды на союз с ней, как на противовес Франции), показал слабость Лиги и мнимый характер «коллективной безопасности». В довершение картины Германия, Италия, а затем и Бельгия отказались от Локарнского пакта 1925 г., что переводило вопрос о «версальских» границах в Западной Европе из разряда решенных в разряд потенциально проблемных.

«Поверьте мне, дорогой лорд, – писал Гитлер Ротермиру в декабре 1935 г., – проблема не в том, поставят ли сегодня те или иные санкции Италию на колени. Настоящая проблема в том, может ли кто устранить причины напряженности, от которой страдает мир».[358] Предотвратить вторжение Италии в Абиссинию и ввод германских войск в Рейнскую область можно было только жесткими, оперативными и совместными мерами Лондона и Парижа. Но стоило ли это делать с точки зрения их государственных интересов и тогдашнего положения? Французское правительство предпочло не обострять отношения с агрессивно настроенными соседями. У Великобритании-то границ с ними не было! А на предложение Идена усилить Средиземноморский флот адмиралтейство резонно ответило, что в нынешней ситуации это приведет к ослаблению флота, защищающего непосредственно Британские острова. Так что историк М. Коулинг имел все основания назвать его дипломатию «политикой бумажного тигра».[359]

Чемберлен видел в подобных акциях угрозу миру в Европе, особенно опасную, пока британская программа перевооружения была далека от завершения. Кроме того, будучи по характеру человеком авторитарным, он не терпел несогласия, тем более открытого. Идену пришлось уйти, когда он окончательно лишился поддержки в правительстве: его предшественник Саймон заключил, что в тот момент Идеи был «нездоров и физически, и умственно».[360] Перед ним открывался один путь – к Черчиллю.

Новым главой Форин оффис стал опытный консервативный политик и администратор лорд Галифакс, бывший вице-король Индии, Но о нем разговор отдельный.

В целом с Галифаксом Чемберлен сработался. Не противореча ему в открытую и тем более не обостряя отношений, новый министр охотно поддерживал премьера, пока это соответствовало его собственным взглядам. 1938 г. – от «аншлюсса» до Мюнхена – показал единство их политики по всем основным вопросам, поэтому трудно сказать, кто именно из них двоих доминировал в ее определении. В следующем году ситуация изменилась: вступление вермахта в Прагу разрушило хрупкую постройку «мюнхенского мира», которая была личной гордостью британского премьера. Кроме того, делали свое дело возраст – Чемберлену исполнилось семьдесят (Галифакс был на 12 лет моложе) – и обострившаяся болезнь (рак). Можно с уверенностью заключить, что с марта 1939 г. «моторной силой» внешней политики Лондона был Галифакс. А он, как и премьер, не любил несогласных. Все-таки бывший вице-король!

Почему Чемберлен пошел на «мюнхенское предательство», как до сих пор называют это соглашение некоторые? И кого он, кстати, «предал», поскольку Чехословакия была союзником в первую очередь Франции и СССР, а потом уж и Великобритании?! После Мюнхена Чемберлен имел все основания чувствовать себя триумфатором и принимал овации восторженных лондонцев как должное. Он не только предотвратил войну, казавшуюся такой близкой и реальной, особенно если прислушиваться к паническим речам Черчилля и «черчиллевцев» [«Черчиллевцы» уже тогда поддерживали контакты с антигитлеровской атлантистской оппозицией, но это особая тема.]. Он создал прецедент мирного исправления «версальских границ» их же авторами: жалуясь на «предательство», чешские лидеры предпочитали не вспоминать, кто нарисовал им такие границы. Наконец, он устранил от решения европейских проблем большевиков, «the Bolshies», как полупрезрительно называли их консервативные бонзы. Мюнхенское соглашение во многом было делом рук лично Чемберлена – поэтому ему сначала досталась вся слава, а потом все бесславие. Действительно, мало кого из британских политиков так превозносили при жизни и так порочили после смерти.

У Чемберлена были союзники, об одном из которых надо сказать особо. Это – Жорж Бонне, министр иностранных дел кабинета Даладье, ушедший в отставку вскоре после объявления войны. Французская политика лежит за пределами нашего исследования, но без обращения к фигуре Бонне, жизнь и деятельность которого еще ждут объективного исследования, некоторые вопросы могут остаться без ответа.

Его тоже заклеймили как «мюнхенца» и «предателя». В 1944 г. коммунисты открыто требовали его голову, а бывший главнокомандующий генерал Гамелен прямо обвинил Бонне в связи с врагом, поэтому тот счел за лучшее уехать в Швейцарию. О восторгах, с которыми большинство французов встретило Мюнхенское соглашение, после освобождения предпочитали не вспоминать – более всего сами восторгавшиеся. Искушенный политик, много раз занимавший министерские посты, Бонне не был ни германофилом, ни германофобом. Он исходил из того, что Франции никакая война не нужна, а чтобы предупредить ее, надо жить в мире с соседями и не допустить создания единого антифранцузского фронта. Он выступал не столько против пробританской политики Даладье, сколько против зажигательных речей «беллицистов», и стремился уравновесить этот курс нормализацией отношений с Германией, а если получится, то и с Италией. Лондону было легче повлиять на Муссолини, поскольку отдельные деятели фашистской партии осенью 1938 г. стали открыто напоминать о территориальных претензиях к Франции (Тунис, Корсика, Савойя), однако реальных надежд на то, чтобы «оторвать» Италию от «оси» в результате политики Идена, уже не было. Ничего не дал и визит Чемберлена и Галифакса в Рим в январе 1939 г. Британский и американский послы в Токио попытались воздействовать на Японию, но безуспешно, в том числе потому что их действия не вполне одобряло собственное начальство. Ничего не дали и усилия японского посла в Лондоне Есида, на свой страх и риск пытавшегося улучшить двусторонние отношения, но натолкнувшегося на пассивное сопротивление Форин офис и отсутствие поддержки дома.[361] Кабинеты Коноэ и Хиранума не присоединились к германо-итальянскому альянсу, но шансы на возвращение Японии в орбиту атлантистской дипломатии были равны нулю.

6 декабря 1938 г. Риббентроп приехал в Париж для переговоров с Бонне. Итогом стала совместная декларация о том, что оба правительства «полностью разделяют убеждение, что мирные и добрососедские отношения между Францией и Германией представляют собой один из существеннейших элементов упрочения положения в Европе и поддержания всеобщего мира. Оба правительства приложат все усилия к тому, чтобы обеспечить развитие в этом направлении отношений между своими странами». Заслуживает внимания и второй пункт: «Оба правительства констатируют, что между их странами не имеется более никаких неразрешенных вопросов территориального характера, и торжественно признают в качестве окончательной границу между их странами, как она существует в настоящее время».[362]

Бонне продолжал линию таких политиков, как бывший премьер Жозеф Кайо, который и до, и после Первой мировой войны ратовал за партнерские отношения с Германией, видя в них залог безопасности Франции в Европе и развития ее колониальной империи.[363] Летом 1914 г. «Пуанкаре-война» инспирировал против него клеветническую кампанию в прессе, чтобы lie допустить возвращения во власть столь мощного и популярного соперника. С началом войны Кайо выслали из Парижа, а Клемансо и вовсе упрятал его за решетку как «государственного изменника».[364] Тем не менее после войны он сумел вернуться в политику в качестве министра финансов и продолжал играть в ней важную роль как многолетний председатель бюджетной комиссии сената. Он способствовал падению первого и второго кабинетов Блюма и одобрению Мюнхенского соглашения, а также был в числе тех, кто приветствовал Риббентропа в Париже. Испугать этого пожилого джентльмена, казавшегося молодым парламентариям тридцатых годов воплощением аристократизма, было уже нечем: «мои тюрьмы», как назвал он одну из своих книг, остались позади.

Бывший помощник «тигра», беллицист и германофоб Мандель готовил похожую участь для Бонне. 11 февраля 1939 г. полпред Суриц писал Литвинову о Манделе: «Это чистейшей воды рационалист с налетом цинизма и с большой склонностью к заговорщичеству и интригам. Снедаемый бешеным честолюбием, он тихой сапой ведет борьбу против Бонне. Он подбирает факты, слухи, материалы и ждет своего часа. В сентябрьские дни <1938 г. – В.М.>, когда он предвидел близкую войну и предвкушал роль второго Клемансо <выделено мной. – В.М>, он уже мылил веревку для Бонне. Сейчас он притаился, но его злоба против Бонне не ослабела».[365] Признание тем более красноречивое, что его автор явно симпатизировал Манделю, а не Бонне. «Нет такого французского парламентария. – писал советский журналист еще в 1935 г., – который бы не боялся Жоржа Манделя. Про любого из них он может в любой момент и по любому поводу рассказать правду хуже всякой лжи. Любому из них может предъявить в подходящий или, скорее, в неподходящий момент компрометирующую его цитату из его собственных писаний или выступлений или, что еще опаснее, компрометирующий документ».[366] Всему этому он еще в молодости научился вблизи Клемансо.

С Германией более-менее ясно. Рассмотрим отношение Чемберлена и Бонне к Советскому Союзу. Тут были свои нюансы. Первый до начала 1939 г. предпочитал вообще игнорировать большевиков, не видя никакой пользы от отношений с ними, но и не собираясь участвовать ни в каком «крестовом походе» против них. Бонне, унаследовавший от «правого» кабинета Фландена советско-французский пакт 1935 г., подписанный будущим «предателем» Лавалем, считал Москву не союзником (кто из «буржуазных» политиков мог всерьез рассчитывать на союз с людьми, не отказавшимися от лозунга «мировой революции»?!), но возможным, а потому до поры до времени полезным противовесом Германии на Востоке.

После Мюнхена Бонне осторожно заговорил об аннулировании военных пактов с Советским Союзом и Чехословакией, за что советские историки метали в его адрес громы и молнии. Но попробуем посмотреть на это с точки зрения интересов Франции. Советский Союз далеко и действенной помощи Франции в случае европейской войны оказать не сможет, а вот втянуть ее в конфликт – запросто. Защищать же Россию от Германии не собирались ни в Париже, ни, тем более, в Лондоне. В то же время франко-германские отношения, всегда отличавшиеся напряженностью, наконец-то начали налаживаться. Берлин отказался – пусть хотя бы на словах – от претензий на Эльзас-Лотарингию, так что угрозы агрессии на этом направлении вроде нет. Германия – союзник Италии и может помочь в нормализации франко-итальянских отношений или, по крайней мере, не будет толкать Италию против Франции. В общем, Бонне исходил из того, что лучшее – враг хорошего.

В начале весны 1939 г. курс Чемберлена начинает меняться. Его появление на приеме в советском посольстве 1 марта «произвело впечатление разорвавшейся бомбы, – докладывал Майский в Москву. – …Ни один британский премьер – не только консервативный, но даже лейбористский – до сих пор не переступал порога советского полпредства».[367] Толков было не меньше, чем после разговора Гитлера с полпредом Мерекаловым двумя месяцами ранее.

Мюнхенское соглашение и возможные последствия европейской войны из-за Судет мы уже рассмотрели в предыдущей главе. «Мюнхенская» политика, направленная на избежание войны, пусть даже ценой пересмотра де-факто – не де-юре! – Версальского договора (в соглашении о нем ни слова), и на устранение СССР из Европы, делала невозможным любой континентальный блок, а значит, полностью отвечала интересам атлантистских держав. Оккупация Чехии и принятие Словакии под протекторат Берлина нанесли ущерб в основном престижу Чемберлена, а не геополитическим интересам Британской империи. Кроме того, эти акции усугубили напряженность в германо-советских отношениях, чем атлантисты могли бы воспользоваться более умело. Чемберлен, похоже, просто растерялся, когда «богемский ефрейтор» откровенно и на глазах у изумленной публики «кинул», как сейчас говорят, «бирмингемского фабриканта». С этого момента верх взяла агрессивная линия Галифакса.

Клин лорда Галифакса

В советской и в лево-либеральной западной историографии лорда Галифакса обычно называли «соучастником Мюнхенского предательства», приравнивая его позицию к позиции Чемберлена. Однако Галифакс в 1937-1938 г., когда он встречался с Гитлером и поддерживал «мюнхенскую» линию премьера, и в 1939 г. – как будто два разных человека. Уже после войны Г.Э. Барнес писал: «Если Александр Извольский, русский посол во Франции в 1914 г., в большей степени, чем любое другое конкретное лицо, ответственен за войну 1914 года, то и лорд Галифакс виноват в начале войны 1939 года более, чем кто бы то ни было».[368] Мнение заслуживает внимания хотя бы потому, что принадлежит одному из ведущих исследователей причин первой мировой войны.

15 марта германские войска перешли границу Чехо-Словакии, которой в ближайшие часы предстояло исчезнуть с карты Европы. 17 марта румынский посланник в Лондоне Тиля сообщил Галифаксу, главному дипломатическому советнику кабинета Ванситарту и вице-министру иностранных дел Кадогану о германском ультиматуме Бухаресту. Германофоб Ванситарт способствовал немедленной публикации сенсационного известия. В тот же день Чемберлен выступил в своей вотчине Бирмингеме с решительной речью, направленной против Германии и ее планов «мирового господства»: надо было оправдываться за прошлогоднее «умиротворение». Про Румынию в ней ни слова. Если премьер не успел подробно узнать об этом, то Галифакс, который готовил текст речи, был в курсе. Тиля еще 14 марта сказал ему, что резкое заявление британского правительства по поводу оккупации Праги (мысль носилась в воздухе) было бы очень полезно. Принимая 19 марта от Майского возмущенную ноту Литвинова по поводу действий Германии, британский министр был доволен: она «ему очень понравилась, особенно то место, где нота квалифицирует акцию Гитлера как агрессию. В заключение Галифакс еще раз и очень настойчиво просил меня поддерживать с ним возможно более тесный контакт», – телеграфировал в Москву воодушевленный полпред. Днем позже сам Галифакс выступил с пространной антигерманской речью в палате лордов.[369]

Известие об ультиматуме оказалось фальшивкой, что выяснилось уже через несколько дней. Тиля, бывший, судя по всему, ее главным автором, не смутился, ничего объяснять не стал и никакой ответственности не понес. Но, как поэтично сказал Валерий Брюсов по совсем непоэтичному поводу – в начале Первой мировой войны, «от камня, брошенного в воду, далеко ширятся круги». Галифакс немедленно связался со своим послом в Варшаве Кеннардом и велел сообщить Беку, что в Лондоне рассматривается перспектива превращения польско-румынского альянса (Бухарестский договор 3 марта 1921 г.) из антисоветского в антигерманский. Беку идея не очень понравилась. Как и чешские министры, он не горел желанием, чтобы его «защищал Ворошилов». Германские танки на улицах Праги (и снова никакого сопротивления!) желания ссориться с Рейхом тоже не вызывали. Не больше энтузиазма проявил и Бухарест – напомним, у Советского Союза были давние территориальные претензии и к Польше, и к Румынии.

Чтобы подтолкнуть Варшаву к активным действиям, в Лондоне пошли ва-банк. 31 марта в палате общин Чемберлен заявил: «В случае любой акции, которая будет явно угрожать независимости Польши и которой польское правительство соответственно сочтет необходимым оказать сопротивление своими национальными вооруженными силами, правительство Его Величества считает себя обязанным немедленно оказать польскому правительству всю поддержку, которая в его силах. Оно дало польскому правительству заверение в этом».[370]

Но премьер выступил не вдруг и не по собственной инициативе. Накануне Галифакс предложил сделать такое заявление, причем прямо сказал о Германии (в декларации Чемберлена нападающая сторона конкретно не названа). Премьер охотно подхватил идею, снова роняя слова о «мировом господстве».[371] Бек принял гарантии, что было подтверждено англо-польским коммюнике 6 апреля.[372] Еще через три недели Гитлер объявил о разрыве договора с Польшей и морского соглашения с Великобританией.

Галифакс, до сих пор не замеченный ни в малейших прорусских и тем более просоветских настроениях, стал обхаживать Майского и подчеркивать, что «консультации и переговоры более общего порядка по вопросу о создании единого фронта миролюбивых держав против агрессии… остаются в полной силе и английское правительство собирается продолжать их с максимальной энергией». Министр прямо поставил вопрос о возможном одобрении Москвой декларации Чемберлена и о том, «готов ли был бы СССР в случае нападения Германии на Польшу оказать последней помощь, например, в такой форме, как снабжение поляков оружием, амуницией и прочим». Майский ответил уклончиво, сославшись не только на незнание позиции своего правительства, но и на явное нежелание Польши принимать советскую помощь. И знакомый эпилог: «Закончил Галифакс заявлением о желании поддерживать со мной возможно более тесный контакт».[373]

Что же произошло? Что замыслил Галифакс, которого Ванситарт каламбурно прозвал «святая лиса» (Halifax = «holy fox»)? Ллойд Джордж выступил против гарантий Польше, пока они не опираются на поддержку Советского Союза: «При отсутствии твердого соглашения с СССР, – сказал он Чемберлену после оглашения декларации, – я считаю ваше сегодняшнее заявление безответственной азартной игрой, которая может очень плохо кончиться».[374] Ллойд Джордж был «лисом» не меньше Галифакса, но лишенным показной святости последнего. Он понимал, что Великобританию втягивают в игру почище Версаля и при гораздо менее выгодном соотношении сил.

Действительно, с весны 1939 г. Галифакс, при поддержке лордов Лотиана и Астора, прилагал усилия к вовлечению Советского Союза во фронт «миролюбивых государств» против Германии – как бы невзначай подставляя Москву под удар вермахта – и даже решился на переговоры с большевиками. При этом он же откровенно заявлял своим коллегам по кабинету: «Наша главная цель в переговорах с СССР заключается в том, чтобы предотвратить установление Россией каких-либо связей с Германией».[375] И не более! Чемберлен в целом поддерживал своего министра, но вяло: видимо, природный практицизм и осторожность в нем иногда все же просыпались.

История трехсторонних московских переговоров лета 1939 г. хорошо известна, что позволяет воздержаться как от пересказа событий, так и от каких-либо домыслов.[376] Документы показывают, что, по крайней мере, к дипломатическим переговорам Москва отнеслась со всей серьезностью, о чем свидетельствует конкретный характер советских предложений. Понимая, что политический «протокол о намерениях» или договор без взаимных военных обязательств не только не остановит, но разозлит Германию, Молотов в телеграмме советским полпредам в Лондоне и Париже 17 июля ясно заявил: «Без совершенно конкретного военного соглашения, как составной части всего договора, договор превратился бы в пустую декларацию, на которую мы не пойдем». И добавил в присущей ему грубоватой, но откровенной манере: «Только жулики и мошенники, какими проявляют себя все это время господа переговорщики с англо-французской стороны, могут, прикидываясь, делать вид, что будто бы наше требование одновременности заключения политического и военного соглашения является в переговорах чем-то новым… Непонятно только, на что они рассчитывают, когда пускаются в переговорах на такие неумные проделки. Видимо, толку от всех этих бесконечных переговоров не будет. Тогда пусть пеняют на себя».[377]

Что же касается военных переговоров августа 1939 г., то – в условиях срыва предшествовавших им политических переговоров – они изначально были обречены на неуспех. Более того, советская сторона имела достаточно оснований полагать, что партнеры не принимают их всерьез: постоянные проволочки с посылкой делегации, низкий ранг делегатов, отсутствие у них необходимых полномочий и т.д. «Таким образом, для англо-французской стороны речь шла о ведении бесплодных переговоров, которые было желательно затянуть на максимально долгий срок, что могло, по мнению Лондона и Парижа, удержать Германию от начала войны в 1939 г. и затруднить возможное советско-германское сближение. Со своей стороны советское руководство, будучи в целом осведомлено о подобных намерениях англо-французского руководства, назначило представительную военную делегацию <во главе с наркомом обороны К.Е. Ворошиловым. – В.М.>, обладавшую всеми возможными полномочиями. Были разработаны варианты военного соглашения, которые можно было смело предлагать партнерам, не опасаясь, что они будут приняты».[378] Сколь ни категоричным может показаться последнее высказывание М.И. Мельтюхова, оно основано на подробно цитируемых им документах. Даже антисоветски настроенный Д. Хоггэн признал: «Трудно отрицать, что Галифакс в полной мере заслужил такое отношение».[379]

Недоверие сторон в отношении истинной позиции и истинных намерений друг друга с самого начала было не только сильным, но и взаимным (замечу, что его подогревали постоянные антисоветские высказывания польских лидеров в беседах с представителями Англии). И Лондон, и Москва выдвигали все новые предложения и контр-предложения, как бы проверяя пределы готовности партнера к компромиссу, поэтому относить медлительность и конечный неуспех переговоров только на счет неуступчивости советской стороны, как это делали британские дипломаты, по меньшей степени несправедливо. Участие Советского Союза в войне против Германии неизбежно приводило к необходимости прохождения частей Красной армии через территорию Польши или Румынии, что, как известно, оказалось неразрешимой проблемой уже в период судетского кризиса, и продолжало оставаться таковой, когда танки Гудериана пересекли польскую границу с другой стороны.

Трудно не согласиться и с другим выводом М.И. Мельтюхова: «Весной-летом 1939 г. Англия и Франция вновь старались найти приемлемую основу соглашения с Германией, используя для давления на Берлин угрозу сближения с СССР. Однако было совершенно очевидно, что они не горели желанием иметь Москву в качестве равноправного партнера [Об этом говорит и такой факт: британское правительство посчитало «унизительной» поездку в Москву Галифакса, хотя приглашавший его на переговоры Молотов был не только наркомом иностранных дел, но и председателем Совнаркома, т.е. премьер-министром.] – это полностью противоречило их внешнеполитической стратегии».[380] Сталин и Молотов оказались не глупее Галифакса и атлантистский маневр с «клином» разгадали. Теперь «московский Тильзит» Молотова-Риббентропа становится еще более понятным.

Такие разные по своим взглядам и подходам историки, как К. Квигли и Д. Хоггэн, прямо делали вывод о сознательном провоцировании войны Галифаксом. Честно говоря, верится в это с трудом, но… как еще интерпретировать факты? Поневоле вспомнишь знаменитый вопрос Милюкова: «Что это, глупость или измена?!» А. Тэйлор склонялся к первому варианту: «Война 1939 г. отнюдь не планировалась заранее. Она была ошибкой, результатом дипломатических промахов обеих сторон».[381]

В книге «Англо-американский истеблишмент», написанной в 1949 г., но увидевшей свет только 32 года спустя, через четыре года после смерти автора, Квигли обосновал второй вариант, придя к такому выводу несколько неожиданным путем. Он исследовал не дипломатические перипетии последних предвоенных лет, но механизм функционирования британского истеблишмента на протяжении более полувека – от Сесила Родса до конца Второй мировой войны.[382]

Галифакс входил во «внешний круг» неформальной, но четко структурированной и очень влиятельной группы, которая сформировалась в 1890-е годы вокруг пассионарного империалиста Сесила Родса, мечтавшего подчинить британскому влиянию всю Африку, и его единомышленника лорда Милнера, многократно входившего в состав правительства. Кроме Милнера (Роде рано умер) к старшему поколению группы принадлежали барон Натан Ротшильд, лорды Розбери и Бальфур, премьер Южно-Африканского Союза Смэтс и другие. В описываемое нами время почти все они или умерли, или отошли от дел, но на смену пришло выращенное ими новое поколение, лидерами которого были лорды Астор и Лотиан (посол в США в 1939-1940 гг.). В «концерте» с ними играли влиятельные политики Саймон, Хор и Эмери, многолетний издатель «Таймс» Доусон, популярные политические аналитики и публицисты Лайонел Кертис, Арнольд Тойнби и Эдвард Карр (двое последних хорошо известны как историки) и еще многие чиновники, интеллектуалы, лоббисты и даже священники. Следует добавить, что большая часть членов группы была связана общностью образования (Оксфорд), карьеры (служба за границей или в колониях, особенно в Индии и Южной Африке, затем в Лиге Наций), тяги к интеллектуальному «пиару» (книги, статьи и лекции по вопросам колониальной и внешней политики, обычно с публичным восхвалением товарищей по группе), а также родственными связями (это Квигли описал настолько подробно, что у читателя начинает рябить в глазах от перечисления имен, титулов и дат). Большая часть биографий членов группы, включая статьи в наиболее авторитетном британском «Национальном биографическом словаре», написана ее же членами (это характерно и для масонства). Временами деятельность группы вполне подпадала под определение «тайное общество». Кстати, именно такова была первоначальная задумка Родса, никогда не доверявшего «публичным людям», но верившего в личную преданность и взаимные интересы.

С этой группой, члены которой часто собирались в загородном имении Асторов Клайвден, связан созданный левыми журналистами, а затем историками миф о «клайвденской клике» – круге консерваторов, стоявших за Чемберленом, более всего на свете желавших расправиться с Советским Союзом, а потому старательно «умиротворявших» Гитлера в Европе. Доля правды в этом есть, но незначительная, а сама эта интерпретация неверна и опасна, потому что игнорирует главное. Группа сложилась задолго до большевистской революции и вне какой-либо связи с Россией. Ее членов более всего волновало укрепление Британской империи, а затем Британского содружества наций, сама концепция которого была разработана ее идеологами. Позиция группы изначально была антигерманской, что четко проявилось в годы Первой мировой войны и во время Парижской конференции, в работе которой участвовали многие ее члены. В Германии, вне зависимости от ее политического режима, они всегда видели главного врага, хотя формы и методы борьбы с ним менялись – отсюда возможные заигрывания и с Берлином (оппозиция подчеркнуто жесткой линии Ллойд Джорджа на рубеже 1918-1919 гг.), и с Москвой (поддержка, хотя и с оговорками, идеи «коллективной безопасности» в середине 1930-х годов). Группа была настроена антирусски и антисоветски, но опасалась не столько «первого в мире государства рабочих и крестьян», сколько продолжения экспансионистской политики России в Центральной Азии, особенно в направлении Индии. Советские историки вообще были склонны преувеличивать внимание, которое уделялось нашей стране за рубежом. «Клайвденцев» куда больше волновали Индия, Ирландия, Палестина, Лига Наций и отношения с доминионами, а также с Германией и Францией (последней они, кстати, тоже не симпатизировали).

Составной частью «клайвденского мифа» является утверждение, что Чемберлен был если не лидером группы, то ее ставленником. Это совершенно неверно. В группу не входил ни один из британских премьеров XX века, кроме Бальфура, хотя члены группы присутствовали в каждом кабинете, невзирая на его партийность. Чемберлен пришел к руководству консервативной партией с опорой отчасти на старшего брата, отчасти на Болдуина, а еще благодаря репутации «практика», а не «говоруна» вроде Ллойд Джорджа или Черчилля. «Клайвденцы» не поддерживали «беллицистских» речей, покуда считали их несвоевременными и не подкрепленными готовностью к войне. В 1935-1937 гг. Лотиан, Астор, Саймон, Хор, Галифакс могли казаться «апостолами умиротворения», поскольку были больше заняты удержанием Индии в британской орбите, поисками компромисса с арабами и евреями в Палестине, укреплением Лиги Наций, которую пытались превратить (безуспешно) в эффективное средство контроля над миром, а также созданием влиятельной интеллектуально-пропагандистской сети, в которую входили «Таймс», трибуна группы – журнал «Круглый стол», Оксфорд, особенно колледжи All Souls и Balliol, а также Королевский институт международных отношений [С усилением англо-японских противоречий в 1930-е гг. группа стала уделять повышенное внимание Международному тихоокеанскому институту.]. Когда ситуация изменилась, Лотиан и Галифакс выступили в качестве ярых германофобов, коими они всегда оставались. Когда в конце 1940 г. Лотиан скоропостижно скончался, Черчилль направил послом в Вашингтон на смену ему именно Галифакса, который всю войну не покладая рук трудился для обеспечения солидарности союзников. Принято считать, что Черчилль просто удалил из правительства видного «умиротворителя», хотя тут явно прослеживается личный мотив. Новым министром стал Иден – послушное орудие в руках премьера, в то время как Галифакс не только обо всем имел «свое суждение», но был еще и представителем мощной группы, влияния которой Черчилль мог опасаться.

Неудивительно, что именно эти люди, более всего опасавшиеся создания континентального блока, всеми силами пытались вбить в него клин, оторвать потенциальных союзников друг от друга. Когда же это не удалось, Галифакс, Черчилль, Рейно и Даладье стали готовиться к новой войне – против Германии и СССР. Поводом стала финская война, хотя основные кампании предполагались на юге, в направлении Баку. Однако тиски «от Петсамо до Дарданелл» не получились: сначала Советский Союз заключил мир с Финляндией, потом Гитлер напомнил, что «странная война» закончилась. Об этом хорошо и подробно написано в книге В.Я. Сиполса «Тайны дипломатические»,[383] к которой я и отсылаю интересующихся читателей.


Глава шестая «НАШ ОТВЕТ ЧЕМБЕРЛЕНУ»

Наша политика явно делает какой-то крутой поворот, смысл и последствия которого мне пока еще не вполне ясны.

Дневник И.М. Майского, 24 августа 1939 г.

Советское правительство особенно радо увидеть у себя господина Риббентропа, ибо этот человек никогда не приезжает понапрасну.

В.М. Молотов, на ужине в Кремле, 28 сентября 1939 г.
Осима пьет кипяток

Негодование иностранных лидеров по поводу советско-германского пакта о ненападении было почти повсеместным, хотя имело разные причины. Наиболее остро и болезненно отреагировали в Токио, потому что Гитлер и Риббентроп до последнего держали союзников в неведении относительно своих ближайших конкретных планов. Временный поверенный в делах СССР в Японии Н.И. Генералов сообщал в НКИД уже 24 августа: «Известие о заключении пакта о ненападении между СССР и Германией произвело здесь ошеломляющее впечатление, приведя в явную растерянность особенно военщину и фашистский лагерь… Заслуживает внимания усиленная деятельность Коноэ, Мацудайра и Кидо [Принц Коноэ был председателем Тайного совета, Мацудайра – министром двора, маркиз Кидо – министром внутренних дел и одним из ближайших советников Коноэ.]. Газеты начинают, пока осторожно, обсуждать возможность заключения такого же пакта Японии с СССР… В высказываниях многих видных деятелей признается неизбежность коренного пересмотра внешней политики Японии, и в частности к СССР».[384] Ему вторили сообщения разведки: «Большинство членов правительства думают о расторжении антикоминтерновского договора с Германией. Торговая и финансовая группы почти что договорились с Англией и Америкой. Другие группы, примыкающие к полковнику Хасимото и к генералу Угаки [Полковник Хасимото – влиятельный деятель радикально-националистических кругов. Угаки, бывший военный министр и министр иностранных дел, придерживался атлантистской ориентации, поэтому в тексте скорее всего ошибка; речь, возможно, идет о генерале Араки, бывшем военном министре и видном идеологе радикального национализма.], стоят за заключение договора о ненападении с СССР и изгнание Англии из Китая. Нарастает внутриполитический кризис».[385] «Союз Японии с Германией и Италией и Антикоминтерновский пакт превращаются в пустую бумагу. Вся ответственность возлагается на правительство, которое не сумело предусмотреть этого. Дипломатия Арита привела к полной изоляции Японии, требует <sic!> установления новой дипломатии… Японский корреспондент из Рима сообщил, что <в> ближайшие дни Италия объявит о заключении с СССР пакта о ненападении».[386] Доктор Геббельс имел все основания записать в дневнике 24 августа: «Японцы опоздали на автобус. Сколько раз фюрер убеждал их присоединиться к военному союзу, даже заявив им, что иначе будет вынужден объединить силы с Москвой… Теперь Япония полностью изолирована».[387] Полгода спустя бывший британский посол в Берлине Гендерсон, обличая беспринципность и коварство нацистской дипломатии, использовал тот же пример: «Япония была выброшена прочь как выжатый лимон, как только Гитлер решил, что СССР больше подходит для достижения его ближайших целей, нежели Япония».[388]

22 августа статс-секретарь МИД Вайцзеккер разослал в дипломатические миссии за рубежом циркулярную ноту. Кратко осветив ход переговоров и мотивировав необходимость скорейшей нормализации двусторонних отношений перед лицом «польского кризиса», он возвещал:


«Поступая таким образом, мы последовательно старались не нанести ущерба нашим отношениям с дружественными державами, особенно с Италией и Японией, и давали понять это Советскому Союзу на каждой стадии переговоров. Мы ожидаем, что и в японо-советских отношениях наступит желанная обеим сторонам передышка, которая приведет к дальнейшему ослаблению напряженности. Возможное обвинение в том, что, заключив соглашение с Советским Союзом, мы нарушили принципы Антикоминтерновского пакта, в данном случае не имеет силы. Эволюция Антикоминтерновского пакта все более и более вынуждала державы видеть своего главного врага в Британии. Кроме того, русский большевизм при Сталине пережил структурные изменения решающего характера. Вместо идеи мировой революции на первый план вышли идеи русского национализма и консолидации советского государства на его нынешней национальной, территориальной и социальной основе. В этой связи стоит обратить внимание на устранение евреев с руководящих постов в Советском Союзе (падение Литвинова в начале мая). Разумеется, оппозиция коммунизму внутри Германии остается полностью прежней. Борьба с любым возобновлением попыток проникновения коммунизма в Германию будет продолжаться с прежней суровостью. Во время переговоров Советскому Союзу не было оставлено никаких сомнений на этот счет, и он полностью принял данный принцип».[389]


Этими разъяснениями предлагалось руководствоваться на все случаи жизни.

За месяц до вояжа в Москву Риббентроп, похоже, ни разу не встречался с Осима. Только в 11 часов вечера 21 августа он позвонил послу и без лишних слов проинформировал его о завтрашнем визите, выслушав в ответ гневную филиппику о нарушении секретного протокола к Антикоминтерновскому пакту. Несмотря на поздний час, Осима немедленно отправился за объяснениями к замещавшему министра Вайцзеккеру. Запись беседы, сделанная статс-секретарем на следующее же утро, представляет большой интерес, поэтому приведем ее от начала до конца.


«После того, как Имперский Министр иностранных дел вчера поздно вечером кратко, по телефону из Бергхофа, информировал японского посла о последнем повороте в отношениях между Берлином и Москвой, я около полуночи принял господина Осима для беседы, которая продолжалась в течение приблизительно часа. Японский посол, как всегда, держался хорошо. В то же время я заметил в нем некоторое беспокойство, которое возросло в ходе беседы.

Сначала я описал Осима естественный ход событий, который привел нас к сегодняшнему заключению пакта о ненападении. После того как Осима выразил свое беспокойство, мы в конце концов пришли к соглашению о том, как Осима может убедить свое правительство в необходимости и выгоде текущих событий.

Как и ожидалось, Осима коснулся следующих двух моментов:

1. Если Россия освободится от забот в Европе, она усилит свой фронт в Восточной Азии и оживит китайскую войну.

2. Юристы в Токио, а их там много, будут обсуждать соответствие нашего сегодняшнего поведения с известными предыдущими германо-японскими переговорами.

Осима добавил, что нет никакой пользы в протестах против совершившихся фактов. Он, однако, ожидает в Японии некоторый шок и хотел бы ослабить его, послав сегодня же ночью телеграфное сообщение.

Мои аргументы касались приблизительно следующего:

1. Мы не делаем ничего такого, что могло бы поставить под вопрос наши дружеские отношения с Японией. Наоборот, мы продолжаем придерживаться их и ценим деятелей, подобных Осима, которые действовали и будут действовать в этом направлении наиболее энергично.

2. Настоящие события не были неожиданны в такой уж степени, так как Имперский Министр иностранных дел несколько месяцев назад информировал японского посла о том, что нормализация германо-русских отношений стоит того, чтобы ее добиваться.

3. Подобное соглашение вынуждает нас сделать шаги на пути к умиротворению японо-русских отношений и к обеспечению стабильности такого положения в течение довольно длительного периода времени. То, что Япония в настоящий момент не ищет японо-русского конфликта, является очевидным. У меня даже создалось впечатление, что русская сторона будет приветствовать соглашение между Москвой и Токио.

4. Со времени составления Антикоминтерновского пакта (упомянутого Осима) фронт наших противников был расстроен как Японией, так и Германией. Ясно как день, что для Японии Англия стала врагом № 1, а Германии угрожает не столько русская, сколько британская политика. В соглашении, достигнутом с Москвой, заинтересованы обе стороны <т.е. Германия и Япония. – В.М.>.

5. Раз уж Осима напоминает о некоторых прежних германо-японских переговорах, мы не можем не указать на то, что мы с бесконечным терпением углубляли германо-японские отношения. В течение полугода мы ждали, что услышим из Японии хоть какое-то эхо. Однако, японское правительство тянуло, и заслуга Осима в том, что он откровенно признавал это и напоминал о необходимости торопиться.

