Электронная библиотека
Форум - Здоровый образ жизни
Саморазвитие, Поиск книг Обсуждение прочитанных книг и статей,
Консультации специалистов:
Рэйки; Космоэнергетика; Биоэнергетика; Йога; Практическая Философия и Психология; Здоровое питание; В гостях у астролога; Осознанное существование; Фэн-Шуй; Вредные привычки Эзотерика





Василий Васильевич Бабков
Заря генетики человека. Русское евгеническое движение и начало генетики человека


Предисловие

Русская евгеника и книжки «Русского евгенического журнала» всегда вызывали интерес, но оставался неразъясненным вопрос: если статьи журнала такие прекрасные, то почему расизм такой ужасный?

И верно, сто лет тому назад американская магистральная евгеника значила расизм, ксенофобию, насильственную стерилизацию. Похоже, именно поэтому англо-американская медицинская генетика задержалась с выходом на сцену лет на двадцать.

Однако русское евгеническое движение было задумано и развивалось в качестве предтечи исследований в области эволюции человека, поведения человека, генетики человека. – Почему тогда не назвать евгенику медгенетикой? – возразил коллега. – Но евгеника не медгенетика, и даже не вполне наука. Ведь наука не появляется в готовом виде, как Афина Паллада из головы Зевса, и должен быть некоторый предварительный период ориентации. Русская евгеника – это обсуждение круга тем и подходов в предвкушении чего-то. В случае Н. К. Кольцова и его евгеники дело идет о комплексном изучении человека. А евгеника Ю. А. Филипченко – это демографическая статистика.

Русское евгеническое движение имело дело с такими областями исследований, как генетика и теория эволюции, генетика популяций и экология популяций, учение о конституции и типологии человека, психология и наука о поведении, патографии, педология и мн. др. Все они имели несчастье чем-то не угодить И. В. Сталину, а в результате эти области исследований были свернуты, а книги и журналы запрещены к чтению.

В новогодние каникулы 2005 года один старый друг спросил, чем я буду заниматься в наступившем году. Я упомянул о «Заре…», а он возразил (и это лишь отчасти шутка): лет двадцать тому назад Вас за это сразу бы к стенке поставили!

Но книга была придумана лет 30–35 тому назад: ведь евгеника соотносится с генетикой популяций, моей первой областью исследований, и лет двадцать тому назад я уже читал серию докладов по истории евгеники.

Русское евгеническое движение возникло на фоне ожидания Конца Дней на грани XIX и XX веков. Ныне это история. Но мы сейчас также находимся на грани веков и даже тысячелетий. Многие чувствуют новое приближение Апокалипсиса; говорят о неизбежности новой евгеники. Какой она будет? Никто не знает! но к ней надо готовиться.

Книга имеет целью дать общий взгляд на русское евгеническое движение, представить основополагающие тексты, снабдить ориентирами будущих исследователей.

Я искренне признателен Ю. П. Алтухову, Б. Л. Астаурову, В. Н. Беляевой, Р. Л. Берг, Н. Н. Богданову, Ю. Ф. Богданову, З. М. Волоцкой, К. А. Головинской, К. Н. Гринбергу, Л. С. Давиденковой, Вл. Ил. Иванову, Вяч. Вс. Иванову, Г. М. Идлису, Л. Г. Калмыковой, С. Г. Кара-Мурзе, В. С. Кирпичникову, Д. В. Лебедеву, Т. С. Левит, Н. А. Ляпуновой, А. А. Малиновскому, Р. П. Мартыновой, Н. Н. Медведеву, Э.Н. Мирзояну, Е. Б. Музруковой, Н. Д. Озернюку, В. М. Орлу, A. В. Постникову, А. А. Прокофьевой-Бельговской, И. А. Рапопорту, П.Ф. Рокицкому, Д. И. Сергееву, Б.С. Соколову, В. Н. Стегнию, В. А. Струнникову, Н. В. Тимофееву-Ресовскому, Т. В. Томашевич, К. А. Томилину, Д. П. Фурман, Б. Г. Юдину, B. П. Эфроимсону. Благодарю руководство и сотрудников Архива Российской академии наук, Государственного архива Российской Федерации, Библиотеки Института биологии развития им. Н. К. Кольцова, Российской государственной библиотеки, Библиотеки Отделения биологических наук, Библиотеки Института научной информации по общественным наукам, Библиотеки Института истории естествознания и техники, Музей истории медицины Московской медицинской академии им. И.М. Сеченова.

В течение ряда лет моя работа поддерживалась Российским гуманитарным научным фондом, в рамках проектов по грантам № 97-03-04373а – Н. К. Кольцов (18721940): Политическая биография; № 00-03-00104а – Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский, 1900–1981: Научная биография; № 01-03-16057д – Издание: В. В. Бабков, Е. С. Саканян, Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский, 1900–1981; № 01-03-00241а – Социальная история генетики человека в России, и Российским фондом фундаментальных исследований, в рамках проекта по гранту № 00-06-80109 – История генетики человека в России, 1920-е – 1940-е гг.

Работа завершена при поддержке Российского фонда фундаментальных исследований, грант № 04-06-80174 – Природная изменчивость и ее поддержание в популяциях.

Издание монографии получило финансовую поддержку Российского гуманитарного научного фонда по гранту № 05-03-16034д.


Введение

Человек и все с ним связанное является излюбленным или основным, едва ли даже не единственным объектом нашего внимания и исследования. В нашей традиции, иудео-христиано-мусульманской, два мифа стоят на первом плане – миф творения мира и миф сотворения человека, и второй – особый аспект первого. Миф творения, в секуляризированном обществе и в иной умственной обстановке, получил форму эволюционных и космологических гипотез и теорий. И те и другие, в силу происхождения, имели богатую и весьма взрывоопасную область ассоциаций; последствия этого очевидны. Так, в начале 1920-х Альберт Эйнштейн с истинно религиозной убежденностью пытался бороться с идеями молодого русского физика А. А. Фридмана, которые противоречили его посылке о стационарной Вселенной. Но если происхождение Вселенной и эволюция внешнего мира так глубоко задевают и специалистов, и широкую публику, то какую мощную энергетику должна нести гипотеза о происхождении самого человека, о причинах его здоровья, способностей и таланта?!

Антропология периода медленного накопления фактов какой-либо демонизации не подвергалась (однако более поздние натурфилософские рассуждения ультраматериалистов и радикальных дарвинистов вызвали ряд эксцессов, включая «обезьяньи процессы»). Нет у публики и жгучего интереса к сегодняшней молекулярной генетике человека. Даже разрекламированный проект расшифровки генома человека, в смысле отклика публики, не оправдал затрат. Отчасти дело в том, что полученные биотехнологами очень красивые картинки – им самим совершенно непонятны! Но отсутствие харизмы у этого проекта обязано, главным образом, тому факту, что молекулы (и элементарные частицы) – такие же внешние человеку объекты, как и рыбы в чужих морях, вулканы на далеких островах и кометы или астероиды. Клонирование млекопитающих и человека, пока что не пошедшее дальше сенсаций масс-медиа, интересует публику больше, но эта тема скомпрометирована фальсификациями.

Современные эволюционные исследования используют методы и подходы генетики; это в полной мере относится и к эволюции человека. Но генетика человека возникла довольно поздно, значительно позже того, как натурфилософский и обывательский интерес к возможности здорового – и выдающегося – потомства в чреде поколений принял форму некоторых направлений исследования. Из них наиболее разработанным и влиятельным стало учение Френсиса Гальтона об эволюции и наследственности человека, в котором он соединил учение Чарльза Дарвина о естественном отборе, приложив его к человеку, и собственные математико-статистические подходы, и которому он дал наименование «евгеника».

Идеи Гальтона имели глубокое воздействие на британскую науку. На них основывали свою легитимность как создатели дарвинистической и математико-биологической школы (К. Пирсон), так и создатели соперничавшей с ней менделистической школы (У. Бэтсон). Позже биоматематик Р. Фишер, страстный сторонник евгеники Гальтона, ликвидировал противоречие, объединил эти две линии работ и открыл новые перспективы исследований, причем математическая генетика популяций Фишера появилась именно в результате его интереса к евгенике. Надо заметить, что евгеника Гальтона описывала две программы – исследовательскую программу и программу практических действий. Последняя логически делилась на две: негативную (ограничительную, для лиц с наследственными дефектами) и позитивную (поощрительную, для наиболее ценных членов общества). «Приятно придумывать утопии», – замечает по этому поводу Гальтон и признает, что позволил себе это удовольствие.

Если исследовательскую программу Гальтона следует приветствовать, то к конкретным реализациям программы практических действий надо отнестись с большой осторожностью. Британские евгенисты, опираясь на утонченные методы исследований, осмысленно разрабатывали исследовательскую программу Гальтона. Некоторые из грубых, в смысле методов, американских линий работ, те, что были основаны на классовом и расовом чувстве – их наличие задержало старт исследований, которые внесли грандиозный вклад в создание современной медицинской генетики, – вызвали в свое время интерес и получили серьезную финансовую поддержку в жестких условиях начала XX века. Именно эти американские евгенисты дали наукообразное обоснование закона 1924 года об ограничении иммиграции определенных рас (на основе которого, между прочим, немецкие евреи, бежавшие в 1940-м от угрозы концлагеря к родственникам в США, были отправлены из Нью-Йорка обратно, прямо в руки нацистов). Именно эти евгенисты дали «Индианскую систему» (названную по штату, где впервые она была применена) – принудительную стерилизацию по решению суда о «нежелательности» данного лица. Этой процедуре в США были подвергнуты десятки тысяч человек. В Европе закон о насильственной стерилизации обсуждался, встречал интерес, но и противодействие. В Германии, вслед за законом о запрете браков арийцев с неарийцами 1933-го, был принят подобный закон, на основе которого стерилизации были подвергнуты душевнобольные немцы [1] . (Когда закон перестал применяться, в населении восстановился исходный уровень душевнобольных, и цель – очищение расы – не была достигнута.) Законы были приняты во всех странах Скандинавии (в Дании еще в 1929 году), в одном из кантонов Швейцарской конфедерации и в Эстонии. В Британии с 1934-го обсуждался закон о добровольной стерилизации, и в 1939-м он был окончательно отвергнут. Во Франции и Италии такой закон даже не обсуждался.

С окончанием Великой депрессии в США и поражением нацизма в Германии эти формы практических действий в области политики народонаселения утратили былую популярность. С тех пор позитивная евгеника существует лишь в форме ранее разработанных мер охраны материнства и младенчества, профессиональной и социальной гигиены и т. п. [2] , а негативная генетика – в форме медицинской генетики.

Начало – самый интересный момент. Наука, как и любая область человеческой деятельности, опирается на нечто, вне науки находящееся, – на жизненное отношение, свойственное времени и месту. В настоящей книге выясняются обстоятельства, обусловившие неизбежность формулировки задач медицинской генетики в нашей стране, и развитие событий в ходе создания медицинской генетики, а затем и ее ликвидации. До сих пор никем не объясненная явная неприязнь И. В. Сталина по отношению к теории гена привела в нашей стране сперва к свертыванию евгеники, затем к ликвидации генетики человека и лишь позже к запрету научной генетики в целом. Этим процессам предшествовали массированные кампании Агитпропа, из которых жители страны вынесли урок: интересоваться вопросами генетики человека – опасно для жизни!

Между тем русская евгеника (ранний этап генетики человека, но также и эволюции человека) ставила важные и интересные вопросы. Опиравшаяся на великие традиции русской биологии и медицины и руководимая Н. К. Кольцовым и другими крупнейшими биологами и врачами, она была лишена эксцессов и злоупотреблений, характерных для американской евгеники старого стиля и германской расовой гигиены. Напротив, «Русский евгенический журнал» Кольцова вел систематическую критику любых необоснованных выводов и уклонений от строгого научного мышления – а в период всеобщего энтузиазма таких попыток было множество.

В книге приведены давно недоступные читателю избранные основополагающие тексты русского евгенического движения и ранней русской медицинской генетики. Знакомство с обсуждением в 1920-е и начале 1930-х годов круга вопросов, касающихся эволюции и генетики человека, несомненно окажется полезным при дискуссиях по социально-этическим проблемам наших дней, встающих в связи с проектом «Геном человека», в связи с законопроектами определенного рода в нашем парламенте, а также тех проблем, которые будут неминуемо поставлены как следствие процесса глобализации, в который ныне включена и Россия.


Глава I ОЖИДАНИЕ НОВОГО ЧЕЛОВЕКА


Три квадрата Малевича

Первая треть XX века в умственной жизни России прошла под знаком напряженного ожидания Конца Дней, чаяния Нового Мира и Нового Человека, радикально отличного от человека актуального, человека неизвестно какого, но, несомненно, гения. Эта тема наложила печать на поэзию и прозу всего Серебряного века, на весь русский авангард с абстракционизмом В. В. Кандинского и супрематизмом К. С. Малевича. Знаки времени легко уловить при взгляде на мистическую геометрию и искусствоведение о. Павла Флоренского, на уникальный мир Велимира Хлебникова, и так далее, вплоть до чинарей и Даниила Хармса, на котором авангард (и удар времени) закончился.

Выяснение творческих мотивов у таких сложных личностей, как, скажем, Андрей Белый или Василий Васильевич Кандинский, требует специального анализа [3] . Поэтому бросим взгляд на более наивного, в некотором смысле, Казимира Севериновича Малевича. В декабре 1913 года Казимир Малевич написал вполне привычные кубистические декорации года к постановке оперы Алексея Крученыха «Победа над Солнцем» (пролог Велимира Хлебникова, музыка Михаила Матюшина), где задник ко 2-му акту представлял план космического сражения. Однажды весной 1915 года, в совершенном неразумении, он закрасил черным кубистическое полотно. Краски скоро состарились, и сквозь кракелюры видны следы голубых квадратов, розовых треугольников, желтых стрел. Так появился «Четырехугольник», ставший знаменитым под наименованием «Черный квадрат». А его автор с тех пор предавался медитациям и религиозно-мистическим размышлениям. И немудрено: Малевич проникся величием того, что через него, как инструмент (он – Кази-Мир), изображена точка разлома, когда ветхих дней уже нет, а новые еще не наступили. Картина была показана публике в декабре 1915 года на выставке «0.10». Это следует читать: «0» – полнота прежних дней, «1» – граница, разрыв и переход, второй «0» – полнота новых дней.

Между прочим, в те же годы о. Павел Флоренский написал трактат «Мнимости в геометрии» (опубликован в 1922) и указал в нем способ перехода от Земли к Небу (то есть от «ветхих» дней к «новым») – без таких крайних средств, как смерть или сверхсветовые скорости.

Супрематизм Малевича, разработанный в 1913–1918 годах, делился на три стадии по числу квадратов – черного, красного, белого: «…три квадрата указывают путь, а белый квадрат несет белый мир (миростроение), утверждая знак чистоты человеческой творческой жизни» (1920).

После «Черного квадрата» и «0.10» Малевич стал писать людей с чистыми досками вместо лиц – так он дает понять, что не знает, каким будет Новый Человек.

В. И. Вернадский ответил на вызов времени разработкой концепций биосферы и ноосферы (о Великой Тайне, открытой ему В. В. Докучаевым, он запретил себе думать и молчал 25 лет – до 1916-го). Он желает обсудить мысль об «автотрофности человечества». Какой смысл он вкладывает в это понятие? Указывает ли оно на широкое вегетарианство (как полагали одни)? Или на технологии производства искусственной черной икры и гидропонных овощей (что утверждали другие)? Но вот в частном письме он пишет: «…структуры мозга будут изменены по существу» (это значит, что радикально изменится также морфология и психофизиология). А в другом письме: «.новый вид, который придет на смену человеку…» Вернадский желает обсуждать Нового Человека – он голеньким выйдет в Космос, без скафандра, он будет питаться непосредственно энергией Солнца – а может быть, энергией радиоактивного распада.

Чаяние Нового Человека отразилось, в ранней советской России, в организации в 1920-х годах в Москве Государственного психоаналитического института и Психоаналитического детского дома-лаборатории «Международная солидарность» (для детей крупных партийных работников), Медико-педологического института, в Петрограде – Клинического психотерапевтического института и множества других учреждений. Л. Д. Троцкий был патроном советского психоанализа, педологии и психологии, и не удивительно, что был переведен и издан по-русски почти весь Фрейд, создано Русское психоаналитическое общество и возник «фрейдо-марксизм» (А. Р. Лурия и др.).

Подходы к обретению Нового Человека были различны – от идеи сексуальной революции Александры Коллонтай («крылатый эрос» и теория «стакана воды») и замысла А. В. Барченко создать Единое Трудовое Братство на основе телепатии и телекинеза (он задружился с оккультистами ВЧК и вместе с ними исчез в свое время), до Института гениальности Г. Сегалина и проекта зоолога проф. Ильи Иванова «Об искусственном скрещивании человека с обезьяной» (поддержанного президиумом Государственного ученого совета в конце 1924 года). Архитектор-штейнерианец Мельников построил для Ленина пирамидальный хрустальный гроб, чтобы тот лежал, как Спящая Царевна, пока грядущий Принц не оживит его (но был выбран другой вариант, так как эта форма не подходила для публичного осмотра). Максим Горький выдвинул проект института Человека и пр. Но мы не обсуждаем здесь спектр форм, которые приняло ожидание Нового Времени и Нового Человека [4] . В первой половине 1930-х годов удар времени исчерпал себя, и мысль о Новом Человеке, лишенная вдохновляющего импульса, все же дожила до 1960-х – 1980-х годов – в бледном виде бессмысленных идеологических заклинаний.

Удар времени выразился в напряженном стремлении к овладению гением. Он нашел выражение в трех квадратах Малевича, в идеях Серебряного века и русского авангарда, в мысли об автотрофном человечестве Вернадского, а также в устремлении крупных большевиков-ницшеанцев, богоборцев и богостроителей, к Новому Миру и Новому Человеку.

Тот же удар времени дал русское евгеническое движение.


Вырождение

Новый Человек – это гений? Похоже, это так, и «культ святости должен быть заменен культом гениальности», как писал Ник. Бердяев.

Изучение наследственности началось в психиатрии прежде, чем в какой-либо другой области медицины. В XVIII веке английский психиатр Перфект указал на наследственное предрасположение как на основную причину возникновения психозов. В середине XIX века французские ученые открыли классический период изучения наследственности в психиатрии. В 1844 году Беларше представил Парижской медицинской академии статистические исследования о наследственности душевных болезней. В 1853 году появился известный труд Мореля «Trait? de d?g?n?rescence physique et intellectuelle de la race humaine», а в 1859-м его же «De l’h?r?dit? morbide progressive» и Моро де Тура «De la pr?disposition h?r?ditaire aux effections c?r?brales». Эти работы, вполне согласованные с господствовавшим тогда учением Бюффона и Ламарка, быстро распространились и нашли себе последователей во всех странах.

В основе этих работ был тезис о соответствии выраженных душевных болезней, с одной стороны, и нервных болезней и других поражений мозга, с другой [5] . Наиболее определенно это учение выражено Морелем. Он полагал, что душевная болезнь является результатом постепенного ослабления нервной системы в ряде поколений. Морель установил «закон прогрессивного вырождения», по которому первому поколению свойственны – нервный темперамент, нравственная несостоятельность, излишества; второму – склонность к инсультам, тяжелые неврозы, алкоголизм; третьему поколению – психические расстройства, самоубийства, умственная несостоятельность; характерны для четвертого поколения – идиотизм, уродства и, наконец, бездетность, смерть рода.

Эмиль Золя отозвался на морелевское представление о вырождении историей одной семьи в 20 романах «Ругон-Маккары». Дурная наследственность фатально приводит к полной дегенерации (в романе «Человек-зверь»). Эпопея Золя, посвященная идее наследственного вырождения, оказала большое влияние на умонастроения грани XIX и XX веков.

В конце XIX века французский невролог Шарль Фере, под влиянием идей Мореля (и романов Золя), выдвинул гипотезу о «невропатической семье». Тонкий наблюдатель, он дал неверную трактовку действительного факта – частого совместного появления у одного и того же пациента, или в одной и той же семье, самых различных болезней нервной системы.

Ламарковский принцип постепенного усовершенствования в ряду поколений (здесь, правда, отрицательного) ярко проведен Морелем в патологии. Дарвиновский принцип выживания в борьбе за существование приспособленных и гибели неприспособленных также вполне соответствовал учению Мореля о вырождении, и оно стало надолго господствующим в науке. В течение ряда десятилетий оно оставалось догмой, все более расширявшейся в объеме применения.

К нервным болезням и поражениям мозга, как эквивалентам наследственного отягощения, присоединялись постепенно и различные телесные болезни. В наследственности стали видеть «причину причин» душевных болезней, которые стали, по выражению Дежерена, «заболеванием всегда наследственным». Чезаре Ломброзо заострил мысль Мореля о том, что гении концентрируют душевные и физические болезни, связав гениальность с безумием в знаменитой книге «Genio e folia» [6] , и утверждал, что гений – это эпилепсия. Русский психиатр П. И. Карпов считал, что душевное расстройство – это плата за опережение среднего уровня. Его пациенты демонстрировали высокие творческие способности в фазе болезни (они рисовали, писали стихи и пр.) и теряли их после лечения [7] . В монографии 1947 года С. Н. Давиденков обсудил факты связи высокого развития мозга с неврозами в терминах «парадокса нервно-психической эволюции» и дал объяснение этому феномену с позиций современной генетики и теории эволюции [8] . А трактовку Мореля он считал обязанной тому, что тот просмотрел роль автоматического отбора больных, который заставляет врача исходить в семейных изысканиях от наиболее тяжелых случаев, почему у него и может создаваться впечатление, будто бы предыдущие поколения всегда более благополучны, чем то, к которому принадлежат его пациенты.