6. Наши экономические и политические переговоры с Москвой длились в течение некоторого времени. Переговоры о пакте о ненападении, однако, являются совершенно новыми. Возможность для них представилась только два-три дня назад. Польское высокомерие может втянуть нас в войну уже на этой неделе. Безусловно, что только такая нехватка времени заставила нас решительно действовать.

Посол Японии записал эти замечания и в заключение заверил меня в своем неизменном желании работать и далее в целях германо-японской дружбы. Кроме того, он надеется, что сможет сегодня же <22 августа. – В.М.> коротко повидаться с Имперским Министром иностранных дел, если последний будет проезжать через Берлин, для того чтобы его доклад в Токио имел больший вес. Если будет необходимо, Осима приедет на аэродром».[390]


На аэродром Осима приехал растерянным и подавленным. В краткой беседе (на большее не хватило времени) Риббентроп еще раз выразил сожаление, что Германия была вынуждена к столь быстрым и решительным действиям, и повторил все прежние аргументы, от англо-французского «окружения» до неудачи переговоров об альянсе трех держав. Он подчеркнул целесообразность скорейшей нормализации японо-советских отношений: «наилучшей политикой для нас будет заключить японо-германо-советский пакт о ненападении, а затем двинуться против Англии». Аналогичные аргументы рейхсминистр приводил 20 сентября генералу Тэраути, принимая его в завоеванном Сопоте, а Шуленбург – несколько ранее – своему японскому коллеге Того в Москве.[391] На вопрос Осима об «укреплении» Антикоминтерновского пакта Риббентроп решительно ответил, что теперь с этим покончено и что «наши две страны должны идти вместе по другому пути». Посол сказал, что изменение ситуации вынуждает его просить об отставке, перспектива которой встревожила рейхсминистра. По его указанию Вайцзеккер предписал Отту приложить все возможные усилия к сохранению Осима на посту.[392]

О реакции на заключение советско-германского договора второго борца за «укрепление» союза трех держав Сиратори мы достоверно ничего не знаем. Очевидно, он узнал о случившемся 22 августа из утренних газет. Известно, что в тот же день он встретился с Чиано, но в сохранившихся документах никаких подробностей нет, а в дневнике министра этот факт вообще не отражен.[393] В следующие два дня Чиано получил серию телеграмм от итальянского посла в Токио Аурити, с которыми сразу же ознакомил германского посла в Риме Макензена. Описывая шок, вспышку националистических (особенно антигерманских и антикитайских) настроений, полный крах надежд на трехсторонний пакт и неминуемый правительственный кризис, Аурити предсказывал: «1. Падение теперешнего правительства и новый англофильский кабинет. 2. Изменение курса японской внешней политики. 3. Отзыв посла в Берлине и, возможно, также в Риме. 4. Направление подкреплений в Квантунскую армию, чтобы уравновесить русские подкрепления в этом районе».[394] Чиано дал указание Аурити разъяснить японцам, что «1) итальянская политика не претерпела никаких изменений, дружба и понимание в отношении Японии неизменны; 2) при оценке положения японцам следовало бы помнить, что любое ослабление позиций Англии и Франции в Европе было бы только выгодно для Японии; 3) отзыв послов явился бы беспрецедентным компрометирующим шагом и только серьезно осложнил бы складывающуюся ситуацию, которая для Японии совсем не выглядит неблагополучной».[395] Содержание своих инструкций Чиано также сообщил Макензену. Но это «разъяснение» и предпринятые одновременно аналогичные демарши Отта ничего не изменили. После «неприятного разговора» Арита, уже знавший подробности бесед Осима с Вайцзеккером и Риббентропом, открыто обвинил Германию в нарушении Антикоминтерновского пакта и холодно объявил о прекращении переговоров с Германией и Италией.[396]

26 августа Осима снова был в МИД – на сей раз с официальным протестом японского правительства по поводу заключения пакта с Москвой и с сообщением о прекращении переговоров, о чем там уже знали от Отта. Его принял Вайцзеккер, который, действуя по личному указанию министра, отказался обсуждать протест по существу, заявив, что в неуспехе переговоров виноват лично Арита, а затем «неофициально, но как друг и товарищ» посоветовал послу… вообще не вручать ноту, дабы не усугубить и без того напряженное положение и не испортить окончательно отношения двух стран, над укреплением которых они оба немало потрудились. С несвойственной дипломатам откровенностью статс-секретарь порекомендовал Осима спрятать ноту в карман, сделать вид, что сегодняшней встречи вообще не было и подумать над тем, что сообщить в Токио.[397] Посол принял «товарищеский совет», официально проинформировав Гитлера и Риббентропа о протесте только 18 сентября, по окончании польской кампании, когда явился с поздравлениями по этому поводу. К тому времени нота, конечно, не имела уже никакого значения.

В деле о невручении ноты некоторую роль сыграл и Сиратори, которого на Токийском процессе попытались представить едва ли не инициатором всего дела. Обвинение основывалось на обнаруженном в германских архивах меморандуме советника германского посольства в Риме Плессена о беседе с Сиратори 4 сентября. Согласно этому меморандуму, Сиратори сказал Плессену, что будучи проинформирован (кем?) о предстоящем вручении ноты, он позвонил в Берлин, чтобы «предотвратить протест, если возможно», но Осима уже уехал на ту самую встречу с Вайцзеккером, на которой статс-секретарь отклонил протест. Вернувшись из МИД, посол узнал о звонке Сиратори (но не перезвонил ему? – по крайней мере, об этом нигде не сказано), а затем сообщил в Токио, что протест неприемлем. Получив новое указание все равно вручить его, Осима на сей раз открыто пренебрег им.[398] Очевидно, однако, что сделал он это под влиянием не Сиратори, а Вайцзеккера и Риббентропа. В аффидевите Сиратори пояснил, что, узнав о предстоящем демарше, он прежде всего посоветовал Арита самому вручить ноту германскому послу в Токио для передачи в Берлин, потому что «было бы слишком жестоко заставить Осима «пить кипяток» вдобавок к его глубокому огорчению из-за германо-советского сближения». Только после этого он позвонил Осима, порекомендовав ему ничего не предпринимать до получения инструкций от министра.[399] Арита, как и можно было предположить, не только не внял совету Сиратори, но поступил как раз наоборот: ограничившись устным заявлением Отту, он не без злорадства предоставил Осима «пить кипяток» и хотел подвергнуть его еще более унизительной процедуре повторного вручения отвергнутой ноты. Впрочем, всем было ясно, что дни правительства в Токио сочтены, и генерал-посол со спокойной душой внял совету Вайцзеккера, продемонстрировав отношение истинного самурая к своему «штатскому» начальнику.

После нескольких дней колебаний кабинет Хиранума 28 августа подал в отставку, заявив: «Поскольку в Европе создалась новая, сложная и запутанная обстановка… возникла необходимость в отказе от прежней политики и в выработке нового политического курса… Полагаем, что в данный момент первоочередной задачей является поворот в политике и обновление состава кабинета».[400] Причиной очевидного провала политики правительства и коллективной «потери лица» был отнюдь не сам курс на союз с Германией и Италией и «укрепление» Антикоминтерновского пакта, как до недавнего времени упорно утверждали некоторые историки, но приверженность Хиранума и Арита «дипломатии разведенной туши», нежелание принимать определенные решения, связывать себя обязательствами и брать на себя ответственность.[401] После отставки Арита несколько раз пытался публично оправдаться, дополнительно сыграв на закономерной вспышке антигерманских настроений, но это была лишь попытка «сделать хорошую мину при плохой игре».[402] Еще один бывший министр иностранных дел, атлантист Сато назвал введение советских войск в Польшу, в соответствии с договором с Германией, агрессией и предательством, высказавшись таким образом против сближения с Москвой.[403]

Антикоминтерновский пакт, заключенный в бытность Арита министром и официально провозглашенный одной из основ японской внешней политики, умер – если не по букве (формально-то он остался в силе!), то по духу. Теперь Японии предстояло перед всем миром определить свое отношение к «дорогому покойнику», что оказалось делом весьма нелегким. В книге, адресованной зарубежной аудитории и, похоже, преследовавшей пропагандистские цели, видный политолог и политический аналитик Рояма писал, что заключение договора между Москвой и Берлином «резко ухудшило взаимоотношения внутри «оси» в целом» и что теперь прежний пакт «исчерпал все свои практические намерения и цели», хотя политика Японии в отношении Коминтерна осталась прежней,[404] – осудив таким образом действия Германии. Интересно, что обращаясь к японским читателям, Рояма приветствовал этот же договор как начало формирования «нового экономического и политического порядка в Восточной Европе», а несколько раньше прямо говорил о «новом империализме» Германии, Италии и СССР как атаке на «старый национализм» англосаксов и их союзников, что, с его точки зрения, было явлением сугубо положительным.[405] В подходе Рояма к событиям заметно несомненное влияние геополитических теорий и методов Хаусхофера (и отчасти Макиндера), которые он изучал и пропагандировал.[406] В ноябре 1940 г., возвращаясь к событиям августа 1939 г., Рояма многозначительно назвал пакт Молотова-Риббентропа «решением проблемы, которое пытались предотвратить британские геополитики и которого желали германские геополитики».[407]

Фамилия нового премьера отставного генерала Абэ была названа уже в день отставки его предшественника, а 30 августа он завершил формирование кабинета. Выбор вызвал всеобщее, притом неблагожелательное удивление. По мнению японской прессы, в столь критический момент «назначение льстеца и угодника Абэ новым премьером звучит как насмешка».[408] Уже при первой встрече с советским поверенным в делах Генераловым 7 сентября он произвел «неважное» впечатление «пройдохи и не совсем умного хитреца».[409] «Темная лошадка», по определению британского посла Крейги, человек без опыта государственной деятельности и определенного политического лица, Абэ казался сугубо «переходной» фигурой. Очень многое, разумеется, зависело от нового министра иностранных дел, назначения которого пришлось ждать почти месяц (до 25 сентября), в течение которого в правительстве и в министерстве шла непрерывная борьба. Информируя Галифакса, Крейги уже 31 августа называл возможными кандидатами Сигэмицу и Того, т.е. атлантиста и умеренного «континенталиста», но никак не радикала вроде Сиратори и тем более Осима.[410] Атлантисты ратовали за Сигэмицу, военные и националисты-консерваторы хотели, чтобы Абэ оставил пост за собой (как в свое время Танака Гиити), а «обновленцы» уже не в первый раз выдвигали Сиратори. Аурити докладывал в Рим, что Великобритания лоббирует назначение проанглийского министра, но «наше посольство работает в противоположном направлении».[411] В итоге выбор пал на отставного вице-адмирала Номура, имевшего некоторый дипломатический опыт по урегулированию конфликтов в Китае. Атлантистская ориентация нового министра сомнений не вызывала и отчетливо проявилась в полном нежелании добиваться улучшения отношений с Германией и вообще рассматривать идею японо-германо-советского блока. В Берлине место попавшего в опалу Осима занял посол в Бельгии Курусу. Он решительно назвал предлагавшийся в это время Сиратори проект союза четырех евразийских держав «абсурдным» из-за антисоветского, а теперь и антигерманского настроя японского общественного мнения. Неудивительно, что симпатий Гитлера и Риббентропа новый посол не снискал.[412] Подводя итоги года, Аурити пришел к выводу, что борьба «проамериканской» и «просоветской» (иными словами, атлантистской и евразийской) фракций японского МИД. приводит к сбалансированной, но нерешительной политике, когда ни одна из них не может добиться успеха.[413] Одним словом, снова «разведенная тушь».

В Токио «двойной шок» (определение М. Миякэ) от заключения советско-германского пакта и военных неудач на Халхин-Голе сменился «контршоком» от начала войны в Европе, куда менее сильным и болезненным. Позиция Японии не была полностью прогерманской как из-за «предательства» Гитлера, так и с учетом существовавших дотоле дружеских отношений с Польшей. 4 сентября кабинет Абэ опубликовал заявление о «неучастии в европейской войне»: наблюдатели обратили внимание на выбор слова «неучастие», а не «нейтралитет». В следующем программном заявлении 13 сентября главной задачей внешней политики было названо урегулирование «Китайского инцидента» путем поддержки тех сил, которые согласятся на союз с Японией и Маньчжоу-Го.[414] На втором месте стояла нормализация отношений с СССР: 7 сентября премьер говорил об этом Генералову в Токио, а два дня спустя посол Того подтвердил всё сказанное Молотову в Москве.[415]

«Это падшей Польши тень парит…»

22 августа полпред Майский телеграфировал в Москву:


«Полученное в Лондоне 21-го поздно вечером сообщение о предстоящем полете Риббентропа в Москву для переговоров о пакте о ненападении вызвало здесь величайшее волнение в политических и правительственных кругах. Чувства было два – удивление, растерянность, раздражение, страх. Сегодня утром настроение было близко к панике. К концу дня наблюдалось известное успокоение, но глубокая тревога все-таки остается. Симптомом этого является решение британского правительства созвать на 24-е парламент и принять в течение одного дня «закон об охране королевства», действовавший во время последней войны и отмененный с заключением мира. Закон этот предоставляет правительству исключительные полномочия в деле обороны страны».[416]


24 августа он же записывал в официальном дневнике:


«В городе смятение и негодование. Особенно неистовствуют лейбористы. Они обвиняют нас в измене принципам, в отказе от прошлого, в протягивании руки фашизму… Консерваторы держатся много спокойнее. Они никогда всерьез не верили ни в Лигу наций, ни в коллективную безопасность и сейчас гораздо проще воспринимают возврат Европы к политике «национального интереса»…».[417]


Другого трудно было ожидать.

Официальный Лондон отреагировал на «пакт Молотова-Риббентропа» спешным подписанием 25 августа соглашения о взаимопомощи с Польшей, которое можно назвать «пактом Галифакса-Рачиньского». Переговоры об этом начались еще 19 августа, но зашли в тупик; советско-германский пакт вынудил стороны к экстренным действиям, и Бек немедленно дал Рачиньскому добро на проведение переговоров и подписание соглашения.

Оно было направлено против некоей «европейской державы» и предполагало следующее:


«Статья 1. Если одна из Договаривающихся Сторон окажется вовлеченной в военные действия с европейской державой в результате агрессии последней против этой Договаривающейся Стороны, то другая Договаривающаяся Сторона немедленно окажет Договаривающейся Стороне, вовлеченной в военные действия, всю поддержку и помощь, которая в ее силах.

Статья 2. 1. Положения статьи 1 будут применяться также в случае любого действия европейской державы, которое явно ставит под угрозу, прямо или косвенно, независимость одной из Договаривающихся Сторон, и имеет такой характер, что сторона, которой это касается, сочтет жизненно важным оказать сопротивление своими вооруженными силами. 2. Если одна из Договаривающихся Сторон окажется вовлеченной в военные действия с европейской державой в результате действия этой державы, которое ставит под угрозу независимость и нейтралитет другого европейского государства таким образом, что это представляет явную угрозу безопасности этой Договаривающейся Стороны, то положения статьи 1 будут применяться, не нанося, однако, ущерба правам другого европейского государства, которого это касается.

Статья 3. Если европейская держава попытается подорвать независимость одной из Договаривающихся Сторон путем экономического проникновения или иным способом, Договаривающиеся Стороны окажут поддержку друг другу в противодействии таким попыткам. Если европейская держава, которой это касается, прибегнет после этого к военным действиям против одной из Договаривающихся Сторон, то будут применяться положения статьи 1».[418]


И так далее, всего восемь статей, с необходимыми дипломатическими экивоками. Суть пакта разъяснял секретный протокол, впервые опубликованный только в 1945 г. (само соглашение было обнародовано немедленно): он определял, что под «европейской державой» стороны понимают Германию.

Что все это означало в переводе с дипломатического языка на язык реальной политики? Если Германия нападет на Польшу (на Великобританию она нападать не собиралась) или окажет на нее давление иным путем, включая экономические меры, Великобритания придет ей на помощь – надо полагать, вплоть до объявления войны. Об объявлении войны прямо нигде не говорится, но статья 7 предусматривала: «Если Договаривающиеся Стороны будут вовлечены в военные действия в результате применения настоящего соглашения, они не будут заключать перемирие или мирный договор кроме как по взаимному соглашению». Кроме того, секретный протокол разъяснялось туманную вторую статью: «Случай, предусмотренный параграфом 1 статьи 2 соглашения, относится к Вольному городу Данцигу <который Польша считала сферой своего влияния, несмотря на 92% немецкого населения и абсолютное большинство нацистов в городском сенате, который еще в 1933 г. высказался за воссоединение с Рейхом. – В.М.>; случаи, предусмотренные параграфом 2 статьи 2, относятся к Бельгии, Голландии, Литве». Другие пункты протокола предусматривали возможное распространение соглашения на Латвию, Эстонию и Румынию.

Любая вооруженная экспансия Гитлера на Восток автоматически делала Великобританию его врагом; в случае вооруженной экспансии на Запад Польша должна была ударить по германским тылам. Соглашение было бы вполне разумным, если бы в Лондоне всерьез собирались его выполнять. Удержать Гитлера от нападения на Польшу после заключения пакта с Россией оно явно не могло. Любое вооруженное выступление со стороны Польши автоматически приводило к ее разгрому и разделу между Берлином и Москвой. Оказать ощутимую военную помощь Польше в случае боевых действий на ее территории Великобритания была не способна в силу географических причин, что было ясно уже после мартовских «гарантий» Чемберлена. Единственный вариант – боевые действия против Германии на континенте, которые заставили бы Гитлера вести войну на два фронта; они были возможны только с территории третьих стран, но Франция следовала в фарватере британской политики. Тогда в силу вступал тот сценарий, который в конце концов и осуществился: после быстрого разгрома Польши вся мощь упоенного победой вермахта будет брошена на Запад, и тогда тем, кто объявил войну, несдобровать.

Только после войны, из «трофейных» документов, стало известно, что к такому варианту Германия в военном отношении просто не была готова. Публикация этих данных сначала в официальном докладе генерал-майора Ч. Робинсона военному министерству США «Организация и методы боевого обеспечения иностранных армий» в октябре 1947 г., а затем в тщательно документированной книге историка Б. Клейна в 1959 г. высветила картину грандиозного обмана, которым, каждые в своих целях, пользовались «беллицисты» и «умиротворители» до войны и официальные историки после войны.[419] Книга Клейна, получившая большой резонанс, стала объектом ожесточенных нападок советской историографии, но была высоко оценена многими видными учеными, включая Г.Э. Барнеса. Из этих и других публикаций стало ясно, что Черчилль и Ротермир – каждый по своим соображениям – долгие годы пугали европейскую и американскую общественность фантастическими цифрами германских вооружений. Интересно, сами они им верили или нет? Британское правительство тоже пользовалось этими «данными», что в глазах многих придавало им официальный статус и служило гарантией достоверности. Гитлер с Герингом этой «цифири» не опровергали, поскольку она позволяла им успешнее блефовать.

Взятая отдельно, польская кампания в любом случае была заведомо проигрышной для Варшавы. Никто в Европе всерьез не собирался «умирать за Данциг». Но не случайно Гитлер готов был на любые уступки Сталину ради заключения пакта с Россией. Не случайно фюрер был откровенно напуган, когда Великобритания и Франция объявили ему войну, несмотря на все заверения Риббентропа, что этого не произойдет. Об этом есть немало свидетельств, начиная с воспоминаний Шмидта, переводившего последние беседы Гитлера с Гендерсоном и Кулондром 3 сентбяря, когда они принесли ему ультиматумы. Не зря фюрер так настойчиво предлагал мир после разгрома Польши. К общеевропейской войне Германия не была готова, потому что готовилась не к ней. С первым была вынуждена соглашаться даже официальная советская историография, хотя второе решительно отрицала:


«Предпринимая нападение на Польшу, гитлеровцы [Очень хотелось бы знать, кого персонально авторы имели в виду под определением «гитлеровцы».] отдавали себе отчет в том, что очередная агрессия третьего рейха может привести к вовлечению в войну западные государства, связанные с Польшей договорными обязательствами, к перерастанию локального конфликта в мировую войну. Однако к успешному ведению такой войны Германия не была в достаточной степени подготовлена ни в военном, ни в экономическом, ни в дипломатическом отношении, несмотря на все усилия, предпринимавшиеся в этом направлении гитлеровцами».[420]


После вступления советских войск в Польшу в Великобритании стали раздаваться голоса, требовавшие объявления войны СССР на основании соглашения Галифакса-Рачиньского, так как акт агрессии был налицо. О том, что соглашение направлено только против Германии, общественность не была осведомлена, т.к. соответсвующий протокол оставался в секрете. Разумеется, это не свидетельствует о «прорусской» ориентации Чемберлена и Галифакса, как мерещилось некоторым авторам. К. Квигли удачно суммировал: «Группа Чемберлена… предпочитала сочетать объявленную, но не ведущуюся войну против Германии с ведущейся, но не объявленной войной против России».[421] «Зимняя война» с Финляндией, к которой мы еще вернемся, давала для этого хороший повод, но баланс сил в Европе стал складываться явно не в пользу англо-французского блока.

Таким образом, соглашение Галифакса-Рачиньского войну не отсрочило, а, напротив, приблизило. Оно недвусмысленно говорило Польше: сопротивляйтесь любым германским требованиям, а мы вас поддержим. Уверенные в том, что польская кавалерия через несколько дней будет в Берлине, руководители Польши отвергали любой компромисс с Германией. Они исправно сопротивлялись, но были брошены «союзниками» на произвол судьбы, когда вермахт перешел границу. Муссолини, напуганный перспективой участия в европейской войне, предложил созвать новую конференцию для мирного урегулирования всех вопросов и долго колебался, прежде чем заявить даже о благожелательном нейтралитете в отношении Рейха. Искренность стремления дуче в конце августа – начале сентября 1939 г. предотвратить не только участие Италии в войне, но и самое войну не вызывает сомнений, но оно мотивировалось неподготовленностью страны к войне, а не «миролюбием», как пытались представить дело его апологеты.[422] 3 сентября Англия и Франция объявили Германии войну, но не пытались, да в общем-то и не могли ничего сделать, чтобы оправдать свои многообещающие гарантии. Как заметил Ротермир, Британия «задирала сильных, не имея сил их удержать, и подбадривала слабых, не имея сил им помочь».[423]

Польша, считавшаяся мощной военной державой, ко всеобщему изумлению, за две с половиной недели рухнула как карточный домик, а Бек, Рыдз-Смиглы и остатки правительства бежали в Румынию, где были интернированы. Нельзя не признать справедливость выводов, содержавшихся в передовице «Правды» от 14 сентября (еще до введения советских войск в Польшу!) под заглавием «О внутренних причинах поражения Польши» [Текст готовили В.М. Молотов и А.А. Жданов; местами он почти дословно совпадает с речью Молотова по радио 17 сентября по случаю вступления советских войск в Польшу.]: «Трудно объяснить такое быстрое поражение Польши одним лишь превосходством военной техники и военной организации Германии и отсутствием эффективной помощи Польше со стороны Англии и Франции… Все данные о положении в Польше говорят… о том, что польское государство оказалось настолько немощным и недееспособным, что при первых же военных неудачах стало рассыпаться… Национальная политика правящих кругов Польши характеризуется подавлением и угнетением национальных меньшинств… Национальные меньшинства Польши не стали и не могли стать надежным оплотом государственного режима. Многонациональное государство, не скрепленное узами дружбы и равенства населяющих его народов, а наоборот, основанное на угнетении и неравноправии национальных меньшинств, не может представлять крепкой военной силы. В этом корень слабости польского государства и внутренняя причина его военного поражения». Сентябрьские передовицы «Большевика» «Акт исторической важности» (№ 17) и «Сталинская политика мира и дружбы народов» (№ 18) содержали еще более жесткие фразы: «лоскутное государство», «лопнуло, как мыльный пузырь», «внутренняя гнилость и нежизнеспособность панской Польши», «жалкие остатки бегущих польских частей», а также примеры антипольских высказываний Энгельса и… Бальфура.

Впрочем, для Москвы внутренняя слабость Польши не была секретом и тем более новостью. Еще в апреле 1938 г. заместитель наркома иностранных дел Б.С. Стомоняков информировал полпреда в Китае И.Т. Луганца-Орельского: «Ни одна страна в Европе не имеет в настоящее время такого неустойчивого внутреннего положения, как Польша. В этой ситуации вовлечение Польши в военные авантюры могло бы привести к революционным восстаниям и развалу этого государства».[424] Разумеется, это был не единичный пример.

17 сентября Молотов направил польскому послу Гжибовскому ноту: «Польско-германская война выявила внутреннюю несостоятельность польского государства… Польское правительство распалось и не проявляет признаков жизни. Это значит, что польское государство и его правительство фактически перестали существовать». Вызванный в три часа ночи в Наркоминдел к Потемкину, «посол, от волнения с трудом выговаривавший слова, заявил, что не может принять вручаемую ему ноту. Он отвергает оценку, даваемую нотой военному и политическому положению Польши… Переход Красной Армией польской границы является ничем не вызванным нападением на республику. Посол отказывается сообщить правительству о советской ноте, которая пытается оправдать это нападение произвольными утверждениями, будто бы Польша окончательно разбита Германией и что польское правительство более не существует». Потемкин возразил, что посол «не может отказываться принять вручаемую ему ноту. Этот документ, исходящий от Правительства СССР, содержит заявления чрезвычайной важности, которые посол обязан немедленно довести до сведения своего правительства». Потемкин, похоже, не чувствовал явного несоответствия своих слов и вручаемой ноты, в которой говорилось, что «польское правительство распалось и не проявляет признаков жизни». До чьего же сведения доводить ноту? Да и зачем, коли уж все кончено? Но Сталин и Молотов решили соблюсти этикет: поинтересовавшись, где находится Бек, и получив ответ, что, «по-видимому, в Кременце» (ныне Тернопольская область Украины), Потемкин любезно предложил обеспечить передачу ноты туда по телеграфу. Ноту Гжибовский все равно не принял, и Потемкин отослал ее в посольство с нарочным.

Бедный Гжибовский! Он «опять силился доказать, что Польша отнюдь не разбита Германией, тем более, что Англия и Франция уже оказывают ей действительную помощь <?! – В.М.>. Обращаясь к нашему вступлению на польскую территорию, посол восклицал, что, если оно произойдет, это будет означать четвертый раздел и уничтожение Польши».[425] По-человечески посла нельзя не пожалеть. Но ведь он был в Москве и год назад, после Мюнхена, когда Польша с такой охотой участвовала в разделе Чехословакии, и не мог не знать горьких слов Потемкина о неизбежности «четвертого раздела Польши», которые тот говорил не только французскому послу Кулондру. Даже В.Я. Сиполс признал, что «за свои агрессивные действия в период Мюнхена Польша заслужила на международной арене самую дурную славу».[426] Особенно, заметим, в Лондоне, что, однако, не мешало «гарантиям» Чемберлена и Галифакса. Антирусская ориентация польской политики хорошо известна: «Главная цель – ослабление и разгром России»,[427] – говорилось в докладе разведотдела польского Генерального штаба, подготовленном в декабре 1938 г. Так что и эпилог был закономерен. Нотой, которую не хотел принимать Гжибовский, СССР объявил прекратившими свое действие все двусторонние договора с Польшей. В тот же день на рассвете Красная армия пересекла границу и начала занимать отведенную ей пактом Молотова-Риббентропа территорию.

Германия немедленно поставила вопрос об участии Красной армии в боевых действиях на территории Польши. Вечером 3 сентября Риббентроп велел Шуленбургу прямо выяснить этот вопрос с Молотовым.[428] Еще 29 августа посол говорил наркому: «Из вчерашнего разговора я понял, что Вы желаете быть информированным о происходящих событиях. Риббентроп рад это сделать, но он не в состоянии в силу той быстроты, с которой развиваются события, информировать г-на Молотова через Шуленбурга. Поэтому имеется крайняя необходимость в наличии в Берлине представителя СССР, которого Риббентроп мог бы информировать даже через каждые два часа. Сейчас же в Берлине нет такого лица. Поэтому желательно возвращение туда Астахова [С учетом подозрительности Сталина и Молотова уместен вопрос: не решила ли эта фраза Шуленбурга судьбу Астахова?]. Молотов отвечает, что уже назначен Шкварцев. Назначены также четыре военых работника, которые могут выехать в Берлин немедленно» [25 августа Шуленбург сообщал в Берлин, что он намекнул Молотову на желательность скорейшего назначения нового полпреда и что нарком дал на это согласие.].

2 сентября в столицу Третьего рейха прибыли Шкварцев и военный атташе комкор (будущий генерал армии) Пуркаев в сопровождении нескольких офицеров. Принимали их с подчеркнутым вниманием. «Через час по прибытии, – телеграфировал полпред, – мне было сообщено из министерства внутренних <так в документе> дел, что вручение верительной грамоты Гитлеру будет совершено 3 сентября в 10 утра. Немедленно газеты 3 сентября опубликовали это сообщение, и вместе с тем газеты без всякого основания называли военного атташе представительства т. Пуркаева военным уполномоченным СССР. А иностранные корреспонденты и дипломаты расценивают военную группу военного атташе посольства как специальную военную делегацию. Обращает на себя внимание желание Гитлера ускорить этот прием, что видно из того факта, что предварительного традиционного приема посла у Риббентропа не было и сразу же принимал Гитлер. МИД объясняет это особенностью военного положения в военное время». У нас будет случай вспомнить эту поспешность, когда речь пойдет о длительной «невстрече» Гитлера и Риббентропа с преемником Шкварцева Деканозовым в декабре 1940 г. Как показательно!

Шкварцев вручал верительные грамоты не в десять, а в полдень, но в очень торжественной обстановке. Он прочитал заготовленную в Москве и утвержденную Молотовым речь о «глубоком удовлетворении» «народов СССР» по поводу нормализации отношений: «Советско-германский договор о ненападении кладет прочную основу для дружественного и плодотворного сотрудничества двух великих европейских государств… суживает поле возможных военных столкновений в Европе и, отвечая интересам всех народов <надо полагать, особенно польского. – В.М.>, служит делу всеобщего мира… знаменует исторический поворот в международных отношениях и открывает собою самые широкие положительные перспективы». В ответ Гитлер говорил об аналогичной радости германского народа (он еще не мог сказать «народов Германского Рейха»), верности взятым обязательствам, о ходе начавшейся кампании, добавив: «В результате войны будет ликвидировано положение, существующее с 1920 года по Версальскому договору. По этой ревизии Россия и Германия установят границы существовавшие до войны». О том, что Великобритания и Франция уже объявили Германии войну, фюрер полпреду не сказал. Разговор занял четверть часа, но в официальном сообщении ТАСС, опубликованном 6 сентября, был многозначительно назван «продолжительной беседой». 5 сентября Пуркаев посетил главнокомандующего сухопутными силами фон Браухича с протокольным визитом. Из записи их разговора, сообщенной Шкварцевым в Москву, приведу только одну реплику хозяина: «В 1931 г. <в то время Браухич был начальником отдела боевой подготовки военного министерства. – В.М> я был на маневрах в Москве и Минске. Прощаясь с одним высшим командиром РККА <наверняка с кем-нибудь из впоследствии расстрелянных. – В.М.>, я сказал: надеюсь в ближайшем будущем встретиться в Варшаве».

История, как известно, склонна повторяться – в том числе и в своих трагических проявлениях. Крах Польши стал аналогом краха Чехословакии, а трагедия населявших ее народов – аналогом трагедии населения ее более не существовавшего соседа. Значительную, если не определяющую роль в гибели обоих государств сыграл их общий «родитель» – Версальский договор и то «версальское» мышление, которое объединяло Масарика и Пилсудского, Бенеша и Бека. Как верно заметил А. Тэйлор, руководство Польши «забыло, что получило независимость в 1918 г. только потому что и Россия, и Германия потерпели поражение».[429] Сказанное вполне справедливо и в отношении Чехословакии. Антигерманская и одновременно антисоветская ориентация во внешней политике, жесткая (хотя порой завуалированная) этнократия главенствующей нации во внутренней политике, беспримерная уверенность в своих силах, неспособность правильно оценивать силы других и происходящие вокруг перемены – все это сыграло свою роль в судьбе обеих стран, способствуя в то же время германской агрессии. В сентябре 1938 г., когда решалась судьба Чехословакии, Бек четко заявил: «Чехословацкую Республику мы считаем образованием искусственным, удовлетворяющим некоторым доктринам и комбинациям, но не отвечающим действительным потребностям и здравым правам народов Центральной Европы».[430] Через два года аукнулось: «Польша не может быть сохранена Западом наперекор двум наиболее многочисленным народам Европы, коль скоро она проводила безумную самоубийственную политику между Востоком и Западом, а внутренний разлад вместо миролюбивого единства заполнил ее пространство» (К. Хаусхофер).[431]

Разница между Прагой и Варшавой была, пожалуй, только в том, что правительство Чехословакии проводило миролюбивую внешнюю политику, в то время как Польша не только захватывала чужие территории и в 1920, и в 1938 гг., но даже требовала себе… колоний в Африке, «подобно другим великим европейским державам».[432] Еще более занятный документ обнаружен в польских архивах – совершенно секретная записка МИД «Польская политика на Кавказе». В ней указывалось, что «Кавказу, как одной из пограничных территорий России, густо населенной людьми нерусской национальности, необходимо уделять особое внимание в общем плане проблемы польско-русских отношений»… В записке также указывалось, что «Польша заинтересована в отторжении от России» Грузии, Азербайджана и ряда других территорий. Политическая обстановка благоприятна для того, чтобы «начать вести на Кавказе активную польскую политику». Созданные на Кавказе государства в случае войны «могли бы осуществлять превосходную военную диверсию, сдерживая часть русских сил на Северном Кавказе и Кубани»».[433] Идея сама по себе не нова. Интересно другое: в конце тридцатых «пилсудчики» продолжали жить представлениями времен «чуда на Висле» 1920 г. Из-за этого они ввергли собственный народ в войну, в пучину трагедии раздела и оккупации. В 1990 г. Эдуард Лимонов, тогда еще беллетрист и французский гражданин, а не лидер «национал-большевиков», писал в статье с примечательным названием «Больна была вся Европа»: «Я ничего не имею против поляков. Они храбрые солдаты, нация талантливая и сильная… Но пусть они перестанут истолковывать историю в свою пользу. Признают свой второсортный фашизм 1918-1939 гг. И не гордятся своей несуществующей невинностью вместе с другими восточноевропейскими якобы жертвами. Да, они жертвы Истории, но они же и ее агрессоры. (Так же, как и Советский Союз). Они жертвы не только Германии или СССР, как им удобно думать, но в очень большой степени жертвы своих собственных страстей и аппетитов».[434] Поэтому знаковым событием стал советско-германский парад в Бресте 22 сентября, которым командовали генерал Гудериан и комбриг Кривошеин (вермахт передавал город Красной армии). Факт символический и в своем роде единственный.[435]

Польская армия сражалась храбро, но была обречена. Железная логика геополитики в сочетании с неумолимостью конкретных последствий Realpolitik свершили свой суд над польским государством, как некогда при Екатерине II. Тогда замечательный, но, к сожалению, так и не оцененный по достоинству поэт и мыслитель Петр Словцов, друг юности Сперанского, писал в философской оде «Древность» величавым и немного старомодным слогом:

Но кака там тень среди тумана
Стелет по карпатским остриям?
Темный профиль исполинска стана
В светлой Висле льется по струям.
Сбиты локоны по плечам веют,
А по ризе пятна сплошь багреют,
С рама обнаженный меч висит,
На руках лежат с короной стрелы,
На главе орел гнездится белый;
Это падшей Польши тень парит.

Занавес опустился.

Второй визит

Раздел Польши стал фактом. После недолгих, но интенсивных консультаций, ведшихся через германское посольство в Москве, 18 сентября было обнародовано коммюнике: «Во избежание всякого рода необоснованных слухов насчет задач советских и германских войск, действующих в Польше, правительство СССР и правительство Германии заявляют, что действия этих войск не преследуют какой-либо цели, идущей вразрез интересов Германии или Советского Союза и противоречащей духу и букве пакта о ненападении, заключенного между Германией и СССР. Задача этих войск, наоборот, состоит в том, чтобы восстановить в Польше порядок и спокойствие, нарушенные распадом польского государства, и помочь населению Польши переустроить условия своего государственного существования». Следующее совместное коммюнике от 23 сентября переходило к конкретике, точнее, к географии: «Германское правительство и правительство СССР установили демаркационную линию между германской и советской армиями, которая проходит по реке Писса до ее впадения в реку Нарев, далее по реке Нарев до ее впадения в реку Буг, далее по реке Буг до ее впадения в реку Висла, далее по реке Висла до впадения в нее реки Сан и дальше по реке Сан до ее истоков». Прошел ровно месяц (совпадение?), и вторая статья секретного дополнительного протокола к пакту о ненападении перестала быть тайной. Предусматривавшиеся ей «территориальные и политические преобразования в областях, принадлежащих Польскому государству», случились, как и задумывали высокие договаривающиеся стороны.

Новую границу надлежало закрепить официально, да и проблем с «переустройством» Польши возникло множество. Необходимость переговоров на высшем уровне стала очевидной. Сталин и Молотов заявили, что покинуть Москву не могут, и Риббентроп снова собрался в путь, наделенный фюрером максимальными полномочиями. 23 сенятбря он известил об этом Шуленбурга и попросил согласовать с Молотовым время визита. Вылет делегации был назначен на утро двадцать седьмого, причем участники были оповещены об этом всего лишь за сутки.

Вайцзекер составил для шефа меморандум «Предстоящие переговоры в Москве», краткий и деловой:


«I. Война с Польшей окончена; на Западе германские планы наступления еще не готовы; поэтому внешняя политика снова выступает на первый план. Наши политические интересы подразумевают:

(а) Максимально сократить театр военных действий.

(б) Усилить стремление к миру у противника и среди нейтралов. У противника нет конкретных идей насчет мира. Мы, однако, обладаем завоеванными территориями и можем объявить наши военные цели. В частности, мы должны дать французам пищу для размышлений путем реальных надежд на мир и поощрять процесс их отделения от англичан.

II. В Москве, по моему мнению, надо сказать о двух вешах:

(а) Россия не должна нарушать мир на Балканах и не предпринимать никаких действий в Бессарабии, пока Великобритания не предпримет на Балканах вооруженного вмешательства.

(б) С целью помочь партии мира во Франции, мы намерены представить на обсуждение следующую программу:

По существу Германия требует границ 1914 г. Затем, будущее «остаточной Польши» [К меморандуму прилагалась записка германского посла в Варшаве фон Мольтке о целесообразности создания «буферного» польского государства с границей по линии Гродно-Перемышль на востоке и населением 12-15 миллионов человек, под руководством генерала Соснковского; посол, только что покинувший свой пост, указывал, что на меньшее поляки не пойдут и изберут путь борьбы против Германии в союзе с западными державами.] зависит от готовности западных держав прийти к соглашению. Если русские проявят упрямство в отношении «остаточной Польши» по обе стороны нынешней демаркационной линии, мы вольны распоряжаться нашей территорией и можем принять свое собственное решение.

(в) Особые темы для переговоров:

1. Обмен населением между районами к западу и востоку от линии рек <т.е. будущей границы. – В.М.>, особенно эвакуация фольксдойче с русской территории на германскую.

2. Обеспечение безопасности фольксдойче в районах, которые в дальнейшем могут быть заняты русскими.

3. Четкое размежевание по линии рек (например, по середине основных судоходных путей и мостов) и проведение демаркационной линии от верховий реки Сан до Ужокского перевала (у реки Сан несколько истоков).

4. Доступность железнодорожной линии от Черновиц до Львова для наших перевозок из Румынии.

5. Подготовка широкомасштабных германо-русских торговых переговоров».[436]


Московские переговоры 27-28 сентября пошли по этому сценарию. Долгое время об их ходе и содержании можно было судить только по результатам и по отдельным документам, поскольку протоколы не были известны. Советских записей, видимо, просто не существует в природе, а подробные германские записи, сделанные Хильгером, почему-то оказались не в архиве МИД, а в личных бумагах посла Шуленбурга, где лет пятнадцать назад их обнаружила историк И. Фляйшхауэр.[437] Что касается общей обстановки визита, когда гауляйтер Форстер чувствовал себя среди старых партайгеноссе, а Риббентроп пил за здоровье сидевшего неподалеку Кагановича (жаль, Гитлер, Геббельс и Розенберг не видели!), то ее неплохо воссоздает статья помощника Риббентропа Андора Хенке «С Имперским министром иностранных дел в Москве», написанная более года спустя.[438] Она предназначалась для публикации, но света так и не увидела – время после утверждения плана «Барбаросса» требовало иных «песен». Текст сохранился в архиве МИД и был опубликован в приложении к «Документам внешней политики Германии», чтобы дать хоть какое-то представление о визите. Хенке ранее девять лет провел в Москве, знал русский язык и улавливал многое из того, что неизбежно ускользало от глаз и слуха начальства; он сопровождал Риббентропа и в августе. Мы будем пользоваться обоими этими источниками.

К половине девятого утра 27 сентября свита рейхсминистра собралась в аэропорту Темпельхоф. Риббентроп приехал в девять, и всего через несколько минут специальный самолет фюрера «Гренцмарк», уже знакомый многим пассажирам по прошлому вояжу в Москву, поднялся в воздух. Через два часа он совершил посадку в Кенигсберге, где делегацию принимал гауляйтер Восточной Пруссии Кох (именно там к ней присоединился его коллега из Данцига гауляйтер Форстер). Во время короткого обеда в Кенигсберге поступило известие о капитуляции Варшавы, которое Хенке перевел Шкварцеву (он летел вместе с Риббентропом и беседовал с ним в самолете). «Все мы, и немцы, и русские, – вспоминал позже Хенке, – увидели в этом событии добрый знак для будущих переговоров».

До Москвы долетели за три с половиной часа. Встреча была не в пример прежней, с обилием нацистских флагов, что сразу же бросилось в глаза Хенке как московскому «старожилу». Гости снова разместились в здании бывшей австрийской миссии. В прошлый раз в доме напротив располагалась британская военная миссия, члены которой не сводили глаз с соседей. Теперь дом пустовал.

Первая беседа Риббентропа со Сталиным и Молотовым (в присутствии Шкварцева и Шуленбурга) началась в десять вечера и продолжалась три часа. Рейхсминистр начал разговор со «странной войны» в Европе и непобедимости Германии: «Фюрер убежден, что война может окончиться только в нашу пользу» – и легко переходил от сарказма к патетике: «С французской стороны ее ведут преимущественно языками, в чем особенно отличается агентство Гавас… Англичане ограничиваются тем, что сбрасывают над Германией листовки, надеясь вбить клин между фюрером и немецким народом. Это им никогда не удастся. Такая попытка в равной мере обречена на провал, как и стремление вбить клин между народами Советского Союза и Сталиным».

После обзора ситуации Риббентроп назвал конкретные проблемы, для решения которых он прилетел:


«1. Дальнейшее формирование германо-советских отношений.

2. Вопрос окончательного начертания границы.

3. Проблема Прибалтики, которой, по всей видимости, в настоящее время занимается Советское правительство».


Нас сейчас интересует первый вопрос.


«Фюрер поручил сказать Сталину и Молотову, что он всегда придерживался той точки зрения, что Германия должна выбирать между Западом и Востоком. Фюрер надеялся и думал, что будет возможно установить дружественные отношения с Англией. Однако Англия грубо отклонила далеко идущие предложения фюрера. Фюрер убедился в том, что отныне нет возможности достичь взаимопонимания с Англией. Это взаимопонимание сорвалось из-за империалистического упрямства английской правящей касты. Народ в Англии вообще ничего не решает. Дошло до того, что Англия вмешалась в германские дела, которые ее не касались, и даже объявила войну Германии. Решение фюрера сделать выбор в пользу Советского Союза является непоколебимым. Как реальный политик, он твердо убежден в том, что, несмотря на все существующие идеологические разногласия, возможны действительно длительные дружественные отношения между Германией и Советским Союзом. Реальные интересы обеих стран при точном их определении <красив все-таки дипломатический язык! – В.М.> исключают возможность принципиальных трений. Существует фундамент для приносящего плоды реального, дружественного сотрудничества.

Удалась первая предпринятая в этом направлении попытка. Если будут реализованы достигнутые договоренности, то все будет абсолютно ясным и в больших делах. С окончанием польской войны Германия приобрела большую территорию для заселения. Тем самым нашли свое решение территориальные притязания Германии. Последние события принесли богатые плоды для Советского Союза… Фюрер не фантазер, и он не стремится к безбрежным территориальным завоеваниям <эх! – В.М.>. Что касается Советского Союза, то тот настолько велик, что у него не может быть никаких стремлений вмешиваться в немецкие территориальные дела. Тем самым заложен фундамент для пассивного баланса взаимных интересов».

От этой радужной картины, в которую, по крайней мере, сам Риббентроп верил, он перешел к задачам на будущее, к «активной стороне вопроса».


«Настоящий враг Германии – Англия. В этом отношении интересы Советского Союза совпадают с немецкими, и в этом направлении представляется вполне возможным дальнейшее углубление новых советско-германских отношений. У нас полагают, что в английском комплексе существует параллелизм между немецкими и советскими интересами, и в этой сфере не только полезно тесное сотрудничество Германии с Советским Союзом, но и возможны определенные договоренности… <Если> Советское правительство разделяет такую точку зрения, то можно было бы сформулировать платформу для более тесного развития советско-германских отношений в том смысле, что, исходя из совместно проведенного урегулирования польского вопроса, Германия и Советский Союз теперь могут рассмотреть возможность сотрудничества в отношении Англии. В подобном заявлении можно было бы подчеркнуть, что Германия и Советский Союз преисполнены волей к тому, чтобы никто не посмел затронуть занимаемые ими позиции, и при необходимости будут их совместно защищать. Дело шло бы тогда к сотрудничеству на долгие времена, ибо фюрер мыслит крупными историческими перспективами».


Затем Риббентроп зачитал проект заявления, заранее переведенный на русский язык, и вручил его собеседникам.


«После того, как г-н министр закончил свои соображения <разговор о Польше и Прибалтике мы опускаем. – В.М>, Сталин обратился к Молотову с вопросом, кто из них обоих должен отвечать. Г-н Молотов заметил, что хочет оставить это за г-ном Сталиным, потому что тот безусловно сделает это лучше».


Тогда заговорил вождь.


«Основным элементом советской внешней политики всегда было убеждение в возможности сотрудничества между Германией и Советским Союзом. Еще в начальный период, когда большевики пришли к власти, мир упрекал большевиков в том, что они являются платными агентами Германии. Рапалльский договор также был заключен большевиками. В нем содержались все предпосылки для расширения и углубления взаимовыгодных отношений. Когда национал-социалистическое правительство пришло к власти в Германии, отношения ухудшились, так как немецкое правительство видело необходимость отдать приоритет внутриполитическим соображениям. По прошествии некоторого времени этот вопрос исчерпал себя, и немецкое правительство проявило добрую волю к улучшению отношений с Советским Союзом. Советское правительство немедленно заявило о своей готовности к этому. Если вообще можно говорить о вине за ухудшение отношений, то необходимо констатировать, что Советское правительство в своей исторической концепции никогда не исключало возможности добрых отношений с Германией. Именно поэтому Советское правительство и сейчас с чистой совестью приступило к возобновлению сотрудничества с Германией. Это сотрудничество представляет собой такую силу, что перед ней должны отступить все другие комбинации <ранее в тексте: «все другие конвенции»>. Если германское правительство разделяет эту точку зрения и будет действовать согласно высказанным соображениям господина министра иностранных дел, то тем самым созданы все предпосылки для хорошего и дружественного сотрудничества».


Так деликатно подправлялась история советско-германских отношений тридцатых годов, из которой убирались все острые и неприятные моменты. Примерно это же попытался сделать Риббентроп в прошлый приезд в Москву в преамбуле к пакту о ненападении, которую Сталин тогда отверг за излишнюю риторичность. После войны историю снова будут подправлять, но уже в другую сторону, заостряя внимание на конфронтации и поиске виноватых: каждая сторона будет перекладывать ответственность на другую. Пришла пора излагать историю без поправок – конечно, насколько позволяет наша осведомленность. Позволяет она меньше, чем хотелось бы, что открывает простор для домыслов и воображения. Но мы по этой дороге не пойдем, вернувшись на более прозаическую, но верную стезю – к документам.


«Что же касается отношений Советского правительства к английскому комплексу вопросов, – продолжал Сталин, – то он хотел бы заметить, что Советское правительство никогда не имело симпатий к Англии. Необходимо лишь заглянуть в труды Ленина и его учеников <чего Риббентроп явно не делал. – В.М.>, чтобы понять, что большевики всегда больше всего ругали и ненавидели Англию, притом еще в те времена, когда о сотрудничестве с Германией и речи не было».


Но это было не простое переписывание истории. Это формировалась новая ортодоксия, новая идеология. Переориентация пропаганды в обеих странах после заключения августовского пакта произошла моментально, что, конечно, возможно только в тоталитарных государствах. Об этом написано достаточно, поэтому приведу только один факт. Хильгер вспоминал, как моментально перестроился академик Тарле, один из наиболее влиятельных и популярных советских историков. Неустанный обличитель всего германского (отнюдь не только нацистского!), он «внезапно» начал писать о позитивном вкладе немцев в русскую историю и культуру. Продолжалось это, по понятным причинам, меньше двух лет, а потом все возвратилось на круги своя. Фигура Тарле заслуживает особого внимания не только в силу его известности и авторитета (с середины тридцатых Сталин явно благоволил к нему). В прежние времена обычно замалчивался тот «неудобный» факт, что до революции он был одним из видных деятелей кадетской партии, полностью отражая (если вообще не формируя?) ее проангло-французскую и антигерманскую ориентацию. Этим взглядам Тарле не изменил и потом, став, пожалуй, крупнейшим представителем атлантизма в советской историографии 1920-1950-х годов (позднее похожую роль играл Н.Н. Яковлев, хотя он, конечно, уступал Тарле и талантом, и известностью). Тарле немало постарался для популяризации в России представлений об исключительной виновности Центральных держав в развязывании Первой мировой войны, за что его убедительно критиковал С. Кремлев в недавней книге с выразительным названием «Россия и Германия: стравить!».

Россию и Германию всегда было кому и зачем стравливать. В Лондоне и Париже боялись не зря. «Г-н Сталин сказал, что г-н министр в осторожной форме намекнул, что под сотрудничеством Германия не подразумевает некую <слово вписано от руки> военную помощь и не намерена втягивать Советский Союз в войну. Это очень тактично и хорошо сказано. Факт, что Германия в настоящее время не нуждается в чужой помощи и, возможно, в будущем в чужой помощи нуждаться не будет. Однако если, вопреки ожиданиям, Германия попадет в тяжелое положение, то она может быть уверена, что советский народ придет Германии на помощь и не допустит, чтобы Германию задушили. Советский Союз заинтересован в сильной Германии и не допустит, чтобы Германию повергли на землю».

Да, в школе мы такое не проходили. И ведь совсем недавно некоторые авторы умудрялись применять выражение «антигитлеровская коалиция» к событиям конца 1939 г., относя к ней не только Великобританию и Францию, но и Советский Союз. Это тогда, когда британские и французские государственные мужи добивались исключения СССР из Лиги Наций, а генералы обеих стран планировали, как лучше бомбить бакинские нефтепромыслы…

Разговор о пограничных и территориальных вопросах оказался трудным, но результативным (о моральной стороне сейчас ни слова!). «Обсуждение происходило в весьма дружественной атмосфере, – бесстрастно фиксировал Хильгер. – Обе стороны отстаивали свои позиции, но в это же время в менее существенных пунктах были достигнуты компромиссные решения». Сталин предложил Гитлеру крупный обмен территориями, чтобы все этнические поляки оказались по одну сторону границы (эту логику фюрер принял). Взамен советский вождь попросил Литву, не скрыв, что намерен в будущем включить ее в состав СССР, а также полностью подчинить Латвию и Эстонию.[439] Относительно земель по верхнему течению Сана он ни на какие уступки не пошел: «эта территория уже обещана украинцам», а «эти украинцы – чертовские националисты». Видимо, этот разговор породил легенду о неких влиятельных «украинских кругах в Кремле» (Хрущев, что ли?), в которую верил Шуленбург. За неимением более подходящих кандидатур, он считал их представителем… переводчика В.Н. Павлова, «баловня господ Сталина и Молотова», которые якобы называли его «нашим маленьким украинцем».[440]

Вернувшись из Кремля, Риббентроп продиктовал подробную телеграмму фюреру и прилег отдохнуть. Осмотреть достопримечательности столицы ему так и не удалось. Переговоры продолжились на следующий день в 15 часов. Закончив уточнение границы, заговорили о других насущных проблемах. «Г-н министр вернулся к той части вчерашней беседы… в которой Сталин заявил, что Советское правительство заинтересовано в существовании сильной Германии и в необходимом случае, ежели Германия окажется в тяжелом положении, готово ей помочь. По этому вопросу г-н министр заявил, что немецкое правительство не ожидает военной помощи со стороны Советского Союза и в ней не нуждается. Однако для Германии значительную важность представляет помощь со стороны Советского Союза в экономической области». Здесь согласие было достигнуто в виде обмена официальными и конфиденциальными письмами между Молотовым и Риббентропом.

Без двадцати шесть разговор закончился, и Риббентропа пригласили поужинать. В прошлый раздело ограничилось скромными посиделками в узком кругу, сейчас гостю показали настоящее русское – точнее, кремлевское – застолье. За столом, кроме Сталина и Молотова, сидели Ворошилов, Каганович, Микоян, Берия, Булганин, Вознесенский, Потемкин, Лозовский, Деканозов, Шкварцев, Бабарин, Павлов и почему-то секретарь Президиума Верховного совета Горкин. Риббентроп сидел на самом почетном месте – рядом со Сталиным и напротив Молотова.

Было весело. Это видно даже из суховатого отчета Хильгера. «Ужин был дан в соседних залах Кремлевского дворца и происходил в очень непринужденной и дружественной атмосфере, которая особенно улучшилась после того, как хозяева в ходе ужина провозгласили многочисленные, в том числе весьма забавные, тосты в честь каждого из присутствовавших гостей. Первый тост был адресован г-ну министру. В нем содержалось приветствие «приносящему удачу» гостю, и он был завершен «ура!» в честь Германии, ее фюрера и его министра.

В ответном тосте г-н министр поблагодарил Советское правительство за теплый прием и заявил, что он с особым удовольствием последовал приглашению Советского правительства приехать в Москву во второй раз после того, как во время его первого посещения было заложено хорошее начало для установления дружественных отношений между Германией и Советским Союзом в форме пакта о ненападении. После этого поджигатели войны развязали войну, следствием которой было уничтожение Польши. Тот факт, что Германия и Советский Союз приняли на себя задачу навести спокойствие и порядок на территории бывшего польского государства, является залогом их дальнейшего дружественного сотрудничества на широкой основе. На этот раз он приехал в Москву, чтобы заключить окончательное соглашение и предпринять урегулирование отношений на тех территориях, которые находятся между Германией и Советским Союзом. Установление совместной границы и тот факт, что Германия и Советский Союз снова становятся непосредственными соседями, открывает обнадеживающие перспективы успешного сотрудничества в будущем. Советский Союз получил большие территории, на которых живут родственные по крови украинцы и белорусы. В это же время Германия смогла включить в состав своей старой родины многих своих единоплеменников. Восстановлено непосредственное соседство, которое в течение многих столетий существовало между Германией и Россией. Оно представляет надежный фундамент дружбы между обеими странами. Фюрер желает осуществления этой дружбы и считает ее вполне возможной, несмотря на существующие различия в обеих системах. В этом духе он предлагает тост за здоровье членов Советского правительства, и особенно за здоровье товарищей <интересно, Риббентроп так и сказал «товарищей»? – В.М.> Сталина и Молотова, которые оказали ему столь сердечный прием.

В течение вечера господин Молотов снова поднимал бокал за здоровье г-на министра и добавил, что Советское правительство особенно радо увидеть у себя господина Риббентропа, ибо этот человек никогда не приезжает понапрасну [Отсылка к неудаче переговоров с Великобританией и Францией.]. При первом приезде он заключил договор о ненападении, теперь предстоит заключение нового договора, который закрепит дружбу и границы между обоими государствами. Темп 650 километров в час, с которым действует господин Риббентроп, вызывает у Советского правительства искреннее восхищение [В то время мало кто из глав государств пользовался самолетом, поэтому два прилета Чемберлена в Германию на переговоры с Гитлером в сентябре 1938 г. стали сенсацией.]. Его энергия, его сила воли являются залогом того, что свершенное им дело создания дружественных отношений с Германией <так в документе. – В.М.> будет устойчивым.

В своем тосте, адресованном Сталину, Молотов подчеркнул решающую роль, которую сыграл этот человек при преобразовании отношений между Советским Союзом и Германией. В своем тосте в честь немецкого посла графа фон дер Шуленбурга Молотов высоко оценил его неустанные и последовательные усилия в совместном деле и поблагодарил его за совершенную работу».

Выпить советские вожди любили. Еще большим удовольствием было «вусмерть» напоить гостя, о чем на старости лет любил вспоминать Молотов.[441] Он провозглашал все новые тосты, попутно поминая Сталина, который каждый раз поднимался и пил за здоровье «тостуемого». После очередного тоста вождь заметил: «Если Молотов хочет выпить, никто не против, но не надо все время ссылаться на меня» (запись Хенке). Риббентропа не напоили (советское шампанское он как профессионал оценил высоко), но подливали усиленно, как и всем прочим гостям. Занятный рассказ об этом оставил Хильгер: «Я сидел напротив него <Сталина. – В.М.> по диагонали. Берия, сидевший справа от меня, пытался наливать мне больше, чем я хотел. Сталин увидел, что мы с Берией о чем-то спорим, и спросил через стол: «В чем дело?» Когда я объяснил, он ответил: «Если вы не хотите пить, никто не может вас заставить». «Даже сам глава НКВД?» – пошутил я. «Здесь, за этим столом, даже глава НКВД имеет не больше слова, чем кто-либо другой», – последовал ответ».[442]

После ужина и «непринужденной беседы» Риббентроп со свитой отправился в Большой театр, где была зарезервирована правительственная ложа, и посмотрел один акт «Лебединого озера» (стало быть, этому балету давно везет в политической истории!). «Собравшаяся в театре публика проявила оживленный и благожелательный интерес к высоким немецким гостям», – деликатно пишет Хильгер. Конечно, как было не поглазеть на заезжую знаменитость, тем более из той страны, которая позавчера была исчадьем ада (выражение «империя зла» вроде еще не было в ходу), а вчера стала лучшим другом. «Сам спектакль явился новым доказательством высокого уровня русского балета, главные роли в честь высокого гостя исполнялись наилучшими русскими балеринами». В области балета мы уж точно были впереди планеты всей. При всех режимах. Риббентропу понравилось.

В час ночи двадцать девятого началась заключительная фаза переговоров. Хенке запомнилось, как Риббентроп говорил с Гитлером по телефону, стоявшему на столе Молотова (хоть кино снимай!) В пять утра были подписаны договор о дружбе и границе, секретные протоколы и письма. Карты с проведенной от руки линией новой границы были подписаны Сталиным и Риббентропом еще до ужина. Именно они так будоражили воображение общественности Советского Союза в 1989 г. Только молва относила их к пакту о ненападении, заключенному месяцем раньше, когда Польша еще не «распалась», хотя и «готовилась», по словам Потемкина, к этому…

Основной текст договора гласил:


«Правительство СССР и Германское Правительство после распада бывшего Польского государства рассматривают исключительно как свою задачу восстановить мир и порядок на этой территории и обеспечить народам, живущим там, мирное существование, соответствующее их национальным особенностям. С этой целью они пришли к соглашению в следующем:


Статья 1. Правительство СССР и Германское Правительство устанавливают в качестве границы между обоюдными государственными интересами на территории бывшего Польского государства линию, которая нанесена на прилагаемую при сем карту и более подробно будет описана в дополнительном протоколе.

Статья 2. Обе стороны признают установленную в статье 1 границу обоюдных государственных интересов окончательной и устраняют всякое вмешательство третьих держав в это решение.

Статья 3. Необходимое государственное переустройство на территории западнее указанной в статье линии производит Германское Правительство, на территории восточнее этой линии – Правительство СССР.

Статья 4. Правительство СССР и Германское Правительство рассматривают вышеприведенное переустройство как надежный фундамент для дальнейшего развития дружественных отношений между своими народами.

Статья 5. Этот договор подлежит ратификации. Обмен ратификационными грамотами должен произойти возможно скорее в Берлине. Договор вступает в силу с момента его подписания».[443]


К договору прилагались конфиденциальный протокол о взаимном обеспечении эмиграции фольксдойче из советской зоны и украинцев и белорусов из германской зоны и два секретных протокола. Первый исправлял секретный дополнительный протокол к пакту о ненападении: «обмен» Литвы на Люблинское и часть Варшавского воеводств. Второй гласил:


«Обе Стороны не будут допускать на своих территориях никакой польской агитации, затрагивающей территорию другой стороны. Они будут подавлять на своих территориях все источники подобной агитации и информировать друг друга о мерах, предпринимаемых с этой целью».


Заключение пакта сопровождалось декларацией за подписями Молотова и Риббентропа, которая звучала многозначительно и даже угрожающе (за основу был принят немецкий проект):


«После того как Германское Правительство и Правительство СССР подписанным сегодня договором окончательно урегулировали вопросы, возникшие в результате распада Польского государства, и тем самым создали прочный фундамент для длительного мира в Восточной Европе, они в обоюдном согласии выражают мнение, что ликвидация настоящей войны между Германией с одной стороны и Англией и Францией с другой стороны отвечала бы интересам всех народов. Поэтому оба Правительства направят свои общие усилия, в случае нужды в согласии с другими дружественными державами, чтобы возможно скорее достигнуть этой цели. Если, однако, эти усилия обоих Правительств останутся безуспешными, то таким образом будет установлен факт, что Англия и Франция несут ответственность за продолжение войны, причем в случае продолжения войны Правительства Германии и СССР будут консультироваться друг с другом о необходимых мерах».


«Остальное время было использовано г-ном министром и Сталиным для обмена мыслями по политическим вопросам». Риббентроп хотел было сделать в заявлении какой-нибудь реверанс в сторону Токио, поскольку «определенные, премущественно военные, круги в Японии хотели бы компромисса с Советским Союзом <куда деваться-то после такого разгрома. – В.М>», но «в этом они наталкиваются на сопротивление со стороны определенных придворных, экономических и политических кругов и нуждаются в поддержке с нашей стороны в их устремлениях». Сталин предложение отверг, сославшись на то, что кабинет Абэ доброй воли никак не проявил, а «каждый шаг Советского Союза в этом направлении истолковывается как признак слабости и попрошайничества». Попросив Риббентропа не обижаться, советский вождь заметил, что знает азиатов лучше, чем его собеседник: «У этих людей особая ментальность, и на них можно действовать только силой». Когда разговор зашел о Европе, Сталин выразился жестко и резко, что видно даже по дипломатичной записи Хильгера: «Советское правительство не собирается вступать в какие-нибудь связи с такими зажравшимися государствми, как Англия, Америка и Франция. Чемберлен – болван, а Даладье – еще больший болван».

На прощание Риббентроп предложил использовать обмен ратификационными грамотами для приезда Молотова в Германию, а также подумать о возможной встрече двух диктаторов. «После несколько скептического ответа Молотова по поводу поездки в Берлин Сталин сказал, что там, где желание, там будет и возможность. Встречу между ним и фюрером он назвал желательной и возможной в том случае, «если живы будем». Живы они были после этого еще не один год, но так и не встретились, как бы ни уверяли нас в обратном любители, точнее – производители – сенсаций.

В 12.40 Риббентроп вылетел в Берлин, заявив перед отъездом для печати:


«Мое пребывание в Москве опять было кратким, к сожалению, слишком кратким. В следующий раз я надеюсь пробыть здесь больше. Тем не менее мы хорошо использовали эти два дня. Было выяснено следующее:

1. Германо-советская дружба теперь установлена окончательно.

2. Обе стороны никогда не допустят вмешательства третьих держав в восточноевропейские вопросы.

3. Оба государства желают, чтобы мир был восстановлен и чтобы Англия и Франция прекратили абсолютно бессмысленную и бесперспективную войну против Германии.

4. Если, однако, в этих странах возьмут верх поджигатели войны, то Германия и СССР будут знать, как ответить на это».


Как в воду глядел: «мюнхенцев» Чемберлена и Даладье, объявивших Гитлеру войну, сменят «беллицисты» Черчилль и Рейно, этой войны страстно желавшие. Дальнейшее известно.

В дополнение к этому сообщению, распространенному ТАСС и ДНБ, Вайцзеккер разослал германским миссиям циркулярную ноту: «Германо-русские соглашения на постоянной основе урегулировали отношения между двумя странами в духе решительного восстановления их исторической дружбы. Идеологии двух стран остаются неизменными и ни в коей мере не затрагиваются данными соглашениями». «Территориальное размежевание государственных интересов, – говорилось далее, – …раз и навсегда устраняет любые будущие разногласия между Германией и Советским Союзом в отношении Польши».[444] Тогда в это верилось. По крайней мере, хотелось верить…

Для дружбы нет границ

Для дружбы нет границ. Так популярный каламбур обыграл название нового советско-германского договора и наступивший за ним период взаимной эйфории в двухсторонних отношениях. Ее апофеозом стал доклад Молотова на сессии Верховного Совета СССР 31 октября. Приведу его наиболее красноречивые, обезоруживающе откровенные фрагменты, современному читателю едва ли знакомые. Сразу становится ясно, почему «Правду» и «Известия» в старые времена так оперативно прятали в спецхран.


«За последние два месяца в международной обстановке произошли важные изменения… Во-первых… в отношениях между Советским Союзом и Германией… На смену вражде, всячески подогревавшейся со стороны некоторых европейских держав, пришло сближение и установление дружественных отношений… Во-вторых, надо указать на такой факт, как военный разгром Польши и распад Польского государства… Оказалось достаточно короткого удара по Польше со стороны сперва германской армии, а затем – Красной армии, чтобы ничего не осталось от этого уродливого детища Версальского договора, жившего за счет угнетения непольских национальностей [Молотов искусно объединил немцев, с одной стороны, украинцев и белорусов – с другой.]. «Традиционная политика» беспринципного лавирования и игры между Германией и СССР оказалась несостоятельной и полностью обанкротилась. В-третьих, следует признать, что вспыхнувшая в Европе большая война внесла коренные изменения во всю международную обстановку…

В связи с этими важными изменениями международной обстановки некоторые старые формулы, которыми мы пользовались еще недавно, – и к которым многие так привыкли, – явно устарели и теперь неприменимы. Надо отдать себе в этом отчет, чтобы избежать грубых ошибок в оценке сложившегося нового политического положения в Европе.

Известно, например, что за последние несколько месяцев такие понятия как «агрессия», «агрессор» получили новое конкретное содержание, приобрели новый смысл. Не трудно догадаться, что теперь мы не можем пользоваться этими понятиями в том же смысле, как, скажем, 3-4 месяца назад. Теперь, если говорить о великих державах Европы, Германия находится в положении государства, стремящегося к скорейшему окончанию войны и к миру, а Англия и Франция, вчера еще ратовавшие против агрессии, стоят за продолжение войны и против заключения мира. Роли, как видите, меняются».


Понятно, почему советские историки это не цитировали.


«В последнее время правящие круги Англии и Франции, – продолжал Молотов, – пытаются изобразить себя в качестве борцов за демократические права народов против гитлеризма… Английские, а вместе с ними и французские сторонники войны объявили против Германии что-то вроде «идеологической войны», напоминающей старые религиозные войны… Идеологию гитлеризма, как и всякую другую идеологическую систему <многозначительный намек. – В.М.>, можно признавать или отрицать, это – дело политических взглядов. Но любой человек поймет, что идеологию нельзя уничтожить силой, нельзя покончить с нею войной. Поэтому не только бессмысленно, но и преступно вести такую войну, как война за «униточжение гитлеризма», прикрываемая фальшивым флагом борьбы за «демократию».


После войны за такие слова почти в любой европейской стране, не говоря уже о Советском Союзе, просто арестовали бы как за «нацистскую пропаганду». Да, «роли, как видите, изменились».


«Мы неуклонно стремимся к улучшению отношений с Германией и всемерно приветствовали такого рода стремления в самой Германии. Теперь наши отношения с Германским государством построены на базе дружественных отношений, на готовности поддерживать стремления Германии к миру и, вместе с тем, на желании всемерно содействовать развитию советско-германских хозяйственных отношений ко взаимной выгоде обоих государств».


7 ноября Геринг посетил прием в советском посольстве в Берлине и дружески общался с И.Ф. Тевосяном, возглавлявшим большую делегацию ученых, инженеров и управленцев военно-промышленного комплекса, которые приехали знакомиться с последними достижениями германской науки и промышленности. 21 декабря Сталину исполнилось шестьдесят лет. Два дня спустя в «Правде» появились поздравительные телеграммы «господину Иосифу Сталину», которые невозможно представить на ее страницах двумя-тремя годами раньше или позже. Гитлер: «Ко дню Вашего шестидесятилетия прошу Вас принять мои самые искренние поздравления. С этим я связываю свои наилучшие пожелания, желаю доброго здоровья Вам лично, а также счастливого будущего народам дружественного Советского Союза» (вот и верь после этого людям!). Риббентроп: «Памятуя об исторических часах в Кремле, положивших начало решающему повороту в отношениях между обоими великими народами и тем самым создавших основу для длительной дружбы между ними, прошу Вас принять ко дню Вашего шестидесятилетия мои самые теплые поздравления». Чемберлен с Даладье почему-то промолчали.

Ответы Сталина были, как всегда, краткими, но значительными. Гитлеру: «Прошу Вас принять мою признательность за поздравления и благодарность за Ваши добрые пожелания в отношении народов Советского Союза» (не за себя пекусь, но за народ, точнее, за народы). Риббентропу: «Благодарю Вас, господин министр, за поздравления. Дружба народов Германии и Советского Союза, скрепленная кровью, имеет все основания быть длительной и прочной».

Вторая телеграмма стала источником произносимых шепотом шуток (дескать, кровь-то имеется в виду польская), а затем – когда стало можно-и благородного негодования. «Меня потрясла телеграмма Сталина Риббентропу, – возмущался четверть века спустя Илья Эренбург, – где говорилось о дружбе, скрепленной пролитой кровью… Это ли не кощунство! Можно ли сопоставлять кровь красноармейцев с кровью гитлеровцев!».[445] Однако Сталин вряд ли писал это, не думая о последствиях или производимом впечатлении.

Порой, однако, под публичной эйфорией, умело организуемой в соответствии с новой «генеральной линией», скрывались противоречия, когда мелкие, когда крупные. 15 октября Риббентроп вернулся к идее пригласить Молотова в Берлин для придания большей торжественности обмену ратификационными грамотами, велев послу выяснить этот вопрос. Днем позже уезжавший в Берлин Шкварцев встретился в Москве с Шуленбургом и передал ему предложение ратифицировать договор уже через три дня и одновременно обеими сторонами. На следующий день Шуленбург был у Молотова: попросил небольшой отсрочки с ратификацией и передал приглашение шефа, заметив, что «ратификация – только предлог и что г-н Риббентроп просто рад был бы видеть его у себя гостем». Но ехать в Берлин сейчас нарком отказался: «Против поездки, продолжал т. Молотов, я ничего не могу сказать, но в настоящее время это очень трудно сделать физически [В телеграмме об этой встрече Шуленбург приводит ссылки Молотова на то, что он никогда не летал самолетом и плохо переносит дорогу по морю. Ехать же через Польшу по железной дороге, надо полагать, было еще небезопасно.]. Вопросы международной политики и необходимость компенсировать имевшую место оторванность от совнаркомовских дел затрудняют возможность поездки именно в данное время. Тов. Молотов просит г-на Риббентропа извинить его и еще раз подчеркивает, что, считая себя должником в отношении дважды приезжавшего в Москву г-на Риббентропа, в ближайшее время не может направиться в Берлин. Обмен же ратификационными грамотами в Берлине может быть произведен и без его поездки». В итоге он состоялся только 14 декабря без каких-либо особых церемоний.

История советско-германского политического, экономического и военного сотрудничества с осени 1939 до весны 1941 г. может стать темой отдельной – и притом интереснейшей – книги. Материалов для этого в нашем распоряжении немало (причем отрадно, что теперь уже с обеих сторон), но такой книги тем не менее нет до сих пор. Может быть, потому что одному человеку это едва ли под силу, лучше – группе ученых, еще лучше – международному коллективу. Впрочем, наверно, мешает и необходимость моральных оценок, обходиться без которых пока как-то не получается.