Но до критики «прогрессивного вырождения» и «невропатической семьи» Давиденковым эти идеи потеряли много от своего обаяния, о чем свидетельствует рассказ бравого солдата Швейка (ч. II, гл. IV). Сидя на гауптвахте, он рассуждал о способах освободиться от военной службы.

«– Самое лучшее, – сказал Швейк, – если будешь выдавать себя за идиота. Когда я сидел в гарнизонной тюрьме, с нами там был очень умный, образованный человек, преподаватель торговой школы. Он дезертировал с поля сражения, так что даже хотели устроить громкий процесс и на страх другим осудить его и повесить. А он вывернулся очень просто: начал из себя корчить человека с тяжелой наследственностью и на освидетельствовании заявил штабному врачу, что он вовсе не дезертировал, а просто с юных лет любит странствовать, и всегда его тянет куда-то далеко; раз он как-то проснулся в Гамбурге, а другой раз в Лондоне, сам не зная, как туда попал. Отец его был алкоголиком и кончил жизнь самоубийством незадолго до его рождения; мать была проституткой, вечно пьяная, и умерла от белой горячки, младшая сестра утопилась, старшая бросилась под поезд, брат бросился с Вышеградского железнодорожного моста. Дедушка убил свою жену, облил себя керосином и сгорел; другая бабушка шаталась с цыганами и отравилась в тюрьме спичками; двоюродный брат несколько раз судился за поджог и в Картоузах [ тюрьма ] перерезал себе куском стекла сонную артерию; двоюродная сестра с отцовской стороны бросилась в Вене с шестого этажа. За его воспитанием никто не следил, и до десяти лет он не умел говорить, так как однажды, когда ему было шесть месяцев и его пеленали на столе, все из комнаты куда-то отлучились, а кошка стащила его со стола и он, падая, ударился головой. Периодически у него бывают сильные головные боли, в эти моменты он не сознает, что делает, и в таком-то именно состоянии ушел с фронта в Прагу, и только позднее, когда его арестовала «У Флеков» военная полиция, он пришел в себя. Надо было видеть, как живо его освободили от военной службы; и человек пять солдат, сидевших с ним в одной камере, на всякий случай записали на бумажке:

Отец – алкоголик. Мать – проститутка.

I. Сестра (утопилась).

II. Сестра (поезд).

III. Брат (с моста).

IV. Дедушка, жену, керосин, поджег.

V. Бабушка (цыгане, спички) и т. д.

Но когда один из них начал болтать все это штабному врачу и не успел еще перевалить через двоюродного брата, штабной врач (это был уже третий случай!) прервал его: «А твоя двоюродная сестра с отцовской стороны бросилась в Вене с шестого этажа, за твоим воспитанием – лодырь ты этакий! – никто не следил, но тебя перевоспитают в арестантских ротах». Ну, отвели в тюрьму, связали в козлы – и с него как рукой сняло и плохое воспитание, и отца-алкоголика, и мать-проститутку, и он предпочел добровольно пойти на фронт.

– Нынче, – сказал вольноопределяющийся, – на военной службе уже никто не верит в тяжелую наследственность, а то пришлось бы все генеральные штабы запереть в сумасшедший дом».

Дарвинизм внес вклад – Но здесь необходимо уточнение. Исследователи человеческого общества времен Дарвина ориентировались на Герберта Спенсера. После «Оснований биологии» он выпустил свою другую великую книгу, «Основания социологии». Поэтому все, изучавшие социологию, выучили свой дарвинизм по Спенсеру. Никто не замечал, что Дарвин ни разу не употребил любимое слово Спенсера – «эволюция». Взгляды Спенсера были основаны отнюдь не на свидетельствах из областей наследственности, изменчивости и отбора, но на его вере в эволюцию и прогресс. Приобретенные признаки были, вне всякого сомнения, наследственными, а с их помощью все расы и классы человека равномерно двигались вперед, к той тысячелетней культуре, которую либеральные мыслители, во времена Спенсера и теперь, могут видеть вокруг себя. Поток-богатырь в поэме А. К. Толстого об этой вере в эволюцию и прогресс, психологической основе расизма, говорит:

Много разных на свете бывает чудес!

Я не знаю, что значит какой-то прогресс…

Действительно, на этом принципе прогресса основаны все попытки построить ранги рас, наций, классов людей (ведь различия психологически естественно описывать в терминах «больше – меньше», «лучше – хуже» или «прогрессивный – отсталый»). Со временем Спенсер утратил влияние, но путаница продолжалась и через сто лет. Социологи все еще воображали, что они работают в контакте с естественными науками. Прогресс и эволюцию теперь можно выбросить за борт, вместе с естественным отбором. В то время как физические различия человеческих рас были очевидны, умственные и психические различия приписывались случайностям среды, изобретениям или открытиям, культурным контактам, приобретенным привычкам и чему угодно, кроме генетического или биологического основания. Не природа людей делает их различными, аргументировали они, но их привычки. А за них отвечает бог или дьявол, но не хромосомы или гены. Итак, дарвинизм наложил отпечаток на манеру обсуждения проблемы, подчеркивая естественную причинность и материалистическую ориентацию. Идея всеобщего и непрерывного прогресса (то ли ламарковский принцип усовершенствования, то ли принцип Спенсера), характерная для ранних дарвинистов, была ими приложена к эволюции человеческой расы. Материальную основу гениальности стали видеть в размере, затем в особом строении мозга и в особой морфофизиологической конституции человека. С прогрессом нейроморфологии это настроение мысли вылилось в устремление создавать пантеоны элитных мозгов ради выяснения нейроморфологических основ гениальности. В конце XIX века такие пантеоны возникли в Париже и в других центрах психиатрии. В. М. Бехтерев создал в 1918 году Институт мозга с пантеоном мозгов в Петрограде. В Москве пантеон элитных мозгов был образован при Институте мозга, организованном в 1925 году О. Фогтом для изучения мозга В. И. Ленина [9] .


Иерархии социальные и биологические

Естественно сложившиеся работающие иерархические системы полицентричны, это полииерархические системы, они предполагают возможность дополнения их новыми иерархиями на основе иных признаков, то есть в некоторой мере открытые [10] . Грубое вмешательство в такую систему, если оно далеко зашло и не может быть компенсировано, приводит к возникновению искусственной закрытой моноиерархии (а можно говорить о квазииерархии, так как она поддерживается не внутренней структурой, а воздействием извне, например искусственным отбором или террором); здесь уже речь идет о гибели исходной системы.

Ликвидация медицинской генетики в Советском Союзе была связана с письмом коммуниста и одного из пяти крупнейших генетиков мира, будущего нобелевского лауреата Германа Мёллера Иосифу Сталину, письмом, посвященным его программе евгенических мероприятий в социалистическом государстве, ради принятия этой программы в СССР. Письмо было написано в связи со свежей книгой Мёллера «Прочь из ночи» [11] и подразумевало успех книги и ее идей в СССР.

Доминирующие интересы Германа Германовича (как он называл себя в России, после общения с Н. В. Тимофеевым-Ресовским) Мёллера – радиационные воздействия на структуры наследственности, социалистическое переустройство общества, преодоление наследственной природы человека – все они указывают на характернейшие черты европейской цивилизации Нового времени, которая заменяет веру в Творца верой во всемогущество человеческого разума, придает особую значимость прогрессу и свободному развитию индивидуума, подчеркивает роль индуктивных знаний. Тенденция культуры этого типа к полной независимости отдельных ее сторон – искусства, науки, философии, религии, морали, права – проявляется в разобщенности отдельных ориентаций (эстетической, этической, научной, религиозной) каждого участника ее интеллектуальной жизни.

Богатая натура Мёллера до известной степени ограничила эту разобщенность: он последовательно прилагал возрожденческий тезис о преодолении человеком природы и к лабораторной генетике, и к устройству общества, и к наследственной природе человека [12] . Он вполне логично вывел из этого тезиса связь между большевизмом и евгеникой как в письме И. В. Сталину от 5.V.1936, так и в книге «Прочь из ночи». С его мнением следует согласиться на том основании, что русские большевики и американские евгенисты имели одну и ту же доминанту – стремление к вмешательству в существующие иерархии, социальные и биологические.

Однако нет нужды переоценивать роль частных мнений ученых: мы не должны упускать из виду, что евгенические и социальные мероприятия осуществляются государством и обществом, а не отдельными учеными. Что же до профессиональной области Мёллера, то здесь он тщательно соблюдал иерархию – филогенетическую: он подвергал тератологическому и летальному воздействию мух дрозофил, которые принадлежат к подцарству беспозвоночных – классу насекомых и весьма далеки от подцарства позвоночных, класса млекопитающих и их вершины – человека.

Письмо Мёллера (о нем см. ниже) посвящено социалистической евгенике. Он критикует нацистскую идею чистоты расы и капиталистическую евгенику (которые «создают искусственную иерархию рас и классов») как псевдонаучную основу вмешательства в естественные биосоциальные иерархии человека и противопоставляет им свой «позитивный, или, как я хотел бы назвать его, «большевистский» взгляд».

Кратко коснемся спектра значений, вкладываемых в слово евгеника, и особенно первоначального смысла слова.


Евгеника Френсиса Гальтона

Понятие «евгеника» ввел в 1883 году пионер математической статистики Френсис Гальтон (1822–1911) [13] , применив идею отбора Чарльза Дарвина к человеку. В Англии начала XIX века Роберт Оуэн проповедовал, что человек рождается как tabula rasa, на котором окружающие условия пишут все, что угодно, как на чистой доске. В середине века Гальтон решал проблему «nature – nurture» в пользу «природы», т. е. наследственности.

Гальтон и Мендель родились в один и тот же год, 1822-й. Оба имели глубокий интерес к использованию статистических методов к проблемам естествознания. Статья Гальтона «Наследственный талант и характер», открывшая длинный ряд его работ по вопросам наследственности человека, вышла в свет в том же 1865 году, что и главная работа Менделя «Опыты над растительными гибридами». Однако методы, которые они развивали, радикально различались. На деле это были взаимоисключающие методы, в равной мере призванные дать основу будущей науки генетики.

Область исследований Гальтона сложилась под влиянием его ранних путешествий, которые привели его, как Дарвина и Хаксли, к наблюдениям над примитивными племенами. Он поэтому обратился к изучению наследственности человека (в которой преобладают континуальные признаки). Мендель желал приложить к биологии закон кратных отношений, яркое достижение тогдашней химии. Он, по-видимому, логическим путем вывел знаменитые отношения 3:1, 1:2:1 и т. д. и затем дал им экспериментальное подтверждение в опытах с дискретными признаками на горохе посевном.

В 1887 году Гальтон выдвинул «закон регрессии» признаков в чреде поколений. Регрессия состоит в том, что дети, отклоняющиеся в ту или иную сторону от родителей, стоят в среднем ближе к типу данной популяции, чем к родителям. В начале XX века Вильгельм Иоганнсен, разрабатывая концепцию «чистых линий», подчеркнул, что регрессия Гальтона выполняется в целостной популяции и не работает в чистых линиях. Современный исследователь Станислав Малецкий пишет, что нетривиальность взглядов Гальтона на популяции состоит в двух моментах: он опирался на представление о слитной наследственности, и он рассматривал популяцию «как структурно организованное генеалогическое древо с переплетающимися ветвями» [14] .

В начале XX века регрессия родитель – потомок была преобразована в понятие наследуемости. Слитное наследование уступило место дискретной наследственности. В начале XX века концепция менделевской популяции надолго вытеснила гальтоновскую модель популяции. Менделевская популяция – сообщество свободно скрещивающихся организмов; ее характеристики – частоты генов, генотипов и фенотипов дискретных признаков. Гальтоновская модель опирается на генеалогии, так что особи различных поколений образуют структурное единство, и подразумевает слитное наследование. В настоящее время исследователи континуальных признаков обращают на нее особое внимание. Для нашей темы интересен генеалогический момент модели Гальтона.

Первая книга Гальтона по наследственности человека, «Hereditary Genius» (1869), вышла в свет через два года после 1-го тома «Das Kapital» Карла Маркса. Это схождение событий замечательное, ибо обе книги посвящены улучшению человечества и их пафос заключается в альтернативной интерпретации эволюции человеческого общества: одна основана на внутреннем моменте наследственности, другая на внешнем моменте среды – точнее, социальной среды. Для нашей темы важно, что Брюссельский конгресс Интернационала (1868) рекомендовал рабочим всех стран изучать 1-й том «Капитала».

«Евгеника есть наука, которая занимается всеми влияниями, улучшающими качества расы», – писал Гальтон в книге «Исследования человеческой способности и ее развития» [15] и говорил о расах животных, растений, особенно человека. Наукой евгеника все же не стала: она была движением, в том смысле, как мы говорим о зеленом или феминистическом движении, – иногда с сильным и качественным научным моментом; кое-где с добротной моралью, но без особой науки; а порой и с низкой моралью, опиравшейся на фальшивую науку. О евгенике Гальтон говорил: «Приятно придумывать утопии» (и не отказывал себе в этом удовольствии). Он полагал, что евгеника обречена стать новой религией человечества. Действительно, среди евгенистов разных стран не было ни одного верующего человека, и евгеника заменяла им веру.

Евгеника Гальтона включала исследовательскую программу, целью которой было раскрытие фактов наследственности человека и относительной роли наследственности и среды, и программу социальных действий, направленных на улучшение человеческого племени. Здесь различаются два направления евгенической деятельности, позитивное и негативное. Одно долженствует способствовать бракам, дающим здоровое и одаренное потомство, ценное для общества. Другое стремится препятствовать бракам, дающим дефективное и больное потомство, нежелательное для общества.

Близкие мысли о «гигиене брака» изложил русский врач проф. В. М. Флоринский в книге 1866 года «Усовершенствование и вырождение человеческого рода» (СПб., в 1926 году М. В. Волоцкой выпустил в Москве 2-е издание; в 1995 году в Томске напечатано 3-е).

Гальтон тяготел к позитивному направлению: сливки профессионального среднего класса Британии, его круг общения, включал одаренных и не всегда обеспеченных людей. Он пропагандировал поддержку государством молодых пар с выдающимися природными качествами [16] и аргументировал, что такие действия будут не благотворительностью нищим, а ценным вложением капитала. Родословную Гальтона и Дарвина опубликовал Н. К. Кольцов по материалам Карла Пирсона (см. в этой книге); легко видеть из родословной, что Гальтон имел основания гордиться своими предками.

Взгляды Гальтона на эволюцию и наследственность человека, то есть на евгенику, изложенные в его книгах [17] , заинтересовали Дарвина. «Вы обратили в свою веру оппонента, – говорил он, – в том смысле, что я всегда утверждал, что помимо дураков, люди не особенно различаются в интеллекте, а только в усердии и настойчивой работе». А в «Происхождении человека» он писал, что благодаря впечатляющей работе Гальтона мы теперь знаем, что гений имеет тенденцию наследоваться. Однако публика встретила эти взгляды Гальтона весьма критически. Для разъяснения своей позиции он выступил в 1901 году в лондонском Антропологическом обществе с докладом о «Возможности улучшения человеческого рода при существующих условиях закона и морального чувства» [18] . Природный характер и способности человеческих существ столь же различны, как и домашних животных, таких, как собака и лошадь, с которыми мы близко знакомы, говорил Гальтон. Он обсуждал расовую ценность лиц, принадлежащих к разным классам вариационного ряда одаренности. (Представьте себе пирамиду, наверху малочисленный класс талантов W, выше – класс выдающихся талантов X; спускаясь ниже, видим все более крупные классы вариационного ряда и все меньшие способности.) «Мозг нации находится в высших классах», – говорил Гальтон. Он продолжал: если бы люди, относящиеся к W и X классам, могли быть раскрыты в детстве и приобретаемы за деньги с целью воспитать их как англичан, то «плата за каждую голову нескольких сот и даже тысяч фунтов оказалась бы не обременительна для нации».

Три года спустя Гальтон формулирует предложения в докладе лондонскому Социологическому обществу. Программа 1904 года предполагала: 1. Распространение знаний о наследственности. 2. Историческое исследование роли различных социальных классов в размножении общества у разных народов и в разные эпохи. 3. Систематическое собирание фактов для изучения условий возникновения больших и процветающих семей. 4. Изучение условий, влияющих на браки. 5. Превращение евгеники в ортодоксальный религиозный догмат будущего [19] .

Его вторая евгеническая программа в докладе Обществу в 1905 году включала следующие мероприятия: 1. Оценка качеств потомства супружеских пар через изучение истории семей. 2. Результаты деятельности государственных институций по отношению к преступника и слабоумным. 3. Влияния, которые поощряют браки или препятствуют им у определенных социальных классов. 4. Наследственность: сбор материалов и их обработка (включая вопрос о применимости менделевской гипотезы к человеку). 5. Сбор литературы по евгенике. 6. Кооперация с исследователями евгеники. 7. Сертификаты о евгенической доброкачественности [20] .

В 1904 году Гальтон пожертвовал Университетскому колледжу в Лондоне 500 фунтов в год на исследования в области национальной евгеники. Первый получатель гранта был хорош во всех отношениях, кроме одного: он любил зоологию, а не социологию и захотел вернуться к опытам над животными. Но в 1906 году Гальтон отозвал грант и превратил Бюро в Galton’s Laboratory of National Eugenics; ее возглавил Карл Пирсон. С 1925 года он издавал журнал Лаборатории, «Annals of Eugenics». При Пирсоне подзаголовок журнала был: «for the scientific studies of racial problems». Рональд Фишер изменил его на «devoted to the genetic study of human populations». В 1954 году Лайонел Пенроуз дал журналу заглавие «Annals of Genetics».

Со смертью Гальтона в 1911 году на завещанную им сумму в 45 000 фунтов была создана кафедра евгеники при Лондонском университете. Пирсон стал первым гальтоновским профессором евгеники.

Для распространения евгенических сведений в 1908 г. в Лондоне было учреждено Общество евгенического воспитания, Eugenics Education Society. Леонард Дарвин стал его президентом, Гальтон – почетным президентом, а Хавелок Эллис, Джон Бернард Шоу и Герберт Уэллс были среди его членов. Общество издавало квартальный журнал «The Eugenics Review», оно имело отделения в ряде городов Британии и 4 отделения в Новой Зеландии.

К концу жизни Гальтона евгеническое движение приобрело мировой характер. Первый интернациональный конгресс по евгенике состоялся в 1912 г. в Лондоне, второй и третий в Нью-Йорке в 1921 и 1932 гг. [21] .


Национальные особенности евгеники в 1920-е годы

Из Британии евгеническое движение распространилось на англо-саксонские страны, континентальную Европу, Латинскую Америку и некоторые страны Востока. Тенденции практическо-программного характера, преследуемые влиятельными национальными организациями в середине 1920-х годов, когда работало Русское евгеническое общество, имели характерные особенности.

Английское Общество евгенического воспитания стремилось к распространению сведений о законах наследственности с той целью, чтобы английский народ, зная такие законы и также учитывая влияние отдельных дефектов на потомство, смог сознательно относиться к браку и деторождению. В перспективе оно имело в виду поощрение браков наследственно высоко одаренных лиц и обсуждало возможности ограничения браков лиц с отягченной наследственностью.

Программа Парижского евгенического общества имела в виду ослабить черты вырождения, тяготеющие над населением, и стремилась к распознанию детерминации черт поведения. Деятельность общества была направлена на лиц, уже наследственно отягощенных, которых оно стремилось лечить или обособить.

Шведское общество ставило своей задачей работу над усовершенствованием скандинавской расы. Оно проводило кампанию за принудительную стерилизацию дегенератов, способствовало проведению в жизнь законов об ограничении браков с носителями психических болезней.

Норвежский институт расовой гигиены рекомендовал: обособление дефективных, эпилептиков, привычных алкоголиков и преступников; стерилизацию таких лиц; включение в школьные программы разделов биологических и гигиенических наук; реформу налоговой системы в пользу материнства и многодетных семей; борьбу против расовых ядов (алкоголя, сифилиса и пр.); запрещение браков между лицами, принадлежащими к резко отличным друг от друга расам.

Обширная программа Евгенического общества Чехо-Словакии необычайно расширяет пределы евгеники, включая в нее борьбу против всех социальных болезней и за улучшение окружающей среды.

Итальянская ассоциация имеет в виду улучшение человеческого рода вообще, независимо от национальности и расы. Она связывает программу практической евгеники с вопросами социальной гигиены и профилактики.

Германское общество расовой гигиены в 1920-е гг. стремилось достигнуть, помимо качественного улучшения немецкого народа (программа консерваторов), также и его численного роста (программа демократов).

Практические программы были тогда в стадии выработки, многие вопросы недостаточно затронуты в разных странах, но наиболее развитой была евгеническая программа американских обществ. Они выступали за принудительную стерилизацию дефективных, за освидетельствование при вступлении в брак, утверждали право на евгенический контроль над деторождением, требовали раннего учета и обособления дефективных элементов. К этому прибавлялись меры по сохранению здоровья и жизненных качеств белого населения, которое размножается медленнее, чем цветное население Америки [22] .

Мировая война 1914–1918 гг. вызвала всплеск законодательства о детях; страны шли разными путями, и можно было различать три тенденции. Страны-победительницы с низкой рождаемостью (Франция и Бельгия) были озабочены умножением своего населения. Популяционная программа включала борьбу с абортами и противозачаточными мерами, политику поощрения рождаемости, меры социальной помощи многодетным семьям, борьбу с детской смертностью, поддержание морали, способствующей бракам и плодовитости (тогда как интересы уже народившихся детей были отодвинуты на второй план).

Страны побежденные (Германия и Австрия), на многие годы лишенные достаточных материальных ресурсов, экономической опоры извне и, главное, каких-либо отрадных перспектив в ближайшем будущем, взяли курс на сдерживание рождаемости и обеспечение уже существующим детям минимальных условий для здорового развития – программа материального минимума.

Третья основная тенденция – евгеническая – нашла почву в англосаксонских странах, с низким увеличением численности и заметным увеличением явлений вырождения, умственной дефективности, душевных заболеваний [23] .