Ответственность за такую грандиозную работу я на себя не возьму. Тем более, тема эта в нашей книге хоть и очень важная, но не единственная. Поездки торговых делегаций во главе с Тевосяном в Германию осенью 1939 г. и весной 1940 г., московские переговоры Риттера и Шнурре о взаимных поставках сырья и оборудования, когда германских посланцев не раз принимал лично Сталин, в том числе накануне нового, 1940 г., февральское хозяйственное соглашение и ход его выполнения – благодатная тема для специалистов, благо основные документы уже опубликованы. Я не буду останавливаться на том, сколько тонн железной руды и с каким содержанием железа просила Германия и на каких условиях Рейх готов был продать крейсер «Зейдлиц». Поговорим о другом – о подходах сторон к урегулированию спорных вопросов, о взаимопонимании и согласованности действий. Именно по этим показателям определяется степень возможности эффективных партнерских отношений, которые, по искреннему убеждению автора этих строк, были не только возможны между Советским Союзом и Германией, но и работали – хотя не без сбоев.

Первым испытанием для дружбы без границ стала советско-финская война, которую в Финляндии называли «зимней», а в Советском Союзе многозначительно «незнаменитой». Раньше о ней у нас писалось вскользь, как бы нехотя. Хвалиться и впрямь было нечем. С советской стороны она была откровенно агрессивной, хотя стремление Сталина отодвинуть границу от Ленинграда вполне мотивировалось как стратегическими, так и тактическими соображениями. С ними публично соглашался никто иной, как Милюков. «Мне жаль финнов, но мне нужна Выборгская область», – писал он в те дни Н.П. Вакару.[446] Характерно это «мне» человека, не забывавшего, что он был министром иностранных дел России…

Красная армия к войне оказалась не готова, что укрепило мнение многих иностранных наблюдателей – в том числе в Германии! – об ее отсталости и низкой боеспособности. Обставить войну должным дипломатическим декором тоже не получилось: марионеточный характер Народного правительства Финляндии во главе с «господином» (так теперь именовала его «Правда») членом ЦК ВКП(б) Отто Куусиненом был очевиден всем и сразу. Ничего, кроме насмешек, оно не вызывало. Эти «правители без подданных», по меткому определению М.И. Мельтюхова, заседали в здании Коминтерна на Воздвиженке, в двух шагах от Кремля, а вовсе не в Териоках (нынешний Зеленогорск), как официально сообщал ТАСС и как до сих пор ничтоже сумняшеся пишут некоторые авторы. Новое «правительство» не признала ни одна страна, кроме СССР, который немедленно установил с ним дипломатические отношения и заключил договор о взаимопомощи и дружбе, для подписания которого Куусинену было достаточно перейти Манежную улицу. Швеция сразу же предложила посредничество в урегулировании конфликта, но Молотов холодно ответил, что никакого «финского правительства», кроме Народного, Советский Союз не знает, а с ним все проблемы уже улажены. Война на этом не завершилась, а СССР исключили из Лиги Наций.

Однако, когда невыигранную войну надо было заканчивать на деле, а не на бумаге, в Москве вспомнили именно о «буржуазно-помещичьем режиме». 28 января Молотов телеграфировал в Стокгольм полпреду Александре Коллонтай: «Принципиально мы не считаем исключенной возможность компромисса с правительством Рюти-Таннера [Тремя днями раньше Молотов говорил Шуленбургу о полной невозможности диалога с Рюти, Таннером или Маннергеймом.]. Что касается тактического решения вопроса, необходимо знать меру уступок правительства Рюти, без чего не стоит и разговаривать о компромиссе. При этом надо учесть, что наши требования пойдут дальше условий, предложенных нами в свое время в переговорах с Таннером и Паасикиви <осенью 1939 г. – В.М.>, так как после переговоров с последними между нами легла кровь, пролитая не по нашей вине, а пролитая кровь требует дополнительных гарантий безопасности границ СССР. Следует также учесть, что то, что мы отказались дать правительству Куусинена <как будто оно могло о чем-то просить! – В.М.>, никак не можем согласиться дать правительству Рюти-Таннера».[447] После трудных переговоров в Стокгольме и Москве мир был заключен на выгодных для Советского Союза условиях, но с соблюдением приличий: финны не выглядели побежденными, о чем говорилось, например, в приказе главнокомандующего маршала Маннергейма от 13 марта по случаю окончания войны. «Правительство» же Куусинена тихо отправилось в Лету. «Раньше, чем решить этот вопрос <о заключении мира. – В.М.>, мы обратились к Народному Правительству Финляндии, чтобы узнать его мнение по этому вопросу. Народное Правительство высказалось за то, что в целях предотвращения кровопролития и облегчения положения финского народа, следовало бы пойти навстречу предложению об окончании войны. Тогда нами были приняты <т.е. выработаны. – В.М.> условия, которые вскоре были приняты финляндским правительством… В связи с этим встал вопрос о самороспуске Народного Правительства, что им и было осуществлено», – не без цинизма докладывал Молотов Верховному Совету 29 марта.

Германия определила свою формальную позицию в конфликте как строгий нейтралитет, а фактическую – как дружескую по отношению к СССР. В этом Риббентроп заверял Шкварцева, а Шуленбург Молотова. Циркулярные ноты Вайцзеккера германским дипломатам предписывали «избегать антирусского тона» и «делать особое ударение на вине англичан в русско-финском конфликте».[448] По августовским договоренностям Финляндия «по праву» находилась в советской сфере влияния, но в Берлине были встревожены резкими действиями Москвы [Г.Б. Брьглевский обратил внимание автора на интересную аналогию: на следующий год после заключения Тильзитского мира (1807 г.) с Наполеоном Россия предприняла вторжение в Финляндию. История повторяется?]. Финский никель волновал Гитлера больше, чем судьба правительства Рюти или даже маршала Маннергейма.

Резко антисоветскую позицию заняла Италия, общественное мнение которой – возможно, без нажима со стороны властей, хотя в Москве предполагали обратное, – дружно приняло сторону малой страны, ставшей жертвой агрессии «русского медведя». В начале декабря фашистская молодежь устроила «кошачий концерт» прибывшему в Рим новому советскому полпреду Николаю Горелкину, после чего Молотов пошел на беспрецедентный в дипломатической практике шаг. Горелкин был отозван еще до вручения верительных грамот «ввиду занятой итальянским правительством враждебной линии в отношении Советского Союза, что особенно сказывается в финляндском вопросе».[449] Полпреду было предписано уехать вместе с семьей, чтобы у итальянцев не было сомнений в серьезности происходящего. Вскоре после нового года директор Политического департамента МИД Бути в разговоре с поверенным в делах Гельфандом «выражал частным образом сожаление по поводу недальновидности Италии в советском вопросе», но ничего исправить не мог.[450] В первых числах января итальянский посол Аугусто Россо тоже покинул Москву «с вещами» (почти в одно время с ним из советской столицы выехали главы британской и французской дипломатических миссий). Отношения двух стран – в представлении Риббентропа, потенциальных союзников по «континентальному блоку» – оказались в точке замерзания. 10 января Шуленбург, явно имея в виду перспективу такого союза, писал Вайцзеккеру, что «восстановление нормальных отношений между Римом и Москвой, бесспорно, в наших общих интересах» и что первый шаг следовало бы сделать Советскому Союзу, который раньше отозвал своего посла.[451]

9 декабря, одновременно с решением об отзыве Горелкина, Молотов вызвал Шуленбурга и заявил ему протест по поводу того, что Италия послала на помощь Финляндии 50 самолетов с летчиками, которые были провезены через территорию Германии. Позицию Италии Молотов квалифицировал как «вызывающую» и «возмутительную» (формулировки в советской и в германской записях совпадают) и выразил сомнения, что послу ничего не известно о происходящем, так как об этом якобы пишет вся мировая пресса. «Шуленбург высказал предположение, что кто-то пытается испортить отношения между СССР и Германией» и запросил разъяснений у начальства. Два дня спустя Риббентроп вызвал Шкварцева и в свою очередь заявил ему протест по поводу сообщения ТАСС на ту же тему, указав, что с началом военных действий Германия – в соответствии с провозглашенным ей нейтралитетом – прекратила все поставки оружия в Финляндию, несмотря на имеющиеся контракты. Рейхсминистр подчеркнул, что появление подобных официальных сообщений в печати (все понимали, кто говорил голосом ТАСС) на руку только Великобритании. Одновременно он заверил полпреда в готовности Берлина удовлетворить все советские пожелания в отношении торговли и поставок, хотя и оговорился, что надо учитывать нужды и ограничения военного времени. В общем, нормальный разговор представителей дружественных стран. В тот же день Шуленбург посетил Молотова, чтобы продублировать информацию. Нарком – скорее «для порядка» – заявил, что располагает информацией «не только из газет», прозрачно намекая на разведывательные источники, но в целом инцидент по обоюдному согласию был исчерпан.

До начала боевых действий несколько итальянских самолетов (без летчиков!) и некоторое количество военных грузов, действительно, были направлены в Финляндию через Германию, а согласие на их транзит было получено еще в октябре. Газетные сообщения о пятидесяти самолетах оказались «уткой», но доля правды в этом была. В Берлине не на шутку встревожились и приняли меры, чтобы не омрачать отношения с Москвой, да еще в ходе как всегда нелегких экономических переговоров. 15 декабря советник итальянского посольства Магистрати сообщил директору политического департмента Верману, что 10 вагонов с военными грузами для Финляндии отозваны в Италию (всего известно о 12 таких вагонах).[452] По справедливости, масштаб происшествия был довольно скромным, но Молотов использовал его очень активно, дабы показать серьезность и непримиримость советской позиции и отбить у партнера охоту к любым возможным заигрываниям с противником.

Пока Сталин и Молотов предпринимали подобные «профилактические» меры: трудно все-таки верить людям из «капиталистического окружения», которых лучше постоянно держать хотя бы в легком напряжении, – Риббентропа посещали довольно экстравагантные идеи относительно использования возможностей нового союзника. 4 января 1940 г. на стол Шуленбурга легла весьма интригующая телеграмма министра:

«Мы планируем послать Николаса Роста, человека, родившегося в России, знающего тамошние условия и лично известного нам, в качестве курьера в Москву примерно на 2 недели. Ему поручено изучить вопрос, возможно ли оказать влияние на французскую секцию Третьего Интернационала и ознакомиться с советскими данными о французских коммунистах. Прошу держать миссию Роста, имеющую сугубо информационный и подготовительный характер, в строгом секрете и оказывать ему всяческую помощь в рамках порученного ему нами дела. Росту будут даны инструкции поддерживать тесную связь с вами».[453]

Как известно, французские коммунисты – в соответствии с новой линией Коминтерна после заключения советско-германских договоров – выступали против войны с Германией, за что свое же общественное мнение, от монархистов до социалистов, заклеймило их как пораженцев и предателей. Депутаты от ФКП были изгнаны из парламента, многие оказались в заключении. Влияние компартии в стране упало, однако полностью сбрасывать ее со счетов было еще рано. Вот Риббентроп – сам или по чьему-то совету – решил использовать их как дополнительный дезорганизующий фактор. Возможно, вспомнил историю «пломбированного вагона» с российскими социал-демократами, проезжавшего в марте 1917 г. через территорию Германии, и последствия этой поездки…

Весьма любопытны примечания к этой телеграмме в «Документах внешней политики Германии», основанные на неопубликованных материалах германского посольства в Москве. 9 января советник Типпельскирх пометил на полях полученного текста: «Обсуждено послом с г-ном Потемкиным, которому был задан вопрос, сможет ли Рост переговорить с главой французской секции Коминтерна. В дело». В этот день Шуленбург встретился с Потемкиным и, выразив уверенность, что Советский Союз заинтересован «в освобождении внутренней политики Франции от репрессивных мер нынешнего военного кабинета и в востановлении демократических свобод», попросил назначить советского представителя для встречи с Ростом. Однако в советской записи, сделанной лично Потемкиным, об этом нет ни слова; нет и указания на купюры в имеющейся публикации.[454] 27 января Типпельскирх сообщил Потемкину, что Рост уже в Москве, и, напомнив пожелание Шуленбурга, попросил организовать встречу берлинского эмиссара с главой французской секции Коминтерна. Замнаркома обещал доложить о сказанном Молотову; 5 февраля он сообщил советнику, что передал просьбу, но никакого ответа не получил.

8 февраля Типпельскирх беседовал с Ростом о возможных последствиях недавнего налета французской полиции на советское тогпредство. Согласно появившемуся в тот день в газетах сообщению ТАСС, «5 февраля с. г. в 9 час. 30 мин. утра в помещение торгпредства СССР в Париже ворвалось до 100 человек, одетых в гражданское платье. Дежурящему в торгпредстве сотруднику было заявлено, что все эти лица прибыли для производства обыска по устному распоряжению префекта полиции. Выключив все телефонные аппараты, агенты полиции проникли в служебный кабинет и в квартиру и.о. торгпреда Евстратова, где и приступили к обыску, несмотря на его протесты. Обыск в торгпредстве сопровождался изъятием документов и взломом шкафов и сейфов. Сотрудники торгпредства, явившиеся на службу, были задержаны и под охраной полиции развезены по их квартирам, где также был учинен обыск. Одновременно такой же обыск был произведен в помещениях Интуриста и бывшей советской школе в Париже. После этого задержанные сотрудники были освобождены. Немедленно по уведомлении о происходящем обыске полпред СССР в Париже Суриц направил в торгпредство 2 сотрудников с требованием немедленно очистить помещение и вернуть изъятые документы. После того как полиция отказалась удовлетворить эти требования, Суриц в 17 час. того же числа заявил французскому правительству протест против действий полицейских властей, настаивая на прекращении обыска и на возвращении торгпредству всех изъятых документов».

Советско-французские отношения накалились до предела. Собеседники пришли к выводу, что после случившегося Москва будет проявлять еще большую осторожность во всем, что касается Франции. 10 и 13 февраля Типпельскирх просился на прием к Потемкину, но тот был болен (может, болезнь была «дипломатической»?), и попал к нему только 16, снова задав вопрос о Росте. Замнаркома дал отрицательный ответ, пояснив, что НКИД ничего предпринимать не станет, но и действиям Роста препятствовать не будет. В ответ на сообщение, что тот уже уехал, Потемкин только «слегка пожал плечами». Интересно, что можно узнать об этой истории из советских архивов?

Миссия Роста была всего лишь мелким, хотя и любопытным эпизодом советско-германских отношений. Не сравнивать же ее с экономическими переговорами, ведшимися в то же самое время в Кремле! Кроме Сталина, с советской стороны в них участвовали Молотов, Микоян, Тевосян, Бабарин; с германской – главный экономический эксперт МИД Риттер в ранге посла по, особым поручениям, Шуленбург, Шнурре и Хильгер. Беседы, продолжавшиеся обычно от двух до трех часов, касались самых что ни на есть конкретных вопросов (например, будет ли доставлен крейсер «Лютцов» с башнями или нет), представляющими интерес в основном для специалистов. Я же хочу обратить внимание читателя прежде всего на участие в них Сталина и Молотова, причем в качестве не «свадебных генералов», а специалистов, квалифицированно задававших вопросы и торговавшихся не «вообще», а со знанием дела в каждом случае. Гитлер всем этим тоже интересовался, но до личного участия в подобных переговорах не снисходил, поручая их Герингу, Тодту или Шпееру. Что до Риббентропа, то он вряд ли вообще знал о существовании центровочных станков Хассе и Вреди, которые Риттер не советовал покупать, поскольку они устарели. Его больше интересовало, сможет ли он поохотиться в Карпатах, о чем Шуленбург спрашивал у Молотова 25 января. «Тов. Молотов отвечает послу, что он обеспечит г. Риббентропу, если тот пожелает, в любое время охоту в районе Сколе». Даже без согласования с «правительством» и «товарищами». Правда, поохотиться там рейхсминистру так и не удалось…

Несмотря на дружественный тон (германские дипломаты особо отметили в отчете, что Сталин говорил о «взаимной помощи») и деловой характер переговоров, достичь согласия и на этот раз оказалось сложно. Понимая, что партнер спешит, советская сторона оставалась верной принципу выторговывания хоть каких-нибудь уступок и затягивания решений в случае несогласия на них. Тогда Риббентроп сделал «ход конем», прямо обратившись к Сталину 3 февраля с письмом, явно составленным экспертами-экономистами: «Я искренне сожалел бы, – говорилось в заключительном абзаце, – если бы Правительство Союза ССР продолжало настаивать на своем требовании краткосрочного балансирования поставок и мы, вследствие этого, получили бы важные для нас советские поставки не так быстро и не в том количестве, как Правительство Союза ССР, само по себе, могло бы их осуществить. Поэтому я смею рассчитывать на то, что г-н Сталин, вновь взвесив и обсудив вышеупомянутые и прочие еще открытые вопросы, примет во внимание изложенною мною точку зрения и даст все необходимые указания, чтобы сырье, которое Правительство Союза ССР может нам поставить, мы получили так скоро, как оно нам требуется, даже и в том случае, если германские поставки будут производиться в течение более продолжительного времени, чем Правительство Союза ССР этого требует. Я уверен, что г-н Сталин учтет эти соображения и что заключение договора состоится в первоначально предусмотренной форме» (русский текст, подготовленный, очевидно, Хильгером).

5 февраля Риттер вручил письмо Молотову. Задумка рейхсминистра сработала. Сталин любил, когда его просили, – и согласился на все предложения, о чем и объявил германским посланцам 8 февраля. Он попросил лишь «не пользоваться нашим добродушием» – «дать подходящие цены на предметы военного оборудования и не завышать их». Как тут было не порадоваться «фюрер-принципу» в действии! Риттер сказал, что «в Москве весь дипломатический корпус ожидает подписания соглашения между СССР и Германией 10 февраля 1940 г. Он хотел бы, чтобы эти слухи оправдались». Да ради Бога! «Тов. Сталин говорит, что пусть дипломатический корпус, муссирующий этот слух, окажется не совсем не прав». Соглашение было заключено одиннадцатого.

В меморандуме для Риббентропа Шнурре суммировал: «Переговоры были трудными и продолжительными. Для этого были как деловые, так и психологические причины. Несомненно, Советский Союз обещал куда больше поставок, чем это могло быть оправдано с чисто экономической точки зрения, и эти поставки Германии он должен произвести частично в ущерб своему собственному снабжению [Этого «принципа» большевики придерживались всегда – вспомним хотя бы экспорт хлеба во время коллективизации и последовавшего за ней голода!]. С другой стороны, понятно, что советское правительство стремится получить в виде компенсации ту продукцию, которой недостает в Советском Союзе. Поскольку СССР не ввозит каких-либо товаров широкого потребления, его желания касаются исключительно промышленных товаров и военных материалов. При этом в ряде случаев слабые места СССР совпадают со слабыми местами Германии, как, например, в случае со станками для производства артиллерийских снарядов. Компромисс между интересами обеих сторон найти нелегко. Психологически важное значение имело вездесущее недоверие русских, а также боязнь какой-либо ответственности. И Народный Комиссар Микоян должен был по ряду вопросов обращаться лично к Сталину, поскольку его <Микояна> авторитета было недостаточно.

Несмотря на все эти сложности во время долгих переговоров, становилось все более и более очевидным желание советского правительства помогать Германии и твердо укреплять политическое взаимопонимание при решении экономических вопросов.

Для нас Соглашение означает широко открытую дверь на Восток. Закупки сырья в СССР и в странах, с ним граничащих, все еще могут быть существенно увеличены. Но крайне важно выполнять германские обязательства в пределах требуемого. Ввиду большого объема <торговли> это потребует особых усилий. Если мы преуспеем в увеличении и расширении экспорта на Восток до требуемого объема, эффект английской блокады будет существенно ослаблен будущим притоком сырья <с Востока в Германию> <выделено везде мной. – В.М.>».[455]

Умный и дальновидный Шнурре видел перспективу. Видел и «подводные камни». Но «вездесущее недоверие» было так же присуще Гитлеру, как и Сталину. Если бы Шнурре решал… Если бы Астахов не погиб…

Поздравления и предупреждения

5 марта, во время очередной встречи, Шуленбург поздравил Молотова «с успехами Красной армии в Финляндии». Взаимные поздравления становились традицией. На следующий день Риббентроп информировал Шкварцева об итогах своих бесед с заместителем госсекретаря США Уэллесом (ничего позитивного), а под конец справился о дне рождения Молотова, вызвавшись послать ему телеграмму к пятидесятилетию. 20 апреля Шкварцев просил Риббентропа передать Гитлеру поздравления и «пожелание успехов в работе» от Молотова, Советского правительства и от себя лично. «Риббентроп справился о здоровье товарища Сталина и товарища Молотова».

Другой традицией становилось взаимное информирование о военных успехах и территориальных приобретениях. Сначала заранее, потом, как правило, postfactum. 5 марта Молотов уведомил посла, что «на район Петсамо мы не претендовали и не претендуем». 9 апреля речь шла о германской «акции в отношении Северных стран», т.е. об оккупации Дании и Норвегии. «Мы получили совершенно достоверные сообщения, – телеграфировал Риббентроп для передачи Молотову, – о неизбежности нанесения удара англо-французских вооруженных сил по побережью Дании и Норвегии и должны были поэтому действовать незамедлительно… Имперское правительство придерживается мнения, что мы действуем также и в интересах Советского Союза, так как реализация англо-французского плана, который нам известен, привела бы к тому, что Скандинавия стала бы театром войны, а это, вероятно, привело бы к поднятию финского вопроса». Шуленбург отвечал: «Молотов заявил, что советское правительство понимает, что Германия была вынуждена прибегнуть к таким мерам. Англичане, безусловно, зашли слишком далеко. Они абсолютно не считаются с правами нейтральных стран. В заключение Молотов сказал буквально следующее: «Мы желаем Германии полной победы в ее оборонительных мероприятиях»».

«Победа в оборонительных мероприятиях»! Здорово звучит! Впрочем, в советской записи о поздравлениях ни слова.

Накануне этой беседы Шуленбург с тревогой отмечал, что советские инстанции без видимой причины вдруг замедлили поставки в Германию нефти и зерна (на это он жаловался Микояну 5 апреля) и начали чинить прочие мелкие препятствия. И вдруг… «Господин Молотов был сама любезность, – докладывал он в МИД 11 апреля, – с готовностью выслушал все наши жалобы и обещал исправить ситуацию. По собственному почину он затронул ряд интересующих нас вопросов и объявил об их решении в положительном <для нас> смысле. Я должен признаться, что был абсолютно поражен такой переменой» [Перебои с поставками нефти продолжались и в мае, когда потребовалось новое письмо Риббентропа Сталину, текст которого был подготовлен Риттером. Вопрос был урегулирован на встречах Шуленбурга с Молотовым 25 и 31 мая.].

Что же случилось? Посол предложил свою версию:


«С моей точки зрения есть только одно объяснение такому повороту событий: наши скандинавские операции должны были принести советскому правительству большое облегчение – снять огромное бремя тревоги, так сказать. То, в чем именно состояли их опасения, также не может быть определенно установлено. Я подозреваю следующее. Советское правительство всегда необыкновенно хорошо информировано <обратим внимание. – В.М.>. Если англичане и французы намеревались занять Норвегию и Швецию, можно с определенностью предположить, что советское правительство знало об этих планах и, очевидно, было напугано ими. Советскому правительству мерещилось появление англичан и французов на побережье Балтийского моря, ему виделось, что будет вновь открыт финский вопрос, как заявлял лорд Галифакс; наконец, их больше всего пугала опасность вовлечения в войну с двумя великими державами. Очевидно, эта боязнь была нами ослаблена. Только этим можно объяснить полное изменение позиции господина Молотова. Сегодняшняя большая и бросающаяся в глаза статья в «Известиях» о нашей скандинавской кампании <«К последним событиям в Скандинавии». – В.М> кажется одним глубоким вздохом облегчения. Как бы то ни было, по крайней мере в данный момент, здесь снова «все в порядке», и наши дела идут так, как следует».


К аналогичным выводам Шуленбург пришел еще раньше, сообщая в Берлин свои соображения о речи Молотова 29 марта по поводу Финляндии: «Советское правительство полно решимости придерживаться в настоящей войне нейтралитета и избегать, насколько это возможно, чего-либо, что может вовлечь его в конфликт с западными державами <т.е. с Великобританией и Францией. – В.М.>. Это должно быть одной из причин того, почему советское правительство внезапно прекратило войну против Финляндии и распустило <выделено мной. – В.М> Народное Правительство».

13 апреля нарком и посол пришли к согласию относительно взаимной заинтересованности СССР и Германии в сохранении нейтралитета Швеции. Надо же было иметь «запасной аэродром» для переговоров о мире (это убедительно показала финская война), тем более что с другими нейтралами – Швейцарией (банки!), Испанией и Португалией – дипломатических отношений у Советского Союза в то время не было.

Нейтральные страны имели все основания опасаться. 18 апреля в «Правде» появилась статья Я. Викторова «Малые страны и нейтралитет», заключительный абзац которой называл «самоубийственным» стремление малых стран оставаться нейтральными в условиях европейской войны. «Что же, Вы считаете ненужным существование малых стран?» – спрашивал в этой связи 26 апреля эстонский посланник в Будапеште Маркус своего советского коллегу Н.И. Шаронова. Тот ответил, что «наоборот, считаем необходимым, но малая страна должна сказать, с кем она идет».[456] Наблюдая, как «меняется таинственная карта» Европы, престарелый Милюков, возможно, вспоминал то, что сорок лет назад видел на Балканах. «Он считал, что малые государства, самостоятельные и разрозненные, всегда остаются слабыми и неизбежно вступают в кровавые войны между собой. Мнимая суверенность этих стран несет населяющим их нациям несчастье и смерть».[457]

10 мая Шуленбург и Вайцзеккер одновременно оповестили Молотова и Шкварцева о начале оккупации Бельгии, Голландии и Люксембурга. Вместе с меморандумами германского правительства советской стороне были переданы доклады министерства внутренних дел и главного командования вермахта. «Тов. Молотов сказал, что он не сомневается в том, что германские войска сумеют защитить Германию <выделено мной. – В.М.>». После разговора с Вайцзеккером полпреда неожиданно пригласил еще и Риббентроп, чтобы «пожать ему руку». Рейхсминистр «подчеркнул, что подробности <происходящих событий. – В.М.> изложены в документах и что тем не менее сообщение это он сделал мне лично, принимая во внимание особенно дружественные взаимоотношения между нашими странами».

Официальной реакцией Москвы в Берлине остались довольны. Но не все советские дипломаты были готовы радоваться ошеломляющим военным успехам Третьего рейха. 14 июня Вайцзеккер отправил Шуленбургу телеграмму под грифом «расшифровать лично»: «Из совершенно секретного источника, который Вам известен, мы узнали, что советский посланник в Стокгольме мадам Коллонтай недавно заявила бельгийскому посланнику, что сегодня в общих интересах европейских держав противостоять германскому империализму. Стало ясно, что германская опасность куда значительнее, чем полагали ранее <сказала Коллонтай. – В.М.>. Имперский Министр Иностранных Дел просит Вас, если представится возможность и не раскрывая источника, тактично обсудить с Молотовым враждебное отношение посланника Коллонтай к Германии». В Берлине забеспокоились, отражают ли эти слова позицию Москвы, или это просто частное мнение дипломата старой, литвиновской школы, – тем более, Коллонтай и раньше позволяла себе «вольные мысли». Согласно помете Хильгера на документе, обсуждать вопрос о Коллонтай не пришлось. Опасения были полностью рассеяны заявлением ТАСС от 23 июня:


«В последнее время в связи с вступлением советских войск в пределы прибалтийских стран усиленно распространяются слухи о том, что на литовско-германской границе сконцентрировано не то 100, не то 150 советских дивизий; что это сосредоточение советских войск вызвано недовольством Советского Союза успехами Германии на Западе; что оно отражает ухудшение советско-германских отношений и имеет целью произвести давление на Германию… ТАСС уполномочен заявить, что все эти слухи, нелепость которых и так очевидна, совершенно не соответствуют действительности… В ответственных советских кругах считают, что распространители этих слухов преследуют специальную цель – набросить тень на советско-германские отношения. Но эти господа выдают свои затаенные желания за действительность. Они, видимо, не способны понять тот очевидный факт, что добрососедские отношения, сложившиеся между СССР и Германией в результате заключения пакта о ненападении, нельзя поколебать какими-либо слухами и мелкотравчатой пропагандой, ибо эти отношения основаны не на преходящих мотивах конъюнктурного характера, а на коренных государственных интересах СССР и Германии».


Не знаю точно, кто составлял этот текст, но уверен, что карандаш Сталина по нему прошелся. Шуленбург, передавая текст заявления в Берлин, прямо предположил, что оно написано вождем.

«Странная война» закончилась, начался новый блицкриг. Теперь лобовой удар на прочность предстояло выдержать Франции. В тот же день, 10 мая, Черчилль, едва оправившийся после поражения в Норвегии (британский флот опоздал совсем немного, но безнадежно!), сменил угасавшего Чемберлена на посту премьера. Было очевидно, что на Западе развертывается важнейшее сражение войны. Предугадать судьбу Бельгии, Голландии и Люксембурга было нетрудно. Но Франция, считавшаяся куда более серьезной военной державой, чем Польша, тоже развалилась на глазах. Главнокомандующие Гамелен и Вейган, а затем и все правительство Рейно-Даладье, недавно еще столь гордое и воинственное, обнаружили полную неспособность справиться с ситуацией – не то что выиграть войну, а хотя бы защитить собственную территорию. Не сумев организовать ни оборону страны, ни мобилизацию нации на отпор врагу, оно – подогреваемое обещаниями Черчилля о помощи – долго отказывалось вступать в мирные переговоры, пока не оказалось в Бордо, а потом в Виши, оставив Париж врагу (чего, заметим, не было ни в 1870-м, ни в 1914 г.). Крах Третьей Республики – не только военный, но политический и моральный – стал очевиден.

В разгромленной и подавленной стране стали раздаваться голоса, требующие виновников поражения к ответу. Относительно того, как жить дальше, мнения разделились. Одни, группировавшиеся вокруг престарелого героя Вердена маршала Филиппа Петэна, назначенного главой правительства, склонялись к необходимости «вынести невыносимое» (как пять лет спустя, 15 августа 1945 г., скажет по радио японский император, сообщая о капитуляции) и найти некий modus vivendi с победителем. Этой точки зрения придерживались многие видные политики и военные, включая командующего флотом адмирала Дарлана, бывших премьеров Лаваля и Фландена, банкира Бодуэна, бывшего министра де Монзи, автора двух восторженных книг о Советском Союзе, и консервативного идеолога Морраса, непримиримого германофоба. Другие – куда более малочисленные – избрали своим знаменем бежавшего в Лондон вице-министра обороны генерал-майора Шарля де Голля, объявившего о создании движения «Свободная Франция». Большинство молчало – кто в горе, кто в страхе. Неизлечимо больной «картограф» Тардье наблюдал, чем обернулось дело его рук. Дадалье, Рейно, Блюм, Мандель, Гамелен оказались под арестом – предстояло отвечать за развязанную и проигранную войну. Но это – совсем другая история, о которой надо написать отдельную книгу.

10 июня, на заключительном этапе французской кампании, в войну вступила Италия. «Удар в спину» окончательно испортил репутацию Муссолини. Если вермахт победил французскую армию в честном бою (французы сражались храбро, и не их вина, что у них было такое командование и такое правительство), то итальянцы повели себя как мародеры. Впрочем, и здесь нас интересует только один-единственный сюжет: координация действий стран «оси» и Советского Союза. 3 июня Молотов сообщил Шуленбургу, что «в 20-х числах мая с.г. имела место беседа между поверенным в делах СССР в Риме Гельфандом и германским послом Макензеном. Содержание этой беседы сводилось к следующему: в связи со все более определяющейся позицией Италии в вопросе о ее втягивании в войну имеются два вопроса – западная и балканская проблемы, интересующие Италию. Макензен в беседе сказал, что балканская проблема будет разрешена совместно Германией, Италией и СССР без войны. Тов. Молотов спросил Шуленбурга, отражает ли это высказывание Макензена точку зрения Германского и точку зрения Итальянского правительств по этому поводу». Посол, как положено, запросил инструкций, добавив: «Вопрос о том, каким образом возможное сотрудничество тройки <СССР, Германия, Италия> на Балканах было бы осуществимо на практике, господином Молотовым затронут не был». Ответ пришел только через две недели (раньше, видимо, не до того было) и лишь еще неделю спустя был сообщен Молотову (эта задержка совсем уж непонятна): «Имперское правительство удовлетворено тем, что война не распространилась на Балканы. Германия в принципе не заинтересована в этих странах территориально, но лишь экономически. Наша позиция по отношению к Советскому Союзу в этом вопросе определена окончательно и бесповоротно московским соглашением». Но обо всем по порядку.

17 июня Молотов поздравил Шуленбурга «с победами германской армии», заметив при этом, что «вряд ли Гитлер и Германское правительство ожидали таких быстрых успехов». Сказать по правде, их никто не ожидал. Новый французский посол Лабонн, представляясь Молотову 14 июня, признал, что «в настоящее время Франция переживает самые тяжелые часы своей истории». Нарком ответил дежурным комплиментом, что «Франция, как великая страна, еще способна на очень многое», и выразительно напомнил, что «в течение долгого времени Франция <т.е. кабинеты Даладье и Рейно. – В.М.> вела по отношению к СССР политику, которую нельзя назвать дружественной… Нынешнее состояние советско-французских отношений создано по воле французского правительства… Франция в течение пяти месяцев не хотела иметь своего посла в СССР». Короче говоря, пеняйте на себя.

Но «самыми теплыми поздравлениями» (слова Шуленбурга) Молотов не ограничился. Он проинформировал посла «о балтийских делах, основные сведения о которых ему, вероятно, известны из газетных сообщений <по-моему, звучит издевательски. – В.М.>. Советский Союз договорился с Латвией, Литвой и Эстонией о смене правительств этих стран и о вводе советских войск на их территорию. Основной причиной мероприятий Советского правительства явилось то, что Советский Союз не хочет оставлять в прибалтийских странах почву для французских и английских интриг. С другой стороны, Советский Союз не хочет, чтобы из-за прибалтийских стран его поссорили с Германией… Политика Советского Союза всегда была пролатвийской, пролитовской и проэстонской. Теперь Советский Союз хочет обеспечить со стороны балтийских стран просоветскую политику».

Во всем этом поражает даже не цинизм Молотова – о советской аннексии Прибалтики написано достаточно, так что можно не повторяться. Поражает синхронность действий Берлина и Москвы! Вермахт, после месяца боев, входит в Париж и вынуждает Францию капитулировать. Одновременно Красная армия просто занимает территорию трех государств и меняет в них правительства, хотя их политика и так уже была под советским контролем. В этой связи хочу привести любопытный фрагмент из вполне рутинного дипломатического документа – записи беседы Молотова с датским посланником Больт-Йоргенсеном 17 мая, за месяц до описываемых событий. На вопрос наркома о положении в его стране, посланник ответил: «Дания оккупирована Германией, и ее положение можно сравнить с положением Эстонии, Латвии и Литвы <это 17 мая! не 17 июня!! – В.М> … Тов. Молотов указывает посланнику, что положение в Дании несравнимо с положением в Эстонии, Латвии и Литве: в прибалтийских странах нет военной оккупации. Советский Союз имеет с этими странами договоры о взаимной помощи. Посланник отвечает, что он хотел сказать, что вопрос о германской оккупации является чисто военным, т.к. немцы не вмешиваются во внутренние дела Дании. А Советский Союз, – отвечает на это тов. Молотов, – не вмешивается ни во внутренние, ни во внешние дела прибалтийских стран».[458] Да, цинизма Вячеславу Михайловичу было не занимать. Но в одном он был безусловно прав: положение Дании, в которой еще в мае 1941 г. в парламенте заседали коммунисты и выходили коммунистические газеты и сочинения Ленина,[459] и впрямь существенно отличалось от положения в Прибалтике в то же самое время, когда почти все бывшие министры и депутаты сидели совсем в других местах…

Сегодня большинство историков сходится во мнении, что аннексия Прибалтики окончательно утвердила Гитлера в решении воевать с СССР. Да, в соответствии с договоренностями 1939 г., она оказалась в советской зоне влияния, но во время сентябрьских переговоров Риббентропа в Кремле речь шла только о потенциальном присоединении Литвы.[460] В Берлине полагали, что Латвия и Эстония станут советскими саттелитами, сохранив определенную степень независимости, которая гарантирует безопасность германских интересов, а также этнических немцев фольксдойче на их территории. Одно дело – формально независимое, хоть и подконтрольное государство, где сохраняется частная собственность, и совсем другое – часть СССР, где совершенно другие порядки и где «капиталистам», пусть даже из дружественной страны, почти невозможно чего-либо добиться. У граждан Рейха, не говоря уже о фольксдойче, имелась немалая собственность во всех трех республиках, которая теперь подлежала безоговорочной национализации, как это произошло на финских территориях, отошедших к СССР по мирному договору. Этой проблемой, равно как и судьбой предназначенного Германии участка литовской территории, которую Москва вознамерилась «откупить», Шуленбургу предстояло заниматься еще долго.

Кроме того, быстрая и бескровная (в смысле отсутствия военных действий) оккупация Прибалтики показала, что не только Германия может успешно осуществлять «аншлюссы» и что Красная армия вовсе не так уж слаба, безпомощна и дезорганизована, как заставила многих думать «зимняя война». Но больше всего Германию всполошило то, что ее своевременно не поставили в известность о готовящейся аннексии. Это означало, что впереди могут быть любые неожиданности.

Однако внешне все было обставлено наилучшим образом. Шуленбург сразу же заявил Молотову, что «это дело исключительно только Советского Союза и прибалтийских стран», и сообщил, что бежавший в Германию литовский президент Сметона интернирован. Вайцзеккер немедленно разослал очередную циркулярную ноту: «Беспрепятственное укрепление русских войск в Литве, Латвии и Эстонии и реорганизация правительств, производимая советским правительством с намерением обеспечить более тесное сотрудничество этих стран с Советским Союзом – касается только России и прибалтийских государств. Поэтому, ввиду наших неизменно дружественных отношений с Советским Союзом, у нас нет никаких причин для волнения, каковое нам открыто приписывается некоторой частью зарубежной прессы. Пожалуйста, избегайте во время бесед делать какие-либо высказывания, которые могут быть истолкованы как пристрастные».[461]

Руководители прибалтийских стран готовились к худшему и заранее разослали в свои зарубежные миссии соответствующие инструкции. Июньская смена правительств формально проходила в соответствии с конституциями: президенты Латвии и Эстонии Улманис и Пяте и исполняющий обязанности президента Литвы премьер Меркис приняли отставки прежних кабинетов и поручили сформировать новые трем некоммунистам – биологу Кирхенштейну, поэту (по основной специальности врачу-стоматологу) Варесу и журналисту Палецкису. То, что все это происходило под прямым давлением СССР, а состав правительств поименно согласовывался с Москвой, не было секретом ни для кого. Но проведенные через месяц после этого в условиях, мягко выражаясь, тотального контроля – или «террора русской оккупации», как было сказано в одной из нот, – «выборы» и последующие решения всех трех парламентов об установлении советской системы и вхождении в СССР стали, откровенно говоря, «величайшей фальсификацией воли литовского народа» и «ни в коем случае не могут рассматриваться как свободное выражение народной воли» Латвии. Эти выражения заимствованы из нот протеста, с которыми 22 июля обратились в германский МИД посланники Скирпа и Креевиньш. Аналогичную акцию предприняли их коллеги и в других столицах (кроме, надо полагать, Москвы). В Лондоне и Вашингтоне ноты приняли и восприняли серьезно, тем более что кроме агрессии и навязанных выборов в них осуждалось нарушение Советским Союзом международных договоров, а к этому атлантистские правители-моралисты всегда были особенно чувствительны. Однако в Берлине начальник политического департамента МИД Верман, по прямому указанию Риббентропа, «дружески вернул» посланникам их ноты и попросил эстонского посланника воздержаться от вручения своей. Впрочем, рейхсминистр оказался не чужд своего рода гуманизма – дипломатам с семьями было разрешено остаться в Германии. На родине их вряд ли бы встретили с распростертыми объятиями.

Сталин не собирался останавливаться на «успехах советской внешней политики в Прибалтах», как скромно назвал это Молотов в докладе Верховному Совету 1 августа. Синхрон продолжался. 23 июня появилось сообщение ТАСС, опровергавшее толки о концентрации советских войск на литовско-германской границе и вызвавшее облегчение в Берлине. Однако облегчение оказалось недолгим. В тот же день Молотов, выслушав переданный ему Шуленбургом расплывчатый ответ Риббентропа на вопрос трехнедельной (!) давности о возможности согласования позиций Германии, Италии и СССР на Балканах, огорошил посла свежими новостями: Советский Союз потребовал от Румынии не только Бессарабию, от претензий на которую не отказывался никогда, но и Северную Буковину, в состав России не входившую. «Румыния поступит разумно, – сказал нарком, – если отдаст Бессарабию и Буковину мирным путем. Она пользовалась ею <так в тексте; следует: ими. – В.М> 21 год, зная, что те не принадлежат ей… Если же Румыния не пойдет на мирное разрешение Бессарабского вопроса, то Советский Союз разрешит его вооруженной силой. Советский Союз долго и терпеливо ждал разрешения этого вопроса, но теперь дальше ждать нельзя».

После Прибалтики не принимать подобные заявления всерьез было уже невозможно. Посол опешил. «Я сказал Молотову, что такое решение является для меня неожиданным. Я считал, что советское правительство будет настаивать на своих претензиях к Бессарабии, нами не оспариваемых, но не предпримет самостоятельных действий для их реализации. Я боюсь, что внешнеполитические трудности Румынии, которая в настоящее время снабжает нас значительным количеством важнейшего для военной и гражданской промышленности сырья, серьезно затронут германские интересы». В советской записи слова посла даны несколько подробнее: «По мнению Шуленбурга, в свое время постановка вопроса о Бессарабии была такова: СССР заявит свои претензии на Бессарабию только в том случае, если какая-нибудь третья страна (Венгрия, Болгария) предъявит свои территориальные претензии к Румынии и приступит к их разрешению. СССР же не возьмет на себя инициативу в этом вопросе. Шуленбург боится, что разрешение Бессарабского вопроса Советским Союзом в настоящий момент может создать хаос в Румынии, а Германии сейчас дозарезу нужны нефть и другие продукты, получаемые из Румынии».

Посол пытался уговорить собеседника отсрочить решительные действия, пока он не проконсультируется с Берлином (надо понимать: союзники все-таки!). «Просьбу Шуленбурга тов. Молотов обещал сообщить Советскому правительству, но предупредил, что Советское правительство считает этот вопрос чрезывчайно срочным. Я рассчитываю, сказал в заключение тов. Молотов, что Германия в соответствии с договором не будет мешать Советскому Союзу в разрешении этого вопроса, а будет оказывать поддержку, понятно, в пределах соглашения».

«Решение Бессарабского вопроса» стало для советско-германских отношений самым серьезным испытанием со времени их нормализации. Советскими лидерами явно овладело пресловутое «головокружение от успехов». С итальянским послом Молотов обменялся мнениями уже 20 июня, когда Россо передал ему заявление Муссолини о желании решать балканские проблемы мирным путем и о признании наличия территориальных претензий к Румынии у СССР (Бессарабия), Венгрии (Трансильвания) и Болгарии (Южная Добруджа). «По вопросу о дунайских странах тов. Молотов говорит, что этот вопрос не может не интересовать СССР. Послу известна позиция Советского правительства по отношению к Румынии и к бессарабскому вопросу: СССР стоит за урегулирование этого вопроса мирным путем, если, конечно, он не будет затягиваться без конца. Следовательно, стремления СССР не расходятся со стремлениями Итальянского правительства».[462]

25 июня Молотов снова встретился с «союзными» послами. Россо он вручил заявление о готовности сотрудничества с Италией и о признании претензий Венгрии к Румынии, Болгарии к Румынии и Греции, «интересов» Италии и Германии в отношении Румынии и Турции, которая «вызывает недоверие» ввиду проявленного ею недружелюбного отношения к СССР (и не только к СССР) в связи с заключением ею пакта с Англией и Францией. Советский Союз соглашался на «преимущественное положение» Италии в Средиземном море в ответ на аналогичное признание его положения в Черном море. Наконец, четко была определена позиция в отношении Румынии, принявшая характер ультиматума: «СССР хотел бы получить от Румынии то, что по праву принадлежит ему, без применения силы, но последнее станет неизбежным, если Румыния окажется несговорчивой».[463] 26 июня Горелкин был у Чиано, который без лишних слов поддержал советские требования и сказал, что если возможность мирного урегулирования еще сохранилась, Италия окажет необходимое давление на Бухарест.[464] Вечером того же дня Молотов вручил подробный ультиматум румынскому посланнику Давидеску, уведомив об этом Шуленбурга по телефону. Риббентроп и Чиано немедленно «посоветовали» принять ультиматум. Куда уж тут было деваться… Через сутки румынский посланник вручил ответ наркому.

Беседа Молотова с Шуленбургом 25 июня заслуживает более пристального рассмотрения. На сей раз на вопросы из Москвы Риббентроп ответил быстро и четко:


«1. Германское правительство в полной мере признает права Советского Союза на Бессарабию и своевременность постановки этого вопроса перед Румынией.

2. Германия, имея в Румынии большие хозяйственные интересы, чрезвычайно заинтересована в разрешении бессарабского вопроса мирным путем и готова поддержать Советское правительство на этом пути, оказав со своей стороны воздействие на Румынию.

3. Вопрос о Буковине является новым, и Германия считает, что без постановки этого вопроса сильно облегчилось бы мирное разрешение вопроса о Бессарабии.

4. Германское правительство, будучи заинтересовано в многочисленных немцах, проживающих в Бессарабии и Буковине, надеется, что вопрос об их переселении будет решен Советским правительством в духе соглашения о переселении немцев с Волыни».


В тексте инструкций Риббентропа в Москву, сохранившемся в германских архивах, есть некоторые нюансы, заслуживающие внимания: «В других районах Румынии Германия имеет очень важные экономические интересы. Эти интересы включают нефтяные поля и сельскохозяйственные земли. Германия поэтому… крайне заинтересована в том, чтобы эти районы не стали театром военных действий». Кстати, об экономической заинтересованности в «других районах Румынии» (кроме тех, на которые претендовал СССР) говорил и Чиано.

Здесь стоит сделать паузу. Произнесено ключевое слово: НЕФТЬ. Как известно, месторождения в Плоешти были главным источником этого стратегического сырья для Третьего рейха, и любая угроза их безопасности, не говоря уже о прямом посягательстве, воспринималась в Берлине как смертельная опасность. Да еще в военное время! Так завязывался узел одного из сильнейших советско-германских противоречий, нарастание которых год спустя приведет к войне. Взаимное недоверие Сталина и Гитлера вылилось в то, что первый, желая перестраховаться, хотел иметь если не прямо под контролем, то в пределах досягаемости все, что могло быть необходимо сегодняшнему союзнику… завтрашнему противнику. Второй мириться с этим не собирался…

Следует напомнить, что представляли собой тогда германо-румынские отношения. Румынию обычно называют «саттелитом» Рейха, не вникая в подробности, но на деле все было сложнее. Ультранационалистическая, пронацистская и юдофобская «Железная гвардия» капитана Кодряну возглавляла оппозицию режиму короля Кароля II, непопулярного, но усиленно цеплявшегося за власть. Убийство арестованного Кодряну «при попытке к бегству» и репрессии против «гвардистов» вызвали резкое недовольство в Берлине и поставили отношения на грань разрыва. Балансировавший между враждовавшими друг с другом силами, король проводил политику, получившую ироническое название «игры на двух столах»: он был вынужден ввести в правительство в качестве вице-премьера нового лидера «Железной гвардии» Сима, но всеми силами старался не допустить его до участия в управлении страной. В результате территориальных переделов страна, как и следовало ожидать, погрузилась в состояние, близкое к хаосу. Германию это не устраивало, поэтому в начале сентября в Бухаресте произошел государственный переворот, отстранивший от власти Кароля II и его всесильную любовницу Магду Лупеску – «рыжеволосую Эсфирь», как ее называли в антисемитских листках. На престол был возведен молодой король Михай, будущий кавалер советского Ордена Победы и будущий изгнанник, а реальная власть сосредоточилась в руках генерала Иона Антонеску, настроенного абсолютно прогермански. «Игра на двух столах» закончилась. Румыния полностью оказалась под контролем Рейха.

«Бессарабский вопрос» был решен, однако осадок в советско-германских отношениях остался. Сторонам удалось договориться по конкретным проблемам (прежде всего это касалось судьбы и интересов фольксдойче, переселенных в метрополию также и из Литвы), но в Берлине с тревогой ждали новых сюрпризов Москвы: СССР стал проявлять повышенный интерес к Ирану, публично называя его позицию «странной и двусмысленной» на основании… «трофейных» документов из «Белых книг» МИД Германии, – и, похоже, тоже решили не советоваться заранее, а оповещать об уже принятых решениях. Так было в июле с мюнхенскими германо-итало-венгерскими переговорами, затем с зальцбургскими встречами Гитлера и Риббентропа с премьерами Румынии и Болгарии, так было в конце августа с Венским арбитражем о венгерско-румынском территориальном споре. Обстановку несколько улучшила годовщина пакта о ненападении, с помпой отмеченная прессой обеих стран. Приближалась осень – а с ней события исключительной важности.


Глава седьмая «ЗАРЯ НОВОЙ ЭРЫ»

На наших глазах меняется весь мир. Меняется с быстротой неслыханной и невиданной. Локомотив истории – это теперь не плохонький паровоз девятнадцатого столетия, а мощная машина, которая с невероятной скоростью мчится вперед… Карта мира изменилась, границы на ней вычерчены совсем по-иному, переменились ее цвета.

Н.И. Бухарин, 1935 г.

Глядя на эпохальные события, происходящие в Европе и Азии, не приходится сомневаться ни в причинах, вызвавших к жизни пакт между Японией, Германией и Италией, ни в долге, который они этим на себя принимают.

Сиратори Тосио, 1940 г.
Сиратори меняет куре

Пока, после «пакта Молотова-Риббентропа», самурай Осима был вынужден «пить кипяток» в Берлине, его коллега Сиратори в Риме немедленно попросил об отставке. Узнав о заключении советско-германского договора, он, надо полагать, пережил сложную гамму эмоций. С одной стороны, немцы откровенно и оскорбительно обманули потенциальных союзников и похоронили Антикоминтерновский пакт де-факто, если не де-юре, нарушив секретное соглашение. С другой стороны, Риббентроп говорил о такой перспективе еще в апреле, но тогда его никто – кроме Сиратори! – не хотел слушать, подозревая в словах рейхсминистра очередной блеф. В конце концов, в случившемся виноваты сами японцы: до бесконечности оттягивая принятие решения об альянсе, они толкнули нацистов в сторону вчерашних злейших врагов. Япония осталась без каких-либо шансов на помощь Германии против СССР, но зато могла рассчитывать на содействие Берлина в урегулировании отношений с Москвой – а положение на Халхин-Голе явно требовало скорейшего мира. Сиратори видел, что сбылись все его прогнозы и предостережения, ни одному из которых не внял Арита. Япония осталась без союзников. Кабинет, принимая ответственность за дипломатический провал, ушел в отставку, сделав это вдвойне вовремя, дабы не иметь дела с еше более сложной ситуацией.

Оставаться в Риме не имело смысла, потому что в условиях начавшейся войны и отсутствия союзных отношений с кем-либо в Европе Япония не играла и не могла играть здесь никакой реальной роли. Разумеется, Чиано не удерживал Сиратори, как Риббентроп удерживал Осима, да и в министерстве предпочли поскорее вернуть мятежного посла домой, чтобы иметь возможность лучше контролировать его. Получив 2 сентября официальное уведомление об отзыве и разрешение вернуться в Японию, он стал готовиться к обратному пути. В тот же день он посетил своего германского коллегу Макензена и, проинформировав его о предстоящем отъезде, сказал, что собирается ехать через Москву и был бы рад по пути встретиться с Риббентропом в Берлине. Коснувшись последних событий, Сиратори заявил, что смена кабинета в Токио не означает краха задуманного альянса, а напротив, может увеличить его шансы и что она смягчила недовольство по поводу советско-германского пакта. Теперь и Япония начнет работать над сближением с Россией – через экономические переговоры и, возможно, вплоть до пакта о ненападении. Мотивом своей отставки посол назвал стремление непосредственно и, соответственно, более активно участвовать в принятии решений в Токио. Макензен немедленно сообщил в Берлин и через два дня получил ответ: Риббентроп будет рад встретиться с Сиратори в Берлине и предписал поддерживать с ним контакт.

Прощаясь, Сиратори сказал, что хотел бы еще побеседовать с советником посольства Плессеном. Почему он захотел встретиться именно с Плессеном и ему, а не послу, детально изложил свои взгляды на происходящее, неясно, но меморандум об их беседе, немедленно посланный Макензеном начальству, весьма интересен. Главной темой разговора, состоявшегося 4 сентября, стали отношения обеих стран с Советским Союзом в свете пакта и его последствий. Сиратори напомнил, что он неизменно выступал за скорейшее заключение альянса трех держав и вовремя уведомил Токио, что если альянс не состоится, то Германия, как и предупреждал его Риббентроп, пойдет на оперативную нормализацию отношений с Москвой. Но его не послушали, а Осима упорно утверждал, что ни о каком советско-германском сближении не может быть и речи и что это откровенный блеф. «Осима – как солдат – таких вещей совершенно не понимает», – добавил Сиратори [Вспомним его фразу, сказанную Осима после разговора с Риббентропом ночью 20 апреля: «Ты – сын военного министра, тебе этого не понять. А я – сын крестьянина из Тиба».]. Затем он сообщил, что посол в СССР Того получил указание приступить к урегулированию пограничных проблем и подготовке торгового договора. В Токио ожидают, что в ходе переговоров Москва предложит заключить пакт о ненападении, на который Япония согласится при условии прекращения советской помощи Чан Кайши. Сиратори раскритиковал инструкции: Россия сама никогда не предложит заключить пакт, исходя из неудачного опыта прежних попыток, поэтому наилучший вариант – германское посредничество, так как сам по себе пакт очень желателен. Интересно, что теперь он уже не настаивал на встрече с Риббентропом, уклончиво сказав, что еще не выбрал маршрут (Плессен отметил это). Коснувшись Антикоминтерновского пакта, Сиратори сказал, что в изменившихся условиях «никто не может просить страну совершать самоубийство ради пакта». Возможно, ему вспомнились сказанные еще в 1932 г. и получившие широкий резонанс слова известного японского дипломата и публициста-либерала Нитобэ по поводу Антивоенного пакта Бриана-Келлога: «Ни один народ не пойдет на самоубийство ради соблюдения статьи в договоре».[465] Теперь общим «врагом номер один» вместо России стала Великобритания, суммировал Сиратори. Улучшение японо-советских отношений будет на пользу Германии, потому что ослабит Великобританию и может предотвратить вмешательство США в конфликт. В заключение он довольно оптимистически оценил шансы заключения мира после разгрома Польши, поскольку ни одна из сторон не готова к затяжной войне и не стремится к ней.[466]

В следующие дни Сиратори окончательно раздумал ехать домой через Берлин и Москву, заказав билеты на трансатлантический рейс в Америку. Причина этого решения не ясна: он волен был выбирать себе маршрут и как будто постарался уклониться от встречи, о которой сам же просил. 9 сентября Макензен сообщил в министерство, что Сиратори, оповещенный о готовности Риббентропа принять его, «глубоко сожалеет, что не может увидеться» с ним. То, что он хотел сообщить рейхсминистру, сообщит ему Осима, который теперь собирается на несколько дней в Рим (сведениями о его приезде в Рим в сентябре 1939 г. мы не располагаем, но позже он возвращался в Японию через Италию и США). Все это выглядело, мягко говоря, неучтиво – особенно с учетом вполне дружеских отношений Сиратори и Риббентропа. Несостоявшийся визит стал предметом обсуждения на Токийском процессе: представляя телеграммы Вайцзеккера и Макензена, обвинение обращало внимание, что инициатива исходила от Сиратори. Он резонно парировал, что если бы действительно хотел встретиться с министром, то съездил бы в Берлин без малейшего труда.[467] Но интригующая история их «невстречи» ясней от этого не становится.

3 сентября Сиратори нанес визит Чиано, официально известил его о своем отзыве и сделал следующее заявление: 1) отношение Японии к Италии и Германии не изменилось; 2) военные круги в Токио уверены, что новое правительство заключит пакт о союзе с Италией и Германией после нормализации отношений с СССР; 3) посол Японии в Москве получил указание начать подготовку пакта о ненападении; 4) Япония обратится к Риббентропу с просьбой о посредничестве в деле урегулирования советско-японских отношений. Сообщив это Аурити, Чиано затребовал разъяснений о характере и степени официальности заявления.[468] На этот раз Сиратори действовал в соответствии с инструкциями, подтвердив все сказанное десять дней спустя письменным официальным текстом, который был с удовлетворением встречен министром. Чиано специально предписал послу Аурити выразить благодарность японскому правительству за этот дружественный жест, а также намекнуть, что широкое обнародование заявления в Японии было бы очень желательным.

Что и было сделано, но только две недели спустя и после явных колебаний.[469]

По возвращении в Токио Сиратори был зачислен в резерв МИД в ожидании работы, без прав и обязанностей и с одной третью посольского оклада (то же самое ждало и Осима, хотя тот – как генерал-лейтенант – мог рассчитывать на назначение по линии военного министерства). Поэтому он с жаром отдался журналистской и лекторской деятельности, используя любую возможность для пропаганды своих идей. Хорошо информированный свидетель последних событий в Европе, он становится желанным автором, пишет аналитические статьи, дает интервью, участвует в «круглых столах», как правило, дистанцируясь от официальной позиции. Откликаясь на формулу «сложная и запутанная обстановка в Европе», использованную в заявлении кабинета Хиранума об отставке и на все лады повторявшуюся аналитиками, он писал в статье «Новая ситуация в Европе и положение Японии»: «В сложившейся в Европе обстановке нет ничего «сложного и запутанного». Совершенно естественно, что три недовольных европейских страны – Германия, Италия и Советский Союз – будут сотрудничать, чтобы добиться пересмотра положения, сложившегося в результате Версальского договора. Сотрудничая с Италией, Германия смогла вернуть большую часть того, что утратила в результате Версальского договора, а теперь, пожимая руку Советскому Союзу, возвращает остальное. С другой стороны, Италия нисколько не была вознаграждена за те жертвы, которые понесла в <Первую. – В.М> мировую войну… Если нынешняя европейская война связана в основном с исправлением односторонних выгод, порожденных Версальским договором, то она не имеет большого значения для Японии. Если же она означает создание нового порядка в Европе вместо старого, то ее значение огромно-в свете того, что Япония в настоящее время делает в Восточной Азии. В этом отношении для Японии самое важное – иметь в друзьях ту державу или державы, которые понимают ее глобальную задачу».[470]

Обратим внимание на принципиально важный вывод о единстве интересов Германии, Италии и Советского Союза в европейской войне. Сиратори стал открыто агитировать за «союз четырех» и необходимое для его создания сближение с Москвой в первом же интервью, данном вдень возвращения в Японию 13 октября влиятельной газете «Асахи», чем немало удивил всех знавших о его прежней, крайне антисоветской позиции. Не один только он думал об этом. Еще 2 октября Дриё Ля Рошель записал в дневнике: «Вот и снова демократии ждут решений Сталина, Гитлера, Муссолини. Сформируют ли они триумвират?».[471] Выступая за возобновление переговоров об альянсе с Берлином и Римом, Сиратори призвал и к решительному пересмотру политики в отношении СССР, видя в нем потенциального союзника. От идеи союза с Германией и нормализации отношений с СССР он пришел к выводу о необходимости союза с Германией и СССР, то есть создания принципиально новой системы глобального сотрудничества евразийских держав. Исходя из этой логики, он утверждал, что советско-германский пакт не только не является предательством по отношению к Японии, но, напротив, может и должен быть использован к ее выгоде, в чем, как мы помним, Риббентроп пытался убедить недоверчивого Осима.[472] Замечу сразу, что Осима до конца оставался противником любого японо-советского сближения, даже в рамках последующего превращения «пакта трех» в «пакт четырех». Зато Сиратори уже в конце октября «озвучил» эти идеи в Исследовательской ассоциации Сева, ставшей «мозговым центром» реформаторских кругов, которые группировались вокруг принца Коноэ. Затем он выступал во влиятельной Исследовательской ассоциации национальной политики, в элитной аудитории клуба выпускников Токийского университета Гакуси кайкан, а также в ряде радикально-националистических организаций.

Если в Европе идею «союза четырех» против блока атлантистских держав – иными словами, «присоединения Сталина к Антикоминтерновскому пакту», как полушутя-полусерьезно говорил Риббентроп, – первым выдвинул Хаусхофер, то в Японии приоритет на нее принадлежит Сиратори, если не считать более ранних проектов Гото, появившихся в принципиально иных исторических условиях (заведомая слабость веймарской Германии и отсутствие реальных перспектив европейской войны). Сам Сиратори не раз утверждал, что еще в начале июля 1939 г., то есть до пакта Молотова-Риббентропа, подал в правительство записку о целесообразности такого альянса. По мнению историка Т. Хосоя, этой запиской является сохранившийся в архиве принца Коноэ (в то время председателя Тайного совета) анонимный меморандум «Меры, необходимые для скорого и выгодного разрешения <Китайского> инцидента», датированный 19 июля 1939 г.

Главная мысль документа: Чан Кайши держится на двух опорах – СССР и Великобритании; если убрать одну из них, а именно советскую, гоминьдановский режим рухнет, и «инцидент» благополучно разрешится в пользу Японии. Предлагалось дать советскому правительству следующие гарантии: 1) Германия отказывается от любых посягательств на Украину; 2) Синьцзян, Тибет, Янань, Шэньси и Ганьсу [Сейчас провинции Шаньси и Цзяньсу.] признаются советской сферой влияния; 3) если СССР стремится проникнуть на юг, в Бирму, на это можно согласиться в качестве последней уступки; 4) в случае англо-советской войны Япония, Германия и Италия окажут СССР военную помощь. Как считал автор меморандума, предлагаемый союз не будет уступать англо-франко-американскому блоку ни в дипломатическом, ни в военном, ни в экономическом отношении.[473]

Убедительно доказать или опровергнуть предположение об авторстве Сиратори пока не удалось, хотя японские исследователи много дискутировали о нем. М. Номура выразил сомнения в авторстве Сиратори, предположив, что под «меморандумом» тот имел в виду свои телеграммы в адрес Арита 11-13 июля 1939 г. Однако этот аргумент представляется неубедительным, поскольку в них говорится лишь о возможности скорой нормализации советско-германских отношений, а не о необходимости или целесообразности «союза четырех». Доказательно атрибутировать документ Номура не смог: в первой публикации он высказал предположение об авторстве будущего министра иностранных дел Мацуока Есукэ, но позднее отказался от него. Заслуживает внимания гипотеза С. Хатано, что автор меморандума – деятель национально-социалистического движения Камэй Канъитиро, ставший во второй половине 1930-х годов одним из ближайших советников принца Коноэ. Камэй был известен интересом к геополитике и в 1937-1938 гг. в Германии встречался с Риббентропом, Гессом и Хаусхофером, под влиянием которого проводил идею «союза четырех» в окружении Коноэ.[474]

Так или иначе, содержание меморандума очень близко к идеям Сиратори, хоть и обнародованным несколько месяцев спустя. «Лично я не думаю, что судьба непременно вынуждает Японию и Россию воевать»,[475] – заявил он в апреле 1940 г., подводя итог полугоду своей борьбы за альянс Токио, Москвы и Берлина. Это писал тот же самый человек, который четыре года назад считал грядущую схватку расы Ямато и славян за господство в Азии абсолютно неизбежной и вызванной именно «судьбой».

Здесь нам следует вернуться назад в пространстве и во времени – в Стокгольм ноября 1935 г. Сиратори уже два года был посланником в Швеции и изнывал от безделья в скандинавском «изгнании», которое нарушалось разве что летними поездками в отпуск во Францию, да периодическими визитами в Берлин к Осима и Риббентропу. Прознав, что его друг-враг Арита [Конфликт начальника Департамента информации МИД Сиратори и вице-министра Арита весной 1933 г. был разрешен одновременным переводом обоих на работу за границу.], в то время посол в Бельгии, вскоре будет назначен послом в Китай, Сиратори 4 ноября отправил ему пространное письмо с изложением своего взгляда на проблемы, стоящие перед японской дипломатией. Основное место в письме было уделено Советскому Союзу и отношениям с ним. Видимо, Сиратори рассчитывал, что Арита по возвращении в Токио ознакомит с ним руководство МИД.

Это письмо не раз упоминалось в литературе, хотя полный его текст до сих пор не опубликован.[476] Ранее оно фигурировало на Токийском процессе, где стало – за неимением лучшего – главной уликой против его автора, а советский обвинитель А.Н. Васильев вообще интерпретировал его как выражение точки зрения японского правительства.[477] Документ действительно «говорит сам за себя», но отражает только частное мнение Сиратори (как можно судить за частные письма?! [На сугубо частный характер письма указывает наличие интимно-дружеского обращения «Арита-тайкэй» («друг мой Арита») вместо обычного нейтрально-вежливого «Арита-сама» («господин Арита»). В японском эпистолярном этикете это допустимо только в частной переписке, и то между близкими людьми. На Токийском процессе защита пыталась обратить внимание трибунала на этот факт, но ее разъяснения не были приняты во внимание.]), причем на ноябрь 1935 г., а не «вообще». А вот о том, что его автор позднее занял совершенно иную позицию и активно выступал за нормализацию отношений и даже за союз с СССР, на процессе не говорилось. Эта историческая несправедливость должна быть исправлена.

Оригиналы писем до нас не дошли; они известны лишь в копиях с копий, никем не заверенных и тем более не авторизованных. Но Сиратори на суде своего авторства не оспаривал и от содержания не отпирался, поэтому примем их за аутентичные (хотя на процессе имущественном или бракоразводном такое вряд ли бы прошло). Письмо состоит из двух частей: короткой пояснительной записки и собственно размышлений о ситуации на Дальнем Востоке и о политике Японии в отношении СССР и Китая. Сиратори сообщил, чго хочет поделиться с Арита некоторыми личными соображениями, возникшими после размышлений, чтения и разговоров со специалистами по советским делам, ссылаясь, в частности, на книги американского журналиста Чемберлена, двенадцать лет (1922-1934 гг.) проработавшего в СССР.[478] Особого внимания заслуживает вторая из его книг – «Железный век России», законченная Чемберленом перед отъездом из Москвы, куда он не собирался возвращаться, а потому мог откровенно писать о негативных сторонах советской политики и жизни, не опасаясь последующих преследований со стороны властей. Рассматривая такие проблемы, как «издержки» индустриализации, раскулачивание, голод 1932-1933 гг. и разногласия в высшем руководстве, автор, обладаваший поистине уникальными для иностранца знаниями о советской действительности, нарисовал картину весьма объективную, но далекую от показного оптимизма официальной пропаганды и ее иностранных «попутчиков». Сиратори также ссылается на дипломата Уэда Сэнтаро, известного прорусскими, можно сказать, евразийскими взглядами (он относился к большевикам без каких-либо симпатий, но нет оснований считать его «русофобом»). Уэда много лет служил в Петербурге и Москве, пройдя путь от переводчика до советника (на эту должность он был назначен как раз в 1934 г.), а незадолго до описываемых событий составил служебную «разработку» МИД о политике в отношении СССР.[479] Он имел богатый опыт контактов с русскими – именно через него Карахан пытался войти в контакт с послом Утида в декабре 1917 г., – что обеспечило ему хорошее знание страны и людей. Далее следовали сами «соображения».

Сиратори начал с того, что главной задачей японской политики является устранение иностранного военно-политического присутствия из Маньчжурии и «собственно Китая», частью которого японцы Маньчжурию не считали. Тогда эти территории окончательно окажутся в сфере влияния Японии, которая сможет эксплуатировать их в соответствии со своими нуждами. Впрочем, это не предполагало полного экономического вытеснения «великих держав», прежде всего США и Великобритании, из Китая (но, повторим, не из Маньчжурии!), потому что такой вариант был заведомо нереален: никто без войны своих экономических позиций здесь не уступил бы. Китай должен иметь наилучшие отношения с Японией и сотрудничать с ней; если он к этому не стремится, его придется заставить. Сиратори считал, что Китай, особенно лидеры Гоминьдана, «не понимает своего счастья», ориентируясь на Великобританию и США, а не на Японию, которая единственная может освободить его от гнета «белого империализма», хотя и не вполне бескорыстно. В результате на Дальнем Востоке воцарится мир, которого жаждут все стороны, и прежде всего Япония. Утверждения, что «в бедах Китая виноват сам Китай» и что он может достичь внутриполитической стабильности и безопасности только путем союза с Японией, с началом «Китайского инцидента» стали официальной линией японской пропаганды.[480] Впрочем, к аналогичным выводам уже в начале 1930-х годов пришли многие авторитетные европейские и американские эксперты, и даже лидеры Гоминдана (например, Ван Цзинвэй), не снимая с себя ответственности за нестабильность в стране, признавали, что пока неспособны справиться с ней.

Переходя к «русскому вопросу», Сиратори назвал СССР не только главным препятствием на пути реализации японской политики в Маньчжурии и в Китае и «силой, которую, бесспорно, надо устранить в первую очередь», но даже единственным государством, которое реально угрожает Японии. Он был уверен, что Сталин не отказался от ленинской концепции мировой революции, которая на самом деле не основывается на идеологических принципах, а только прикрывается ими. Иными словами, советская дипломатия продолжает и развивает экспансионистскую внешнюю политику царской России, – кстати, того же мнения придерживались многие аналитики, включая Чемберлена, Уэда и Сато Наотакэ, одного из лучших знатоков России в японском МИД. Можно сказать, что в судьбе Сато отразилась вся трагическая динамика русско-японских отношений первой половины XX столетия: он был атташе в Петербурге в годы первой революции, открывал японское посольство в Москве в 1925 г. и, уже в качестве посла, принимал из рук Молотова ноту об объявлении войны в августе 1945 г..[481]

Сиратори полагал, что в настоящий момент Советскому Союзу для полномасштабного осуществления внешней экспансии не хватает сил, но не желания. Поэтому его более всего занимала практическая оценка военного, политического и экономического потенциала СССР как противника в будущем противостоянии, а возможно, и войне, к мысли о неизбежности которой он склонялся все больше. Япония должна как можно скорее покончить с влиянием СССР на Дальнем Востоке, не упуская момент и проявляя инициативу. Он считал, что Советский Союз пока слаб и неспособен к эффективной войне против Японии, но понимал, что время работает на Россию, в том числе с учетом ее колоссальных ресурсов и несомненных успехов первой и второй пятилеток. Поскольку Москва заинтересована в мирных отношениях со своими соседями, а для Японии война не является самоцелью, он предлагал приступить к немедленным переговорам, но считал возможным и нужным вести их с позиции силы.

Потенциальные требования и условия Японии представлялись ему так: демилитаризация Владивостока, вывод войск из Внешней Монголии (т.е. Монгольской Народной Республики, не признанной в то время никем в мире, кроме СССР и Танну-Тувы, а потому как бы несуществующей), затем демилитаризация Забайкалья вкупе с уступками в вопросах рыболовства, лесных концессий и т.д. В число первоочередных требований Сиратори включил также покупку «по умеренной цене» Северного Сахалина с последующими переговорами о покупке Приморья, о чем не раз заговаривал с советскими дипломатами и журналистами в Токио еще в начале тридцатых. Кроме того, он предупреждал, что позиция Японии должна быть заявлена жестко и определенно: переговоры не дадут желаемых результатов, если вести их так же «мягкотело», как во время покупки КВЖД. Под это он попытался подвести теоретическую базу, заявив, что славяне и «раса Ямато» неизбежно столкнутся в борьбе за господство на Дальнем Востоке и на Азиатском континенте в целом.

Сиратори видел в России исконного геополитического противника Японии, которая, находясь в тот момент в более выгодном положении, должна принять все возможные меры к ее ослаблению. Однако он не агитировал непременно за войну, как генерал Араки, а считал ее лишь крайним средством разрешения сложившегося противостояния. Надо готовиться к войне и не отказываться от нее на тот случай, если переговоры по предлагавшемуся им сценарию не увенчаются успехом – вот основной вывод письма.