* * *

Евгеническое движение охватило Соединенные Штаты, но вместо того, чтобы поощрять пары одаренных людей иметь больше детей, чем в среднем в национальном масштабе, американское движение проводило свою кампанию против «неприспособленных». Составлялись ужасающие легенды, прослеживающие происхождение нищих, слабоумных, преступников и проституток от одного или двух далеких предков. Это была семья Jukes в Нью-Йорке, Kallikaks в Нью-Джерси и клан Ishmaelites в Индианаполисе. Эти имена, как и их тщательно отредактированные генеалогии, имели извращенное отношение к реальности. Имя Джукс выбрал Р.Л. Дагдейл в 1874 г. потому, что на сленге термин «to juke» относится к привычке кур не иметь дома, не иметь гнезда, никакого курятника, предпочитать взлетать на деревья и устраиваться на ночлег вдали от тех мест, к которым они принадлежат. Макс, указанный в качестве прародителя семьи Джукс, «родился около 1720 г. в голландской семье. Если бы он остался в городе, получил образование и процветал, как остальные мальчики, он, должно быть, дал миру совсем иной тип семьи, чем Джукс» [24] .

Оценка Дагдейлом семьи Джукс была мрачной: «310 из 2100 членов семьи были профессиональными нищими… В домах для бедных провели 2300 лет… Каждый четвертый умирал в младенчестве от недостатка ухода и хороших условий… Было 7 убийц. 60 из них были привычными ворами… Было 130 преступников, более или менее часто совершавших преступления». Дагдейл полагал, что печальное состояние семьи Джукс было обязано их испорченному окружению. Он выступал в пользу заботы о детях (особенно он хлопотал о классах в детских домах) и полноценного питания как способов защиты от безграмотности и болезней, связанных с ней. Многие врожденные дефекты он приравнивал к венерическим заболеваниям. Эти энвиронменталистские интерпретации были впоследствии пересмотрены сотрудниками Евгенического бюро, которые указывали на «паразитизм наследственности у человеческого вида» – генетическую основу семейной связи нищенства, отсталости и преступности [25] .

После 1900 г. в евгенику вдохнули новую жизнь законы Менделя. Они касались всех организмов, включая человека, и давали точные предсказания. В 1905 г. Карл Ландштейнер выяснил, что группы крови человека системы АВО наследуются строго менделевским образом. В 1902–1908 гг. Арчибальд Гаррод показал, что распространенные заболевания человека фенилкетонурия и алкаптонурия наследуются как рецессивные менделевские аллели. Однако большинство евгенистов интересовалось более широким рангом признаков, особенно связанных с поведением и личностью.

Наиболее широкий отклик евгеническое движение нашло в США. Быстрый прогресс этой страны во многих областях, интерес к новейшим научным достижениям, соединенный с готовностью быстрого использования научных выводов для практических целей, политический интерес, связанный с разноплеменностью состава населения, значительный рост психической дефективности – причины повышенного интереса к новой науке. Еще в 1880 г. в Бостоне был создан Институт изучения наследственности, Institute for Heredity, в котором участвовали поэт Лонгфелло и другие интересные люди. Институт скоро закрылся, но в Вашингтоне по инициативе Г. Белла, известного работой по наследственной глухонемоте, было организовано Бюро генеалогических данных, Genealogical Record Office. До смерти в 1922 году Белл возглавлял другое Бюро, Eugenics Record Office, а также Volta Bureau в рамках Генеалогического Бюро, изучавшее наследственность физических дефектов. Первые работы по евгенике привлекли внимание Американской ассоциации скотоводов, American Breeders, позднее Genetic Association, она создала специальную секцию евгеники, которая вскоре стала издавать «The Journal of Heredity» под редакцией П. Попеноэ.

В 1910 г. по инициативе Дэвенпорта, на средства, пожертвованные г-жой Гарриман, вдовой телеграфного и железнодорожного магната, на Лонг-Айленде было создано Евгеническое бюро, Eugenics Record Office. Из лабораторий бюро вышли работы Дэвенпорта о наследственности насильственных черт характера, о наследственности хрупкости костей, о наследственности пеллагры, хореи, болезни Реклингаузена, а также о наследственности у рыб. Дэвенпорт интересовался наследованием алкоголизма, моральной дегенерации, преступности, слабоумия. Он искал подтверждение тому, что браки между белыми и черными дадут «дисгармоничный гибрид». Бюро дало работы Годдарда о наследственности умственной дефективности, Стантона о наследственности музыкальных способностей, Литтля о наследственности рака, Истбрука о некоторых какогенетических семьях, Стоккарда об алкоголизме и проч. Бюро издавало ежемесячный журнал «The Eugenics News», которым руководили Дэвенпорт (председатель Общества им. Гальтона, собиравшегося в Американском музее естественной истории), Гарри Лафлин (Бюро), Джонсон, председатель Eugenical Research Association (секция American Association for Advancement of Science).

Для многих евгенистов большинство личных проблем, от неподчинения школьников и промышленных рабочих до алкоголизма и безработицы, были лишь выражением той или иной формы умственной неполноценности. При изучении наследственности человека имеются трудности: нельзя ставить скрещивание, данные, собираемые для родословных карт, обычно неполны и недостоверны. Но это не смущало энтузиастов. Они строили родословную за родословной, на основе сообщений из вторых и третьих рук и даже явных предположений.

Евгеническое бюро служило центром сбора данных по наследованию любого доступного типа признаков человека (американские и европейские семьи); координировало многие типы евгенических следований и пропаганды в США и за границей; субсидировало или поощряло ряд популярных курсов по евгенике; было центром распространения пропаганды в Штатах и Европе.

Американские евгенисты популяризировали следующие положения: что существуют генетически низшие типы человеческих существ; что большинство социальных проблем – результат генетической дегенерации; что социально неуспевающие индивиды размножаются быстрее, чем выдающиеся («расовое самоубийство»). Мэдисон Грант утверждал, что расовые и этнические группы можно ранжировать; он строил пирамиду, сверху вниз, тевтоны – альпийцы – средиземноморцы —… – азиаты —… – негры [26] . А Лафлин вычислял, каким должен быть процент расовых и этнических групп в заведениях для дефективных.

Первоклассные американские генетики до поры надеялись, что евгенисты займутся осмысленной генетикой человека. Довольно поздно Т. Морган вышел из Американской генетической ассоциации, потому что его официальный орган, «The Journal of Heredity», печатал пропаганду евгеники. После 1930 г. «левые» генетики, близкие к марксистам Г. Дж. Мёллер и Дж. Б. С. Холдейн, критиковали магистральную американскую евгенику. Мёллер обличал «пустую болтовню о «евгенике», обычную для буржуазных «демократий», и лживое учение о «расовой чистоте», которое служит национал-социалистам орудием в классовой борьбе» [27] . Однако оба они не считали, что цель евгенического движения – улучшение человеческого вида посредством некоего селективного скрещивания – была фундаментальной ошибкой. В недрах англо-американской реформистской евгеники созрела современная медицинская генетика, которая вышла в свет лишь в 1950-е годы, с запозданием из-за морального неприятия политики расизма и стерилизации и ассоциации евгеники с Холокостом.

Политики и евгенисты сотрудничали в двух законодательных кампаниях: введение законов о евгенической стерилизации и атака на политику открытых дверей – попытки законодательно уменьшить иммиграцию менее желательных этнических групп.

Фокусом негативной евгеники стала «индианская идея» (по штату, где впервые был принят закон): принудительная стерилизация лиц, которых суд признавал, подчас на произвольной основе, нежелательными для общества. К 1935 г. законы о принудительной стерилизации были приняты в 26 штатах США (еще в 10 ожидали принятия, и только 12 штатов этот закон отвергли). В Калифорнии к 1935 г. было стерилизовано на этой основе 12 000 человек [28] . В Индиане был также запрет на браки эпилептиков.

В 1921 г. в Конгрессе США была предпринята первая попытка ограничить иммиграцию (из-за экономических трудностей после Первой мировой войны). Она провалилась, так как экономические аргументы были недостаточны для многих американцев, чтобы отказаться от длительной моральной приверженности к открытой иммиграции. В 1921–1924 гг. шла активная евгеническая пропаганда (руководимая Бюро и Лафлином), и в 1924 г. Конгресс принял закон об ограничении иммиграции из Европы (в 1880 г. уже был принят закон об ограничении иммиграции из Китая) – «the Immigration Restriction Act» («the Albert Johnson Act»). К 1924 г. евгенисты дали рациональное обоснование, которое сделало прохождение билля морально приемлемым. Этот закон селективно ограничивал иммиграцию, он был направлен против иммиграции из Южной и Центральной Европы и Средиземноморья, включая Балканы. Наиболее нежелательными были негры, цыгане и евреи. Иммиграция из Германии и Скандинавии или Англии ограничивалась не так строго, то есть закон следовал правилу skin color line, линии цвета кожи (правило введено в многократно переиздававшейся в 1918–1933 гг. «Applied Eugenics» Пола Попеноэ и Роузвелл Джонсон).

Вскоре после начала Второй мировой войны произошла трагическая история, связанная с Актом Джонсона. В 1940 г. большая группа германских евреев, в надежде воссоединиться с родственниками в США и спастись от угрозы концлагеря, зафрахтовала пароход «Сент-Луис» до Нью-Йорка. Служба иммиграции и натурализации США запретила им въезд в страну на основе закона 1924 г. и вернула пароход с пассажирами в Германию, прямо в руки нацистов [29] .

В 1933 г. в нацистской Германии был принят Нюрнбергский закон, запретивший браки между арийцами и евреями; а вслед за ним закон о принудительной стерилизации. Насильственной стерилизации подвергались душевнобольные немцы – ради очищения расы. Но когда закон перестал применяться, тотчас был восстановлен изначальный уровень душевнобольных в населении.

В Дании закон о принудительной стерилизации был принят еще раньше, в 1929 г., затем, после Германии, в Норвегии – в 1934 г., в Швеции и Финляндии – в 1935 г., в Исландии в 1938 г. [30] .

Британский парламент обсуждал с 1934 г. закон о добровольной стерилизации, он был окончательно отклонен в 1939 г.

В 1997 г. в Швеции, за год до парламентских выборов, приключился скандал, вызванный расследованием законов о принудительной стерилизации. Журналист М. Заремба объясняет, что он не стремился проводить параллели между шведским и нацистским законодательствами, хотя «они отличаются только в деталях». В тот период в обществе преобладала мысль о том, что люди «плохого качества» существуют во всех слоях общества и среди представителей всех рас и национальностей, но что их размножение является тяжелым бременем для государства. Журналиста интересовал вопрос: к чему может прийти прогрессивное общество, которое интересуется только результатом, не думая о моральной стороне вопроса.

Расследование касалось только практики шведских социал-демократов, но публикация статей вызвала полемику об аналогичной практике и в других странах Северной Европы. 26 августа норвежское министерство здравоохранения официально признало, что в Норвегии в 1934–1976 гг. было принудительно стерилизовано около 2 тысяч граждан, в основном с умственными отклонениями. Большинство случаев стерилизации пришлось на 1966–1976 гг. В Финляндии закон о широком применении подобной практики был отменен в 1970 г., но новый закон того же года допускает стерилизацию в случае тяжелых умственных отклонений. Финское правительство признало, что ему известны 1400 случаев принудительной стерилизации, тогда как исследователь университета Тампере, цитированный газетой «Хельсингин Саномат», говорил об 11 тысячах, уточняя, что в их число входит 4 тысячи женщин, которые хотели сделать аборт и во время операции против их воли были окончательно стерилизованы.

В Швеции в 1757 г. был принят первый закон, воспрещавший браки эпилептиков, более современный вариант принят в 1915 г. Впервые проект закона о принудительной стерилизации был предложен социал-демократами в 1922 г. и принят в 1935 г. при широкой поддержке общественного мнения, запуганного размножением социально опасных элементов. К этому времени евгенические законы были приняты в Дании, нацистской Германии, Норвегии, одном из кантонов Швейцарской федерации и Эстонии. Отмена подобных законов проходила, как правило, без лишних парламентских дебатов, без общественного осуждения. После их отмены все жалобы и требования компенсации со стороны жертв принудительной стерилизации отвергались судами под предлогом, что это проводилось в рамках существовавших законов.

После публикации статей М. Зарембы правительство Швеции пообещало создать комиссию, чтобы «провести широкую экспертизу всех легальных, социальных, медицинских и исторических аспектов программы принудительной стерилизации», но в целом публикация получила более широкий отклик за пределами Швеции, чем в самой стране («в Швеции, – удивляется Заремба, – если избавляются от какого-либо маргинала, то, в принципе, никто не выражает протеста»). Парижская газета «Либерасьон», откликнувшаяся на эту тему, опубликовала репортаж из США, которые были центром политики и практики принудительной стерилизации задолго до нацистской Германии. По данным Ф. Рейли, автора книги «История принудительной стерилизации в США», в 1907–1960 гг. по решению суда в американских больницах было проведено 60 тысяч операций по стерилизации «нежелательных» лиц (умственно отсталых, алкоголиков, сексуальных преступников и т. д.). Соответствующие законы существовали в 32 штатах и были отменены в 1973 г., но ни один из штатов не признал, что эта практика была преступлением против людей. В последнее время, писала «Либерасьон», в некоторых штатах вновь рождаются законопроекты, предлагающие преступникам стерилизацию в обмен на сокращение срока заключения или бедным в обмен на предоставление финансовой помощи [31] .

К середине 1930-х гг. магистральное евгеническое движение старого стиля, связанное с расизмом и стерилизацией, начало увядать (конгресс 1932 г. собрал менее 100 человек), а генетики стали строить реформаторскую евгенику. В 1939 г. Carnegie Institution изменил наименование Eugenic Record Office на Genetic Record Office и уволил Лафлина. К 1940 году бюро было закрыто. Чикагский журнал «Eugenics Quarterly» получил название «Social Biology».

В США и Британии была с середины 1930-х годов реформаторская евгеника, без расистских и антииммигранских эксцессов американской евгеники старого стиля [32] . (Русское евгеническое движение 1920-х годов сопоставимо только с более поздней реформаторской, но не с одновременной магистральной евгеникой.) Реформаторская и новая генетика и рождение медицинской генетики на Западе – темы куда более интересные, чем американская евгеника старого стиля. Нам пришлось бегло остановиться именно на ней, так как идеологические атаки советского Агитпропа второй половины 1930-х годов на русскую медицинскую генетику (и отошедшую в историю русскую евгенику) оправдывались ссылками на те моменты американской магистральной евгеники и близкой к ней нацистской расовой гигиены, которые не отвечали моральным чувствам большинства советских граждан.

Перейдем к характеристике сцены, на которой разыгралась пьеса русского евгенического движения и русской медицинской генетики.


Русская сцена евгеники

В ноябре 1918 г. Велимир Хлебников приехал в Астрахань, попал на открытие Высшей вечерней народной школы при новом Краевом университете и откликнулся на это событие заметкой в газете «Красный воин» 28 ноября 1918 г.:

«Пусть все, кто видел храм науки в узкую щель, войдут в его широко распахнутые двери! Какие бы скачки ни делал путь мировой свободы, ничто не может грозить таким памятникам рабочего права, как только что открытый вечерний храм науки. Здесь путь, взятый рабочей властью, безошибочен…

«Вести из будущего» осаждали сознание. Невольно мысль переносилась в будущее, когда рука рабочего построит подводные дворцы для изучения глубин моря; на горе Богдо гордо подымется замок для исследования неба Лебедии – осада человеческим разумом тайн звездного мира; бесчисленные колодцы, вырытые в пустыне, покроют сыпучие пески садами и зеленью…

Думалось, что у устья Волги встречаются великие волны России, Китая и Индии и что здесь будет построен Храм изучения человеческих пород и законов наследственности, чтобы создать скрещиванием племен новую породу людей, будущих насельников Азии, а преследование индусской литературы будет напоминать, что Астрахань – окно в Индию…»

В словах поэта, как в капле воды видимый мир, отражается настроение эпохи. Здесь звучит тема массового человека – в смысле Ортеги-и-Гассета. Тема восторженного увлечения новой наукой – она уже намекает на свою грозную мощь, но еще не противопоставляет себя человечеству. Наконец ренессансная тема рационального преобразования природы – в политике она обернулась большевизмом и гитлеризмом с проигранной войной, в хозяйственной жизни процессами, приведшими к Великой депрессии и экономическому кризису, в культуре она проявилась национальными вариантами того, что в СССР называлось соцреализмом. Это – общие предпосылки для различных вариантов гальтонианской евгеники.

На оформление интересов европейских евгенических движений, включая русское, наложила печать мировая война, нарушившая демографическое строение населения воевавших стран Европы и выдвинувшая задачу наиболее эффективного использования людских ресурсов. Для демографических сдвигов в России также огромное значение имели революция и Гражданская война. Атмосфера пореволюционного взрыва разнообразных интересов дала дополнительную энергию идее Нового Человека и колоссальному числу проектов восстановления национальной экономики.

При наличии развитой структуры здравоохранения, высокого уровня преподавания на медицинских факультетах университетов, богатой периодической и повременной медицинской печати, с одной стороны, и быстрого развития передовой экспериментальной биологии, с другой, – резкие социальные сдвиги не могли не привести, среди прочего, и к возникновению евгенического движения.

Умственный фон обсуждения идей евгеники был весьма своеобразным. В России в 1910-е и 1920-е гг. к евгенике тяготели различные околомедицинские и околобиологические рассуждения. Они касались таких вопросов, как фатальность вырождения расы (под влиянием книги Макса Нордау), биологическая трагедия женщины (отчасти отклик на книгу Отто Вейнингера), зависимость гениальности от размера и структуры мозга (видимого внешнего, затем тонкого строения коры), связь гениальности и помешательства (вслед за Чезаре Ломброзо), мысль о возможности управления физическими и умственными способностями с помощью гормонов и тому подобное.

После отмены цензуры в 1905 г. в Россию хлынула волна оккультизма, и значительная часть литературной и художественной публики была под влиянием антропософии д-ра Р. Штейнера, теософии Е. П. Блаватской, оккультных кружков и философии Ницше, давших своеобразную окраску идее о стремлении к Новому Человеку, который победит смертную природу и превзойдет богов. Экзальтированная часть публики была готова включить популярные в Европе евгенические идеи в круг мутноватых оккультных и околонаучных рассуждений. В качестве, так сказать, интеллектуального санитара выступил Н. К. Кольцов.

Обсуждение возможностей евгеники, совпавшее по времени со стартом и быстрым развитием генетических исследований в России, он поставил на мощные традиции русской медицины и биологии. Возглавлявший русское евгеническое движение Н. К. Кольцов обладал достаточным влиянием для поддержания в нем высоких научных стандартов и этических норм. Любое отклонение от строгого научного мышления в сторону недостаточно обоснованных фантазий встречало уничтожающую критику в его «Русском евгеническом журнале».

Движение было либеральным по характеру. Либерализм означает первенствование интересов личности над интересами группы. Поэтому программа социальных действий Ф. Гальтона, с негативным и позитивным направлениями, имевшими целью улучшение человеческого племени, была исключена из задач движения (разумеется, русские евгенисты старались знакомиться с тем, что об этом писали на Западе). Его деятельность строилась вокруг исследовательской программы Гальтона, и русские евгенисты обсуждали проблемы генетики человека и медицинской генетики, включая популяционный аспект проблемы.

Благодаря этим характерным чертам русского евгенического движения в его рамках был выработан прочный фундамент для создания в России в 1930-х годах медицинской генетики.

* * *

Печатаются две заметки М. В. Волоцкого о предыстории евгенического движения в России, статьи Ю. А. Филипченко о пропаганде евгеники в школе и Т. Моргана о наследственности у человека (в переводе Е. К. и М. Е. Эмме) и архивная рукопись С. Н. Давиденкова.

Эмблема евгеники Евгенического отдела Московского Музея Социальной Гигиены


Антропотехнические проекты Петра I (историческая справка) [33] М. В. Волоцкой

Известно, что отдельные евгенические идеи не были чужды и нашим предкам. Указывая на этот факт, проф. Н.К. Кольцов, в одной из своих публичных лекций, иллюстрировал его несколькими чрезвычайно характерными отрывками дошедшей к нам из глубокой древности Шехеразады. В частности, у нас в России, при Петре I, именно 12-го апр. (стар. ст.) 1722 г., был опубликован Сенатом один закон, касающийся запрещения вступать в брак слабоумным, содержание которого также может представить некоторый интерес при изучении истории развития евгенических идей. Приблизительно с этой точки зрения и рассматривают его некоторые немецкие и французские авторы – Валлон и Мари в «Revue de psychiatrie» (1899 г., стр. 495), и Неке – в «Archiv f?r Kriminal-Anthropologie» (1899 г. 3. Band, стр. 72). В. Шалльмайер в первых главах своего труда, «Vererbung und Auslese» (3-e изд. 1918 г.), в историческом очерке, также указывает, что в России уже существует закон, запрещающий, вступление в брак с безумными и сумасшедшими, но, по мнению автора, этот закон не носит какого-либо расово-гигиенического характера, так как преследует исключительно лишь интересы ныне живущих, а не будущих поколений.

Существовавший до последнего времени русский закон гласил следующее: «Запрещается вступать в брак с безумными и сумасшедшими» (т. X, часть 1, ст. 5), и действительно не носил евгенического характера, так как запрещение это основывалось на неправоспособности страдающих этими болезнями лиц, а ввиду этого и недопустимости заключения с ними брака, поскольку брак является юридической сделкой. Произведенная мною под любезным руководством проф. А. М. Винавера экскурсия в историю этого закона показала, что корни его кроются в другом, существовавшем еще при Петре Великом законе. Насколько основные мотивы этого первоначального закона содержат в себе заботу о потомстве, а вместе с тем и элемент евгеники, предоставляю судить читателям. Закон, о котором идет речь, называется «О свидетельствовании дураков в Сенате», и гласит следующее: «Понеже как после вышних, так и нижних чинов людей, движимое и недвижимое имение дают в наследие детям их таковым дуракам, что ни в какую науку и службу не годятся, а другие, несмотря на их дурачество, но для богатства отдают за оных дочерей своих и свойственниц замуж, от которых доброго наследия и Государственной пользе надеяться не можно (курсив мой. – М. В. ), к тому же и оное имение получа, беспутно расточают, а подданных бьют и мучат; и смертные убийства чинят, и недвижимое в пустоту приводят: того ради повелеваем как вышних, так и нижних чинов людям, и ежели у кого в фамилии ныне есть, или впредь будут таковые, о таковых подавать известие в Сенат, а в Сенате свидетельствовать; и буде по свидетельству явятся таковые, которые ни в науку, ни в службу не годились, и впредь не годятся, отнюдь жениться и замуж иттить не допускать и венечных памятей не давать, и деревень наследственных и никаких за ними не справливать, а велеть ведать такие деревни по приказной записке, и их негодных с тех деревень кормить, и снабдевать ближним их родственникам, а буде родственников не будет, то ближним же их свойственникам. А ежели по тому свидетельству явятся не таковые, как об них по известии будет написано, то употреблять оных в службы и в науку, кто к чему будет способен, а движимое и недвижимое имение по наследству им отдать, и жениться по урочным летам допускать». (Полное Собрание Законов Российск. Имп., том VI, ст. № 3949, стран. 643.)

Как видим, довод, что «доброго наследия к Государственной пользе надеяться не можно», стоит в этом законе на первом плане. В сущности, мы имеем здесь дело с проектом создания контрольной комиссии вроде тех практически евгенических комиссий, которые теперь возникают в С.А.С.Ш.

Эта идея Петра I не стоит особняком ото всей его личности и деятельности, так как он, по-видимому, вообще придавал большое значение явлениям наследственности и интересовался ими, что можно видеть хотя бы из его оригинального, но уже, в отличие от предыдущего, никоим образом не евгенического, а чисто «дисгенического» эксперимента – попытки развести и России породу маленьких людей путем браков между карликами. Одна из таких свадеб описана историком С. Н. Шубинским [34] . Происходила она 14 ноября 1710 г. На ней сочетался браком любимый «карл» Петра Яким Волков с карлицей царицы Прасковьей Федоровной. На этой свадьбе обязаны были присутствовать все карлы Москвы и Петрограда, которые и собрались в количестве 72 человек.

Тот же Шубинский упоминает еще об одной подобной свадьбе, устроенной Петром в 1713 г.

Те браки между карликами, которые впоследствии устраивались Анной Иоанновной и некоторыми помещиками и которые неоднократно описывались в нашей беллетристической литературе (Лесков «Соборяне», Лажечников «Ледяной дом»), суть не что иное, как подражание оригинальной идее Петра I, хотя, насколько эта его идея является вполне оригинальной, сказать трудно, так как в Западной Европе еще в XVI веке подобные браки устраивала Екатерина Медичи.

Что касается судьбы обоих этих антропотехнических проектов, то оба они оказались одинаково бесплодными. Не развелось на Руси породы маленьких людей. Правда, супруга Якима Волкова забеременела, но умерла родами вместе с ребенком [35] . Прочие же, устраивавшиеся Екатериной Медичи и Петром Великим браки, между карликами, как указывает Бушан («Наука о человеке». Кн-во Сфинкс. 1911 г.; перевод под редакцией проф. Д. Н. Анучина, стр. 86), оказывались стерильными. Не убавилось, по-видимому (не в обиду будь сказано), и количество «дураков». Наоборот, статистические данные показывают, что по крайней мере в Московской губ. относительное количество психически дефективных неизменно возрастает [36] . Это дает основание психиатру Неке видеть в истории русского закона еще одно доказательство нежизненности борьбы с размножением наследственно дефективных путем регулирования браков. Как бы то ни было, но оба эти проекта Петра I, в особенности первый, заслуживают интереса не только своей эксцентричностью, но и своей основной, по существу верной идеей, так как оба они основываются на признании наследственной передачи некоторых психических и физических отклонений от нормы.


К истории евгенического движения{1} [37] М. В. Волоцкой

...

От редакции. Евгеническое движение в мировом масштабе создано, конечно, трудами Ф. Гальтона. С другой стороны, не подлежит сомнению, что у него: были предшественники. Идеи Ф. Гальтона вытекают, прежде всего, из эволюционной теории Ч. Дарвина. После опубликования теории естественного отбора, конечно, в разных странах возникли попытки применить теорию Дарвина к эволюции человека. В России первую попытку этого рода осуществил проф. В. М. Флоринский в своей книге: «Усовершенствование и вырождение человеческого рода» (СПб. 1866 г., 206 стр.); так как появление этой книги прошло совершенно незаметно и она осталась забытой, то мы считаем полезным напомнить о ней в настоящее время.

Н. К.

Редкая разносторонность автора – археолога, врача, натуралиста и этнолога [38] – позволила ему настолько широко подойти к вопросам, затрагиваемым основной темой книги, что его труд не только не утратил своего научного значения, а, наоборот, приобретает в настоящее время новый интерес, не говоря уже о чисто историческом интересе, который он представляет, как вышедший значительно раньше выступления Гальтона. Ниже мы фиксируем пункты изложения автора, дающие в своей совокупности как бы программу курса выдвигаемой им научной дисциплины – «гигиены бракосочетания».

Книга состоит из следующих глав: 1. Изменяемость человеческого типа. 2. Наследственность, как главная причина изменяемости и совершенствования человека. 3. Условия, содействующие улучшению породы. 4. Условия, содействующие вырождению.

В предисловии автор указывает, что наблюдавшийся в разные времена, в разных странах расцвет той или иной расы являлся не как результат преднамеренных действий, не как плод науки, а совершенно случайно, вследствие счастливого столкновения факторов, благоприятствующих улучшению породы. Между тем человек должен сознательно стремиться к достижению такого улучшения и расцвета расы. До сих пор все заботы правительства о народном здоровье ограничивались лишь улучшениями внешних условий жизни, в то время как основа народного оздоровления – «гигиена бракосочетаний» – оставлялась без всякого внимания. Для достижения успеха в последней области необходимо коренное изменение взгляда на брак; целью которого должно быть воспроизведение потомства, а не личное удовольствие или материальные выгоды, что имеет место в настоящее время. О здоровье своих детей супруги должны думать и заботиться не после рождения таковых, а перед заключением брака.

Гл. I. Изменяемость человеческого типа.

Свойства человека не неизменны, а под воздействием наследственности или внешних условий могут или совершенствоваться или ухудшаться. Изменение человеческих форм от каменного века до настоящего времени. Выработка новых типов из взаимного сочетания существующих. Изменение человеческого рода продолжается и в настоящее время. История русского типа. Смешение с инородцами. Влияние татарского ига. Выработка «испорченного славянского типа» вследствие неблагоприятных помесей. Усиление за последнее время смешения с европейскими народностями и благоприятная роль этих помесей. Особенности казацкого типа и история его выработки.

Смешение племен в Западной Европе. Характерные типы, возникающие от такого смешения: блондины с черными бровями, глазами и ресницами, брюнеты с голубыми глазами и т. п. Разнообразие типов населения Вены. История выработки типов: венгерского, южнофранцузского, северно– и южноитальянского и польского.

Областные и фамильные типы. Смешение отдельных родов. Роль квартирования войск и др. пришлых обитателей на выработку типа нового поколения.

Вывод – человеческие типы изменчивы, подчиняясь влиянию помесей и, отчасти, влиянию окружающей среды.

Гл. II. Наследственность, как главная причина изменяемости и совершенствования человека.

Строение яйца и сперматозоида. Оплодотворение. Различная степень устойчивости пород при помесях. Распространение этого явления на смешение различных рас. Несостоятельность некоторых взглядов на наследственность. Влияние матери на признаки плода совершенно равносильно влиянию отца. Несостоятельность теории «заглядывания», т. е. влияния внешних зрительных впечатлений беременной женщины на свойства плода: тип рождающемуся потомству передается исключительно через семенных живчиков или яйцо. На одном ребенке никогда не могут быть следы двух отцов, так как зачатие совершается вследствие только одного плодотворного совокупления. Явления усиления типа вследствие сочетания однообразных элементов. Случаи передачи признаков через поколение (наследственное помешательство, порочное развитие конечностей). Обзор различных теорий относительно происхождения пола. Наследование отдельных качеств. Наследование случайных отступлений от нормы. Искусственное изменение и усовершенствование пород домашних животных, в зависимости от предъявляемых требований: мясистость, молочность, качество шерсти и т. п. Наследование различных признаков у человека. Фамильные особенности. Наследование физиологических признаков (плодородие, продолжительность жизни, время наступления менструаций, легкое течение родов, наклонность к послеродовым кровотечениям). Наследование черт характера, привычек, нравственных качеств и умственных способностей.

Ограниченность роли воспитания и обучения. Врожденные причины различия успехов учащихся в учебных заведениях. Возникновение самородков в некультивированной среде. Необходимость извлечения из всех слоев населения даровитых личностей и предоставления им возможности проявления врожденной одаренности. Передаются не сами качества и способности, а предрасположение к ним, нуждающееся в дальнейшем культивировании.

Движение умственного развития разных наций. Два типа его – прогрессивное и догоняющее. История хода русской цивилизации. Роль реформ Петра I – оживления сношений и смешения с европейцами. Особенности хода развития еврейской цивилизации. Движение умственного развития в отдельных слоях общества. Большая обостренность борьбы за существование в непривилегированных классах, как стимул к их прогрессивному умственному развитию. Исторический ход умственного развития мужского и женского пола. Внешние и внутренние причины отсталости женского пола: социальное положение, отсутствие инициативы, роль наследственности в виде связи с полом в передаче некоторых физических и психических признаков.

Гл. III. Условия, содействующие изменению и улучшение человеческой породы.

Потребность усовершенствования здоровья, красоты, умственных и нравственных качеств. Условность всех этих понятий. Истинная красота должна быть неразрывно связана со здоровьем; вкус, отыскивающий красоту вне здоровья, должен считаться неестественным. Извращения вкуса. Красота греческая и римская – как образец выработанного вкуса. Связь полового инстинкта со стремлением к обладанию существом более совершенным. Соответствующее сочетание брачных союзов, как средство к достижению усовершенствования расы. Роль вкуса и запроса на известные качества. Половой эстетический выбор среди животных и человека. Идеалы женского и мужского совершенства у разных народностей, в разные времена и в разных слоях населения (крестьянство, купечество, средние и привилегированные классы); их влияние на изменение типов посредством полового выбора. Влияние литературы. Необходимость борьбы с извращениями вкуса и модами, далеко уклоняющимися от совершенных образцов античной красоты.

Влияние внешних жизненных условий. Климат, ограниченность его влияния (постоянство еврейского типа, несмотря на разнородные климатические воздействия). Влияние пищи, образа жизни и удобств. Цивилизация возвышает уровень физического и морального развития народа, но, будучи насильственно и резко внесена в неподготовленную среду, лишь угнетает ее развитие.

Рациональное бракосочетание, как самое существенное условие для улучшения породы. Срок вступления в брак и лучший возраст для произведения потомства. Трудности их установления. Роль социальных факторов в несовпадении наступления физиологической возможности к брачной жизни и сроков вступления в брак. Наследственные недостатки, как препятствие к заключению брака. Такие недостатки могут быть терпимы лишь в том случае, если не оказываются совпадающими у обоих брачущихся – «необходимость нейтрализации болезненной наследственности обоих супругов». Обзор брачных комбинаций особо неблагоприятных в наследственном отношении. Своевременность законодательного регулирования бракосочетаний, в смысле недопущения некоторых комбинаций, опасных в наследственном отношении.

Благодетельное влияние примеси новых производителей извне. Усиление местных наследственных недостатков при отсутствии этого условия. Смешение отдельных сословий. Роль проникновения свежих природных сил в привилегированные слои.

Условия, благоприятствующие возникновению помесей. Географические условия страны, степень ее изолированности от стран соседних, состояние путей сообщения, сословные права и предрассудки, религиозные взгляды и проч.

Гл. IV. Условия, содействующие вырождению.

Периоды юности, зрелого возраста и старости в жизни народов. Прогрессивное и регрессивное движение. Смена цивилизаций в истории человечества. Вырождение отдельных народов происходит и в настоящее время. Растворение одного народа в другом, как догоняющее прогрессивное развитие. Вымирание племен.

Численность населения данной страны зависит от количества пищи и средств к существованию. Влияние неурожаев, войн и эпидемий. Продолжительность жизни, детская смертность и смертность вообще в разных сословиях. Необходимость борьбы с эксплоатацией слабых сильными, более равномерного распределения народного богатства и сословных прав в целях гармоничного развития народных сил.

Возвышение и угасание отдельных сословий и фамилий. Вырождение от кастовой замкнутости и отсутствия притока свежих производительных сил. Изящество внешних форм представителей аристократических классов, как пример одностороннего развития, не может считаться за улучшение породы.

Влияние кровных браков. Роль христианства в расширении степеней родства, являющихся препятствием к заключению брака. Разбор вопроса с естественно-исторической точки зрения. Доводы противников допущения кровных браков. Отдельные наблюдения и статистические данные, рисующие значение кровных браков в наследственной передаче или возникновении глухонемоты, пигментированной сетчатой оболочки (retinitis pigmentosa), альбинизма, помешательства, идиотизма, падучей болезни, различных недостатков телосложения и уродливостей, слабости развития, уменьшения плодородия, расположения к выкидышам и др. Влияние кровного брака может сказываться и через поколение или несколько поколений. Формы, составляющие переход к помешательству или идиотизму, – бешеный нрав, самодурства, слабость умственных способностей, странности, эксцентричность характера, неуменье наполнить свою жизнь, как первые стадии с каждым поколением усиливающегося вырождения. Схема Мореля. Обострение этого процесса в замкнутых группах населения и при родственных бракосочетаниях. «Проклятые расы» изолированных местностей.

Доводы ученых, отрицающих вредное влияние кровных браков. Позиция Парижского Антропологического О-ва. Единокровность представляет опасность лишь при болезненном наследственном предрасположении. Скрещивание животных в близком родстве (breeding in and in) не оказывало вредного действия, при условии наследственной доброкачественности производителей. Закон Андре Сазона, выведенный на основании разведения породы в самой себе – «Кровосмешение возвышает наследственность до высшей степени могущества – всякий недостаток, равно как и хорошие качества, при кровных браках передастся на потомствах тем вернее, чем ближе родство между производителями». Данные по наблюдениям над «чистыми расами» в изолированных местностях. Разбор причин вырождения царских и аристократических родов; роль кровного родства среди евреев.

Концентрация наследственных болезней в одном семействе, как причина вредных последствий кровных браков. Возражение Будена, что во многих случаях болезнь, проявляющаяся в потомстве, отсутствовала у обоих производителей, вступивших в кровный брак [39] . Необходимость изучения законов наследственности, в частности преобразования наследственных болезней при переходе их из одного поколения в другое. Схема Мореля.

Личные взгляды автора – судить о вреде или безвредности кровных браков можно лишь на основании большого сравнительно-статистического материала, а не на основании отдельных наблюдений: такого рода материалом располагают авторы, признающие вред кровных браков. Ссылка на искусственно облагороженные путем кровных браков породы животных неосновательна, так как с естественно-исторической точки зрения эти породы являются искусственно разведенными зоологическими уродами. Родственных бракосочетаний следует избегать и, наоборот, по возможности обновлять породу притоком производителей извне. Гражданские и религиозные законы, ограничивающие степень родства для вступления в брак, должны основываться на гигиенических и физиологических данных. Неосновательность запрещения браков при духовном родстве (куму и куме) и при различии вероисповеданий (с иудеями, магометанами, язычниками).

Вопрос о запрещении вступления в брак больным наследственными болезнями и о врачебных советах перед заключением брака.

Нетрудно убедиться, что «Евгеника» Гальтона и «Гигиена бракосочетания» Флоринского суть разные названия одного предмета, так как то, что мы тетерь называем евгеникой, есть, в сущности, так же как и «Гигиена бракосочетания» Флоринского, осознание видом Homo sapiens процесса своей эволюции и стремление его к подчинению этого процесса своей воле, осуществляющееся путем изучения всех факторов, лежащих в основе или косвенно влияющих на эволюционное развитие человеческого рода. Есть все же и существенные различия во взглядах Гальтона и Флоринского на пути улучшения человеческой породы. В евгенике Гальтона запретительные мероприятия играют самую существенную роль. Недопустимость вступления в брак с наследственно отягощенными должно, по мнению Гальтона, стать религиозной догмой, своего рода «табу» евгенической религии. Что касается Флоринского, то он кладет в основу своей «гигиены бракосочетания» прежде всего прививку населению здорового, выработанного вкуса или моды для руководства при половом выборе супругов. Мода, а вместе с ней вкус и запрос на известные качества всегда имели весьма важное отбирающее (селектирующее) влияние. До сих пор господствующие идеалы женского и мужского совершенства и красоты создавались литературой и др. причинами, вызывавшими то или иное модное течение. Под влиянием этих течений за последние десятилетия в некоторых классах общества выработался взгляд на физическое и психическое здоровье как на что-то грубое, «мещанское» и во всяком случае не способствующее половой привлекательности. Флоринский приводит примеры из своей врачебной практики, как некоторые его пациентки, от природы пользовавшиеся прекрасным здоровьем, жаловались ему, что они ненавидят свой цветущий вид, так как такая внешность теперь не в моде и мешает быть привлекательной, а вместе с тем и выйти замуж. Для того чтобы приобрести столь модную, интересную бледность, такие особы не останавливались даже перед обильными кровопусканиями. По мнению Флоринского, нужно стремиться воздействовать на моды в том направлении, чтобы приблизить их если не к абсолютному совершенству, то хотя к таким образцам, которые бы представляли, помимо условной эстетической ценности, и известную долю ценности биологической. Этим условиям могли бы, напр., удовлетворить образцы мужской и женской красоты, оставленные великими мастерами эпохи расцвета древнегреческого искусства.

По самостоятельности и оригинальности идей труд Флоринского может по праву претендовать на почетное место в мировой литературе [40] . Сам автор пишет в предисловии: «…Мы намерены познакомить читателей с общими условиями усовершенствования и вырождения человеческого типа, насколько позволит это сделать новость предмета, до сих пор не разработанного, можно сказать, даже нетронутого».

В высшей степени интересны взгляды автора на наследственность. Лишь исключительный дар интуиции предохранил его от общей участи всех писавших в то время по вопросам наследственности – безрезультатного блуждания в лабиринте самых произвольных и необоснованных предположений. Так, напр., он пишет (стр. 49): «Смешение типов имеет свои законы и пределы, точного определения которых нужно ожидать еще от будущих исследований. Теперь об этом можно сказать одно, что основание этих законов должно быть чисто физическое и механическое… Вообще законы усиления и разделения признаков на потомстве могут быть выражены математически: два однообразных элемента дают в смешении или однородное произведение, или сумму взятых качеств; два разнообразных элемента производят или разделение или математическую разность качеств того или другого, т. е. смешанный тип». Не стану комментировать этих цитат, так как полагаю, что всякий менделист и так оценит их по достоинству.

Само собой разумеется, что многое в книге уже не согласуется с современными учениями. Автор, например, считает, что упражнение какого-нибудь органа в течение жизни может наследоваться потомству в виде предрасположения к данной деятельности. Как известно, в настоящее время возможность этого отрицается, согласно учению Вейсмана.

Мы полагаем, что непризнанный и забытый труд проф. Флоринского заслуживает самого серьезного внимания со стороны евгенистов, а имя его, как одного из основателей разрабатываемой нами дисциплины, должно быть поставлено наряду, вернее даже впереди, имени Гальтона.


Евгеника в школе{2} Ю.А. Филипченко

Хотя область так называемой практической евгеники разрабатывается очень недавно, но в ней намечен уже целый ряд мероприятий, преследующих одну и ту же цель – улучшение прирожденных качеств будущих поколений человеческого рода. Так как дело это совершенно новое, то далеко не все сторонники евгеники согласны относительно значения тех или иных из этих мероприятий: достаточно указать хотя бы на такую меру, как стерилизация различных дефективных элементов, в чем одни видят важное средство к оздоровлению расы, другие же вообще отрицают возможность применения этой меры при современных условиях.

Однако существуют и такие пункты, которые ни в ком не могут вызвать ни малейших сомнений, и к их числу относится положение о необходимости самой широкой пропаганда: евгенических идей в народных массах. Едва ли можно сомневаться, что это средство, хотя, быть может, и не является панацеей от всех зол, но все же представляет собою один из наиболее надежных путей в такой исключительно интимной области, какой является область размножения у человека. Здесь более, чем где-либо, причиной иногда непростительных, прямо недопустимых ошибок является наше незнание, и, наоборот, знание всех относящихся сюда вопросов, быть может, скорее, чем что-либо другое, принесет нужные нам плоды. Недаром старейшая из всех евгенических организаций, основанная еще Гальтоном в Лондоне, носит название, «Общества евгенического воспитания», так как своей главной целью оно ставит широкую пропаганду евгенических идей. Точно так же в программе евгеники, разработанной в Норвегии Мойэном, пункт о необходимости биологического просвещения занимает первое место среди других положений положительной евгеники. Такие же пункты имеются и в руководящих положениях Немецкого общества расовой гигиены и в других аналогичных программах.

Однако на какой слой населения должно быть прежде всего обращено наше внимание при этой пропаганде евгенических идей? Безусловно, на подрастающую теперь молодежь, которая и является живым носителем нашего будущего. Люди более пожилые, имеющие уже семью, тоже, конечно, для нас интересны, но интересны именно потому, что через них мы также можем надеяться повлиять на молодое подрастающее поколение. А если это так, то отсюда сам собою напрашивается вывод: евгеника в том или ином виде должна быть введена в школу, ибо при помощи школы мы можем скорее всего добиться распространения евгенических идей среди наиболее ценного для нас в этом отношении элемента – среди молодежи.