В поисках союзников Сиратори обращал взоры к Германии и Польше, исходя из их враждебности к России. Рассчитывал ли он на тройственный антисоветский союз Токио, Берлина и Варшавы? Возможно. Но в таком случае он явно недооценивал непримиримый антагонизм Германии и Польши: первая, как известно, так и не признала официально своих восточных границ, определенных Версальским договором, а вторая еще в 1933 г. вынашивала планы превентивной войны против западного соседа в союзе с Францией. Интересно, что позиция Гитлера по отношению к Польше была мягче, чем у лидеров Веймарской Германии, не оставлявших надежд на реванш и ориентировавшихся на союз с Советской Россией, у которой, в свою очередь, были территориальные претензии к Польше со времен войны 1920 г. Польский историк С. Дембски пишет по этому поводу: «Гитлер, хотя и не отказывался от притязаний в отношении Польши, но, в противоположность своим предшественникам, не отвергал возможности решения германо-польских проблем путем переговоров, а не с помощью вооруженного конфликта. Он не стремился к безусловному уничтожению Польши и по этой причине считался в Варшаве <в середине 1930-х годов. – В.М> умеренным и рассудительным политиком».[482] Однако и сам маршал Пилсудский, и его наследники-«пилсудчики» во главе с министром иностранных дел полковником Беком были одержимы идеей «Великой Польши», способной одновременно противостоять и Германии, и России, и в результате добились, как мы уже видели, только вражды со стороны обоих соседей.

Увлекаясь нарисованной им самим картиной, Сиратори потребовал даже разрыва с Россией, считая его насущной необходимостью, более важной, чем вопросы разоружения и проблемы Китая (напомню, что после перемирия в Тангу в 1933 г. Япония не вела боевых действий на континенте). Разрыв и демонстрация силы, по его мнению, могли бы раз и навсегда избавить Японию от опасности с севера. Настоящий момент он считал самым подходящим, поскольку, по его оценке (а точнее по оценке тех, на чье мнение он опирался), Советской России понадобится еще десять лет, чтобы стать державой, с которой Япония не сможет справиться. Сиратори также полагал (возможно, исходя из опыта Германии и Франции), что Россия еще не компенсировала людские потери Первой мировой и Гражданской войн. Кроме того, он считал коммунистический режим слабым и лишенным массовой поддержки, хотя вовсе не исключал ее появления в будущем. Иными словами, Сиратори невысоко оценивал потенциал России на данный момент, но предвидел ее будущее усиление по всем направлениям. «В настоящий момент шансы хороши» – вот его вывод и главная мотивировка немедленных действий. Он хотел видеть Россию «слабой капиталистической республикой», ресурсы которой легко будет поставить под иностранный (читай: японский) контроль.

Сделанный им анализ ситуации не отличается прозорливостью, но причиной заблуждений Сиратори-аналитика стало то, что всю информацию о Советской России он брал из вторых-третьих рук (хотя его источники были далеко не худшими), разделяя популярные воззрения, а с ними и заблуждения своего времени. Однако в отличие от большинства современников, он нисколько не страшился «коммунистической угрозы», видя в России прежде всего геополитического противника. Преимущественное внимание к геополитическим, а не идеологическим факторам помогает понять и оценить дальнейшую эволюцию отношения Сиратори к СССР.

Арита не согласился со многими выводами своего стокгольмского коллеги, в частности о наличии реальной возможности союза с Германией и Польшей против СССР, о быстром крахе Советского Союза в результате войны и о том, что славянам и японцам «роковым образом» суждена битва за Азию. Он счел откровенно утопическими требования о демилитаризации частей советской территории, но согласился с тем, что от СССР надо потребовать прекращения «подрывной деятельности» и коммунистической агитации в Азии, прежде всего в Китае и Индии, где Япония могла бы выступить гарантом против «большевизации». Арита ни в коей мере не считал войну с СССР неизбежной и не склонен был недооценивать его военный потенциал, а потому признавал необходимость перевооружения Японии, дабы иметь необходимый тыл для решительных переговоров с северным соседом. Хотя и не настолько «решительных», как предлагал Сиратори.

Но реалии меняются. Менялись и взгляды Сиратори, все более сближавшиеся с позицией Хаусхофера, который в мае 1940 г. писал: «Если страны Восходящего Солнца и Серпа и Молота смогут покончить с взаимным недоверием, они будут непобедимы в прилегающих морях <то есть в войне с атлантистским блоком. – В.М> … Чем меньше напряженности будет в отношениях между Японией и Россией, тем меньше шансов будет у англосаксов и Китая навязывать политику «разделяй и властвуй». Объединившись, Япония и Россия станут непобедимы в Восточной Азии. Монголия, руководимая Россией, Южная Маньчжурия, руководимая Японией, и буферное пространство между ними… могут стать более прочным образованием, нежели все конструкции Версаля».[483] Одновременно с Хаусхофером это отметил видный американский политический аналитик Лоуренс Деннис, убедительно показавший невозможность победы атлантистского блока, даже с участием США, над евразийским блоком с участием СССР.[484]

Сиратори пересмотрел свое отношение и к внутриполитическим реалиям СССР: убедившись в успехах советской плановой экономики, он готов был даже признать превосходство марксизма над капитализмом, который ассоциировался для него с «демократиями». «Заслуга марксизма в том, что он указывает на неразумные черты и пороки капитализма», – примечательное признание для недавнего непримиримого борца с марксизмом. Не отрицая прошлого значения Антиком и нтерновского пакта (куда уж!), Сиратори еще осенью 1939 г. заявил, что «большевизм», против которого он был направлен, переродился и что теперь государственный строй СССР принципиально не отличается от существующего в Германии и Италии, а это внутреннее единство – не только наилучшая предпосылка их союза, но основа «нового порядка», противостоящего англофранцузскому (разумеется, имелись в виду и не упомянутые прямо Соединенные Штаты). Что же касается Японии, то ее уникальный «государственный организм» кокутай, существующий с незапамятных времен, имеет божественное происхождение и настолько превосходит все иностранные модели, что союзу с противниками «демократий» имеющиеся различия помешать не могут.[485]

«Переосмыслению политики в отношении СССР» Сиратори посвятил одноименную статью, появившуюся в марте 1940 г..[486] Она начинается с упоминания об успешной работе совместной комиссии по демаркации границы между Маньчжоу-Го и МНР – той самой границы, которая на протяжении последних лет была местом постоянных «инцидентов». Работа комиссии имела как практический, так и символический характер, устранив если не причину, то главный повод конфликтов и продемонстрировав способность и готовность обеих сторон к диалогу даже по тем вопросам, где они до того «стояли насмерть». Далее автор переходит к особенностям отношений двух стран в ходе европейской войны, решительно говоря о «германо-советской стороне» как противнике «англофранцузской стороны» в борьбе за «новый порядок» (официально Москва таких формул избегала) и о необходимости дальнейшего сближения Москвы и Токио, которое окажет воздействие на США и удержит их от вступления в войну. Напомню, что статья написана до окончания «странной войны» в Центральной Европе и «зимней войны» на Севере, то есть когда победа Гитлера была еще не очевидна, а в Лондоне и Париже планировали войну против Советского Союза, исключенного из Лиги Наций за агрессию против Финляндии. Переломить ситуацию, по мнению автора, могут только решительные действия, а именно оформление союза четырех – союза противников «демократии», воюющих с общим врагом и преследующих одни и те же цели. Это будет геополитический, глобальный союз, преодолевающий узкие рамки азиатского «регионализма», столь милого традиционной японской дипломатии.

Подчеркивая общность целей и интересов потенциальных союзников, Сиратори почти не касался проблем Китая, хотя именно советская помощь Чан Кайши оставалась главным препятствием на пути достижения полного согласия сторон. Относясь к авансам Японии с недоверием, усиленным колебаниями кабинета Абэ, Сталин не собирался прекращать помощь ни Гоминьдану, ни коммунистам, которые в свою очередь приспосабливались к стремительно менявшейся ситуации. В конце сентября 1939 г. Мао Цзэдун написал примечательную статью «Единство интересов Советского Союза и всего человечества», где в полном соответствии с линией Москвы трактовал ее внешнюю политику как «политику мира», хотя обвинял в провоцировании войны уже не только Великобританию и Францию, но и США. Исходя из последних установок Коминтерна, Мао призвал трудящихся всех стран к неучастию в нынешней «несправедливой и захватнической» войне и к «активной поддержке справедливых, незахватнических войн» (под которыми надлежало понимать действия СССР), а также отверг «мнение, что Китай должен участвовать в войне на стороне англо-французского империалистического лагеря», поскольку оно «не отвечает интересам борьбы против японских захватчиков».[487]

Словом, состояние и перспективы японо-советских отношений были не столь радужными, как считал или хотел считать Сиратори. Но, имея перед глазами советско-германский пакт, он был абсолютно уверен, что по его примеру Италия и Япония могут и должны нормализовать отношения с СССР. Поэтому он не раз уверял итальянского посла в Токио Аурити, что Россия не заинтересована в Балканах и готова признать их сферой влияния Италии, но посол, будучи противником союза с Москвой, скептически относился к этим заверениям. Он не верил в добрые намерения Сталина и видел, что, несмотря на давление Германии и военных кругов, правящая верхушка Японии не склонна к сближению с СССР, а влияние Сиратори не так велико, как тому хотелось бы.[488] Однако последний не сдавался, будучи уверен в природной силе «тоталитарных» держав и во внутренней слабости «демократий», которая подтачивает их изнутри.

Нашлись и союзники. Уже в сентябре 1939 г. Накано Сэйго, известный пронацистскими и одновременно прорусскими симпатиями, темпераментно писал: «Престарелые руководители японского правительства беззастенчиво критикуют Германию за заключение пакта о ненападении с СССР. Стоит напомнить этим старцам, что виноваты именно они, упустив из-за собственной нерешительности шанс заключить трехсторонний союз».[489] Влиятельный либеральный экономист Исибаси Тандзан, будущий послевоенный премьер, был более сдержан в выражениях, но не менее конкретен: «Я выступаю за урегулирование японо-советских отношений. Один американский сенатор заявил, что японо-советское сближение будет большой опасностью для демократии и вызовет у американцев ощущение военной угрозы. Это сказано слишком сильно. По-моему, в нормализации японо-советских отношений нет ничего неразумного. Если из-за этого и возникают какие-то опасения, то виной тому только прежняя политика Японии, которая заставила наш народ думать, что Япония никогда не будет жить в мире с СССР».[490]

Арита разводит тушь

К концу 1939 г. стало ясно, что от принятия радикальных решений не уклониться, поэтому избегавшая их половинчатая дипломатия Абэ-Номура стала вызывать всеобщее недовольство. В самый канун нового года германский посол Отт сообщал в Берлин, что Сиратори и Осима (возвратившийся в Токио в ноябре) «усердно трудятся для свержения нынешнего кабинета» и что, по их мнению, «нужно еще два или три переходных правительства, чтобы осуществить фундаментальную смену курса».[491] Незадолго до того большая группа депутатов парламента при негласной поддержке армии потребовала отставки правительства. Премьер Абэ сначала хотел распустить парламент и назначить новые выборы, но 14 января предпочел подать в отставку.

Вопрос о главе нового кабинета оказался исключительно трудным. Армейские круги выдвигали генералов Хата, Тэраути и Сугияма, но так и не смогли прийти к единому мнению. Принц Коноэ от предложения сформировать правительство отказался. В результате выбор пал на бывшего морского министра адмирала Ёнаи, временно находившегося не у дел, но считавшегося главным претендентом на пост начальника Генерального штаба флота. Его кандидатуру поддержали лорд-хранитель печати Юаса, бывший премьер адмирал Окада, пользовавшийся большим влиянием при дворе и во флоте, а также Коноэ и Хиранума. Девяностолетний гэнро Сайондзи уклонился от участия в обсуждении, но неодобрения не высказал. Согласно некоторым источникам, инициатива назначения Ёнаи вообще исходила лично от императора, что делало открытую оппозицию невозможной. Более того, император приказал военному министру Хата остаться на своем посту и сотрудничать с новым премьером.[492] Сформированное в середине января правительство отличалось от предшествующего совсем не в том направлении, как хотели бы «обновленцы», – недаром британский посол назвал его «одним из наиболее цельных и сбалансированных кабинетов последнего времени».[493] В него вошли по два представителя от партий Сэйюкай и Минсэйто, уже почти полностью «оттертых» военными и бюрократами от власти, крупный промышленник Фудзивара Гиндзиро и… никто из «активистов». Министром иностранных дел в третий раз стал Арита. Комбинация Ёнаи-Арита показывала, что по сравнению с курсом Абэ-Номура принципиальных перемен не предвидится.[494]

Вступая в должность, Арита сделал очередное заявление типа «и нашим, и вашим». Признав необходимость улучшения отношений с СССР, он заявил, что Антикоминтерновский пакт не отменен (так говорил и его предшественник Номура) и что связи «трех стран анти-status quo» (обратим внимание: трех, а не четырех!) остаются нерушимыми. Кабинет – судя по всему, по инициативе Ёнаи, не чуждого русофильских настроений, – предпринял некоторые конкретные шаги по нормализации японо-советских отношений, прежде всего по решению пограничных проблем, и возобновил переговоры о заключении пакта о ненападении, хотя сам Арита относился к этому без энтузиазма. Однако в целом позиции премьера и министра совпадали: оба стремились к «замирению» Китая и расширению экспансии в Юго-Восточной Азии, стараясь не осложнять отношений с Соединенными Штатами, поскольку в результате пакта Молотова-Риббентропа Япония осталась без союзников.[495] В то же время прагматически мыслящие американские политики и бизнесмены все активнее ратовали за возобновление двусторонней торговли в прежних масштабах, потому что экспорт из США в Японию на протяжении многих лет в несколько раз превышал экспорт в Китай, причем такое положение сохранялось, несмотря на все дискриминационные меры и прокитайскую политику Рузвельта.[496] Даже в августе 1941 г., когда многим война казалась неизбежной, лидер оппозиции сенатор Уилер заявил: «Япония – один из лучших покупателей нашего хлопка и нефти. Мы тоже один из ее лучших партнеров, поэтому нет никаких причин не жить с ней в мире».[497] Но президент и его окружение избрали совсем иной курс. Усилия кабинета Ёнаи сосредоточились на Китае. 30 марта в Нанкине было провозглашено создание нового «центрального» правительства во главе с Ван Цзинвэем, которое Токио сразу же признал единственным законным во всем Китае. Однако непризнание со стороны США было столь же оперативным и демонстративным.[498] Не спешил признавать новый режим и Советский Союз, связанный дипломатическими и экономическими отношениями с Чан Кайши и не менее активно поддерживавший коммунистов. Тогда Япония активизировала свои действия в южном направлении, еще в феврале предложив голландскому правительству заключить торговый договор на основе взаимного режима наибольшего благоприятствования. Американское эмбарго на поставки многих жизненно необходимых видов сырья и материалов толкало Японию в сторону Голландской Индии, от природных богатств которой теперь зависела ее судьба, но и там высокопоставленных японских эмиссаров, включая бывшего министра иностранных дел Ёсидзава, ждала неудача. 15 апреля Арита сделал специальное заявление, что правительство было бы «глубоко озабочено» изменением там status quo в результате «вмешательства» третьих стран, но США и Голландия отвергли эти недвусмысленные притязания. Только в мае, после оккупации Голландии вермахтом, генерал-губернатор Голландской Индии, оказавшейся в двусмысленном положении колонии без метрополии, снял ограничения на поставки в Японию стратегического сырья. Месяцем позже то же сделали власти Французского Индокитая. Затем под давлением Японии Великобритания решила на три месяца закрыть Бирманскую железную дорогу, использовавшуюся для снабжения войск Чан Кайши. В условиях тотального военного поражения Франции, в разгар воздушной «битвы за Британию» между Королевскими ВВС и Люфтваффе, еще не имея конкретных гарантий помощи со стороны США, Лондон всеми силами стремился избежать войны на двух континентах. Что касается Рузвельта, то его главные военные интересы пока лежали в Европе, а не в Азии, и были нацелены на уничтожение Германии. Кроме того, осенью 1940 г. его ждали президентские выборы, победить на которых под интервенционистскими лозунгами было заведомо нереально. Сложившееся положение вполне устраивало Арита, идеолога «доктрины Монро для Восточной Азии», манифестом которой стало его радиообращение 29 апреля «Позиция империи и международное положение».

Стремительное развитие событий в Европе наводило многих на мысль, что и Японии пора переходить от многозначительных заявлений к активному осуществлению экспансии в Азии, пока ее не опередили другие державы, прежде всего США. При всей склонности «загребать жар чужими руками» – именно так выглядели уступки со стороны Голландской Индии и Французского Индокитая, которые стали возможны только в результате разгрома их метрополий Германией, – Арита ничуть не возражал против экспансии. Более того, он не был и противником союза с Германией и Италией, только желал придать ему исключительно политический, а не военный характер, что в любую минуту оставляло бы возможность «запасного выхода». Поэтому его вполне устраивал Антикомин терновский пакт. Но тут возникала другая проблема, уже сугубо личного характера: за свое пристрастие к «дипломатии разведенной туши», загнавшей японскую внешнюю политику в тупик в августе-сентябре 1939 г, министр полностью утратил доверие армии и влиятельных «обновленческих» кругов и не мог рассчитывать на их поддержку, какую бы линию ни проводил. Не доверяли «хамелеону» и в Берлине. Кроме того, антисоветские настроения Арита явно шли вразрез с набиравшей силу кампанией за нормализацию отношений с Москвой, необходимость которой, особенно перед лицом растущего антагонизма со стороны Лондона и Вашингтона, становилась все более очевидной.

Еще в апреле Коноэ собирался отправиться с полуофициальной миссией в Москву, Берлин и Рим, но это вызвало нервную реакцию не только Арита, но и Сайондзи, поэтому вояж не состоялся. Масла в огонь подлило желание принца взять с собой в качестве советника Сиратори, который как раз в эти месяцы во всеуслышание говорил о «пределах неучастия» и осуждал выжидательную позицию правительства, из-за которой Япония может остаться в стороне от плодов победы, включая азиатские и тихоокеанские колонии поверженных стран. Война с «англо-американо-французской демократией и либерализмом» уже идет на деле, и не надо притворяться, что мы в ней Fie участвуем, – вот лейтмотив его выступлений. В такой мемент великая держава Fie может быть нейтральной, даже если формально и не находится в состоянии войны. События развивались быстрее, чем писались статьи и выходили журналы, поэтому Сиратори открыто заявлял, что время «разведенной туши» прошло, что наступило время действовать, заключать союз с Германией и СССР и идти на юг, в Индокитай и Голландскую Индию.[499] При этом он недвусмысленно намекал, что залогом успешной реализации экспансионистской программы является смена кабинета и руководства МИД, на первых ролях в котором он, конечно, видел самого себя.

Судьбу кабинета Ёнаи и, соответственно, дипломатии Арита решили две проблемы – проект «новой структуры», радикального социально-политического переустройства страны на авторитарных началах,[500] и военно-политический союз с Германией и Италией. Сторонники авторитарных внутриполитических реформ (роспуск существующих политических партий, профсоюзов, общественных организаций с последующим объединением их в массовое националистическое Движение под лозунгом «помощи трону» и «всеобщей мобилизации нации», окончательное лишение парламента каких-либо полномочий, унификация идеологии, тотальный контроль над средствами массовой информации и системой образования и т.д.) одновременно выступали за «активную», т.е. экспансионистскую внешнюю политику, в то время как правительство в обоих случаях не спешило действовать.

Коноэ, главный кандидат в премьеры, брался реализовать оба проекта: он не только заявил о намерении всецело посвятить себя созданию «новой структуры», проект которой был разработан в его ближайшем окружении, но и высказывался в пользу союза трех держав.[501] Таким образом, внешняя политика неразрывно переплеталась с внутренней. Как стало известно только после войны, наиболее активные сторонники «новой структуры» и альянса с «осью» в течение всей первой половины 1940 г. без излишней огласки регулярно собирались в одном из токийских ресторанов для обсуждения ситуации в стране и координации своих действий, в том числе по формированию прогерманского общественного мнения. В их числе были уже хорошо знакомые нам Накано, Кухара, Сиратори, Осима (генерал-посол взялся за кисть и написал несколько статей для влиятельного журнала «Бунгэй сюндзю»), а также один из руководителей газетного концерна «Асахи» Огата Такэтора, близкий друг Накано, и дуайен националистической журналистики Токутоми Сохо. Сиратори, Осима, Кухара, Накано были частыми гостями германского посольства, где с ними охотно общался личный друг посла Рихард Зорге, однако утверждения, что они получали оттуда субсидии на ведение прогерманской пропаганды, ничем не доказаны.

25 июня военный министр Хата произнес ставшую крылатой фразу: «Используем золотой шанс и не позволим никому встать на нашем пути!» В быту ее переделали: «Не опоздать на автобус!» Очередное заявление Арита 29 июня было встречено армией, прессой и большинством полигиков с явным неодобрением, которое, впрочем, относилось не столько к его содержанию, сколько лично к министру, ставшему одиозной фигурой. С наступлением нового месяца напряжение все увеличивалось. 3 июля руководители военного министерства и Генерального штаба утвердили проект основ национальной политики, разработанный в предыдущем месяце, с ориентацией на «южный вариант» экспансии и на союз с Германией. Италией и (с ограничениями) с СССР.[502] Отказ кабинета принять проект автоматически привел бы к отставке военного министра и правительственному кризису, поскольку назначение военного министра относилось к прерогативам армии, а не премьера. В первых числах июля фракции партии Сэйюкай во главе с Кухара, Накадзима и Хатояма заявили о скором самороспуске, для того чтобы дружно влиться в «новую структуру», как только она будет создана. 5 июля была арестована группа террористов, планировавших убийства премьера Ёнаи, министра двора Мацудайра, финансового магната Икэда и других «умеренных». 7 июля на пресс-конференции в Каруидзава Коноэ заявил, что движение за «новую структуру» и явственно обозначившийся кризис власти никак не связаны друг с другом, но все понимали, что это делается только для «спасения лица» и что принц уже примерился к креслу премьера. 8 июля военный вице-министр генерал Анами заявил маркизу Кидо (который 1 июня занял пост лорда-хранителя печати, т.е. фактически главного политического советника императора), что, по мнению армии, кабинет Ёнаи не пригоден для насущно необходимых переговоров с Германией и Италией и что желательно назначение Коноэ премьером.[503] Были предприняты робкие шаги по оживлению переговоров с Германией и Италией, где в это время находилась специальная миссия во главе с бывшим министром иностранных дел Сато, но это уже не могло изменить ход событий.

16 июля военный министр Хата подал в отставку. Армия, как и следовало ожидать, отказалась рекомендовать преемника в существующее правительство, выразив недоверие его курсу. Кабинет Ёнаи пал. Новым премьером, как и следовало ожидать, стал Коноэ. Эпоха «разведенной туши» кончилась. Начиналось «чрезвычайное время».

Мацуока спешит на автобус

18 июля новый премьер назвал фамилии главных министров. В министерстве иностранных дел водворился президент Южно-Маньчжурской железной дороги, Мацуока Ёсукэ, человек с колоссальными политическими амбициями. Уходя с дипломатической службы двумя десятилетиями ранее, он горделиво сказал: «Когда-нибудь я вернусь министром».[504] Военное министерство возглавил генерал-лейтенант Тодзио Хидэки, возвращенный из опалы, в которой оказался после воинственной антисоветской речи, вызвавшей дипломатический скандал в конце ноября 1938 г. Морским министром остался адмирал Ёсида Дзэнго, занимавший этот пост в кабинетах Абэ и Ёнаи. 19 июля в резиденции Коноэ состоялось их первое совещание, на котором был в общих чертах определен политический курс нового правительства.[505] Одновременно началось интенсивное формирование организационного и политического костяка «новой структуры», но эту тему мы оставляем в стороне.

Когда падение кабинета Ёнаи было уже сочтено предрешенным делом, в прессе и среди иностранных дипломатов начались оживленные спекуляции на тему, кто станет преемником Арита. Наиболее вероятными кандидатами считались Сиратори и Мацуока. Коноэ остановил свой выбор на втором. Почему? При всей склонности к радикализму в теории принц тем не менее был типичным представителем традиционного японского истеблишмента, придававшим большее значение происхождению, возрасту и «имиджу», нежели способностям и энергии. В активе Мацуока был женевский «триумф» января 1933 г., когда японская делегация, недовольная единодушным осуждением ее политики в Маньчжурии, демонстративно покинула сессию Лиги Наций, многолетняя служба в системе ЮМЖД, обширные связи в деловых и националистических кругах, полдюжины популярных книг и брошюр, в том числе об Антикоминтерновском пакте. Иными словами, он выглядел вполне респектабельно, а кроме того, был знакомым Коноэ еще со времени Парижской мирной конференции. Сиратори же, при всех талантах и связях, имел устойчивую репутацию «неуправляемого» и «возмутителя спокойствия», а потому казался гораздо более подозрительным, чем демагог и прожектер Мацуока. Кроме того, последний был на семь лет старше, а в Японии при прочих равных условиях из нескольких кандидатов редко выбирают того, который моложе.

Новый министр немедленно затеял кардинальную смену дипломатических кадров, включая всех послов и посланников. По неизвестной причине единственным исключением оказался посол в Великобритании Сигэмицу, остававшийся на своем посту до лета 1941 г., хотя он никогда не скрывал своего неприятия как Тройственного пакта, так и радикального улучшения отношений с СССР – приоритетных направлений дипломатии Мацуока. Особо деликатным был вопрос «трудоустройства» Сиратори, главного соперника министра, личные отношения с которым можно описать только выражением «хуже не бывает». Их непрекращавшееся соперничество в качестве главных идеологов и потенциальных лидеров «обновленческой» дипломатии вело свою историю с 1937 г. и было общеизвестно. В итоге Сиратори был назначен одним из двух советников министерства – должность почетная, с подчинением лично министру, но без определенных обязанностей и тем более без конкретных прав: по «чину» она подходила Сиратори, но, конечно, нисколько не соответствовала его амбициям. Он принял назначение «с полным сознанием того, что значит быть советником при нем <Мацуока. – В.М.> и в таких обстоятельствах», понимая, что с ним министр будет «советоваться» в последнюю очередь.[506] Поэтому Сиратори не принимал участия ни в переговорах о заключении Тройственного пакта, ни в подготовке визита Мацуока в Европу весной 1941 г. Министр сделал все, чтобы вывести своего советника из процесса принятия решений. Но на Токийском процессе Сиратори припомнили и эту должность…

Что касается их геополитической ориентации и взглядов на глобальные проблемы, то здесь дело обстоит сложнее. Если позицию Сиратори с осени 1939 г. можно охарактеризовать как последовательно евразийскую, то постоянные шарахания Мацуока из стороны в сторону делают уязвимыми любые определения. Влиятельный представитель «маньчжурского лобби», он не раз выступал за войну с СССР и в то же время способствовал нормализации японо-советских отношений. Регионалист, более всего занятый проблемой японской экспансии в Азии, он стал движущей силой Тройственного пакта, первого шага к континентальному блоку. Самым сложным случаем была его «любовь-ненависть» к Соединенным Штатам, отношения Японии с которыми он основательно испортил, несмотря на возможно благие намерения.

Одним из первых шагов Мацуока стало решительное возобновление переговоров с Германией и Италией о заключении союза, в котором он хотел видеть такую же долгосрочную основу японской внешней политики, какой некогда был англо-японский союз.[507] 30 июля при непосредственном участии Мацуока был составлен меморандум «Об укреплении сотрудничества между Японией, Германией и Италией», за которым последовали проекты армии и флота и новый план МИД.[508] Несмотря на отдельные расхождения, все они намечали план действий с целью заключить военно-политический союз с конкретными взаимными обязательствами, в частности по содействию в урегулировании военных конфликтов. Проекты предусматривали не только поддержание добрососедских отношений с Москвой, но и совместные с Германией усилия по обеспечению координации политики «оси» и СССР.

Теперь инициатива скорейшего заключения союза исходила от Японии, точнее, лично от Мацуока. По его указанию активизировал свою деятельность и посол Курусу в Берлине, что никакого энтузиазма у собеседников не вызвало – достаточно заглянуть в записи Вайцзеккера.[509] Понять это нетрудно: опыт прежних лет разуверил германских дипломатов в способности руководства Японии вести последовательную политику и брать на себя конкретные обязательства. Однако Риббентроп перешел к решительным действиям. 23 августа (в годовщину пакта с Москвой!) он известил Курусу, что Генрих Штамер, ранее участвовавший в переговорах о «пакте трех», только что получил ранг чрезвычайного и полномочного посланника и предписание отправиться со специальной миссией в Японию. В феврале и мае 1940 г. Штамер уже дважды побывал в Токио, сопровождая президента германского Красного Креста герцога Саксен-Кобург-Гота в поездке в США через СССР и Японию. Посланец Риббентропа «прощупывал почву», но тогда конкретных результатов его вояж не дал.

Рейхсминистр поставил перед Штамером три задачи: 1) выяснить подлинное отношение японского правительства к Германии; 2) начать переговоры о союзе в том случае, если Япония проявит заинтересованность; 3) немедленно информировать министра по всем вопросам, требующим согласования с руководством Рейха.[510] Решение отправить Штамера в Токио свидетельствовало о несомненных переменах в германской политике, возможными причинами которых можно считать: сопротивление Англии, разрушившее надежды на ее скорое поражение; стремление удержать США от вступления в войну, вероятность которого не убывала; опасения относительно японо-американского сближения, сторонников которого в Токио было достаточно. Кроме того, Штамер был известен как доверенное лицо Риббентропа, и это придавало его миссии особый вес.

Известие о приезде посланца из Берлина ускорило развитие событий. Подготовкой предложений МИД к встрече четырех министров, назначенной на 4 сентября, занялся лично Мацуока, собрав 1 сентября Охаси, Сайто и Сиратори для их обсуждения. Сиратори выступил за «альянс четырех» с привлечением СССР, но министр отмахнулся от идеи вечного соперника – чтобы позже выдавать ее за свою! Проект МИД предусматривал союз только с Берлином и Римом. В военном министерстве все шло гладко, но сближению с Германией категорически воспротивился морской министр Ёсида. Однако сторонники союза оказались сильнее. 3 сентября, за день до конференции, Ёсида был госпитализирован с нервным расстройством и на следующий день подал в отставку. Трудно сказать, была ли болезнь действительно серьезной или имела «дипломатический» характер, но она оказалась наилучшим выходом из положения [Суэкуни Macao (в 1940 г. офицер Генерального штаба ВМФ) в беседе с автором (25 апреля 1997 г., Токио) утверждал, что болезнь министра была лишь предлогом для отставки.]. Министр «сохранил лицо», его преемник адмирал Оикава поддержал идею союза. Конференция состоялась 6 сентября и одобрила новый план Мацуока.

В субботу 7 сентября Штамер прибыл в Токио и на следующий же день вместе с Оттом посетил своего старого знакомого Осима, который после беседы с германскими визитерами немедленно отправился к Мацуока. Выслушав его, министр подытожил: «Армия в этом вопросе инициативы не проявила. Оикава лучше, чем Ёсида. Но сделаю это <заключу союз. – В.М> я, сделаю, даже если это будет стоит мне должности. За одну-две недели управимся».[511]

Первый раунд переговоров проходил 9-12 сентября в резиденции министра в присутствии одного только Отта, в обстановке настолько строгой секретности, что прессе было запрещено сообщать даже о факте пребывания Штамера в Токио. Германия окончательно отказалась от претензий на свои бывшие владения в Тихом океане, но потребовала от Японии принятия на себя конкретных военных обязательств – на сей раз в случае атаки со стороны державы, «не вовлеченной в Европейскую войну или Китайский инцидент», т.е. прежде всего США. Советский Союз теперь рассматривался Германией как потенциальный союзник [Текст инструкций Риббентропа неизвестен, но в мемуарах Коноэ приведен меморандум с изложением заявления Штамера в начале переговоров. Пункт 7: «Лучше сначала достичь соглашения между Германией, Италией и Японией, а затем немедленно вступить в контакт с Советской Россией. Германия готова выступить в качестве честного посредника в деле сближения между Японией и Советской Россией и не видит никаких непреодолимых препятствий на этом пути, по которому можно пройти без особых трудностей. Германо-советские отношения хороши вопреки тому, что пытается утверждать британская пропаганда, и Россия выполняет все свои обязательства к полному удовлетворению Германии». Пункт 9: «Слова Штамера должны рассматриваться как исходящие прямо от Риббентропа».[512]]. Мацуока согласился с этим контрпредложением и взялся убедить в нем коллег. 12 сентября вопрос обсуждался на конференции четырех министров, но Оикава снова колебался. Днем позже Мацуока приватно встретился с его влиятельным заместителем вице-адмиралом Тоёда и ознакомил его с предложениями Штамера. Тоёда в целом согласился с ними, но, как и Оикава, предложил внести в текст поправки, гарантировавшие самостоятельность Японии в принятии решения о вступлении в войну в случае германо-американского конфликта. Кроме того, он предложил особо оговорить необходимость улучшения отношений с СССР. На этих условиях флот давал согласие на союз, что и было закреплено новой встречей четырех министров вечером 13 сентября.

С 14 сентября обсуждались уже конкретные варианты документов. Не останавливаясь на деталях, отмечу только одно: положение о том, что договор не будет затрагивать отношений его участников с СССР, было внесено в него по инициативе Риббентропа. Добившись 16 сентября согласия кабинета на новые германские предложения, Мацуока три дня спустя вручил Отту и Штамеру проекты секретного протокола и двух нот к пакту, которые были нацелены на получение ответных гарантий военной помощи в случае вступления Японии в войну. Он заявил, что предложенные документы никоим образом не ограничивают обязательств Японии, но помогут провести пакт через Тайный совет, где в первую очередь встанет вопрос о его конкретных выгодах для страны. Отт и Штамер возразили, что обязательства должны быть взаимными и что надо, по крайней мере, убрать из текста односторонние формулировки в пользу Японии. Мацуока с легким сердцем пошел на это, полагая, что по достижении принципиального согласия урегулировать частные вопросы не составит труда. 19 сентября проект пакта был одобрен Императорской конференцией. Отвечая на вопросы начальника Генерального штаба флота принца Фусими и председателя Тайного совета Хара, Мацуока заявил, что Япония берет на себя обязательство автоматического вступления в войну в случае нападения на ее союзников, но на практике оставляет за собой право решать, когда и как это сделать. Он же подчеркнул, что Германия готова содействовать нормализации японо-советских отношений.[513]

А что же Италия? Вечером 10 сентября Осима спросил Штамера: «Как быть с Италией?» «Предоставьте Италию Германии», – ответил тот. В ее согласии в Берлине не сомневались, тем более что летом 1940 г. Муссолини предпринял ряд конкретных шагов в желаемом направлении. Во-первых, посол Аурити, скептически относившийся к союзу с Японией и враждебно настроенный к СССР, был отозван из Токио уже в мае, а 20 июля его более покладистый преемник Инделли вручил императору верительные грамоты. Во-вторых, были нормализованы отношения с СССР, ухудшившиеся во время «зимней войны». 19 сентября в Рим приехал Риббентроп и огорошил Чиано известием о военном союзе с Японией, между прочим сказав, что он направлен против США и СССР.[514] Последнее, похоже, предназначалось исключительно итальянскому министру, симпатии и антипатии которого были хорошо известны, поскольку никому более ни Риббентроп, ни его посланцы в Токио об антисоветской направленности пакта не говорили.

На переговорах в Риме рейхсминистр добился полного одобрения и поддержки своего плана, однако в последнюю минуту возникли новые трудности. Главной проблемой стал секретный протокол, отвергнутый Германией. Мацуока предложил заменить его обменом нотами, но настаивал на своих формулировках, а также на том, что пакт должен быть подписан в Токио. Риббентроп назвал его претензии «откровенно детскими» и отказался их удовлетворить.[515] Казалось, договор обречен, но вечером 24 сентября Отт и Штамер внезапно согласились на последние предложения Мацуока, в том числе на то, что Япония оставляет за собой право самостоятельно решать вопрос о вступлении в войну.