В таком общем виде это положение должно, нам кажется, оказаться приемлемым для евгенической программы любой страны. Однако как только мы захотим перейти к более конкретной постановке этого вопроса, так нам определенно придется считаться с условиями прежде всего места, а затем и времени.

Так, та же норвежская программа евгеники, о которой мы упоминали, предусматривает особую систему обучения для женщин, против чего высказался уже в своих комментариях по поводу этой программы Дженнотт, учитывавший при этом прежде всего отношения в Соединенных Штатах. Немецкая программа рекомендует знакомить учеников средних школ с воззрениями евгеники «в рамках общегигиенических сведений», очевидно, примерно в таком же курсе гигиены, который существовал и у нас до революции во многих женских учебных заведениях. Конечно, подобные указания мало подходят к нашим современным условиям.

Целью настоящей заметки и является выяснение вопроса – в каком именно курсе и в каком виде могут быть преподаны учащимся основные евгенические сведения в средних общеобразовательных школах (конечно, II ступени) у нас, в республике. Вопросы о преподавании евгеники в высшей школе мы здесь намеренно не касаемся, хотя, конечно, совершенно ясно, что, например, отсутствие в специальных медицинских институтах особого курса генетики и евгеники является одним из основных пробелов в постановке у нас медицинского образования. Ведь теперь каждый выходящий из агрономических институтов растениевод и животновод довольно подробно знакомится с генетикой домашних животных и растений; неужели же последние представляют из себя более ценный объект в этом отношении, чем человек? Впрочем, это уже другой вопрос, не относящийся к нашей главной теме.

Итак, где может быть найдено место для евгенических сведений в курсе нашей современной школы II ступени? Во многом, быть может, ее программе в будущем предстоит испытать некоторые изменения, но один пункт этой программы не возбуждает в нас особых сомнений в его прочности и долговечности: это – сравнительно широкое место, отводимое в данной программе естествознанию. Многое заставляет нас думать, что в этом отношении программа наших общеобразовательных школ едва ли изменится.

В ряду курсов естествознания школы II ступени имеется заключительный курс общей биологии, в котором должны сообщаться наиболее широкие обобщения биологической мысли, насколько это вообще возможно в рамках среднего учебного заведения. Нельзя не признать, однако, что выработанных программ этого курса еще нет и вопрос о нем вызывает большие споры в специальной педагогической литературе [41] .

В свое время автор этих строк в течение свыше чем 10 лет (начиная с 1906 года) преподавал подобный курс в различных петербургских частных учебных заведениях и предложил даже в одном из специальных педагогических журналов примерную программу такого курса [42] .

Конечно, самая программа курса общей биологии интересовать нас здесь не может, но я должен слегка коснуться ее для понимания дальнейшего. Как указывал я уже в свое время и как продолжаю думать и теперь, такой курс может иметь в средней школе успех лишь при одном условии.

Совершенно необходимо, чтобы он не содержал в себе каких-либо отдельных, хотя бы и важных сведений, а целиком сводился бы к иллюстрации и доказательству двух-трех наиболее важных биологических идей. В свое время мною были указаны три таких основных идеи: 1) эволюционная теория, 2) учение о клетке, 3) размножение и наследственность. При этом второй из этих отделов является наиболее кратким и служит как бы введением к третьему отделу, а третий и первый занимают большую часть всего курса.

Хотя с тех пор прошло много времени и последние годы мне не приходится уже работать в средней школе, но я убежден, что к двум этим основным отделам биологии и необходимо сводить содержание данного предмета в последнем классе школы II ступени. Доказывать это по отношению к эволюционной идее теперь не приходится – ее положение в таком курсе следует признать вполне упроченным, но, мне кажется, то же самое следует признать и для отдела, посвященного явлениям размножения, развития и наследственности. Именно этот отдел должен быть пройден с достаточной полнотой, а многое другое, фигурирующее в курсах общей биологии для высшей школы, может быть – даже с немалой пользой для дела – совсем опущено в средней.

Хотя явлений размножения приходится касаться обыкновенно и раньше, но только в заключительном курсе общей биологии они могут быть разобраны достаточно подробно, а главное, во взаимной связи друг с другом. Главное внимание при этом следует обращать на такие вопросы, как значение оплодотворения и его сущность и т. п., и это приведет нас в конце концов к вопросам наследственности.

Хотя последние отличаются уже значительной сложностью, но и из них многое может и должно быть сообщено уже в средней школе. Вопрос о наследственности приобретенных свойств и главные выводы мутационной теории прекрасно могут быть изложены ученикам, только что получившим общее представление об эволюционной теории. Основные положения менделизма, особенно если не вдаваться в какие-либо частности, также могут быть хорошо проработаны и с учениками средней школы. При этом нужно только, по возможности, останавливаться на самом существенном и главном, и тогда все эти вопросы не могут создать каких-либо затруднений для понимания их учащимися, воспитательное же и образовательное значение их огромно. По своему собственному опыту мы убеждались не раз, что вся эта область явлений размножения и наследственности настолько нова и неожиданно интересна для молодых юношей и девушек, вызывает во время прохождения этого отдела курса столько вопросов, что бывает иногда даже трудно не выходить из намеченных предварительно для самого себя пределов.

Таким образом, этот отдел курса чрезвычайно важен и интересен уже сам по себе. Для нас же он имеет особенное значение потому, что именно от него легче и естественнее всего перейти к евгенике.

Дело в том, что при прохождении этого отдела о человеке приходится говорить мало, так как все подлежащие разбору вопросы о ходе оплодотворения, развитии зародыша, мутациях, расщеплении по Менделю и т. д. гораздо лучше и легче могут быть иллюстрированы на других объектах. Но нельзя же оставлять человека при разборе всех этих животрепещущих вопросов совершенно в стороне, и по целому ряду соображений ему лучше всего посвятить несколько самых последних уроков.

На этих уроках и можно сообщить прежде всего самые основные данные о том, как протекает размножение у людей, как совершается в самых общих чертах развитие человеческого зародыша, а затем нарисовать общую, но достаточно яркую картину наследственности у человека. После того как учащимися разобран в общих чертах ход наследования по Менделю, разбор нескольких случаев человеческой наследственности – цвета глаз, волос и т. п. – не вызовет решительно никаких затруднений и может быть проведен в классе с живейшим интересом. Дать понятие при этом о наследовании некоторых патологических уклонений от нормы, нескольких более изученных в этом отношении болезней тоже чрезвычайно легко.

А раз все это сделано, весь необходимый материал, роль подбора и у животных и в человеческом обществе достаточно выяснена в первой части курса, не обязывает ли это самым неуклонным образом преподавателя остановиться на том, что такое евгеника, в чем состоят ее задачи, насколько необходимо в будущем более сознательное отношение людей к делу их размножения вообще, а слушателей – к предстоящей им этой великой жизненной задаче в частности? Не забудем при этом, что на таких уроках преподаватель имеет дело с людьми в самом лучшем их возрасте в смысле готовности жадно воспринимать все действительно великое и хорошее, и тогда, нам кажется, трудно будет не согласиться с тем, что было бы непростительно не использовать этой возможности, которая сама, что называется, дается нам в руки.

Таким образом, мы настаиваем на том, что раз в наших школах преподается общая биология, в этом курсе должно быть отведено место и евгенике. Раз в курсе общей биологии будут разбираться хотя бы в самых общих чертах вопросы размножения и наследственности (без чего такой курс трудно себе даже представить), то естественно уделить несколько последних уроков разбору явлений размножения и наследственности у человека, а тем самым и евгенике. Это будет много полезнее и важнее разбора каких-либо других более специальных данных, часто включаемых в такой курс.

Против предлагаемого нами проекта введения евгенических данных в курс общей биологии могут быть сделаны некоторые возражения. В сравнительно недалекое еще время, конечно, было бы указано на недопустимость этого по педагогическим и другим соображениям. Однако теперь едва ли может быть выдвинуто возражение этого рода. Затем некоторым может казаться, что предлагаемые нами данные недоступны для учеников средней школы. По собственному опыту мы можем сказать, что это неверно: напротив, именно этот отдел биологии всегда вызывает на уроках чрезвычайно большой интерес, и дать элементарное представление об основных процессах размножения и наследственности не трудно.

Важнее последнее возражение, будто бы трудно найти достаточное число преподавателей, которые бы сумели надлежащим образом ознакомить учащихся с этими вопросами. Подобное возражение выдвигалось не раз и против курсов биологии в средней школе вообще. Однако все же общая биология, несмотря на это, не исключена из программы, и если еще несколько лет тому назад было довольно трудно обеспечить во всех школах преподавание этого предмета, то теперь это стало уже гораздо легче, а еще через несколько лет станет и совсем легко. Ведь всегда если есть спрос, то является быстро и предложение.

Что же касается существа дела, то ознакомить учеников в общей форме с явлениями размножения и наследственности, с сущностью евгеники отнюдь не труднее, чем изложить им надлежащим образом основы эволюционного учения. Мы имеем теперь и некоторую литературу по этим вопросам на русском языке, вполне доступную для любого преподавателя, по которой он может легко восполнить все пробелы в своих знаниях, если они у него имеются.

Да и вообще мыслим ли теперь преподаватель, и тем более преподаватель-естественник, не знакомый с сущностью евгенического движения и тем самым не сочувствующий ему? А если это так, то не является ли его прямой обязанностью ознакомить своих учеников перед выходом их из школы в жизнь с тою стороною жизненных отношений, которая так важна для всего нашего будущего? В этом отношении позиция каждого серьезного преподавателя средней школы особенно ответственна и важна, и от их добровольного сотрудничества евгеника должна больше всего ждать себе помощи и поддержки. И если нашим работникам народного образования удастся провести евгенические идеи в среднюю школу и дать ясное представление об них учащимся, то, без сомнения, они сделают большое и важное дело!


Наследственность у человека{3} [43] Т.X. Морган

Ученые, занимающиеся вопросами наследственности, установив путем многочисленных доказательств господство одних и тех же законов наследственности как у растений, так и у диких и культурных животных, конечно, должны были обратить свое внимание и на человека. Стало очевидным, что люди обнаруживают в пределах каждой расы изменчивость не меньшую, чем культурные растения и домашние животные; вскоре было установлено, что по крайней мере некоторые получающиеся при этом признаки следуют законам Менделя.

Хотя многие из признаков, наблюдаемых у наших домашних животных и растений, возникли, вероятно, в доисторические времена, все-таки установлено происхождение большого числа их. В общем, некоторые из признаков получены путем скрещивания родственных диких разновидностей между собою, частью же возникли независимо от скрещивания. Большинство этих последних, а может быть, и все они, возникают путем мутаций, т. е. внезапных и случайных изменений в определенном участке зародышевого вещества, или, как говорят, путем изменений гена.

В дальнейшем я рассмотрю, могут ли некоторые признаки, непосредственно связанные с благополучием организма, т. е. его адаптивные признаки, быть различного происхождения.

Так как мы пока точно не знаем, которые из признаков наших культурных организмов и человека возникают скрещиванием и какие путем мутаций, то для лучшего понимания последующих рассуждений я сначала скажу о нескольких типах мутантов одного вида, мною лучше всего изученного. В течение 12 лет мною наблюдалось происхождение мутаций плодовой мухи Drosophila melanogaster .

У нее возникло за это время более 400 новых признаков. Так как этих признаков у дикого вида не имеется, а муха эта скрещивается лишь с одним-единственным видом, причем получаются стерильные гибриды, то невозможно предполагать, что новые признаки происходят благодаря скрещиванию с другими видами. Таким образом, здесь мы имеем возможность исследовать, какого рода изменения возникают путем мутаций отдельных генов и каким образом они передаются по наследству. Далее, в связи с этим мы можем сравнивать результаты этих наблюдений с теми, которые получены при наблюдениях и над домашними животными, и над самим человеком.

Новые мутационные признаки Drosophila возникают внезапно либо у отдельных, иногда немногих особей, либо при спаривании у четверти всего потомства, причем эти отдельные особи оказывались обычно самцами [44] ; при появлении же у обоих полов признак оказывался доминантным; если появляется сразу большое количество особей с новым признаком, тогда нельзя считать их исходной мутацией, но они сами произошли от соединения половых клеток двух особей, каждая из которых получила данный рецессивный ген от общего предка.

Числовые результаты указывают на то, что во всех случаях новый признак должен быть приписан изменению, имевшему место в одной из хромосом зародышевого пути. Это очень интересное свойство мутационного процесса мы наблюдали с захватывающим интересом у мухи Drosophila в течение ряда лет.

Если мы вспомним, что в каждой клетке, включая и клетки зародышевого пути, заключено по две хромосомы, тождественных по способу передачи расположенных в них наследственных единиц, то должно показаться удивительным, что мутация имеет место лишь в одной из двух хромосом такой пары [45] . Трудно представить, каким образом какое-либо внешнее влияние может оказать специфическое действие на какую-либо часть хромосомы, не вызывая при этом подобного же изменения в идентичной части соответствующей ей хромосомы. Но мы ведь знаем еще чрезвычайно мало о природе химических или физических явлений, связанных с возникновением мутаций; поэтому в настоящее время приходится лишь отмечать и собирать факты.

У нас нет оснований предполагать, что возникновение этих мутаций вызвано какими-либо обстоятельствами, налагаемыми условиями опыта, или какими-либо иными особыми условиями, связанными с такого рода обстоятельствами. Напротив, имеются данные, указывающие на то, что те же виды мутаций всегда появляются и у диких видов. Хотя можно было ожидать от столь сложного органического вещества, каким является зародышевая протоплазма, полной устойчивости, на самом же деле следует допустить обратное, т. е. его полную неустойчивость.

Четыреста признаков Drosophila распадаются на 4 группы сцепления. Этим я хочу сказать, что если определенные признаки одного родителя вступают в скрещивание, то они стремятся сохраниться вместе и в последующих поколениях; на самом деле это имеет место, конечно, не всегда, но согласно определенным законам. Теоретически это явление объяснимо допущением, что гены сцепленных признаков расположены в одной и той же хромосоме. При этом предполагается преемственность хромосом от одного поколения клеток к другому. У Drosophila имеется четыре пары хромосом, и генетические и цитологические данные говорят за то, что каждая из четырех серий сцепленных генов расположена в одной из этих четырех хромосом. Так как имеется по две хромосомы каждого сорта (исключая самцов, у которых имеется пара XY ), то существует и по два набора одинаково сцепленных генов соответственно этим четырем парам хромосом.

Каждая группа сцепления состоит из множества различных признаков. Первая группа состоит из признаков, расположенных в X -хромосомах. Эти признаки касаются изменений: цвета глаз, крыльев или ножек, щетинок или цвета всего тела мухи. Так как у самок имеется две X -хромосомы, содержащих по гену этих признаков, у самца же имеется лишь одна X -хромосома, то и наследование группы признаков, сцепленных с полом, должно отличаться от способа наследования других групп. У самца Y -хромосома, являющаяся партнером X -хромосомы, в некотором роде пуста, ибо она не содержит генов наподобие других хромосом. У Drosophila ее присутствие можно игнорировать, но у самца во время конъюгации X – и Y -хромосомы составляют одну пару. При созревании спермия они расходятся, так что половина сперматозоидов несет X -, другая половина Y -хромосомы. При созревании женских половых клеток с двумя X -хромосомами каждая яйцеклетка получает по одной X . При оплодотворении яйцеклетки спермием, содержащим X -хромосому, получаются самки. Поэтому половина потомства окажется самками, другая половина самцами. Получается равное количество полов.

Этот способ распределения полов характерен не только для Drosophila, но и для многих других насекомых; он установлен также для некоторых других больших групп животных. Согласно Пентеру (Painter), у человека имеется 48 хромосом, мужской пол отвечает формуле XY , женский – формуле XX . Существенным является, стало быть, то, что некоторые признаки человека передаются по наследству тем же путем, как и признаки, соединенные с полом у Drosophila.

Вторая группа сцепления у Drosophila также содержит гены, действующие на все части тела насекомого, на цвет глаз, цвет всего тела, форму крыльев, ног или волосков. Третья группа таких же размеров, как вторая, и ее гены, как и гены второй группы, также оказывают действие на все части тела. Четвертая группа незначительна. В настоящее время открыто только четыре признака, относящихся к этой группе. Точно установлено, что они расположены в самых маленьких хромосомах, составляющих четвертую пару.

Мы смогли не только связать эти признаки с определенными хромосомами, но и установить место расположения генов в каждой хромосоме. В данной статье нет надобности в описании метода, коим было определено место их нахождения, но следует отметить, что расположение генов в хромосоме не имеет связи с расположением частей тела, в которых проявляется их наиболее очевидное действие.

Признаки мутантов наследственны; они подчиняются как законам Менделя, так и позже открытым законам. В огромном большинстве признаки рецессивны, немногие доминантны. Это различие чисто условное и, очевидно, не имеет реального значения. И действительно, многие из признаков можно отнести к доминантным или рецессивным лишь условно, так как каждый из них при скрещивании с диким типом дает промежуточный признак, что указывает на действие двух генов. Таким образом, действительно существенным фактом является расхождение членов каждой пары генов во время созревания половых клеток. Можно считать окончательно доказанным, что это расхождения (расщепление) происходит совершенно так же у гибридов с типично промежуточным признаком, как и у гибридов, обнаруживающих большую степень доминантности или рецессивности признака.

В большинстве случаев возникает каждый раз какой-либо новый тип мутации в какой-нибудь определенной части хромосомы, но у Drosophila для гена, называемого «белые глаза», описаны десять появившихся в разное время мутаций; хорошо известно также несколько других случаев повторного появления одних и тех же генов.

Существуют некоторые мутации, проявляющиеся лишь в присутствии некоторых других модификаций. Эти последние названы специфическими модификаторами (гены-изменители). Так, например, существует рецессивный ген, называемый «кремовым» и проявляющий свое действие лишь в присутствии другого мутационного признака «эозиновые глаза», но он не проявляет видимого действия в отношении красного цвета нормального глаза. Но действие этих специфических модификаторов ничем существенно не отличается от двойного действия обоих генов, влияющих на один и тот же признак. Так, ген, называемый «киноварным», образует ярко-красные глаза. «Эозиновый» ген обусловливает розовато-желтые глаза. Присутствие двойных рецессивов «киноварно-эозинового» делает глаз почти белым. Можно сказать, что киноварный цвет является модификатором эозинового, и наоборот, эозиновый цвет – модификатором киноварного. В принципе тут то же самое, что при действии «кремового» на «эозиновый» цвет или «эозинового» на «кремовый» цвет; разница заключается разве в том, что один «кремовый» цвет совершенно не оказывает действия на цвет глаза дикого вида. В общем можно сказать, что факторы-модификаторы играют существенную роль при возникновении незначительных, передающихся по наследству отличий и признаков. Некоторые, вызываемые ими изменения так ничтожны, что почти ничем не отличаются от флуктуаций, обусловливаемых средой. Часто требуются самые утонченные генетические методы, чтобы установить, зависит ли такое незначительное изменение от генетических факторов-модификаторов или от внешней среды. Трудность различия этих двух явлений и была причиной многих серьезных ошибок в ранних трудах по селекции.

В этом вопросе современная генетика теснейшим образом соприкасается с эволюционной теорией естественного отбора. Последняя исходит из предположения, что незначительные отличия отдельных особей вида и являются тем материалом, на котором проявляется действие отбора. В настоящее время мы знаем, что многие из этих индивидуальных различий зависят от внешних условий, влияющих на зародышевые стадии, и что они не наследственны; но нам известно также, что многие индивидуальные различия зависят от присутствия факторов-модификаторов, действующих на отдельные части тела и делающих какой-либо признак их более или менее ярким, по сравнению с особями среднего типа. Если большое развитие этого признака окажется преимуществом, то он будет сохранен отбором, а если различие это зависит от генетических факторов-модификаторов, то оно будет и наследственным. Как я уже сказал, открытие зависимости многих количественных различий от модифицирующих генов, которые передаются по наследству совершенно так же, как основные признаки различия мутантов, является специально генетическим вкладом в теорию эволюции. Может быть, самым значительным фактом, полученным при изучении мутаций Drosophila, является открытие разнообразных действий, вызываемых одним и тем же геном. Так как и название признака, и название гена даются по наиболее очевидному проявлению последнего, то может получиться впечатление, что каждый ген действует определенным способом лишь на определенную часть тела. Можно легко забыть о наличии доказательств того, что обычно много других частей тела заметно затронуто. Это заставляет предполагать изменения не только структурного характера, но и физиологических отправлений и даже типов поведения. Так, например, жизнеспособность организма тесно связана с некоторыми совершенно ничтожными изменениями во внешних признаках, а продуктивность и плодовитость животного может в значительной степени зависеть от изменений, вызванных мутациями, видимые действия которых на само тело очень слабы. Наоборот, вероятно, что некоторые гены, имеющие очень существенное значение для физиологических отправлений организма, имеют еще побочные действия, проявляющиеся в ничтожных деталях строения тела; константность этих последних зависит, главным образом, от основного действия гена, а не от некоторых побочных его проявлений; другими словами, константность многих признаков, характеризующих виды и разновидности, обусловлена не столько их собственной жизненной ценностью, сколько их связью с более значительными действиями их генов. Такой взгляд дает возможность разрешить старый парадокс, заключающийся в неясности причины, почему так редко таксономические различия между видами имеют жизненную ценность, если они созданы естественным отбором.

С точки зрения наследственности главная ценность мутантов в том, что они предоставляют нам материал для суждения о механизме наследственности. Изучая способ передачи по наследству мутантных генов, мы одновременно следим за судьбой нормального партнера этого гена. Поскольку это касается самого механизма наследственности, безразлично, является ли проявляющийся признак данного гена благоприятным или неблагоприятным, последний служит нашим целям, пока он существует под влиянием благоприятных условий опыта.

В то время как большинство новых мутантов проявляют как бы недостатки, хотя некоторые из них по жизненности примыкают очень тесно к диким типам, все же возможно появление некоторого очень небольшого количества благоприятных мутаций. Можно вообразить возможность появления от времени до времени мутаций, представляющих преимущество над диким типом или, по крайней мере, лучшую приспособленность к новым условиям, открывающую новые возможности. Если вспомнить, что в течение миллионов лет наилучше приспособленные к окружающей среде особи производили следующие поколения, то не трудно себе представить, что дикий тип сделался настолько приспособленным к окружающей его среде, насколько это возможно при особенностях его организации. Или, иначе говоря, большинство возможных вариаций уже испытаны и отвергнуты, как негодные (недостаточные). В результате большинство организмов прекрасно приспособлены к среде, в которой они живут. Наблюдения над повторными мутациями Drosophila заставляют предполагать, что все последовательно появляющиеся типы мутантов (в свое время) отбором неоднократно подвергались испытанию и были отвергнуты.

Повторность их объясняется тем, что они являются наиболее частыми изменениями зародышевого вещества, которые и будут повторяться до тех пор, пока конституция Drosophila останется такой же, какой она является в настоящее время; постоянное уничтожение периодически появляющихся в виде мутаций типов с неблагоприятными признаками не является гарантией того, что они не будут появляться вновь и вновь. Они представляют, так сказать, счет, который должен быть уплочен за неустойчивость типа машины, создающей наличную степень совершенства каждого организма; но вообще повторность мутантов – чрезвычайно редкое явление, и шансы на то, что они вызовут большие изменения зародышевого вещества, очень малы. Значение подобных результатов легко преувеличить. Последующая задержка в размножении может оказаться настолько незначительной и настолько быстро возмещаемой благодаря чрезвычайной скорости размножения остальных, лучше приспособленных для выживания организмов, что появление дефектных мутантов – не больше чем проходящий эпизод в жизни диких видов, подверженных постоянной борьбе с окружающей средой. Дальше мы рассмотрим, насколько появление таких мутантов является тормозом при соревновании, имеющем в известных пределах место в человеческом обществе.

Наследование признаков у домашних животных и растений

В культурных условиях растения и животные обнаруживают множество признаков, наследуемых таким же путем, как признаки Drosophila. При скрещивании с исходным видом признаки этих новых типов передаются по наследству совершенно так же, как и признаки мутантов Drosophila при скрещивании их с дикой мухой. Справедливо поэтому предположить, что эти признаки также возникли путем мутации генов. Например, отношение рецессивных окрасок сладкого горошка к окраске дикого типа горошка подобно отношению рецессивных мутантов Drosophila к дикому типу ее. Окраски особо причудливых крыс, мышей, морских свинок, разводимых любителями, являются рецессивными в отношении серого цвета животных в диком виде. Гороховидные и розовидные гребни кур доминируют над простым гребнем диких кур джунглей. При скрещивании с дикими курами некоторые домашние породы дают промежуточное потомство. У мышей, кроликов и у шелкопряда известны множественные аллеломорфы. Установлено присутствие факторов-модификаторов, обусловливающих длину ушей кроликов, размеры початка кукурузы и пятнистость мышей и крыс. Признаки, наследуемые в связи с полом, установлены у кур, рыб и у шелкопряда. Но кроме признаков, наследуемых в связи с полом, у ряда домашних животных и растений наблюдаются и иные формы сцепления признаков.

Таким образом, культурные растения и животные имеют фактически тот же тип мутационной изменчивости и наследственности, который характерен для Drosophila.

Без сомнения, в этих случаях мы имеем дело с явлениями, в значительной мере сходными.

Наследственность у человека

Если мы обратимся к явлениям изменчивости у человека, то найдем признаки, следующие тем же законам наследственности: так, например, синий цвет глаз является рецессивным по отношению к коричневому цвету их, альбинизм рецессивен в отношении окраски кожи. В действительности неизвестно, какие признаки человека присущи дикому или исходному типу, но, по-видимому, справедливо предположение, что первобытный человек не был ни синеглазым, ни альбиносом.

Прекрасным примером доминантной мутации у человека является брахидактилия, т. е. короткопалость рук и ног. Неизвестно, представляют ли различные оттенки каштанового и коричневого цвета волос серию аллеломорфных генов; это вполне допустимо, хотя данные для такого предположения весьма недостаточны. Или же эти оттенки зависят, главным образом, от факторов-модификаторов. Возможно любое из этих толкований. И в отношении цвета кожи мы можем лишь догадываться о количестве факторов, обусловливающих разницу между черной кожей негра и кожей белого человека; хотя различия эти проявляют себя при передаче, по-видимому, как признаки мутантов, но до сих пор нет фактов для суждения о их количестве. Быть может, несовершенство наших знаний в этом вопросе лучше выразить путем отрицательного положения, что до настоящего времени не известно ни одного факта, говорящего против зависимости этих пигментов от нескольких менделевских однозначных факторов. До настоящего времени остается совершенно невыясненным: приобрел ли негр более темный цвет кожи, чем его предок, или же белый утерял долю своей окраски, и зависят ли приобретение и утрата окраски от той же пары генов или от разных.

У человека установлены три признака, ясно наследуемых в связи с полом, – это цветная слепота (дальтонизм), гемофилия (кровоточивость) и куриная слепота. Способ передачи по наследству этих признаков легко объясняется, если допустить, что рецессивный фактор их расположен в Х -хромосоме, цитологические же данные говорят за принадлежность мужчины к типу ХХ – ХУ . Правда, мы знаем очень мало о различных типах или степенях цветной слепоты (а также и кровоточивости), но для некоторых видов ее все же факты достаточны.

Далее, вероятно, что рост человека зависит, главным образом, от наследственных факторов, но о количестве участвующих факторов мы можем лишь догадываться. Процесс роста так же, как и некоторые другие человеческие признаки, зависит от внутренней секреции некоторых желез. Одно из главных назначений этих желез заключается во влиянии их на постэмбриональный рост особей, но это совершенно не значит, что степень функциональности этих желез не является наследственным признаком. Напротив, весьма вероятно, что время развития и быстрота их секреции могут зависеть от подобных факторов. Если это так, то естественнее всего допустить, что они являются такими же генетическими факторами роста, как те гены, которые действуют на отдельные клетки или органы.

В действительности в современном понимании теории наследственности нет ничего, что исключало бы возможность действия некоторых генов в определенной части тела в зависимости от внутренней секреции в другой части его.

Несмотря на существование многих родословных записей, устанавливающих передачу определенных признаков по наследству, у человека до настоящего времени не известно случаев сцепления признаков. Большое число хромосом у человека уменьшает шансы обнаружения двух или больше генов в одной и той же хромосоме. Но возможно, что сцепления признаков у человека мы не открыли из-за ограниченности случаев, когда можно было бы наблюдать одновременное скрещивание двух или более признаков, а это единственный путь, которым сцепление может быть открыто.

Данные о наследственности у человека, по-видимому, свидетельствуют о периодическом возникновении в зародышевом веществе мутантных признаков; их выявление, происходящее время от времени, вероятно, почти всегда зависит от скрещивания двух особей с рецессивными генами. Многочисленные хроники семей, обладавших какими-либо отмеченными дефектами, не дают оснований сомневаться в этом.

Обыкновенно появление новых мутантов у человека остается нам неизвестным. Если свойства зародышевого вещества человека те же, что и у Drosophila (и других организмов), то мы можем ожидать не только повторения известных типов, но также и появления новых, путем самостоятельных мутаций.

При рассмотрении любого списка известных или частично известных случаев наследования у человека получается впечатление, что изменчивость путем мутаций ведет лишь к появлению ненормальностей и самых разнообразных патологических явлений.

Я указал на то, что мутанты Drosophila обнаруживают ту же картину, поэтому следует несколько глубже рассмотреть этот вопрос.

Значительное большинство мутантов Drosophila ни разу не смогли сохранить жизнеспособности вне лабораторных условий. Выпущенные на свободу, они были бы не способны к жизни, разве только на короткое время. При скрещивании какого-либо из них с дикой мухой его рецессивные гены могли бы до некоторой степени заразить расу, сохраняясь в ряде поколений, так сказать, в скрытом виде. Признак выявился бы вновь в первоначальной форме при скрещивании двух особей, содержащих этот ген. Но шансы на то, что рано или поздно мутантный ген исчезнет из зародышевого вещества, очень велики, так как, когда бы он ни выявился, он всегда вновь изолируется. Лишь в благоприятных условиях культуры и при отсутствии соревнования с дикими формами мутанты могут сохранить жизнеспособность и продолжить свой род.

Происхождение вариаций путем скрещивания разновидностей и рас

Часто в пределах каждого вида можно различить меньшие группы особей, называемые разновидностями или расами, которые обычно населяют различные области. Признаки, их отличающие, во многих случаях ничтожны, являясь результатом лишь добавочного действия гена, главное действие которого менее заметно, но существенно для жизни вида. И поскольку это правильно, можно сказать, что в каждой разновидности или расе произошло накопление особых собственных признаков. Следовательно, две таких разновидности могут отличаться обладанием еле различимыми по внешности, но по существу адаптивными, лишь поверхностно сходными признаками.

Так как разновидности обычно скрещиваются и дают начало потомству, способному размножаться, то путем комбинаций в более поздних поколениях возможно соединить эти намеченные признаки. Но преждевременно утверждать, что соединение желательных черт каждой из рас даст двойное превосходство. Если они следуют закону Менделя, то, вероятно, они соединимы, но вопрос о их взаимном усилении при этом совершенно не выяснен, ибо преимущества каждого из них могут зависеть от других не непосредственных, а лишь сопутствующих действий гена, делающих их выгодными для особи лишь в отдельности. Поэтому в данном вопросе преждевременно делать выводы без достаточного опыта.

Весьма существенны изменения, вводимые расовым скрещиванием в сильно варьирующую при нем способность к размножению. Среди селекционеров-скотоводов широко распространено мнение, что скрещивание родственных форм, точнее, повторное скрещивание потомков одной пары родителей ведет к стерильности. За правильность этого говорит ряд фактов, но утверждать, что бесплодие есть следствие именно скрещивания родственных особей, – нельзя, так как для крыс, мышей, морских свинок и мух установлено, что спаривание особей в близких степенях родства не понижает способности к размножению, если только последовательно отбирать в каждом поколении наиболее продуктивные линии. С другой стороны, при селекции по признакам, не имеющим отношения к плодовитости, или же при отборе признаков, которые сами по себе понижают плодовитость, конечно, имеются шансы на большую или меньшую степень стерильности. Если человек действительно представляет сложное расовое смешение (в пользу чего говорят исторические данные), то риск понижения плодовитости при смешении ныне существующих рас очень не велик. Понижение числа рождаемостей, наблюдаемое у некоторых общественных классов, связано, вероятно, не с отсутствием плодовитости, но с влиянием окружающей среды, осторожностью или экономическими факторами.

Тут возникает еще другой вопрос: что выгоднее, стремиться ли путем скрещивания к созданию большей изменчивости или большого однообразия? Этот вопрос тесно связан с человеком, и обсуждение его завело бы нас слишком далеко; мы здесь сталкиваемся с проблемой, чрезвычайно существенной для создания плана, по которому придется в будущем вести сознательно человеческую эволюцию; но при обсуждении вопросов скрещивания среди человеческих рас до сих пор почти не касались этой проблемы.

Установлено, что происхождение некоторых разновидностей домашних животных можно приписать соединению нескольких диких разновидностей или рас; существует лишь несколько точных записей о таких скрещиваниях, причем всегда у последующих поколений обнаруживалась большая изменчивость. Если только в таких скрещиваниях не замешано столь большого количества признаков отличия, что их не проследить, то можно установить перекомбинацию их.

Следовательно, хотя новые комбинации и возникают путем скрещивания диких разновидностей, но нового, в сущности, ничего не создается. У растений легче получить скрещивание разновидностей, чем у животных, и у них создано большее количество комбинаций. У целого ряда растений тщательно изучены видимые различия между разновидностями; оказалось, что все они следуют закону Менделя. То же установлено и для целого ряда животных, как-то: для ночных и денных бабочек, кузнечиков, улиток, рыб, амфибий, птиц и млекопитающих. Сопоставление данных всех этих наблюдений подтверждает, вернее, доказывает господство тех же законов наследственности, что и у мутантных рас. Вывод может быть легче выражен в отрицательной форме; в процессе наследования признаков диких разновидностей не известно ничего такого, что давало бы право утверждать, что они наследуются иначе, чем признаки мутации [46] .

Вид «человека» представлен большим количеством групп, которые зоолог счел бы за разновидности; но ввиду больших и сравнительно недавних переселений рас, вероятно, произошло смешение разновидностей в пределах каждой расы. Очень трудно определить, в какой мере существующие разновидности обусловлены перекомбинацией признаков, возникших в пределах каждой расы и затем последовательно соединенных, и в какой мере они обусловлены мутациями, возникавшими в таких смешанных расах. Весьма вероятно, что имели место оба процесса. Выражаясь в общей форме, можно сказать, что, вероятно, часть дефективных типов возникла путем недавних мутаций, в то время как часть благоприятных признаков, может быть, возникла путем расовых скрещиваний. Но также допустимо и обратное, именно, что дефективные признаки возникли путем расовых скрещиваний, а благоприятные признаки – путем недавних мутаций. С практической точки зрения эти различия могут оказаться очень существенными для каждой отдельной группы особей; с теоретической же точки зрения они совершенно не существенны.

Имеется еще один не всегда правильно понимаемый вопрос, относящийся к изучению наследственности у человека. Если бы все разнообразные, наблюдаемые нами отличия наследовались как простые менделевские признаки, у нас были бы о них всесторонние данные; мы же редко имеем под наблюдением более двух или трех поколений, и многие комбинации не таковы, чтобы генетик мог ими воспользоваться. С другой стороны, мы находим, что именно редкие и крайние вариации, часто дефективные, ясно обнаруживают у человека менделевские различия. В связи с указанным, у каждого знакомого с этим явлением должен возникнуть вопрос: почему передача по наследству известных обычных признаков не так очевидна, как наследование редких аномалий. Я полагаю, что в общих чертах возможен такой ответ: наследование аномалий более очевидно, ибо они зависят от единичных, заново возникших и резко определенных различий; благодаря этому обладающие ими особи резко отличаются от всех остальных особей расы; обычные же индивидуальные отличия часто представляют комплекс признаков, т. е., другими словами, являются случаями многих однозначных факторов, которые нам в отдельности не известны. Потому изучение их очень затруднено и требует много времени и внимания. Хочется думать, что многие индивидуальные различия появились при расовых скрещиваниях, соединявших вместе большие количества независимо возникших признаков; но хотя часто такое объяснение допустимо, все же рискованно делать обобщения для всех случаев до тех пор, пока в каждой расе не будет установлено существование отдельных факторов. Таким образом, до тех пор, пока эти комплексы не будут разложены на составляющие их менделевские элементы (т. е. простые признаки), их следует предоставлять биометрикам, открывшим специальные методы для изучения таких массовых явлений.

Конечно, следует принять во внимание влияние среды, которая в развитии человеческих признаков, без сомнения, играет ту же роль, как и в развитии признаков культурных и диких растений и животных, но – как уже давно установил Гальтон – близкое сходство идентичных близнецов доказывает, что природа (наследственность) играет гораздо более значительную роль, чем питание (среда).

Все ли наследственные вариации возникли путем мутации генов

Данные, до сих пор принятые нами во внимание, устанавливают, что гены, т. е. наследственные единицы, возникают в виде случайных изменений зародышевого вещества. Получается даже впечатление, что большинство этих мутаций не создает признаков, благоприятных для организма. Тем не менее допустимо, что временами появляются мутации благоприятные, т. е. лучше приспособляющие растение или животное к его прежней или новой среде. Такие вариации следует считать адаптивными. С этой точки зрения не существует связи между причиной происхождения адаптивной вариации и возникающей благодаря ей приспособленностью. Но это толкование, предлагаемое теорией естественного отбора, по-видимому, неприемлемо для некоторых умов, ищущих более тесной связи между источником происхождения новых вариаций и их применением. Эти мыслители допускают как бы изначальную целесообразность адаптивных вариаций или, по крайней мере, какую-то непосредственную связь между причиной происхождения адаптации и их будущим применением. «Творческая эволюция» Бергсона является лучшим примером подобного воззрения, ибо Бергсон начинает сразу же с положения, что всякое появление новых внешних условий вызывает ответные приспособления живого вещества. Установленный в биологии факт, что многие ответные реакции организмов им вредны, либо не принимается во внимание, либо приписывается, на основании самых легковесных аргументов, препятствию, чинимому будто бы веществом творческому духу (?lan vital). Но для биолога возможность решения этой проблемы зависит исключительно от возможности проверить данные, говорящие за или против проблемы, и во всяком случае решение не может быть сделано a priori или интроспективным методом.

Менее мистическое учение о происхождении адаптации у животных общеизвестно в настоящее время под названием ламаркизма, хотя учение Ламарка заключается лишь в систематизации взглядов, связанных с широко распространенными мифами, преобладающими в фольклоре всех народов настоящей и прошедшей эпох. Согласно этим вкоренившимся воззрениям, всякое изменение родителей может проявиться и у потомков. Возможность такого рода передачи наивно была принята как «божественный дар богов». В своей теории «о пангенезисе» Дарвин делает попытку дать материалистическое объяснение передачи соматических изменений половым клеткам. В настоящее время, ввиду большей осведомленности о связи зародышевых клеток с родителями и о менделевском наследовании, пропасть между соматическими и половыми клетками расширилась, и сейчас прежние теории кажутся уже в прямом противоречии с наиболее проверенными современными данными.

Тем не менее со времен Ламарка теория наследования приобретенных свойств никогда не оставалась без апологетов. Даже и в настоящее время наследственная передача приобретенных свойств принята широкими кругами населения и теми, кто не осведомлен о настоящей природе фактов, подтверждающих такое воззрение. С симпатией к нему относится также небольшое количество ученых, специальность коих касается больше области исследований исторического характера. Но есть ученые, посвятившие себя экспериментальному изучению проблемы передачи соматических и внешних влияний на половые клетки. Эти ученые делятся на две группы: во-первых, на выбравших для исследований такого рода объекты, которые не подчиняются точным количественным методам, почему в выводах их имеется большая доля личного усмотрения; во-вторых, на выполнивших, поскольку возможно, требования, необходимые для более точного изучения такого рода проблемы. Интересно отметить, что в то время как первые ученые энергично отстаивают теорию наследования приобретенных свойств, вторые получили данные, допускающие возможность очень различных толкований. К результатам этих последних исследований мы и должны теперь обратиться [47] .

Гойер (Goyer) нашел, что при пересадке курам хрусталика кролика и при последующей инъекции куриной крови беременной крольчихе глаза новорожденных кроликов оказываются иногда поврежденными. Он предполагает, что кроличий хрусталик вызывает в куриной крови образование антитела, а это в свою очередь оказывает действие на развитие потомства кролика, которому была инъецирована куриная кровь. Далее он установил, что некоторые из более поздних потомков этих кроликов с пораженными глазами также обнаруживали подобные дефекты. Если результаты эти не являются простым совпадением, то наиболее правдоподобным будет допущение, что половые клетки зародышей оказались затронутыми или поврежденными инъецированной куриной кровью.

Некоторые соображения, по-видимому, поддерживают подобное толкование. Но, во-первых, специфичность полученных результатов – достаточно сомнительна, ибо при более внимательном изучении приведенных данных обнаруживаются самые разнообразные повреждения глаз последующих поколений. Другими словами, опыт был, очевидно, поставлен с целью доказать специфичность реакции вещества хрусталика, но из его результатов видно, что в конце концов появлялись всякого рода повреждения глаз [48] .

Во-вторых, известно, что многие изменения внешних условий, вредно действующие на развитие зародыша позвоночных, повреждают именно глаза. Это не специфические действия; гораздо правильнее считать, что именно зачаток глаза очень нежен и повреждается легче других частей зародыша. Дефекты глаз получались у зародышей морской свинки инъекцией нафталина; они были похожи на результаты, описанные у Гойера для кроликов и у Стоккарда для алкогольных крыс. Тут не может быть и речи о специфических реакциях.

Стоккард произвел в течение продолжительного времени серию опытов над действием спирта на морских свинок. Морские свинки помещались в замкнутых сосудах над крепким спиртом. Они вдыхали насыщенный спиртом воздух и через несколько часов совершенно одурманивались. Опыт продолжался несколько лет. Некоторые морские свинки спаривались в начале, другие в конце действия паров спирта. В результате получилось много выкидышей, несколько мертворожденных, часть зародышей совсем рассасывалась, наконец, были и ненормальные детеныши с пораженной нервной системой и глазами. Для спаривания были пригодны только те, у которых не обнаружилось дефектов. От них продолжали рождаться и ненормальные детеныши, и казавшиеся нормальными. В дальнейших поколениях ненормальные детеныши рождались лишь у определенных особей.

При изучении результатов действия алкоголя видно, что они не подходят ни под какие менделевские отношения. Больше того, разнообразная локализация дефектов у ненормальных потомков совершенно не похожа на то, что мы встречаем при изменениях единичных генов. С другой стороны, в данном случае имеется большое сходство с изменениями, известными из экспериментальной эмбриологии, когда ненормальное развитие яйца достигается действием ядов. В связи с этим Стоккард толкует свои результаты таким образом, что алкоголь вызвал какое-то повреждение половых клеток, повреждение механизма, действующего в процессе передачи наследственных свойств. Действие локализировано постольку, поскольку оно касается частей тела, наиболее чувствительных ко всякому уклонению от нормального хода развития. А таковыми чаще всего являются нервная система и органы чувств.