Тайный совет дает добро

26 сентября пакт обсуждался в Тайном совете в присутствии императора. «Старейшины», давно не принимавшие реального участия в текущей политике, но формально считавшиеся «последней инстанцией», задавали вопросы, премьер и министры – отвечали. Дипломат-ветеран Исии Кикудзиро, бывший министр иностранных дел и посол в Вашингтоне и Париже, спросил (думаю, не без иронии), что такое «новый порядок в Европе». Другие члены совета интересовались более прагматическими вопросами. Каковы точные географические границы «Великой Восточной Азии»? Как обстоят дела с запасами нефти на случай войны с Соединенными Штатами? Не вел ли Штамер каких-нибудь бесед в Москве по дороге в Токио, или, напротив, не приведет ли заключение пакта к объединению США и СССР? Почему правительство до сих пор не приняло должных мер по нормализации отношений с Москвой? Министры, особенно Мацуока, старались говорить четко и конкретно. «Новый порядок» – это примерно то же самое, что хакко итиу.[516] «Великая Восточная Азия» включает Французский Индокитай, Таиланд, Бирму, Голландскую Индию, Новую Каледонию, Новую Гвинею. Нефти хватит! – это в один голос утверждали военный министр Тодзио и морской министр Оикава. Штамер никаких переговоров в Москве не вел: он так сказал, и мы ему верим (верили не зря – действительно, ничего не было). Усилия к нормализации японо-советских отношений прилагаются, но Москва слишком много просит. «В настоящий момент наша Империя должна объединиться с Германией и Италией и улучшить отношения с Советским Союзом, – суммировал Мацуока, – переломить международную ситуацию в свою пользу и сделать все, чтобы не допустить войны между Японией и Америкой».

Когда министры, дав объяснения, откланялись, совет начал обсуждение пакта. Наиболее серьезные опасения он вызвал у Исии, давнего противника сближения с Германией и Италией, против которого он выступал еще в 1935 г., а затем в 1939 г., когда вопрос уже обсуждался Тайным советом.[517] Осенью 1938 г., перед отъездом в Италию, у него побывал с визитом Сиратори, приходившийся Исии племянником по материнской линии. Разумеется, они обсуждали будущий союз. Когда Исии выразил сомнения в его целесообразности, Сиратори заметил, что «дядюшкина дипломатия устарела».[518]

«В случае союзного договора одна сторона старается извлечь из него максимальные выгоды для себя за счет другой, – говорил Исии на заседании Тайного совета. – Наводит на размышления тот факт, что еще ни одна страна не извлекла никаких выгод из альянса с Германией и ее предшественницей Пруссией. Более того, они подвергали себя непредвиденным бедствиям, а то и вовсе переставали существовать <т.е. Австро-Венгрия и Османская империя в Первую мировую войну. – В.М.>». Исии напомнил коллегам известные слова Бисмарка, что в любом союзе один является наездником, а другой лошадью и что Германия всегда должна быть наездником, подчеркнув, что Гитлер, верный последователь Макиавелли, не менее, если не более, опасен. «С какой стороны ни глянь, нельзя поверить, что нацистская Германия под руководством Гитлера может быть верным союзником Японии на долгое время… Ни Германии, ни Италии нельзя особо доверять». Однако сказав в заключение: «Я усердно молюсь, чтобы мои опасения оказались беспочвенными», он вместе со всеми поднялся со своего места в знак согласия. Решение было принято единогласно, и император покинул зал, не проронив ни слова, как это было заведено по этикету.[519]

В пятницу 27 сентября в Берлине подписи под договором поставили Риббентроп, Чиано и Курусу, не приложивший к тому никаких реальных усилий. Одновременно пышная церемония состоялась в Токио, где проходила важнейшая, заключительная стадия переговоров. Протокольная фотография запечатлела в первом ряду Коноэ, Отта и Инделли, во втором – Штамера, Мацуока и Тодзио; кроме военного министра, все во фраках. На другой фотографии мы видим министров и дипломатов с бокалами, поднятыми за успех пакта.

Тройственный пакт был заключен в то время, когда европейская война еще не переросла в мировую, хотя возможность такого поворота событий с каждым днем становилась все больше. Это, несомненно, отразилось и на содержании договора, который гласил:


«Правительство Великой Японской Империи, правительство Германии и правительство Италии [Текст из японских архивов; порядок перечисления стран-участниц менялся в зависимости от того, какому правительству предназначался данный экземпляр.],

признавая, что предварительным и необходимым условием сохранения длительного мира является предоставление каждому государству возможности занять свое место в мире,

считают основным принципом создание и поддержание нового порядка, необходимого для того, чтобы народы в соответствующих районах Великой Восточной Азии и Европы могли пожинать плоды сосуществования и взаимного процветания,

выражают решимость взаимно сотрудничать и предпринимать согласованные действия в указанных районах в отношении усилий, основывающихся на этой доктрине.


Правительства трех держав, преисполненные стремлением к сотрудничеству со всеми государствами, которые прилагают подобные усилия во всем мире, полны желания продемонстрировать свою непреклонную волю к миру во всем мире, для чего правительство Великой Японской империи, правительство Германии и правительство Италии заключили нижеследующее соглашение:


Статья 1. Япония признает и уважает руководящее положение Германии и Италии в установлении нового порядка в Европе.

Статья 2. Германия и Италия признают и уважают руководящее положение Японии в установлении нового порядка в Великой Восточной Азии.

Статья 3. Япония, Германия и Италия соглашаются осуществлять взаимное сотрудничество, основывающееся на указанном курсе; если одна из трех договаривающихся сторон подвергнется нападению со стороны какой-либо державы, которая в настоящее время не участвует в европейской войне и в японо-китайском конфликте, то три страны обязуются оказывать взаимную помощь всеми имеющимися в их распоряжении политическими, экономическими и военными средствами.

Статья 4. В целях осуществления настоящего пакта безотлагательно создается смешанная комиссия, назначаемая правительством Японии, правительством Германии и правительством Италии.

Статья 5. Япония, Германия и Италия подтверждают, что указанные выше статьи никоим образом не затрагивают политического статуса, существующего в настоящее время между каждым из трех участников пакта и Советским Союзом.

Статья 6. Настоящий пакт вступает в силу с момента его подписания. Срок действия пакта – десять лет со дня вступления в силу. В любой момент в течение этого периода по требованию одной из держав, заключивших пакт, договаривающиеся стороны обсудят вопрос пересмотра настоящего договора».[520]


Однако в Токио были заняты не только тем, что провозглашали здравицы и пили шампанское. В этот же день Мацуока и Отт обменялись тремя парами секретных «писем» в соответствии с японскими предложениям, фактически обязывавшими Третий рейх к односторонним гарантиям экономической и военной помощи. Посол сделал это без ведома и согласия Берлина, что подтверждается отсутствием указанных документов в германских архивах. Он ничего не сообщил Риббентропу, решив переложить это на возвращавшегося домой Штамера, но тот понимал, чем рискует, и тоже никому ничего не сказал. Оправдывая свои действия, Отт в 1966 г. в разговоре с историком Дж. Морли ссылался на то, что письма не противоречили общему курсу германской дипломатии, что основной текст пакта не освобождал Японию от взаимных обязательств и что, наконец, ситуация требовала немедленного принятия решений.[521]

Содержание писем таково (протокольные дипломатические любезности опускаю).


Отт – Мацуока.


«Ваше Превосходительство! В тот момент, когда наши переговоры о Трехстороннем пакте, начавшиеся 9 числа сего месяца в Токио, близки к успешному завершению, Посланник Штамер и я хотим искренне выразить Вам глубочайшую признательность за Ваше решающее участие в деле в самом великодушном и любезном духе. Пользуясь случаем, мы также хотим подтвердить этим письмом важнейшие моменты, затронутые в ходе наших переговоров.

Германское правительство уверено, что договаривающиеся стороны стоят накануне вступления в новую, решающую фазу мировой истории, в которой их задачей будет принятие на себя руководящего положения в установлении нового порядка соответственно в Великой Восточной Азии и в Европе.

Совпадение интересов договаривающихся сторон на протяжении долгого времени и их безграничное взаимное доверие являются надежным основанием Пакта.

Германское правительство твердо уверено, что технические моменты, связанные с осуществлением положений Пакта, могут быть урегулированы без труда; попытки решить в настоящее время все частные проблемы, которые могут возникнуть в дальнейшем, не соответствовали бы далеко идущему значению Пакта и были бы невозможны практически. Эти проблемы могут быть решены по мере их возникновения в духе сотрудничества и взаимопонимания.

Заключения смешанных комиссий, о которых говорится в Статье 4 Пакта, должны быть представлены на одобрение правительств трех держав для последующего применения.

Само собой разумеется, что в случае нападения, как о том говорится в Статье 3 Пакта, этот вопрос будет решен посредством совместных консультаций трех договаривающихся сторон.

Если Япония, вопреки мирной направленности Пакта, подвергнется нападению со стороны какой-либо державы, которая в настоящее время не участвует в европейской войне и в японо-китайском конфликте, Германия считает само собой разумеющимся оказание Японии полной поддержки и помощи всеми военными и экономическими средствами.

Что касается отношений между Японией и Советским Союзом, Германия предпримет все возможное для развития дружественного взаимопонимания <между ними. – В.М.> и в любое время предложит свои услуги для достижения этой цели.

Германия по мере возможности будет использовать свою индустриальную мощь и прочие технические и материальные ресурсы в пользу Японии, чтобы облегчить установление нового порядка в Великой Восточной Азии и обеспечить ее наилучшую готовность на случай любой чрезвычайной ситуации. Германия и Япония в дальнейшем приложат все усилия, чтобы обеспечивать друг друга необходимыми природными ресурсами, включая нефть.

Имперский Министр иностранных дел твердо уверен, что если по перечисленным выше пунктам потребуется помощь и содействие Италии, она будет действовать в полном согласии с Германией и Японией.

Имею честь представить вышесказанное Вашему Превосходительству как точку зрения Имперского Министра иностранных дел, изложенную им лично специальному представителю Посланнику Штамеру и повторенную мне в инструкциях от моего правительства».


Мацуока – Отту.


«Ваше Превосходительство! Имею честь сообщить Вам, что японское правительство искренне разделяет надежду правительств Германии и Италии, что нынешняя европейская война останется ограниченной в размере и масштабе и придет к скорому завершению и что оно не пожалеет никаких усилий в этом направлении.

Однако условия, существующие в настоящее время в Великой Восточной Азии и повсюду, не позволяют японскому правительству пребывать в уверенности, что в имеющихся обстоятельствах не существует возможности вооруженного конфликта между Японией и Великобританией, и в соответствии с этим оно <японское правительство. – В.М.> желает обратить внимание германского правительства на такую возможность и заявить свою уверенность в том, что в таком случае Германия сделает все возможное для оказания помощи Японии всеми средствами, имеющимися в ее распоряжении».


Мацуока – Отту.


«Ваше Превосходительство! Имею честь просить Вас подтвердить нижеследующее устное заявление, сделанное Вами от имени германского правительства: «Германское правительство согласно, что бывшие германские колонии в Южных Морях, находящиеся ныне под мандатом Японии, останутся во владении Японии, за что Германия будет вознаграждена. Что касается прочих германских колоний в Южных Морях, то они будут автоматически возвращены Германии после заключения мира по окончании нынешней европейской войны. В дальнейшем германское правительство будет готово в духе согласия обсудить с японским правительством вопрос об их предоставлении в распоряжение Японии на соответствующих условиях».


Ответные письма, как положено в дипломатической практике, текстуально подтверждали приведенные выше.[522]

Дело было сделано. Оставалось истолковать Пакт перед всем миром – и привести его в действие. Первое было просто, второе – нет.

Толкователи смотрят в завтра

Первыми официальными толкователями пакта стали Коноэ и Мацуока, выступившие в день его заключения по японскому радио. По существу сказанное ими вполне совпадает, поэтому приведу только обращение министра, которое российскому читателю (как, впрочем, и большинство цитируемых далее текстов) неизвестно. Это – источник из первых рук.


«Я искренне взволнован тем, что сегодня издан Императорский рескрипт по случаю заключения Тройственного пакта между Японией, Германией и Италией. Что надлежит делать нам, верноподданым Его Императорского Величества, четко изложено в послании премьер-министра. Августейшей волей нашего Суверена на нас возложена задача сделать все возможное в наших силах для преодоления нынешних чрезвычайных обстоятельств. Сейчас наша страна стоит перед сложнейшей ситуацией, не имеющей аналогов в истории. От того, что мы должны предпринять, зависит судьба всего нашего народа. Правительство, в полной мере сознавая свою ответственность, следит за тем, чтобы не допустить никаких ошибок.

Цели внешней политики Японии – урегулирование «Китайского инцидента», создание сферы сопроцветания Великой Восточной Азии и вклад в дело установления подлинного мира во всем мире. Однако окидывая взглядом нынешнее международное положение, мы видим, что намерения Японии поняты далеко не полностью. Существуют страны, во мнении которых мир ошибочно ассоциируется с поддержанием старого порядка или которые, осознавая неизбежность перемен, сопротивляются отказу от старого порядка. Более того, есть страны, пытающиеся воспрепятствовать нам – прямо или косвенно – в создании сферы сопроцветания Великой Восточной Азии и прибегающие к разного рода стратагемам для того, чтобы не допустить продвижения Японии по пути к осуществлению нашей великой исторической миссии – установлению мира во всем мире. Японское правительство усердно старается исправить это достойное сожаления положение дел. К сожалению, я вынужден констатировать, что ситуация не только не изменяется к лучшему, но в некоторых отношениях даже ухудшается.

Ныне обстоятельства привели Японию к тому, что она не может более позволять международному положению бесконтрольно изменяться. В таком положении дел Японии остается только одно. А именно, внутриполитически все мы – сто миллионов человек, как один, – стоим за скорейшее создание новой государственной структуры ради национальной обороны; внешнеполитически мы должны сначала объединиться с Германией и Италией, политика и цели которых совпадают с нашими, а затем с теми странами, которые готовы сотрудничать с нами. Мы должны без малейшего трепета идти по этому пути, одновременно взывая к тем странам, которые пытаются нам препятствовать, чтобы они изменили свое отношение. Таким образом правительство рассчитывает достичь главной цели расы Ямато – а именно, установления нового порядка в Восточной Азии.

В соответствии в этим мы провели переговоры с представителями Германии и Италии, завершившиеся заключением только что обнародованного Тройственного пакта. Установлением этих исторических союзных отношений между тремя странами мы, разумеется, обязаны августейшей воле нашего Суверена. Свой вклад в это внесли также мудрость и решимость выдающихся лидеров Германии и Италии – канцлера Гитлера и премьера Муссолини. Германский министр иностранных дел г-н фон Риббентроп искренне прилагал усилия для германо-японского сотрудничества с того самого дня, как занял этот пост, а итальянский министр иностранных дел граф Чиано, в свое время служивший в Восточной Азии и в полной мере понимающий позицию Японии, не покладая рук трудился ради итало-японской дружбы. Разумеется, оба министра иностранных дел сыграли важную роль в заключении нынешнего пакта.

Пакт обеспечивает свободное сотрудничество Японии, Германии и Италии в деле установления нового порядка в Великой Восточной Азии и в тех районах Европы соответственно, где договаривающиеся стороны заняты этим в настоящее время. Он также предусматривает, что если одна из договаривающихся сторон подвергнется нападению со стороны какой-либо державы, которая в настоящее время не участвует в европейской войне и в японо-китайском конфликте, то три договаривающиеся стороны обязуются оказывать взаимную помощь всеми имеющимися в их распоряжении политическими, экономическими и военными средствами. Естественно, это не означает, что в силу пакта Япония вступит в нынешнюю войну в Европе, равно как и не имеет намерения выступать против какой-либо державы, не будучи спровоцированной на это. Следует также отметить, что договор никоим образом не затрагивает политического статуса, существующего в настоящее время между Японией, Германией и Италией, с одной стороны, и Советским Союзом, с другой.

Договор также означает, что Германия и Италия признают и уважают руководящее положение Японии в установлении нового порядка в Великой Восточной Азии. Мы, в свою очередь, признаем и уважаем руководящее положение Германии и Италии в европейских регионах, где они сейчас заняты установлением нового порядка даже ценой своего национального существования. Таким образом, три державы объединяют свои усилия и будут помогать друг другу до конца.

С заключением этого пакта ответственность Японии как лидера нового порядка в Великой Восточной Азии возрастает еще более. Хотя японское правительство намерено выполнять эти ответственные задачи прежде всего мирными средствами, нельзя исключать и возможность того, что случай и обстоятельства потребуют от нас немедленного принятия решения. Наш путь в будущее преграждают бесчисленные препятствия и трудности, для преодоления которых – и в этом надо отдавать себе отчет – обычных усилий недостаточно. Наше правительство и народ, единые и в полной мере отдающие себе отчет в положении дома и за рубежом, должны быть готовы вынести любые трудности, принести любые жертвы и удвоить свои усилия для выполнения августейшей воли нашего Суверена».[523]


Две недели спустя, 10 октября, Мацуока выступил с официальным заявлением по поводу решения Черчилля не продлевать англо-японское соглашение о закрытии бирманской железной дороги для снабжения режима Чан Кайши. Здесь нас интересует только последний абзац, разъяснявший важнейшие геополитические моменты пакта, так сказать, «для бестолковых» [5 октября Мацуока вручил американскому послу специальное заявление по этому вопросу, но многоопытный Грю ему, конечно, не поверил.]:


«Должен добавить, что Тройственный Пакт был заключен не с целью направить его «против» Соединенных Штатов, но скорее «для» Соединенных Штатов. Говоря откровенно, договаривающиеся стороны искренне желают, чтобы такая могущественная держава, как Соединенные Штаты, и все прочие нейтральные державы не были бы вовлечены в европейскую войну или в конфликт с Японией из-за «Китайского инцидента» или по какой-либо иной причине. Такая возможность, неизбежно влекущая за собой катастрофу для всего человечества, заставляет содрогнуться от мысли о последствиях. Коротко говоря, пакт является пактом мира».[524]


Глобальные идейные и духовные аспекты пакта – пусть больше на уровне пожеланий, нежели реалий – разъяснял уже не Мацуока, а его извечный соперник Сиратори. Не покладая рук, он за несколько месяцев написал об этом добрых два десятка статей, собрав главные из них в книги «Ось Япония-Германия-Италия» и «Эпоха борьбы». Их главная мысль такова: пакт – не завершение, но начало пути, еще не победа, но ее важная предпосылка, поскольку настоящая борьба впереди. Основными задачами Японии в этой связи он считал «тоталитарную» (точнее, в соответствии с современной политологической терминологией, «авторитарную») перестройку внутриполитической системы и экспансию в Юго-Восточную Азию. Вот что он писал в статье «Устремляясь в завтрашний мир»:


«С точки зрения важности для будущего человечества пакт Японии, Германии и Италии, заключенный в Берлине 27 сентября, должен рассматриваться как событие эпохального значения. Как четко заявлено в преамбуле, три подписавшие его державы намерены, посредством этого пакта, установить постоянный мир во всем мире, давая всем государствам возможность занять свое место под солнцем и, таким образом, переводя на язык фактов принципы их сосуществования и взаимного процветания.

Мир является естественным желанием человечества, и постоянные попытки для его достижения предпринимались еще начиная с самой зари истории. Ни одна религия, достойная этого названия, не упускала случая объявить своей главной целью установление мира и спокойствия между людьми. Таково, например, библейское изречение, без сомнения, направленное на спасение человека: «Воздавайте Богу Богово, а Кесарю Кесарево». Однако с тех пор стало понятно, что спасение человека, в силу его человеческой природы, не может быть достигнуто теми методами, которые проповедует нам Писание, проводя границу между Боговым и Кесаревым, отделяя друг от друга плоть и дух, материю и сознание. Более того, совершенно очевидно, что весь ход мировой политики, основанной на воздании Кесарева Кесарю, пришел к грубому материализму, позволяющему сильным грабить слабых вопреки заветам Бога человечеству о справедливости и братской любви. Ясно, что такая система не может создать ничего иного, кроме беспорядка и конфликтов в мире. Учитывая неудачи прошлого, Япония, Германия и Италия пришли к тому, чтобы решить эту крайне важную проблему, стоящую перед человечеством, совершенно новыми и доселе не применявшимися методами. Вот основная идея, мотивирующая заключение Тройственного пакта.

В соответствии с этим задуман и новый мировой порядок, о котором говорится в пакте. Однако в условиях вооруженных конфликтов в Европе и Азии, которые мы видим сегодня, было бы не вполне разумно ожидать, что намерения заключивших его держав будут с готовностью приняты другими странами в их полном и прямом смысле. Это особенно верно, поскольку многие из них прямо или косвенно вовлечены в борьбу, а потому заражены чувствами вражды и ненависти или же испытывают чрезвычайное беспокойство за собственное будущее. С учетом того, что великие исторические перемены, происходящие сейчас на наших глазах, потребуют от многих государств отказа от давно привычных эоззрений на мир и жизнь, всеобщее понимание и приятие истинного смысла нового мирового порядка займет немало времени. Значит, годы, которые пройдут, пока значение пакта не будет понято во всей его полноте, никак не могут быть мирными. Очевидно, этот долгий период потребует настойчивости и напряженных усилий со стороны трех держав, которые будут в полной мере готовы адекватно встретить любой поворот событий.

Несмотря на это, Япония, Германия и Италия далеки от того, чтобы приветствовать новую борьбу. Например, Япония на протяжении последних трех лет «Китайского инцидента» настойчиво требовала чтобы Китай пересмотрел свою позицию, понял подлинные намерения Японии, в полной мере проникся духом нового времени и извлек из этого пользу. Так и в Европе лидеры Германии и Италии с начала нынешней войны продолжали делать Великобритании и Франции предложения о достижении аналогичного мирного взаимопонимания. К сожалению, противостояние и антагонизм между новой и старой идеологиями на Западе и на Востоке настолько глубоки, что найти средний путь для их примирения невозможно в принципе. Результатом этого является продолжающаяся не на жизнь, а на смерть борьба между ними, свидетелями которой мы являемся. Итог войн в Европе и в Азии абсолютно очевиден; и чем быстрее побежденные окончательно покорятся, тем меньшими будут страдания человечества.

Нынешние войны на Востоке и Западе фундаментально отличаются по своему характеру от войн прошлого. Они влекут за собой ужасные разрушения, но главная их цель – созидание, как видно по новому порядку, постепенно восстающему над руинами, и по восстановлению на месте уничтоженного. Несмотря на колоссальные жертвы, понесенные в ходе войны, три победоносные державы постоянно наращивают свою материальную и духовную мощь. Это стало возможным благодаря подлинной силе тех, кто творит, а не разрушает. Но тем, кто привержен привычным идеям, кто склонен судить обо всем в категориях материи и количества, это кажется совершенно фантастическим. Именно поэтому остается немало людей, не осознавших реалий ситуации, с которой они столкнулись лицом к лицу. Сколько труда нужно, чтобы сломать кору привычных условностей! Эти люди неспособны увидеть истинного источника силы и могущества, которыми обладают Япония, Германия и Италия. Реагируя только на поверхностные явления, они, похоже, неспособны воспринять тот великую истину, что принципы, на которых основываются три державы, не могут быть преодолены одной только материальной силой. Блаженные в своем неведении, они продолжают упорно сопротивляться усилиям трех держав в надежде если не сокрушить новый порядок, то, по крайней мере, продлить жизнь старого. Но их усилия тщетны. Защита того, что обречено в ходе исторического процесса, трагична.

Обилие таких людей побудило Японию, Германию и Италию заключить нынешний пакт. В этом отношении договор должен обладать колоссальной силой и влиянием и, конечно, является нешуточной угрозой тем, кто цепляется за старый порядок вещей. Это можно назвать негативной стороной пакта. Однако его подлинное предназначение – в позитивной стороне. Содействие созданию нового мирового порядка – вот та цель, которой три державы желают достичь с помощью договора. Именно в этом я вижу его значимость с точки зрения всемирной истории, о чем говорил в начале статьи.

Но что же представляет из себя упоминаемый в договоре «новый порядок», который Япония, Германия и Италия намереваются установить сначала в соответствующих регионах, а затем и во всем мире? Дать четкий ответ на этот вопрос сейчас нелегко. Но то, что три державы отвергают идеологию индивидуализма и демократии и подходят к человеческому обществу с тоталитарной точки зрения, может в значительной степени прояснить характер того порядка, который создается под их руководством.

Со времен Древней Греции и до современности западная цивилизация знала различные изменения форм, но ее основой всегда оставалось индивидуалистическое видение мира. Первым восстанием против этой концепции цивилизации стало движение германского народа за Kultur в различных сферах деятельности по мере усиления Пруссии. Поскольку структуры ее государства и общества, равно как и мысль ее народа, все еще не были в полной мере свободны от либерализма и индивидуализма, Германия потерпела решительное поражение в последней европейской войне, а само слово Kultur стало предметом насмешек и оскорблений со стороны победителей. Однако в своем последующем развитии Kultur Kampf, несмотря на временные перерывы, доказал свое полное единство с неизбежным ходом прогресса, по пути которого следует человечество. Тоталитарное движение, начавшееся фашистской революцией в Италии и достигающее зенита в национал-социатистической революции в Германии, ширится, подобно лесному пожару, не оставляя никаких сомнений в том, что завтрашний мир будет полностью проникнут новыми понятиями о мире и человеке.

По мнению автора, на Западе тоталитарное движение означает возврат к простым, но мужественным инстинктам, которые характеризовали германский и латинский народы более чем тысячу лет назад. Одновременно с появлением подобных движений в Германии и Италии, в Японии также возникло движение за возвращение к древнему исконно японскому пути. Однако революционные перемены, как это было в Германии и Италии, здесь не потребовались. Государственное устройство Японии со времени основания Империи покоилось на твердом и неизменном фундаменте, а чистый, подлинный тоталитаризм, воплощающий единство повелителя и подданных в едином живом организме, всегда был неколебимой верой японцев.

Однако было бы неправдой сказать, что зло либеральной цивилизации в последние полстолетия не отравило нашу древнюю традицию. Степень пагубного влияния стала нетерпимо высокой как во внутренней, так и во внешней политике, так что в конце концов нация восстала, и ее неудовлетворенность нашла свое выражение в «Маньчжурском инциденте» 1931 г. Он ознаменовал пробуждение дотоле подавляемых здоровых инстинктов народа, вызов, брошенный несправедливым условиям, которые навязали человечеству демократические страны, чуждым идеям и учениям, которые нам пытались привить. Он звал к переоценке, звал вернуться ко всему подлинно японскому в политике, экономике, во всех сферах деятельности. Характерные черты этого движения в Японии стали еще более очевидными во время нынешнего «Китайского инцидента», когда классическое выражение хакко итиу было принято в качестве национального лозунга, а установление нового порядка в Восточной Азии – в качестве окончательной задачи в соответствии с духом этого лозунга. Потрясения последних десяти лет на Дальнем Востоке вполне можно назвать расовым возрожденческо-реформаторским движением японского народа, главным препятствием на пути которого были махинации демократических стран, цеплявшихся за старый порядок как наилучший гарант их выгод. По существу, войну в Азии можно рассматривать как конфликт между мировоззрением демократических стран и духом кодо, который японский народ неизменно берег и лелеял со дня основания Империи. Если война в Европе – это борьба между двумя различными идеологиями, схватка между старой и новой цивилизациями, то можно смело сказать, что суть войн на Востоке и на Западе едина.

Если смотреть на нынешние войны по-иному и не принимать во внимание то, что движение за «новый порядок» в конечном счете является идеологическим и культурным движением за возвращение к естественной природе человека, то понять истинную природу завтрашнего нового мирового порядка, который будет создан сотрудничеством Японии, Германии и Италии, просто невозможно.

Перед тем как новый мировой порядок будет в полной мере установлен, прежде всего должны произойти радикальные изменения в мышлении людей в целом. Иными словами, пора покончить с привычными мыслями, которые сотни лет господствовали над человечеством. Все требует пересмотра, даже основные качества Бога и человека должны быть переосмыслены. Многие догмы и предрассудки будут отброшены прочь, поскольку в ходе предполагаемых перемен на такие вещи, как свобода и равенство личностей, неотъемлемые права человека, абсолютный суверенитет государства и право народов на самоопределение, придется посмотреть совершенно по-иному, нежели ранее. В новом мире многое из того, что прежде высоко ценилось как делающее эту жизнь достойной существования, может утратить свою ценность, поскольку именно то, чем так гордились силы старого, является источником несправедливости, неразумности, тирании и эксплуатации. Не приходится ожидать, что подобные радикальные перемены, не имеющие параллелей в мировой истории, могут быть осуществлены в короткий промежуток времени. Но общее направление века сейчас именно таково. Новый порядок успешно создается на деле на обширных пространствах Азии и Европы, и этот процесс обещает отныне только ускоряться.

Глядя на эпохальные события, происходящие в Европе и Азии, не приходится сомневаться ни в причинах, вызвавших к жизни пакт между Японией, Германией и Италией, ни в долге, который они этим на себя принимают».[525]


Согласно Сиратори, главное значение пакта в том, что он открывает возможность нового пути развития человечества, показывает альтернативу «современному миру» и намечает контуры грядущей цивилизации. И тут можно вспомнить – не удивляйтесь, читатель, – статью Н.И. Бухарина 1935 г. «Второе рождение человечества»:


«На наших глазах меняется весь мир. Меняется с быстротой неслыханной и невиданной. Локомотив истории – это теперь не плохонький паровоз девятнадцатого столетия, а мощная машина, которая с невероятной скоростью мчится вперед… Карта мира изменилась, границы на ней вычерчены совсем по-иному, переменились ее цвета… Либерализм, демократия, пацифизм – все более линяют и исчезают с исторических подмостков вместе со свободой торговли и парламентскими режимами».[526] А вот Сиратори, два года спустя: «Маятник часов качнулся в сторону от либерализма и демократии, которыми одно время были захвачены народы… Некогда широко признанная теория управления государством, видевшая в парламенте реальный центр власти, ныне полностью отвергнута, и страна стремительно движется к тоталитаризму, который является фундаментальным принципом национальной жизни Японии на протяжении вот уже трех тысяч лет».[527] Разумеется, Бухарин имел в виду грядущее объединение человечества под знаменем коммунизма в результате мировой революции, утверждая, что до сих пор по-настоящему единого человечества «реально не существовало». «Это – не простая мечта, не греза, не «сон золотой». Это – историческая необходимость… Это будет вторым рождением человечества, его рождением не как биологического вида, а как единого и целостного человеческого общества». В борьбе за грядущее единство коммунизму противостоит «фашизм» как «сила, разделяющая человечество».


Пожалуй, до 1939 г. подобное мог написать и Сиратори, только поменяв «измы» местами. Потом противопоставление потеряло силу: «коммунизм» больше не пугал тех, кто ныне видел в нем еще одну форму «тоталитаризма». Исходя из того, что путь к новому мировому порядку только начинается, Сиратори считал подключение СССР к общим усилиям трех держав следующим, логически оправданным и необходимым этапом. И в том, что такая возможность открылась, он тоже видел историческое значение пакта.

Сиратори стремился заглянуть за горизонт сегодняшнего дня. Ему вторил националистический идеолог адмирал Суэцугу, многозначительно заявлявший, что в основе пакта лежит «единство мысли и идеологии» трех стран и что поэтому он является «исторической неизбежностью».[528] А что думали более прагматически мыслящие люди? 13 ноября Рихард Зорге поместил в «Франкфуртер цайтунг» статью «Большой поворот. «Ревизия» японской внешней политики в связи с Тройственным пактом».

«Правительство Коноэ в течение первых двух месяцев пребывания у власти приняло важное решение, перед которым уже стояли три предшествовавших японских правительства <Хиранума, Абэ и Енаи. – В.М>. После этого решения, которое нашло свое выражение в Тройственном пакте, Япония на сегодняшний день прошла уже значительное расстояние по своему новому внешнеполитическому пути. С падением кабинета Енаи-Арита в июле этого года рухнула последняя попытка удовлетворить растущие притязания Японии на «жизненное пространство» под знаменем «традиционной внешней политики Японии», т.е. в духе взаимопонимания с англо-американскими державами. Считают, что уже конфликт в Китае лишил реальной почвы складывавшуюся на протяжении десятилетий внешнеполитическую традицию Японии, ибо напряженность между Японией и ее двумя «традиционными друзьями», которая прежде проявлялась лишь изредка, вылилась в ходе китайской войны в неразрешимые противоречия. А европейская война и большие политические успехи Германии и Италии сделали из этой внешнеполитической традиции ошибку, которая поставила под угрозу саму реальность японской экспансии. Однако сила воздействия старой внешнеполитической ориентации, чрезвычайная важность поворота в политике, нацеленного на союз с Германией и Италией, вызвали на короткое время среди японских руководящих кругов определенные колебания и страх перед последним решительным шагом. Некоторые влиятельные слои, особенно те, которые неохотно признавали конец традиционной внешней политики страны, сочли себя обязанными рекомендовать новую ориентацию, которая была призвана дать возможность Японии в гордом одиночестве, не вступая в союз ни с одним из двух больших противоборствующих лагерей, пожать плоды великой борьбы в Европе. Эта концепция опиралась на то, что Германия после заключения пакта о ненападении с Советским Союзом слишком сосредоточилась, дескать, на борьбе в Европе, чтобы у нее вообще остались время и интерес заниматься Восточной Азией и поддержанием тесных отношений с Японией. Однако эти утверждения в середине сентября были опровергнуты ясными доказательствами немецкой готовности к сотрудничеству. Тем самым прошло и время колебаний для Японии. За какие-то две недели был подписан Тройственный пакт. Курс на новую внешнюю политику был взят при помощи новых методов и при активном содействии руководства японской армии и флота.

Поворот в японской внешней политике следует охарактеризовать как чрезвычайно радикальный – во-первых, в отношении главного направления или территориально-целевой установки активной внешней политики, затем и в отношении потенциального противника и, наконец, в отношении роли Японии как договорного партнера Германии и Италии. Основное направление японской экспансии с древних времен (с 364 г. н.э.) до сегодняшних дней всегда оставалось неизменным: через Корею как мост в Китай, а точнее в Северный Китай с Маньчжурией и провинцией Шаньдун. Аннексия принадлежавшего некогда Китаю острова Формоза . ничего не меняет в принципиальных установках этой прослеживаемой через века основной цели японской внешней политики. Современная японская территориальная политика подчеркнула свою заинтересованность в северных областях Китая еще путем того, что она уже во время первой китайской войны 1894/95 годов видела единственного потенциального военного противника в России, так как уже тогда Китай рассматривался лишь как цель, а не как противник, которого следует принимать всерьез. Так возникло почти общепринятое мнение, что Россия, дескать, была, есть и будет заклятым врагом Японии. Даже сегодняшняя война в Китае началась с намерением расширить и обезопасить районы развертывания войск фронтом на север путем покорения Северного Китая и Монголии. Только воздействие «китайского пространства» как оружия в борьбе, а затем потрясение англо-французских позиций на Востоке в связи с победами Германии в Европе позволили возникнуть «Великой Восточной Азии» как истинному жизненному пространству Японии с центром тяжести в Среднем и Южном Китае и юго-западной части Тихого океана. В то время как англо-японский союз 1902 года признавал только господствующие позиции Японии в Корее и ее особые интересы в Китае, Тройственный пакт признает за Японией в обязательном порядке это новое жизненное пространство «Великой Восточной Азии». Тем самым старое предвидение великого Хидэеси, который мечтал о зоне господства Японии от Китая до южных окраин Тихого океана, стало современной целью Японии и договорно признано победоносными великими державами Европы. Это, действительно, радикальный поворот в японской экспансионистской политике, какой она оставалась на протяжении минувших шестнадцати столетий. В кратчайший срок центр тяжести, почти минуя переходную стадию, переместился с северной части азиатского континента на южные районы Тихого океана, включая омывающие Китай моря. Тем самым одним махом сменились и «потенциальные» военные противники. Интерес к русскому «заклятому врагу» утрачен; на русских даже начинают взирать по-новому, как на возможных дружелюбных соседей. Но тем острее становится теперь столкновение с Англией и Соединенными Штатами, ибо они были властителями «великоазиатского пространства» и, пожалуй, продолжают ощущать себя в этой роли и сегодня. Именно эти две державы главным образом на протяжении десятилетий пытались ради сохранения своих тихоокеанских владений подтолкнуть Японию к экспансии на север континента <т.е. против России; выделено мной. – В.М.>. Сегодня вполне возможно, что Владивосток, который еще недавно называли «кинжалом, направленным на Японию», утратит свое острие. Сингапур же, напротив, уже сегодня является символом англо-американской враждебности по отношению к японской политике большого пространства на Тихом океане. Однако речь здесь идет не только о новоявленной политической вражде из-за территорий между Японией и англо-американскими державами. Япония с некоторых пор знает, что острота экономических угроз Англии и Америки в ее адрес объясняется тем, что она очень поздно осознала хозяйственное значение тихоокеанских областей, в основном Индокитая и Голландской Индии. Япония сегодня сознает, что традиционная дружба с Англией и Америкой в значительной мере выполняла роль функции экономического подчинения ее англо-американскому хозяйственному блоку. Длившиеся десятилетиями дружеские отношения заставляли японскую экономику идти по пути наименьшего сопротивления. Нефть, железо, хлопок доставались японским концернам от американских и английских друзей с меньшими трудностями и большими прибылями, чем это было бы возможным при экономической и политической борьбе за отчасти еще не развитые области в южной части Тихого океана.

Сила, с которой Япония открывает новую страницу на своем внешнеполитическом пути, зависит, стало быть, не только от содержащегося в Тройственном пакте условия всеми средствами оказывать поддержку при создании больших жизненных пространств в Восточной Азии и в Европе и отвечать войной новым державам, которые захотели бы вмешаться в европейскую или китайскую войну. Еще сильнее этих обязательств на японцев действует сознание политической враждебности США и Англии к ее «великоазиатской» политике и совершенно особое сознание необходимости посредством заново сформулированной политики как можно скорее освободиться от старой экономической зависимости. Тем самым можно предвидеть применение Японией значительных сил в качестве союзницы Германии и Италии. Так отчетливей стала решительная позиция Японии по отношению к первым мероприятиям Америки и Англии, вызванным новой японской внешней политикой. Ни введение <США. – В.М> эмбарго на железо и сталь, ни открытие бирманской железной дороги <Великобританией для снабжения режима Чан Кайши. – В.М.>, ни тем более мобилизация американского тихоокеанского флота и отзыв американцев из Восточной Азии не смогли поколебать Японию в ее движении вперед по новому внешнеполитическому пути».[529]

Однако оптимизм Мацуока, Сиратори, Суэцугу или Зорге разделяли не все даже в самой Японии. Противниками пакта в равной степени были и гэнро Сайондзи, доживавший последние месяцы долгой жизни, и его злейший враг Араки, ставший лидером движения против союза с Германией и сближения с СССР. В этом со всей отчетливостью проявилась атлантистская ориентация бывшего главного идеолога «императорского пути», союзниками которого теперь оказались «либералы» Номура, Мацудайра и Мусякодзи, некогда скрепивший подписью Антикоминтерновский пакт. Против пакта выступил и Арита, но подтекст его демарша был очевиден: личный выпад против Мацуока и военных со стороны «обиженного» экс-министра, оставшегося без лавров.[530] Наконец, еще с 1938 г. против сближения с Германией и Италией последовательно выступал ведущий политический аналитик атлантистского лагеря Киёсава. В союзе со странами «оси» он видел кратчайший путь к конфронтации с Америкой, что, по его мнению, было самоубийственно для Японии. Киёсава не обольщался относительно подлинных намерений Рузвельта или влияния изоляционистов, а потому уже в сентябре 1939 г. предрекал открытое участие США в войне в случае ухудшения положения Великобритании. Годом позже он, не имея возможности открыто выступить в печати против Тройственного пакта, связал с его заключением очередной успех Рузвельта на президентских выборах осенью 1940 г., оценив его как ответ страны на объединение «агрессоров».[531] Неудивительно, что в феврале 1941 г. его фамилия оказалась в списке авторов, которым было запрещено публиковаться в массовых журналах.

В ходе подготовки Тройственного пакта естественно встал вопрос об отношениях стран-участниц – теперь уже как единого блока – с Советским Союзом, тем более что его главный инициатор Риббентроп с самого начала имел в виду перспективу превращения «союза трех» в «союз четырех».


Глава восьмая ЗА ПОЛШАГА ДО СОЮЗА

Я хотел бы заявить, в полном соответствии с мнением Фюрера, что историческая задача Четырех Держав заключается в том, чтобы согласовать свои долгосрочные политические цели и, разграничив между собой сферы интересов в мировом масштабе, направить по правильному пути будущее своих народов.

И. фон Риббентроп – И.В. Сталину, 13 октября 1940 г.

В России всегда существовало направление, понимавшее пользу и возможности германо-русско-японского сотрудничества.

Карл Хаусхофер, 1940 г.
Риббентроп: на пути к евразийскому согласию

В этой главе голос автора почти не слышен – будут говорить документы. Во-первых, потому что лучше не скажешь. Во-вторых, потому что мы можем опираться на уникальную документальную базу, которая позволяет представить характер устремлений сторон и степень их близости к взаимопониманию и партнерству.[532]

Тройственный пакт приобретал смысл только при участии СССР, хотя бы в силу географических причин. Непосредственно история несостоявшегося, но, как показывают документы и факты, вполне вероятного политического, экономического, а в перспективе и военного сотрудничества Москвы с державами Тройственного пакта уже как с единым целым начинается с его заключения – с момента окончательного оформления союза, логически складывавшегося, хотя и не без труда, на протяжении нескольких лет. Официально Москва была оповещена о подготовке пакта только 26 сентября 1940 г., когда поверенный вделахТиппельскирх (Шуленбург был в отъезде) сделал от имени Риббентропа заявление Молотову о предстоящем подписании договора и его целях. Однако еще 10 марта Риббентроп встретился в Риме с Муссолини и Чиано, посвятив значительную часть своего монолога «русскому вопросу» и германскому взгляду на него. Записи Чиано, возможно, не самый надежный источник, но за неимением лучшего придется воспользоваться ими.

«Основываясь на собственном опыте двух визитов в Москву, Имперский Министр иностранных дел пришел к твердому заключению, что Сталин оставил идею мировой революции. «Вы действительно так думаете?» – спросил Дуче. Имперский министр иностранных дел ответил утвердительно и заявил, что авантюра в Испании <участие советских военных советников и добровольцев в Гражданской войне. – В.М.> была последней попыткой мировой революции. На вопрос Дуче, отказался ли Третий Интернационал от всех революционных идей, Имперский Министр иностранных дел сказал, что, по его мнению, Третий Интернационал занимается исключительно пропагандистской деятельностью и поставкой дипломатической информации. У него сложилось впечатление, что Россия не только намеревается, но уже успешно идет по пути превращения в национальное и нормальное государство. В центральных административных органах не осталось ни одного еврея, и Каганович, о котором все говорят, что он еврейской крови (это он <Риббентроп – В.М.> не имел возможности проверить), настоящий грузин <?! – В.М.>. С устранением Литвинова все евреи покинули ключевые посты. Во время второй поездки в Москву он имел возможность беседовать с членами Политбюро на обеде, устроенном Сталиным. С германской стороны тоже присутствовали старые члены партии, вроде гауляйтера Форстера, который в конце заявил, что все идет так, как будто он общается со старыми товарищами. И сам он <Риббентроп. – В.М> не мог отделаться от такого ощущения [В отличие от Риббентропа, вступившего в НСДАП только в 1932 г., Форстер был ее членом с 1923 г. и по праву считался «старым партийным товарищем».]. Может показаться странным, но, по его мнению, позиция русских – которая, само собой, является коммунистической и в этом качестве не может быть предметом дискуссии для национал-социалиста – более не имеет ничего общего с мировой революцией. Сталин поставил себе цель организовать Российскую Империю на основе централизма и в значительной степени достиг этой цели, поскольку сейчас там ничего не происходит без его воли. Для этого он использовал методы, бывшие в ходу в России с давних времен. И если посмотреть на портрет царя Александра <интересно, какого? – В.М.>, который до сих пор висит в Кремле, кажется, что идешь к царю, а не к Сталину, особенно имея в виду их устремления.

Дуче заметил, что Сталин и впрямь видит себя наследником Александра. Имперский министр иностранных дел продолжал, что Политбюро составлено из настоящих московитов <т.е. «великороссов», а не евреев. – В.М.>, которые больше не интересуются другими странами, а напротив, как говорят, стремятся к изоляции России от остального мира.

Россия не представляет опасности для национал-социализма или фашизма с точки зрения ни внутренней, ни внешней политики. На деле после заключения пакта с Россией в Германии не было отмечено никаких попыток советского вмешательства в ее внутренние дела. Фюрер считает, что, несмотря на все резкие различия между большевизмом и национал-социализмом, можно заключить с Россией благоприятное торговое соглашение и спокойно держать на Западе те дивизии, которые в противном случае пришлось бы использовать для обороны от России. Мудро достигнув взаимопонимания с Россией, Германия обеспечила себе безопасный тыл. Россия переживает великие исторические изменения. Она отказалась от мировой революции. Насколько известно в Германии, ее отношения с Третьим Интернационалом стали менее тесными, а к русским представителям в нем относятся прохладно <?! – В.М.>.

В области внешней политики Россия не намерена предпринимать никаких действий. Ее взоры полностью обращены внутрь страны по причине организационных преобразований, проводимых большевистским режимом».[533]

Многое здесь звучит, мягко говоря, странно – например, рассуждения об «охлаждении» к Советскому Союзу Коминтерна, который Сталин в эти годы обычно называл «лавочкой», и о национальности Кагановича. Все это, как и решительное утверждение, что Москва «была втянута в войну с Финляндией», должно было оправдать германо-советское сотрудничество в глазах Муссолини и особенно антисоветски настроенного Чиано и подготовить их к неизбежности будущего единого блока. С одной стороны, Муссолини в 1924 г. одним из первых признал Советский Союз и в 1933 г. заключил с ним договор, а фашистская пропаганда не допускала в адрес Москвы таких грубых оскорблений, как нацистская. С другой стороны, «зимняя война», когда симпатии итальянцев были полностью на стороне Финляндии, радикально испортила отношения двух стран.

Дуче согласился на нормализацию итало-советских отношений. Только убедило его не «охлаждение» Коминтерна к СССР, а решительность германской позиции (неделю спустя должна была состояться встреча двух диктаторов) в сочетании с заключением советско-финского мирного договора 12 марта. Вернувшись из Рима, Риббентроп проинформировал о переговорах советского полпреда, подчеркнув: «Я сказал ему <Муссолини. – В.М.>, что наши отношения с Россией становятся все более тесными и что с заключением пакта о ненападении и договора о дружбе создан базис для прочного и ясного сотрудничества этих стран. Я одновременно сказал Муссолини, что мы, в Германии, сожалеем, что между Италией и Россией не имеется близких взаимоотношений, как между Россией и Германией. В особенности сожалел я об этом потому, что как раз сам Муссолини перед заключением советско-германского соглашения говорил, что он приветствовал бы с точки зрения Италии улучшение отношений Германии с СССР… Дуче сказал, что он сам также желал бы улучшения советско-итальянских отношений». Заявив о готовности содействовать примирению между Римом и Москвой, «Риббентроп подчеркнул, что сообщает все это для информации Молотова и Сталина», – немедленно телеграфировал в Москву Шкварцев.

17 марта Шуленбург повторно проинформировал Молотова об итогах встречи и попытался привлечь его внимание к необходимости нормализации отношений с Италией. Нарком резко ответил, что этот вопрос «не вызывает интереса», поскольку «инициатором ухудшения советско-итальянских отношений был не СССР, а Италия», и что «высказывания Муссолини ничем не подкреплены». «Шуленбург спрашивает, правильно ли будет, если он сделает такой вывод, что СССР занимает выжидательную позицию в отношении Италии. Тов. Молотов отвечает, что нет, он этого не сказал. Он сказал, что вопрос этот не представляет сейчас интереса, так как для нас непонятно, для чего нужно было Италии всю эту кашу затевать».

Тем не менее посол заключил, что ситуация не безнадежна, о чем на следующее утро сообщил в Берлин: «Несмотря на проявленное равнодушие, у меня создалось впечатление, что Советское правительство охотно использует любую представившуюся возможность нормализовать отношения с Италией». Ухватившись за это, Риббентроп 21 марта предложил Шуленбургу «подсказать» Молотову идею одновременно возвратить отсутствующих послов на «рабочие места», чтобы таким образом выйти из патовой ситуации, – если надо, при его посредничестве.

18 марта Муссолини и Гитлер встретились на перевале Бреннер. 21 марта Риббентроп направил Шуленбургу информацию о встрече для устной передачи Молотову, однако нарком принял его только 26 марта. Основные итоги переговоров сводились к следующим пунктам: «Обмен мнениями показал, что ввиду упорства западных держав возможности заключения мира в настоящий момент нет. Германия поэтому непоколебима в своей решимости продолжать войну до победного конца. Беседа между фюрером и Муссолини вновь подтвердила, что Италия ясно и безусловно стоит на стороне Германии. В беседе было установлено полное единомыслие о формах дальнейшего сотрудничества между Германией и Италией, направленного против западных держав. К вопросу об отношениях между Германией и СССР Муссолини заявил, что он понимает и приветствует германо-советское сближение. При этом Муссолини упомянул, что в свое время он, после Германии, первым вошел в официальные сношения с Советским правительством. Муссолини ясно дал понять, что он считает желательным улучшение отношений между СССР и Италией. Фюрер подробно изложил Муссолини, как он путем опыта пришел к убеждению, что соглашение между Германией и Англией невозможно [Вспомним январский меморандум Риббентропа 1938 г. о бесперспективности поисков союза с Великобританией, который я цитировал в главе третьей.], как он поэтому стал искать сближения с Советским Союзом, которое стало возможным благодаря мудрой прозорливости Сталина. Фюрер подчеркнул, что, по его мнению, между Германией и СССР не только нет никаких противоречий, но что обе страны дополняют друг друга политически и экономически. Фюрер выразил свое твердое убеждение в долговечности германо-советских отношений и заявил, что он исполнен желания и решимости углубить и развивать эти отношения. Фюрер и Муссолини констатировали, что ввиду отсутствия каких-либо противоречий между Германией, Советским Союзом и Италией добрые отношения между ними диктуются их общими интересами» (русский текст, зачитанный Хильгером).

«После чтения вышеуказанной информации о встрече Гитлера с Муссолини Шуленбург останавливается на вопросе об улучшении советско-итальянских отношений. Он сообщил, что Риббентроп крайне сожалеет, что существующие отношения между СССР и Италией дают повод врагам Германии усматривать отсутствие третьего звена в союзе <выделено мной. – В.М>. Риббентроп констатирует, что Муссолини совершенно ясно и определенно выразил желание улучшить советско-итальянские отношения. Причем Риббентроп не находит, что СССР должен первым сделать соответствующий шаг. Он желает принять на себя роль посредника и предлагает в качестве первого шага и в целях сохранения престижа той и другой страны одновременное возвращение посла Италии в Москву и полпреда СССР в Рим.

Тов. Молотов отвечает, что он не знает, насколько серьезны пожелания Муссолини. Не ясен до сего времени вопрос, почему у Италии возникло такое отношение к СССР. Шуленбург замечает, что в прошлой беседе <17 марта. – В.М.> тов. Молотов указал на неопределенность пожеланий Италии. Сейчас в ответ на это Риббентроп подчеркивает, что высказывания Муссолини являются вполне определенными. Тов. Молотов вновь подчеркивает, что остается неясным, чем было вызвано обострение советско-итальянских отношений со стороны Италии и, главное, в тот момент, когда СССР установил близкие отношения с Германией… Затем тов. Молотов спрашивает, собирается ли Италия предпринять какие-либо шаги для улучшения советско-итальянских отношений. Шуленбург отвечает, что он уже сам указывал итальянскому посланнику <Очевидно, поверенному в делах. – В.М.> на необходимость каких-либо шагов и предпринять что-либо в прессе». Лед неявно, но тронулся.

В телеграмме Риббентропа от 21 марта содержались глухие намеки на его недовольство советским поверенным в делах в Риме Гельфандом: «Его поведение в разных случаях было описано мне таким образом, что у меня не сложилось впечатления, что его деятельность особенно полезна в деле улучшения итало-советских отношений». Рейхсминистр интересовался, стоит ли поднимать этот вопрос в разговоре с Молотовым, и предложил прислать Шуленбургу «личное письмо», которое тот при случае может показать наркому. Черновик письма, как сообщают редакторы «Документов внешней политики Германии», сохранился в бумагах Риббентропа, но не опубликован. На встрече с Молотовым посол осторожно поставил этот вопрос: «Шуленбург сообщает, что он имеет письмо от Риббентропа, в котором последний передает слухи, будто советский поверенный в делах в Италии не принимает мер к улучшению советско-итальянских отношений. Сам Шуленбург выражает сомнение в правдоподобности этих слухов и думает, что это или сплетня, или желание свалить дело «с больной головы на здоровую». Тов. Молотов отвечает, что, должно быть, не без этого». Больше к этой теме не возвращались, но «черную метку» Гельфанд, похоже, получил А вот чем именно он прогневал рейхсминистра, мы, к сожалению, не знаем. Неплохими отношениями с нелюбимым им Чиано? Национальностью? «Заигрыванием» с «вражескими» дипломатами? Все может быть…

Однако Чиано не спешил менять курс. 23 марта Гельфанд сообщал в Москву об очередном разговоре с министром: «Рассказывая о пребывании здесь Риббентропа, Чиано отметил, что германский министр является «сторонником улучшения итало-советских отношений», в восторге от СССР и пленен товарищем Сталиным, о котором долго рассказывал на интимном ужине у Чиано. Однако через минуту министр высмеивал сообщение французского радио о плане какого-то итало-советского сотрудничества и о предстоящей итало-германо-советской конференции в Вене. Из всей последней тирады министра, как и из его отдельных замечаний, вытекало, что Италия явно не предполагает радикально менять своей линии в отношении СССР. Поскольку, как следовало из слов Чиано, Рим будет пытаться продолжать экономическое сотрудничество с Парижем и Лондоном и сохранять свою политику в отношении Испании, Ватикана и Балканских стран, спекуляция Италии на антибольшевизме в какой-то форме сохраняется».[534] Молотов прекрасно понимал это, что видно из его телеграммы Гельфанду от 1 мая: «Мы расцениваем Чиано как отрицательный фактор в отношениях между СССР и Италией. Если бы не Чиано и его окружение, отношения СССР с Италией были бы лучшими. События последних месяцев показали, что Чиано является непримиримым врагом Советского Союза».

В Нюрнберге, когда дневник итальянского министра, подправленный им «для истории», стал одним из главных свидетельств обвинения, Риббентроп писал: «Чиано был не только завистлив и тщеславен, но и коварен и ненадежен. С правдой у него были нелады. Это затрудняло не только личное, но и служебное общение с ним. Та манера, с которой он в июле 1943 г. предал в фашистском совете своего собственного тестя Муссолини, характеризует его особенно гадко. Дуче говорил мне позже, что никто и никогда (причем много лет) не обманывал его так, как Чиано, и что тот виновен в коррумпировании фашистской партии, а тем самым и в ее расколе».[535] Неудивительно, что игры министра за спиной дуче привели к опале, участию в заговоре и, наконец, к стрелковому взводу в Вероне в начале 1944 г.

Впрочем, полновластным хозяином итальянской внешней политики молодой и амбициозный министр все-таки не был. 29 апреля он долго беседовал с Гельфандом, пуская в ход все свое обаяние, – ответом на отчет поверенного была приведенная выше телеграмма Молотова. Нарком не обольщался относительно настроений в Риме и 5 мая заявил Шуленбургу в ответ на новые «авансы», что Советский Союз не против нормализации отношений с Италией, но только если она предпримет конкретные действия в доказательство своей доброй воли. 20 мая германский посол Макензен говорил об этом с Чиано, который снова упирался, повторяя, что во всем виновата Москва, первой отозвавшая своего посла, и что «несколько безобидных студенческих демонстраций перед русским посольством – недостаточное основание для такого шага».[536] Однако Муссолини, готовясь вступить в войну, решил «закрыть вопрос». 29 мая Чиано сообщил Макензену о согласии на одновременное возвращение послов, как и предлагал Риббентроп, причем в ближайшие дни и без лишних формальностей.[537] Обрадованный рейхсминистр 30 мая дал знать в Москву Шуленбургу с просьбой немедленно известить Молотова. На следующий день посол был у наркома и, согласно инструкции начальства, старательно уговаривал его, добавив, – видимо, для большей убедительности, – что в данном случае лично он убежден в виновности Италии. Молотов, как всегда, демонстрировал крайнее упорство, ссылаясь на то, что «вопрос не встретил никакого положительного отношения» у Советского правительства, которому нарком его доложил. В том числе и лично у него, выразительно добавил он. Он снова требовал от Рима примирительных шагов и гарантий поддержания хороших отношений, заметив: «Советский Союз – не Албания, чтобы с ним можно было так разговаривать», но в конце концов согласился доложить вопрос правительству еще раз.

Шуленбург за шесть лет службы хорошо научился переводить речи советских дипломатов на язык «реальной политики». Докладывая Риббентропу о результатах встречи, он сделал вывод, что Москва, несмотря на все жесты, не отталкивает протянутую руку Муссолини. И не ошибся. 3 июня Молотов сообщил ему: «Советским правительством принято решение: можно и целесообразно восстановить посольства: итальянское – в Москве и советское – в Риме. Советское правительство считает, что вторичное пожелание Муссолини, переданное через Риббентропа, говорит о серьезном желании Италии улучшить своим взаимоотношения с СССР. Советское правительство считает, что Италия должна выслать своего посла в Москву, а спустя 1-2 дня по получении извещения о его выезде [В телеграмме Шуленбурга: «как только получит подтверждение, что итальянский посол покинул Рим».] советский посол выедет в Рим». Молотов и здесь потребовал преимуществ для Советского Союза, дабы подчеркнуть, что не он, а Италия пошла на уступку: уступать «буржуям» было не в традициях «красной дипломатии». Впрочем, договорились и об этом: 10 июня появилось коммюнике об одновременном возвращении послов, и Шуленбург подтвердил, что Горелкин вылетел в Рим через Софию.

С приездом обоих послов 12 июня конфликт окончательно уладился. Россо был принят Молотовым уже 20 июня и передал ему заявление Муссолини о готовности начать диалог по конкретным вопросам для улучшения отношений; ответное, вполне примирительное, советское заявление было вручено послу пять дней спустя.[538] 22 июня Горелкин встретился с Чиано, а затем наконец-то вручил верительные грамоты Виктору-Эммануилу III. Отношения возвращались в нормальную колею. 24 июля полпреда принял Муссолини – само воплощение доброжелательности и стремления к взаимопониманию. Дуче признал наличие проблем в двусторонних отношениях, «добавив, что мы всегда должны говорить правду»; с легкостью согласился на притязания в отношении Бессарабии и Прибалтики; «подчеркнул, что Итальянское правительство рассматривает существующие отношения <с СССР. – В.М.> как длительные и долженствующие развиваться по пути их дальнейшей нормализации и улучшения»; а в итоге заявил: «В настоящий момент у трех стран: СССР, Италии и Германии, несмотря на различие внутренних режимов, имеется одна общая задача – это борьба против плутократии, против эксплуататоров и поджигателей войны на Западе».[539]

Добавлю, что с приездом Горелкина Гельфанд был отозван в Москву, но, опасаясь репрессий (вспомним судьбу Астахова!), бежал в Америку, в чем ему помог Чиано. Советские историки по понятным причинам не обращались к этой личности, а сам Гельфанд, в отличие от большинства невозвращенцев, предпочел просто «раствориться», не оставив никаких «разоблачений» и «признаний». Согласно «дневникам Литвинова», Гельфанд, будучи резидентом Иностранного отдела ОГПУ в Париже под «крышей» секретаря полпредства, организовал нашумевшее похищение (и, возможно, убийство) председателя Русского общевоинского союза генерала А.П. Кутепова в 1930 г. Автор «дневников» Г.З. Беседовский до 1929 г. был советником полпредства во Франции и мог знать Гельфанда, но сам стал невозвращенцем еще до похищения.

Но пора вернуться к разговору германского поверенного в делах Типпельскирха с Молотовым вечером 26 сентября 1940 г. Поверенный явился к наркому уведомить его о предстоящем заключении Тройственного пакта Германии, Италии и Японии и был «вооружен» подробной инструкцией Риббентропа, которая начиналась словами: «Ввиду сердечных отношений, существующих между Германией и Советским Союзом, я хотел бы заранее, строго конфиденциально, информировать его <Молотова. – В.М.> о следующем». Тут начинается очередная интрига: совершенно секретная телеграмма Риббентропа, полученная в Москве в пять минут первого пополудни, и меморандум на русском языке, врученный Молотову десять часов спустя, содержали незначительные, но значимые разночтения. Несколько «тяжеловатый» текст, подготовленный в германском посольстве и сохранившийся в советских архивах, гласит:


«1. Происходящая в демократических странах кампания поджигания войны, ищущая в настоящей стадии окончательного покорения Англии последний исход в расширении и удлинении войны, повела к переговорам между Германией и Италией, с одной стороны, и Японией – с другой. Эти переговоры, вероятно, в ближайшие дни приведут к подписанию военного союза между этими тремя державами.

2. Этот союз, соответственно с причиной своего происхождения, направлен исключительно против демократических поджигателей войны. Хотя это в договоре, согласно обычаю, не будет прямо сказано, однако это вытекает с полной ясностью из его формулировки.

3. Само собой разумеется, что этот договор не преследует никаких наступательных целей. Его исключительная цель направлена к тому, чтобы образумить элементы, стремящиеся к удлинению и расширению войны, доказав им воочию, что при вступлении в происходящую в настоящее время войну они автоматически будут иметь против себя прежде всего эти три великие державы.

4. Между договаривающимися державами с самого начала переговоров существовало полное единомыслие в том, что их союз никоим образом не затронет отношений, которые каждая из них имеет с Советским Союзом. Для того, чтобы на этот счет и вовсе устранить всякие сомнения, в договор включена особая статья, говорящая о том, что политический статус, существующий между каждой из трех договаривающихся держав и Советским Союзом, этим договором не затрагивается. Это постановление означает, что не только договоры, заключенные этими тремя державами с Советским Союзом, в частности германо-советские договоры, подписанные осенью 1939 года, в полном объеме сохраняют свою силу, но что это вообще относится и к совокупности их политических отношений с Советским Союзом.

5. Следует думать, что договор окажет укрощающее влияние на поджигателей войны в демократических странах, что он будет противодействовать дальнейшему расширению настоящей войны и в этом смысле, может быть, послужит восстановлению всеобщего мира».


Правка, внесенная в первоначальный текст (кем?! когда?! почему?!), устраняла из него все прямые указания на то, что пакт имеет какое-то отношение к Соединенным Штатам. Ранее в первом, втором и пятом пунктах говорилось о «поджигателях войны» конкретно в «Америке», а не в неких «демократических странах», в третьем – об отсутствии у пакта «наступательных целей» не вообще, а «против Америки», и о вразумлении элементов, «настаивающих на вступлении Америки в войну». Послевоенная «трофейная» публикация германских документов содержит оба варианта с указанием, что Молотову был вручен измененный текст, но без каких-либо объяснений. Принять такое ответственное решение мог только сам рейхсминистр (уж точно не поверенный в делах!), хотя документально это не подтверждается. Некоторый свет может пролить разговор Вайцзеккера с Шкварцевым 28 сентября. Статс-секретарь повторил полпреду основное содержание послания Риббентропа (министр в это время болел), сделав в своей записи примечательную оговорку: «В беседе я ограничился инструкциями, телеграфированными в Москву 25 сентября. Вместо того, чтобы называть Америку в качестве державы, на которую этот пакт направлен, я использовал более общие определения, сказав, что предупреждение адресовано демократическим странам» [В сообщении Шкварцева о встрече этот момент не отражен.]. Полагаю, здесь не было никакой «самодеятельности». Впрочем, в день подписания договора заведующий отделом печати МИД Шмидт на пресс-конференции в Берлине прямо сказал, что «пакт является предупреждением тем поджигателям войны, которые имеются в США».[540]

В заключение разговора Типпельскирх сообщил, что в ближайшее время Риббентроп обратится с личным письмом к Сталину, чтобы «откровенно и конфиденциально изложить германскую точку зрения на нынешнюю политическую ситуацию» (цит. по сборнику «СССР-Германия»; в тексте, врученном Молотову, фраза звучит немного комично: «искренне и с полной доверчивостью»).

Молотов «выслушал сообщение очень внимательно» и поблагодарил поверенного. Однако советская запись их беседы совершенно ясно показывает, что нарком был недоволен (толки об этом сразу же начали циркулировать среди иностранных дипломатов). Уже при встрече с Шуленбургом 31 августа он не скрывал своего (стало быть, и Сталина) недовольства по поводу Венского арбитража, удовлетворившего территориальные претензии Венгрии к Румынии, что не было согласовано с Москвой. Заметив, что «в сообщениях печати о третейском решении в Вене сказано больше, чем в информации Германского правительства», Молотов заявил, что Германия нарушила статью 3 пакта о ненападении, предполагавшую консультации сторон о вопросах, затрагивающих их общие интересы. В Берлине попытались отговориться, что «после разрешения вопроса о Бессарабии у СССР и Германии в отношении Румынии и Венгрии нет общих интересов с точки зрения Московского договора о ненападении», но Сталина это, разумеется, не удовлетворило.[541] Сентябрьские разговоры Молотова с Шуленбургом свидетельствуют об усилении напряженности в двусторонних отношениях. Обеспокоенный посол запросился в Берлин, чтобы получить дополнительные указания, а заодно попытаться смягчить ситуацию. Поэтому о заключении Тройственного пакта наркома информировал Типпельскирх.

Молотов несколько раз настойчиво повторил, что «если бы Советский Союз заключил подобный договор, то Советское правительство проинформировало бы об этом Германское правительство», и «выразил пожелание ознакомиться с текстом самого договора и дополнительными секретными статьями его, если таковые имеются». «Желательно предварительно ознакомиться с текстом договора, – добавил он, – так как при этом возможно еще внести свои поправки». Последнее в планы Германии не входило, хотя, как видно из истории токийских переговоров, причиной несвоевременного информирования московского союзника (Молотов четко выстраивал беседу с Типпельскирхом именно как с представителем союзной страны) был не злой умысел Германии, а бесконечные проволочки, до самого конца ставившие под сомнение успех всего предприятия. Какие уж тут поправки…

Официальный комментарий «Правды» о заключении Тройственного пакта, появившийся только 30 сентября, был подчеркнуто кратким и ограничивался пересказом его содержания. «Пакт не является для Советского Союза чем-либо особенно неожиданным… – говорилось в нем, – потому что советское правительство было информировано германским правительством о предстоящем заключении тройственного пакта еще до его опубликования». Типпельскирх сообщил Молотову немного нового, потому что до него это сделал Зорге.[542]

13 октября Риббентроп написал Сталину пространное письмо, которое было немедленно передано в Москву. Однако перевод (текст, подготовленный в германском посольстве, до сих пор не опубликован) был вручен только четыре дня спустя, причем не Сталину, а Молотову, что вызвало гнев рейхсминистра. Шуленбург оправдывал задержку необходимостью безупречного перевода «длинного и важного послания», а невручение его лично адресату тем, что Сталин не встречается с послами, а Молотов – «ближайшее доверенное лицо Сталина, и нам придется в будущем иметь с ним дело по всем крупнейшим политическим вопросам».[543] Вот это письмо с некоторыми сокращениями (перевод Ю. Фельштинского):


«Дорогой господин Сталин!

Более года назад по Вашему и Фюрера решению были пересмотрены и поставлены на абсолютно новую основу отношения между Германией и Советской Россией. Я полагаю, что это решение найти общий язык принесло выгоду обеим сторонам – начиная с признания того, что наши жизненные пространства могут соседствовать без претензий друг к другу, и кончая практическим разграничением сфер влияния, что привело к германо-советскому Пакту о дружбе и границе. Я убежден, что последовательное продолжение политики добрососедских отношений и дальнейшее укрепление политического и экономического сотрудничества будут способствовать в будущем все большим и большим выгодам двух великих народов. Германия, по крайней мере, готова и полна решимости работать в этом направлении.

Мне кажется, что, учитывая эти цели, прямой контакт между ответственными деятелями обеих стран крайне важен. Я уверен, что личный контакт не по дипломатическим каналам для авторитарных режимов таких, как наши, время от времени необходим. Поэтому сегодня мне хотелось бы сделать беглый обзор событий, происшедших со времени моего последнего визита в Москву. В связи с исторической важностью этих событий и в продолжение нашего обмена мнениями, имевшего место в последний год, я хотел бы сделать для Вас и обзор политики, проводимой Германией в этот период.

После окончания польской кампании мы заметили (и это было подтверждено многочисленными сообщениями, полученными зимой), что Англия, верная своей традиционной политике, строит всю свою военную стратегию в расчете на расширение войны. Предпринятая в 1939 году попытка втянуть Советский Союз в военную коалицию против Германии уже приоткрывала эти расчеты. Они <Англия и Франция> были напуганы германо-советским соглашением. Позже аналогичной была позиция Англии и Франции в отношении советско-финского конфликта.

Весной 1940 года эти тайные намерения стали достаточно очевидны. С этого времени британская политика вступила в период активного распространения войны на другие народы Европы… <далее о событиях весны-лета 1940 г. в Норвегии, Бельгии, Голландии и Франции. – В.М.> …Что касается теперешних британских правителей, которые объявили войну Германии и таким образом вовлекли британский народ в беду, то даже они сами не могут более скрыть свою традиционную политику и презрение к собственным союзникам. Наоборот, когда судьба отвернулась от них, все их лицемерные торжественные обещания прекратились. Более того, чтобы спасти самих себя, они оклеветали своих прежних союзников, а потом даже открыто противостояли им силой оружия. <Далее о британской политике в отношении режима Виши. – В.М.> …

Враги Германии старались скрыть от всего мира свои мероприятия по расширению войны. Они пытались перед всем миром объявить наши разоблачения этих английских методов расширения войны маневром германской пропаганды. Между тем судьба постаралась, чтобы в руки германской армии, наступающей со скоростью молнии на всех фронтах войны, попали документы огромной важности… Здесь с действительно поразительной доказательностью разоблачается подоплека британской военной политики. Вы поймете, что мы рады возможности открыть миру глаза на беспрецедентную некомпетентность, а также на почти преступную беспечность, с которой теперешние английские руководители, объявив войну Германии, вовлекли в несчастья не только свой собственнный народ, но и другие народы Европы. Сверх того, документы, имеющиеся в нашем распоряжении, доказывают, что господа с Темзы не отказываются от нападений и на совершенно нейтральные народы в отместку за то, что те продолжают вести с Германией естественную для них торговлю, несмотря на британские ноты и даже угрозы. Без сомнения, советские нефтяные центры Баку и нефтяной порт Батуми уже в этом году стали бы объектами британского нападения, если бы падение Франции и изгнание британских армий из Европы не сломили бы агрессивного британского духа и не был бы положен конец их активности.

Понимая полную абсурдность продолжения этой войны, Фюрер 19 июля снова предложил Англии мир. Теперь, после отклонения этого последнего предложения, Германия намерена вести войну против Англии и ее империи до окончательного разгрома Британии. Эта борьба идет уже сейчас и закончится лишь тогда, когда враг будет уничтожен в военном отношении или когда будут устранены силы, ответственные за войну [Намек на возможную смену власти в Лондоне и появление правительства, которое примет германские условия мира.]. Когда точно это случится – значения не имеет. Потому что в одном можно быть уверенным: война как таковая в любом случае нами уже выиграна. Вопрос лишь в том, сколько пройдет времени до того момента, когда Англия, в результате наших операций, признается в окончательном поражении.

На этой последней фазе войны, защищаясь от каких-либо действий, которые Англия в своем отчаянном положении все еще может предпринять, Ось, в виде естественной меры предосторожности, была вынуждена надежно защитить свои военные и стратегические позиции в Европе, а также свои политические и дипломатические позиции во всем мире… <далее о германской политике и военном присутствии в Румынии – В.М.>

После принятия мер по охране позиций Оси в Европе основной интерес Имперского правительства и Итальянского правительства сосредоточился в последние несколько недель на предотвращении распространения военных действий за пределы Европы и превращения их в мировой пожар. Так как надежды англичан найти себе союзников в Европе поблекли, английское правительство усилило поддержку тех кругов заокеанских демократий, которые стремятся к вступлению в войну против Германии и Италии на стороне Англии. Их интересы, в противоречии с интересами народов, столь же жаждущих Нового порядка в мире, как и конца окостеневших демократий, – эти их интересы грозят превратить европейскую войну в мировой пожар. Это особенно относится к Японии. Поэтому некоторое время назад по приказу Фюрера я послал в Токио эмиссара <Штамера. – В.М.> для выяснения в неофициальном порядке, не могут ли наши общие интересы быть выражены в форме пакта, направленного против дальнейшего распространения войны на другие народы. Последовавший вскоре обмен мнениями привел Берлин, Рим и Токио к полному единодушию в том смысле, что в интересах скорейшего восстановления мира должно быть предотвращено какое-либо дальнейшее распространение войны и что лучшим средством