Недавно Багг поставил серию опытов над действием радия на беременных мышей и крыс. При определенной дозировке развитие зародышей в матке протекает ненормально. При исследовании зародышей до появления их на свет многие из них обнаруживают кровоизлияния в головной и спинной мозг или в иные места (особенно в зачатки ног). Некоторые зародыши рассасываются еще внутри матки, или же происходят выкидыши, но часть родится живыми, выживает и даже размножается. У их потомства часто обнаруживаются серьезные дефекты мозга или конечностей. Могут быть также дефекты в одном или в обоих глазах. Иногда отсутствуют оба глаза, иногда лишь один, тогда он сильно уменьшен. Баггу удалось спаривать подобных мышей. Среди их потомства оказалось много ненормальных особей; в общем, аномалии их были сходны с теми, которые получались при непосредственном действии на зародышей.

Как же толковать подобные опыты? Во-первых, можно предположить, что радий оказал свое действие на мозг развивающегося зародыша, вызвав в нем аномалии, вследствие которых и половые клетки этого зародыша оказались поврежденными. Но против этого можно спорить. При повреждении одного только мозга у следующего поколения также должны были бы возникнуть повреждения мозга, а при повреждении, главным образом, глаз у следующего поколения должны были бы быть повреждены глаза. Но, поскольку известно, результаты не таковы: особи с ненормальным мозгом и вполне развитыми глазами дали потомство с дефектами глаз. Другими словами, здесь имеется не специфическое, а лишь общее действие.

Другое возможное толкование таково: половые клетки мышиного зародыша в матке подвергаются действию радия. Когда в свою очередь эти половые клетки дают новое поколение, то должны получиться дефективные особи потому, что те органы, нормальное развитие коих было более всего нарушено, являются как раз теми, которые легче всего реагируют на любое нарушение хода развития. Они являются, другими словами, наиболее слабыми или наиболее неустойчивыми зачатками, а потому и являются первыми, которые обнаруживают действие всякого отклонения от нормального хода. Мне кажется, что в настоящее время это наиболее приемлемое объяснение.

Указывалось, что те вещества или условия, которые вызывают модификацию органа, вероятно, действуют на ген или гены в половых клетках, определяющих развитие этой части тела. В настоящее время начинает укореняться новый термин, «соматическая индукция», который и должен выразить эту воображаемую связь. Здесь не место рассматривать вопрос об этом взаимодействии, но я должен указать на то, что подобные воззрения часто покоятся на совершенно ошибочном понимании взаимоотношений признака и гена, ибо признак совершенно не продукт какого-то одного гена, но он – результат действия всех генов на определенную часть тела. Это воззрение очень далеко от того, которое лежит в основе идеи о соматической индукции, близкой к старым идеям Вейсмана о детерминантах и признаках. Даже если бы оказалось правильным, что изменение одного гена, вызывающее определенное изменение особенности какого-либо органа, развивающегося под влиянием именно этого гена, является специфически химическим изменением, то все же в настоящее время нет оснований предполагать, что химические процессы в обоих случаях одни и те же. Напротив, в свете имеющихся современных данных, такого рода явление было бы в высшей степени удивительным [49] .

Социальная и экономическая наследственность в противоположность биологической наследственности

В то время как у нас, по-видимому, нет достаточных данных для принятия теории наследования приобретенных свойств ни у животных, ни у человека, имеется другой фактор, играющий величайшую роль в жизни человека и прогрессе. Я подразумеваю социальное и экономическое наследование. Тут приобретенный опыт, как и результаты этого опыта (собственность, орудия, обычаи, предания), передаются одним поколением другому и наследуются последним. В этом отношении человек перевернул установленный порядок природы. Он не может наследовать физических и духовных признаков, приобретенных родителями путем упражнения, но он наследует результаты их: благодаря обладанию прекрасной памятью и речью, искусству писать и печатать и в не меньшей мере способности учиться в течение длительного детства, он делается жизнестойким; благодаря же захождению одного поколения за другое, каждое последующее поколение снабжается достижениями предыдущих. Стремительность социальной эволюции человека, немилосердно идущей наперекор медленному физическому развитию, иногда приводит к конфликтам между этими двумя процессами. Результаты экономических и социальных успехов так велики и стремительны, что некоторым наблюдателям казалось, что физическая эволюция человека приостановилась. Я не разделяю этого мнения. Но все же считаю вопрос о том, до какой степени социальная эволюция человека затронула его биологическую эволюцию, чрезвычайно интересным.

Если всмотреться внимательно, мы увидим, как социальная эволюция человека тут и там входит в конфликт с его физической и духовной эволюцией, но значение последней не устраняется, она продолжается медленно, но верно. Несколько воображаемых положений помогут разобраться в тех противоречиях, которые я имею в виду. Если бы в результате религиозных убеждений большинство людей жило в монастырях, то прогресс расы на некоторое время был бы задержан, в том случае, конечно, если эти особи представляли бы собой наиболее пригодные элементы для биологического прогресса расы. Можно возразить, что поступок этих людей является уже сам по себе доказательством того, что они не пригодны для продолжения расы; но аргумент этот неоснователен; те же особи при других влияниях могли бы следовать более благородному убеждению, значительно способствующему прогрессу расы. Таким образом, этот пример рисует возможность конфликта между социальной и биологической эволюцией.

Я полагаю, никто не будет оспаривать другого примера, именно: если в стране какой-либо класс или каста не будут воспроизводить потомства в каждом поколении, то он вскоре исчезнет путем естественного отбора. Но если бы при этом возрастала интеллектуальная или творческая продуктивность особей этого класса, результаты оказались бы благоприятными для всех остающихся представителей расы. Можно допустить, что нации, извлекающие пользу от подобной специализации и получающие, так сказать, некоторые выгоды из активности этого полустерильного класса, будут, при прочих равных условиях, прогрессировать быстрее других.

Утрата нескольких производителей более чем компенсируется выгодами, получающимися вследствие освобождения этих последних от тягот размножения. Я думаю, что в настоящее время никто не сможет установить, насколько межрасовая борьба затронута специализацией подобного рода.

Но, конечно, социальные классы, не дающие своей нормы потомства, поступают так не из альтруистических мотивов и не оттого, что они действительно усиливают творчество в других направлениях; и значение этого явления, конечно, непосредственно. Кардинальным вопросом будет: компенсируется ли в среднем отсутствие потомства соответствующей выгодой? Но это – проблема для экономиста.

При росте населения и развитии способов передвижения сильно разрастается распространение заразных заболеваний. Стойкие особи выживают, нестойкие гибнут. Это естественный отбор в биологическом смысле. Но допустим, что помощью современной санитарии мы уничтожаем причины заболевания, как то достигнуто для детской оспы, малярии, желтой лихорадки. Что же это: конец действия естественного отбора? Как будто – да, по крайней мере в отношении этих особых заболеваний, так как не существует более надобности в биологическом приспособлении ввиду устранения болезни, ибо подверженные и неподверженные люди находятся при таком положении вещей в одинаково выгодных условиях. Но, очевидно, для расы выгоднее приобрести иммунитет путем уничтожения самой болезни, чем путем гибели особей. Биологический отбор перестает иметь селективную ценность в отношении этой болезни, ибо болезнь исчезла, но все же те расы, которые открыли и сумели применить способ уничтожения заразности, находятся в более благоприятных условиях по сравнению с теми расами, которые этого не сумели. Таким образом, нельзя говорить об исчезновении отбора, скорее это лишь более высокая ступень его.

Я пытался дать общий обзор некоторых воззрений на наследственность человека в свете последних достижений генетики. Я установил, что в применении к человеку слово наследственность употребляется двояко: что оно в биологическом смысле имеет одно, а в социальном смысле совершенно другое значение. К сожалению, эти два понятия о наследственности у человека в литературе нередко смешиваются; и я полагаю, что представления о процессах социальной наследственности часто зиждятся на широко распространенной наклонности принимать без критики каждое положение, в частности бездоказательное допущение наследственной передачи физических и психических изменений у человека.

Я установил также, каким образом социальный процесс иногда благоприятствует, а временами и тормозит биологическую эволюцию. Изучение взаимодействия этих двух влияний на прогресс человечества и возможность согласования их является одной из наиболее интересных и трудных проблем будущего. Генетики одни не могут надеяться на разрешение столь сложной проблемы. Нужна помощь психологов, физиологов и патологов по вопросам, относящимся к их специальностям. Отсутствие критических диагнозов зависит, главным образом, от дурной славы, которую приобрели некоторые труды о психических признаках человека.

Этнографы и антропологи, без сомнения, тоже смогут внести свою лепту. Необходимо участие экономистов и статистиков, ибо в настоящее время у человека известно много наследственных признаков, дающих лишь сырой материал. Я, конечно, не предлагаю образовать какую-либо экспертную комиссию для выработки программы. Я только хочу сказать, что для прогресса научных исследований необходимы компетентные специалисты в каждой из этих областей: они должны следить за тем, что делается в других областях; все другие методы до сих пор оказались недостаточными. В настоящее время перспективы расширяются. Люди признали возможность научного изучения прогресса человечества. Эти проблемы не должны оставаться в руках дилетантов и людей, поднимающих шумиху с целью получить известность, использующих человеческие страхи и предрассудки, т. е. худшие, а не лучшие стороны нашей природы.


Наши евгенические перспективы{4} [50] С. Давиденков

Быстрый рост евгенических идей непосредственно приближает нас к практическим задачам медицинской и общей евгеники. По-видимому, наступило уже время организовать большую научную дискуссию по вопросам евгенической программы. К моменту, когда окончательно созреет сознание необходимости евгенического законодательства, мы должны быть в состоянии представить и поддерживать уже хорошо проработанные проекты. Тенденции эти все настойчивее заставляют всех, так или иначе соприкасающихся в своей научной работе с генетикой, все больше и больше внимания переводить на прикладные оздоровительные вопросы. Генетике делается тесно в научно-исследовательских лабораториях или в специальных медицинских институтах. Накоплен уже слишком большой практически пригодный материал, чтобы мы были в праве еще долгое время держать его под спудом. Вместе с тем быстро начинает таять то глухое недоверие, которым были окружены наши первые шаги, и надо полагать, что уже близко то время, когда перед нами будет открыта широкая дорога прикладной антропогенетики. Пока что на этом пути должны быть выставлены и обсуждены основные принципы, общие точки зрения. Мы должны ясно представлять себе наши особенности и наши возможности, чтобы хорошо продумать принципиальные основы нашей евгенической политики. С этой точки зрения симптоматично недавнее появление программной статьи проф. А. С. Серебровского, симптоматично именно потому, что здесь с большой четкостью подчеркивается своеобразие нашей общественной структуры, благодаря которому у нас делаются неприложимыми некоторые принципы западноевропейской евгеники, хотя как раз в наших условиях евгенике, очевидно, предстоит широкое и плодотворнейшее будущее. Я хочу подойти к этому вопросу с другой стороны и нарисовать некоторые другие евгенические возможности, о которых вряд ли можно было мечтать в условиях капиталистического хозяйства. Это не есть еще, конечно, ни точно разработанная во всех деталях евгеническая программа, ни набросок евгенического законопроекта, это есть пока лишь «материал для дискуссии» Я позволю себе поэтому в дальнейшем очень краткое изложение, без цифр, цитат и литературных справок.

Еще Гальтон выдвинул идею усовершенствования человеческого рода посредством искусственного отбора, необходимого вследствие того, что действие естественного подбора оказывается в человеческом обществе извращенным. Отсюда – необходимость известного социального контроля над размножением людей: с одной стороны, должны быть установлены какие-то препятствия для размножения людей с дурной наследственностью, с другой – государство должно поддерживать размножение тех семей, которые могут дать потомство евгенически ценное. Это и есть с тех пор основная аксиома всякой евгенической программы. И действительно, нельзя не признать, что это есть единственных путь, который может привести к увеличению суммы положительных генов в населении. Вместе с тем было подсчитано, что даже небольшая разница в детности двух или нескольких различных групп населения уже через небольшое число поколений обязательно должна сказаться в резком изменении наследственного состава популяции. Во всех руководствах евгеники фигурируют эти расчеты. Один из наиболее простых примеров – это две численно одинаковые группы, средняя детность которых 3 и 4 ребенка. Уже через одно поколение % потомков менее плодовитой группы спустится с 50 до 43; в третьем поколении он будет равен всего лишь 30 % всего населения, а через 10 поколений всего 7 % населения окажется потомками менее плодовитой расы, в то время как 93 % населения будут потомками более плодовитой, 4-детной группы. Меньше чем в 300 лет эта группа, казалось бы, только незначительно отстающая от соседней, практически таким образом вымирает. Отсюда громадное практическое значение охраны максимальной детности евгенически наиболее ценных элементов. Если бы евгенически наиболее ценные группы имели максимум потомства, мы могли бы совершенно спокойно смотреть на будущее нашей культуры. Как известно, на самом деле не только этого нет, но имеется как раз противоположная тенденция: все общественные слои, выдвигающиеся либо по линии накопления имущественных ценностей, либо по линии накопления духовной культуры, сейчас же резко снижают свою детность, и это рассматривается как автоматическая частичная или полная стерилизация лучших генотипов, что не может не привести к постепенному снижению общей суммы положительных генов и к постепенному замещению их худшими генными комбинациями.

Все это рассуждение протекает, однако, в обстановке общества имущественно неоднородного . При этом нередко делается допущение, что отбор имущественно выше стоящих слоев происходит именно на основе отбора наилучших генотипов. Социальный отбор признается, таким образом, очень многими евгенистами равнозначным отбору генотипическому. Уменьшение детности наиболее обеспеченных классов при высокой детности менее обеспеченных классов и рассматривается как постепенное выключение лучших генотипов и замена их худшими. («Социальный подъем, к сожалению, при условиях настоящего времени, заключает в себе опасность вымирания семьи» – п. 6 Положения Немецкого О-ва Расовой гигиены, 1922.) С этой точки зрения выгодно было бы для накопления хорошего наследственного фонда страны именно усиленное размножение имущественно наиболее сильных слоев населения. В этом смысле и строятся нередко различные детали евгенических программ в капиталистических государствах.

Можем ли мы, однако, с полным правом утверждать, что социальный и, в частности, имущественный отбор в результате своем является равнозначным отбору лучших генотипов? Очень трудно с полной определенностью ответить на этот вопрос, так как мы имеем здесь перед собой пример весьма сложного процесса. Действительно, мы можем усмотреть среди слагаемых этого процесса некоторые общественные тенденции, параллельные с накоплением лучших наследственных свойств, но некоторые другие компоненты этого процесса являются какогенетическими. Так, очень вероятно, что отбор хозяйственно более сильных групп неподвижного сельского населения действительно увлекает с собой в верхние экономические слои наиболее одаренные группы; естественно также допустить, что в тех странах, где духовенство питается из постоянно просачивающихся в него народных элементов, в этом духовном сословии могло постепенно скопиться большее число положительных наследственных свойств, чем в населении вообще; и еще более вероятна возможность того, что если только доступ к высшему образованию не замкнут строго каким-либо одним классом, постепенно в стране образуется наиболее образованный и имущественно сильный слой, несущий в то же время и наилучшие наследственные свойства. Однако все эти примеры иллюстрируют только одну сторону вопроса. Автоматически действующий социальный отбор может базироваться и на совершенно иных основаниях, приводя к материальному благополучию отдельных людей, и, стало быть, и целых родов как раз по признакам наименее ценным. Так, во время каждой войны в конечном счете гибнут все же наиболее храбрые, в то время как благополучно выживает целая армия приспособившихся трусов. Далее, освобождение от военной службы неполноценных создает им исключительные преимущества в отношении личного и семейного устройства и материального благополучия. И если честность, смелость и ум нередко открывают человеку дорогу, то как часто низость, подхалимство, угодничество, продажность и самая отвратительная приспособляемость точно так же «выводят в люди». Трудно, конечно, сопоставить все биологически положительные и биологически отрицательные компоненты социального отбора и сказать a priori , которые из них здесь должны перевесить и что должно получиться из всего этого в конечном счете. Вероятно, в разные исторические эпохи этот общий результат резко колебался за счет перевеса то одних, то других компонентов. Так, можно сильно сомневаться, чтобы в эпоху татарского ига или опричнины Иоанна Грозного автоматически действующий отбор выводил на поверхность всегда лучшие роды.

В результате всего этого очень сложного процесса во всяком случае мы не станем с уверенностью утверждать, чтобы общим его результатом было всегда выдвижение наследственно наиболее ценных элементов. Можно очень сомневаться в том, чтобы «богатые» были лучше «бедных» и что теперь, поддерживая усиленное размножение имущественно наиболее сильных слоев, мы могли бы уверенно содействовать накоплению положительных генов в популяции. Базировать евгеническую политику на автоматически действующем социальном отборе, значит, прежде всего, идти в темную. Евгеника, базирующаяся на этом принципе, сознательно отказывается от активной оценки лучших, что по существу дела она могла бы и должна была бы делать.

Все эти соображения, однако, исчезают там, где больше нет имущественного отбора. В социалистическом обществе имущественные различия отдельных хозяйственных групп сведены к самым незначительным, у нас нет больше «богатых» и «бедных», и бедным некуда стремиться, чтобы, накопив какой-то первоначальный капитал, с помощью его передвинуться в высшую экономическую группу. Большая или меньшая образованность и высшая или низшая рабочая квалификация – вот все те социальные неравенства, которые у нас остались. Нам нет поэтому никакой надобности спорить о том, соответствовал или не соответствовал имущественный отбор биологическому. Имущественного отбора больше нет, а биологический мы должны создать, и в создании его нам нужно опираться уже не на неверные и сомнительные социальные автоматизмы, а на уверенное применение точно установленных научных данных.

Однако если вопрос об автоматической стерилизации наиболее обеспеченных отпадает для нас в наших современных общественных условиях, то вторая часть проблемы – автоматическая стерилизация наиболее образованных – остается во всей силе. Детность падает, как известно, в связи с обоими признаками, причем следует иметь в виду, что накопление специального образования в условиях капиталистического хозяйства шло, как правило, рука об руку с улучшением имущественного положения. Более образованные тем самым делались более состоятельными. Можно было бы поэтому, пожалуй, предположить, что ограничение рождений у этих более образованных групп в основе своей имело те же соображения, которые приводят к ограничению рождений, пропорциональному имущественному благосостоянию семьи. В таком случае призрак бездетности образованных слоев потерял бы всю свою остроту в условиях имущественного равенства. К сожалению, однако, этого на самом деле нет. Как раз наши условия являются в этом отношении в высшей степени показательными. Количество детей падает пропорционально культурной квалификации родителей, хотя бы квалификация эта вовсе не означала их экономического благополучия. А.В. Горбунов опубликовал поистине трагические результаты анкеты, предпринятой в этом отношении Русским евгеническим обществом. Это создает для нас уже вполне реальную угрозу, т. к. если можно сомневаться в том, что лучшие генотипы накопляют больше имущества, то делается чрезвычайно вероятным, что в процессе отбора наиболее образованных групп генотипические условия должны играть определенную решающую роль. Однако и в отношении малой детности наиболее образованных слоев нельзя забывать, что мы имеем перед собой лишь частный случай отрицательного отбора. Борьба с этим явлением, конечно, могла бы значительно поддержать наследственный фонд небольшой наиболее квалифицированной прослойки всего населения. Однако задача евгеники шире. Мы должны думать не о сотнях или тысячах наиболее способных юношей, а о планомерном евгеническом оздоровлении всей популяции. 150-миллионная масса народа выделяет из себя численно слишком небольшой % лиц с особенно высокой духовной квалификацией, чтобы мы были вправе сознательно ограничить задачи евгеники заботами об этой последней группе.

Итак, мы стоим перед дилеммой: с одной стороны, нельзя не признать, что основная аксиома всякой евгенической программы – повышение детности евгенически наиболее ценных групп – остается для нас во всей силе; с другой стороны, мы решительно не можем опираться на автоматическое выдвиженчество как на критерий этих евгенически ценных групп, т. к. накопление имущественных ценностей у нас невозможно, да и теоретически вовсе не должно быть отождествляемо с выдвижением лучших, а накопление высших духовных ценностей, которое, по-видимому, может быть в значительной степени отождествлено с выдвижением наиболее одаренных, является лишь частным случаем и еще не разрешает всего вопроса. Я думаю, что выход из этого положения существует в виде определенной евгенической задачи, которую возможно разрешить только в условиях строительства социалистического государства. На этом уровне хозяйственного развития только и делается практически осуществимой активная роль государства в определении наиболее евгенически ценных групп. Евгеника у нас уже не вынуждена «идти в темную», а может выработать и провести в жизнь свою собственную строго научную программу.

Все евгенические программы единодушно выставляют, как основу положительной евгеники, «поощрение рождения детей теми, кто наделен благоприятными наследственными качествами» (п. 8 программы Американского евгенического общества), но лишь в условиях имущественного равенства становится возможным организованное государственное определение этих наследственно наиболее ценных групп. Кроме того, здесь нельзя базироваться только на пропаганде и уговорах, только распространять убеждение, что ограничение своей семьи одним или двумя детьми ведет к быстрому вымиранию рода и т. п. (п. 4 программы Английск. евгенич. о-ва). На стороне генотипически лучших родительских пар должны быть организованно созданы определенно лучшие условия для деторождения. Государство должно активно вмешаться в плачевные результаты современной беспорядочной панмиксии.

Какие же наследственные качества расы должны быть предметом социальной охраны и в какой форме эта социальная охрана должна быть осуществлена?

По первому из этих вопросов мы опять-таки находимся в исключительно выгодном положении, т. к., при возможности широкого социального законодательства, мы и здесь можем не идти в темную, а вполне ясно и четко ставить себе цели. Наиболее евгенически ценными группами в первую очередь должны быть признаны наиболее интеллектуально одаренные. Все те качества, которые представляются ценными для будущих поколений, – все, что характеризует лучший интеллект – активность, инициатива, воля, внимание, память, критическая способность, все виды особой одаренности, – все это является несомненно положительным и заслуживает государственной охраны. Дети «умных» должны в каждом последующем поколении давать все больший и больший % популяции по сравнению с детьми «глупых». В этом и состоит главное и наиболее существенное улучшение генотипического фонда страны. Цель этого искусственного отбора – заменить постепенно всю популяцию «детьми умных». Я не думаю, чтобы нужно было кого-нибудь убеждать в колоссальной практической важности такого ценного сдвига. А для того, чтобы, руководя этим искусственным отбором, не ошибиться, необходимо как раз эти психологически ценные качества и определять у родителей при отнесении их к той или другой евгенической категории.

Что психическая одаренность есть явление наследственно обусловленное, на доказательство этого, я думаю, уже не надо тратить времени. Правда, мы далеко еще не разбираемся в точной генной структуре отдельных компонентов личности, и нет сомнения в том, что мы имеем здесь перед собою явления чрезвычайно сложной генетической природы. Уточнить все эти вопросы означало бы, конечно, значительно облегчить и прикладные евгенические задачи. Однако практическая евгеническая политика делается возможной уже в переживаемый нами период, т. к. для нее, в сущности, достаточно знать, что одаренность в целом относится к признакам, передающимся по наследству. Создавая на стороне лучших фенотипов условия, благоприятствующие рождению лишнего ребенка, мы тем самым неизбежно будем улучшать генотипический состав населения. Это очень понятно и просто для всех тех признаков, которые подчиняются доминантному менделированию. Но это в равной мере приложимо и для признаков рецессивных. Если семьи ценных рецессивных гомозиготов, поощрять размножение которых необходимо, будут иметь по одному лишнему ребенку, сумма рецессивных генов, хотя бы и в гетерозиготном состоянии, несомненно нарастет в следующем поколении; при планомерном проведении этого процесса желательные рецессивные задатки в популяции должны все больше увеличиваться. Стало быть, все больше будут повышаться шансы и для встречи этих задатков, и для рождения ценных гомозиготов. Культивирование ценных рецессивных задатков есть, таким образом, процесс разве только несколько более медленный, чем культивирование задатков доминантных, но отнюдь не процесс утопический. То же касается, конечно, и рецессивных задатков, заключающихся в Х -хромосоме, по-видимому, особенно богатой ценными наследственными возможностями.

Широко намеченные цели оздоровления генотипического фонда страны совершенно противоположны задачам создания небольшого генетически ценного слоя населения. Только в этом последнем случае мы были бы вправе рекомендовать для наиболее одаренных отыскивать себе всегда наиболее одаренную пару, предоставив худшим комбинироваться с худшими. «Если умный будет выбирать себе умную жену, то оставшийся дурак женится на оставшейся дуре, и еще вопрос, кто из них наплодит больше потомства» (Серебровский). Государственный евгенический контроль, если только он будет иметь в виду не утопию, а вполне реальную политику, должен исходить обязательно из учета случайной панмиксии. Как бы ни комбинировались фенотипы, если на стороне лучших фенотипов будет всегда хотя бы небольшое преимущество детности, нет сомнения в том, что в каждом последующем поколении эти лучшие фенотипы будут появляться все чаще и чаще, пока в результате всего процесса их перевес не выльется в ясную форму изменений основных свойств расы.

Не следует, однако, закрывать себе глаза на то, что государственная забота об усиленном размножении лучших есть дело не нескольких поколений, а постоянная забота на весьма длинные исторические сроки. Искусственно увеличенное число каких-нибудь фенотипов сейчас же станет возвращаться к прежним естественным отношениям (см. исследования Ю. Филипченко о конкордантном отношении гамет в установившейся популяции), как только размножение будет снова предоставлено случаю. С этой точки зрения задача государства может быть формулирована как длительное сохранение искусственного дискордантного, но наиболее выгодного для населения соотношения гамет. Это ясно потребует больших и долгих усилий и в будущем будет, вероятно, одной из главнейших задач всякого правительства.

Непосредственная психологическая расценка родителей для отнесения их к той или другой геногруппе устраняет, между прочим, сразу трудно разрешимый в настоящее время для западной евгеники вопрос о преимущественной поддержке той или другой расы. Как известно, учение о неодинаковой одаренности человеческих рас привело многих современных евгенистов к признанию необходимости евгенической защиты как раз определенно лучших рас. В частности, в роли лучшей расы фигурирует на первом месте северная раса. Русские евгенисты против такой расовой расценки усиленно возражали, но мне думается, не всегда исходя из правильных оснований.

Действительно, нельзя не сознаться, что перенесение центра тяжести практической евгеники на охрану определенной расы есть опять-таки та же «игра в темную», которую мы должны заменить ясной и четкой целью. Почему считается выгодным для человечества охранять эту расу высоких голубоглазых блондинов? Ведь не потому, конечно, что нам «нравятся» голубые глаза, высокий рост и другие ее атрибуты, а потому, что раса эта, по-видимому, действительно несет с собою весьма часто ценные психологические свойства. Воспользовавшись этой сомато-психологической корреляцией, мы будто бы и можем вести отбор по внешним признакам, имея в виду конечной целью размножение даровитых людей. Как эта тенденция ни была бы, может быть, неприятна для представителей других рас, будь она биологически правильна, нам было бы, пожалуй, трудно против нее возражать. Но как раз и здесь, подобно рассмотренному выше вопросу о выдвиженчестве, рассуждающая таким образом евгеника выбрала себе окольный путь. Гораздо прямее мы подойдем к цели, если станем организовывать широкий евгенический отбор как раз по тому признаку, который нам больше всего нужен, т. е. как раз на основе психологической одаренности . Увлечет ли за собой этот психоотбор какие-нибудь антропологические признаки, изменится ли под влиянием этого отбора соматическое строение популяции или нет, для государства безразлично. Будут ли строить нашу будущую жизнь блондины или брюнеты, люди с плоским затылком или с выдающимся затылком, высокие или низкие – это с государственной точки зрения нам совершенно неважно. Но нам до крайности необходимо, чтобы эту будущую жизнь строили люди смелые, решительные, одаренные и способные к большой моральной дисциплине и к широким государственным концепциям. Создание этой новой породы людей и должно стать нашей евгенической целью. Евгенический отбор, построенный непосредственно по признаку психической одаренности, бьет прямо в самую цель действительного улучшения человеческого рода и если евгенисты Запада не выставляют этого принципа («Eine direkte Z?chtung von Menschen wird f?r die Rassenhygiene niemals in Betracht kommen» – Lenz), то это, вероятно, прежде всего потому, что для проведения его нужен ряд объективных социальных предпосылок, и прежде всего, конечно, уничтожение имущественного неравенства населения.

Итак, нами мыслится длинная и плодотворная работа, в результате которой, после правильно проведенной пропаганды, организуется обязательный евгенический осмотр городского населения Союза. Центром тяжести обследования является установление врожденной одаренности по предварительно хорошо выверенным тестам, причем последние должны быть построены таким образом, чтобы здесь совершенно не влияли на конечный результат предшествующее обучение или воспитание. Согласно результатам обследования каждый гражданин или гражданка заносится в соответственную высшую или низшую геногруппу. Создать стандарт психо-евгенического исследования должно очень компетентное учреждение, и стандарт этот должен быть предварительно выверен на избранной группе населения для определения относительной частоты в населении представителей разных категорий. При отнесении осматриваемого в ту или иную группу одаренности не должны приниматься в расчет никакие сословные или национальные признаки. Однако возможно, что для мужчин и женщин придется установить разные стандарты. Работу должны проводить специалисты, прослушавшие предварительно специальные курсы в Центральном Евгеническом Институте. Всем делом евгенического контроля ведает высший Евгенический Совет Республики. Должны быть приняты все меры к полной объективности работы евгенического осмотра, чтобы никакие личные, родственные или сословные или расовые симпатии врачей-обследователей не могли отражаться на результате их работы. Планомерным проведением этой программы удастся постепенно разбить все городское население на отдельные геногруппы.

Евгеническая охрана людей 1-й геногруппы должна состоять в том, что государство именно в отношении этой группы должно посредством пропорционального увеличения заработка компенсировать для нее расходы, связанные с деторождением . В отношении этой группы выгодно развить максимальную экономическую поддержку, напр., увеличивать жалование на 50 % с рождением каждого ребенка, и кроме того, установить единовременные премии для 3-го, 4-го и т. д. ребенка. При этом должно быть совершенно безразлично, муж или жена относится к 1-й геногруппе, государственная поддержка должна иметь место в обоих случаях. Очень возможно, что в отношении этой геногруппы придется делать и ряд других льгот, касающихся воспитания и образования детей и т. д. Но дети, родившиеся от такого брака, сами автоматически не должны пользоваться никакими евгеническими преимуществами, а должны будут снова, по достижении совершеннолетия, участвовать в евгеническом конкурсе на общих основаниях. Нет сомнения в том, что перечисленными мероприятиями удастся значительно поднять детность первой группы.

Следующая по квалификации геногруппа также может пользоваться некоторой поддержкой государства, но уже в меньшем размере. 3, 4-я и следующие геногруппы в вопросах своего размножения должны быть предоставлены самим себе, точно так же, как в настоящее время предоставлено само себе в этих вопросах все население СССР. В отношении же наиболее низко стоящей геногруппы, напр., 5-й, при делении популяции на 5 групп, которая должна соответствовать границе дебильности, должны быть приняты решительные меры для ограничения ее размножения: с одной стороны, всем таким лицам должны вручаться специальные листки с описанием низкого умственного уровня возможного у них потомства, с решительным отсоветованием деторождения и, наоборот, с рекомендацией подвергнуться добровольной стерилизации; с другой стороны, имея в виду сравнительную безуспешность мер, основанных на одном только убеждении, представители этой группы должны быть как-то материально заинтересованы в том, чтобы выполнить даваемый им совет. Легче всего это может быть достигнуто назначением единовременной государственной денежной премии тем из них, которые согласятся добровольно подвергнуться стерилизации.

Таковы должны быть основные принципы евгенического психоотбора, который таким образом заключает в себе как положительную, так и отрицательную программу. Как мы указывали выше, конечной целью этой политики должно быть создание численного перевеса в каждом следующем поколении на стороне потомков более одаренных групп.

Однако такой государственный контроль над деторождением не может существовать в виде изолированного мероприятия, так как отбор по принципу одаренности сплошь и рядом будет крайне затруднителен, если, как это часто бывает, исследуемый субъект окажется одновременно носителем ценных психических свойств и какой-либо патологической наследственной нагрузки.

Так, одаренный, даже талантливый человек может быть в то же время явным шизоидом либо происходить из семьи, насыщенной шизоидной наследственностью и даже заключающей в себе настоящие случаи шизофрении. Пожертвовать ценными психическими задатками такого рода было бы, конечно, неправильно; с другой стороны, рекомендовать явным шизоидам усиленное деторождение было бы не менее неосмотрительно. Практическое решение такого вопроса должно было бы заключаться в том, что при наличности дополнительной патологической нагрузки параллельно работающее медико-евгеническое бюро должно активно вмешаться в смысле дачи правильного брачного совета; так, талантливый шизоид вышеописанного типа может жениться без риска иметь шизофреников-детей лишь на девушке из семьи, совершенно свободной от шизоидных генов. Государственной евгенической охраной он будет пользоваться лишь в том случае, если брак его будет специальной консультацией признан евгенически безопасным.

Этот параллельный медико-евгенический контроль над браками будет в состоянии, кроме того, содействовать расщеплению ценных и патологических элементов в одной и той же семье. Исследования Филипченко над наследственностью наиболее одаренных ученых показали, что в семьях их чаще, чем в населении вообще, встречаются душевнобольные. Однако это решительно не означает, что те и другие качества зависят от одного и того же наследственного задатка. Наоборот, чрезвычайно вероятно вместе с Филипченко допустить, что здесь мы имеем вследствие разных причин (напр., межрасовое скрещивание) своеобразный сдвиг в относительной численности гамет, приведший к тому, что в популяции такого рода образуется численный перевес нескольких различных рецессивных фенотипов. Если это так, искусственная охрана, resp., ограничение деторождений легко может содействовать устранению одних, неблагоприятных наследственных качеств и преимуществу других, благоприятных.

Итак, параллельно с основной работой комиссий по психоотбору должна все время идти крупная работа медико-евгенических и брачных консультаций. Определяя различные наследственные заболевания или аномалии, консультации эти в одних случаях будут предоставлять все решение основной отборной комиссии, в других случаях – требовать обязательно контроля брака, еще в иных комбинациях – советовать ограничение числа детей, наконец, иной раз решительно отсоветовать всякое размножение определенных родительских пар или одного из родителей. Бездетность родительской пары, в которой наследственно дефективным является муж, легко может быть заменена искусственным оплодотворением «рекомендованной спермой». К этой последней мысли постепенно может быть приучено население, но думается нам, для практики искусственного оплодотворения все же недостаточно одной только пропаганды будущего прекрасного евгенического идеала; гораздо более реальным толчком для этого может быть прямая опасность рождения больных детей (напр., муж с маниакально-депрессивным психозом + здоровая жена). Таким образом, рекомендация искусственного оплодотворения должна быть, думается нам, ограничена теми случаями, где она может заменить собою желательно полную бездетность ввиду плохой наследственности мужа. Возможно, однако, что в более отдаленном будущем, при сильном сдвиге наших условных установок и при привычке к этой мере, она сможет быть использована и в положительных евгенических целях, как об этом говорят Christian Ehrenfels и А. С. Серебровский.

Работа евгенических комиссий должна иметь место в отношении городского населения, отличающегося своей слабой рождаемостью. Должен быть определен тот minimum рождаемости для каждого города, который достаточен для того, чтобы данный город подвергся действию евгенического закона.

Вся эта работа, конечно, может быть начата лишь после очень длинной подготовки. Ряд лет должен быть употреблен на то, чтобы в специальном евгеническом центре («Высший Государственный Евгенический Совет») были точно выверены формы психотехнического испытания одаренности, проверены списки болезненных мутаций, уточнены неясные еще в настоящее время многие вопросы патологической наследственности, составлен финансовый расчет евгенической реформы, обсуждены все детали евгенического законодательства, намечен план постепенного включения крупных центров в сферу действия евгенического закона, разрешен вопрос о кадрах для евгенического обслуживания населения. Эта работа потребует многих лет и содружества целого ряда специалистов: генетики, биологи, врачи разных специальностей, психологи, психотехники, статистики, биометрики, экономисты и юристы должны принять в этой работе ближайшее участие. Евгенический центр, в котором должна вестись вся эта подготовительная работа, должен быть щедро обставлен в смысле возможности провести здесь самым точным образом необходимые контрольные исследования. Мы часто любим теперь, намечая план какой-либо работы, сейчас же оговаривать и срок, в который она может быть закончена. Нужно ли это для предварительной разработки евгенического закона? Может быть, и нет. Но если нужно, условимся считать пятилетний срок достаточным для этой работы при условии ее сильной государственной поддержки и привлечения к этому делу достаточного числа первоклассных специалистов. Нечего говорить, что исследовательская инициатива отдельных институтов или обществ, конечно, недостаточна для всей намеченной выше предварительной работы, а это должно быть делом государства.

Дело же институтов, обществ и частной научной инициативы – ставить пока эти вопросы, привлекать к ним внимание, всячески содействовать популяризации евгенической программы, обсуждать ее принципиальные основы. С этой точки зрения мне и интересно было бы подвергнуть научной дискуссии выставленные выше мною положения. Сущность их сводится к тому, что в центре евгенической программы в социалистическом обществе должна быть планомерная государственная организация евгенического отбора, касающаяся населения местностей с падающей рождаемостью, причем отбор должен строиться именно по принципу определения интеллектуальной одаренности, а результатом его должно быть государственное содействие усилению детности интеллектуально наиболее сильных групп; этот отбор должен быть дополнен широким отбором по медицинским показаниям и широкой организацией брачных консультаций.

Эту задачу я считаю для нашей евгеники центральной, и мне думается, что на пропаганду евгенического отбора мы должны употребить все наши силы. Социалистическое общество может и должно далеко перешагнуть в этом отношении капиталистические страны, так как только в наших условиях может быть поставлен и разрешен во всей широте вопрос об улучшении наследственных качеств всего населения, независимо от его расового, национального, сословного или имущественного разделения.

Я не считаю, конечно, что с введением этой центральной программы мы должны отказаться от всех других евгенических мероприятий. Они остаются во всей силе: нужна и широкая евгеническая пропаганда, и облегчение ранних браков, и борьба с т. н. расовыми ядами, и реформы налоговой системы, и точное изучение результатов межрасового скрещивания, и евгеническая оценка колонизации, и создание новых научно-исследовательских учреждений, и изучение т. н. малых народностей, и т. д. – но все эти мероприятия повторяют лишь то, что уже давно выработано евгенистами Запада, и хотя и клонятся все к одной отдаленной евгенической цели, но в сущности являются мероприятиями окольными, а не прямыми. Между тем как раз мы живем в эпоху неограниченных возможностей, в эпоху совершенно исключительную в истории человечества, и нам пристало не просто идти по чужим следам, а непосредственно и смело разрешать социальные проблемы.


Глава II РУССКОЕ ЕВГЕНИЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО

На допросе Я. С. Аграновым в ВЧК 28 февраля 1920 года по делу Тактического Центра Николай Константинович Кольцов, отвечая на вопрос о политических взглядах и деятельности, сформулировал свои предпочтения: «…В своем отношении к политике я руководствовался биологическими взглядами. Современная эвгеника – наука об облагорожении человеческого рода, учит нас, что судьба человечества определяется не столько изменением внешних условий, в которых живут люди, сколько изменением наследственных способностей человеческой природы. Оставляя в стороне чисто физические свойства, я нахожу, что в области характера в человечестве идет борьба между двумя определенными наследственными типами: один активный, полный исканий, потребности исследовать новые пути, невзирая на трудности и опасности, которые неизбежны на этих путях – я называю этот тип: Homo sapiens explorans. Другой тип – пассивный: H. s. inertus; люди этого типа пользуются знанием лишь для того, чтобы закрепиться на проложенных другими путях, уметь хорошо приспособиться к жизни и обойти искусно все трудности судьбы. Совершенно ясно, на стороне какого типа лежат симпатии ученого биолога-эволюциониста, дело жизни которого всегда одно – исследование истины».

Сам Кольцов был, разумеется, ярко выраженный explorans и особь с врожденным фактором независимости, пользуясь его словами. Он продолжал:

«…Судьба России зависит прежде всего от того, удастся ли в ней сохраниться и размножиться первому – активному – типу или возьмет перевес тип инертный и драгоценные гены активности погибнут. Тогда русский народ ожидает судьба народа-парии, рабство духовное, если не физическое, перед другими народами. Но я верю, что гены активности широко рассыпаны в народных массах…» [51]

Отвечая на ходатайства влиятельных в то время общественных деятелей и крупных большевиков, В. И. Ленин лично велел отменить приговоры некоторым из лиц, проходивших по делу Тактического Центра, включая приговоренного к смертной казни Н. К. Кольцова. Впоследствии Кольцов пережил ряд серьезных атак, когда критики пытались найти хоть что-то, в чем его можно было бы публично обвинить. Характерно, что при В. И. Ленине и при И. В. Сталине никто ни разу не вспомнил и не поставил ему в упрек политических обвинений 1920 года [52] .

Ради удовлетворения интереса к евгенике и биологии человека, а также интереса к физико-химическим методам в биологии, Николай Константинович Кольцов (1872–1940) [53] создал в Москве Институт экспериментальной биологии. Институт был утвержден летом 1917 г., в бытность В. И. Вернадского товарищем министра народного просвещения Временного правительства. В составе ИЭБ был Евгенический отдел. Кольцов организовал и возглавил Русское евгеническое общество и «Русский евгенический журнал», и с 1922 по 1930 год вышло 7 томов по 4 выпуска (1-й том выходил в 1922–1924 гг.), с помощью которых консолидировал обширное и разнообразное евгеническое движение.

«Мысль о создании в Москве евгенической организации неоднократно возникала у нескольких научных работников за последние 5 лет, но успешные конкретные шаги в этом направлении были предприняты только осенью прошлого года группой деятелей, работающих по созданию отдела расовой гигиены при Социально-Гигиеническом музее Н. К. Здрава. Среди них находились несколько академических работников, врачей и сотрудников административных учреждений Н. К. З., а именно, члены Комиссии по отделу расовой гигиены: Богоявленский, Викторов, Дауге, Захаров, Кольцов, Марциновский, Мольков, Прохоров, Сысин, Шифман, Юдин. Среди этой комиссии было высказано убеждение в своевременности устройства научного Евгенического общества, был выработан проект устава и организовано публичное учредительное собрание о-ва 15 октября 1920 года, в доме Санитарного Просвещения на Тверской улице» [54] .

Окончательное сформирование общества, регистрация членов, избрание Бюро произошло на следующей встрече – в первом заседании общества, происходившем 1920 ноября 1920 г. в Институте экспериментальной биологии. Было избрано Бюро, сперва временное, в составе Н. К. Кольцова (председатель), Т. И. Юдина, В. В. Бунака, потом постоянное в составе тех же и еще Н. В. Богоявленского и А. С. Серебровского. С этого момента общество начало свою деятельность как определенная организация – РЕО при ГИНЗ’е [55] . На первом заседании общества в его состав вошли 30 человек; к концу первого года работы число членов было 82. В этом составе преобладали академические работники, биологи и медики, и руководители общества сетовали, что на призыв к совместной работе медленнее откликались представители общественных, экономических и исторических наук.

6 ноября 1923 года НарКомВнуДел утвердил Устав Русского евгенического общества. Приведу главу I устава.

«I. Общие положения

§ 1. Общество имеет целью объединение в РСФСР лиц, научно работающих в области евгеники и расовой гигиены, а также научную разработку относящейся к этой области вопросов, распространение соответствующих сведений и пробуждение интересов к задачам общества в общественной среде.

§ 2. Для осуществления указанных в § 1 целей общество:

а) заслушивает и обсуждает доклады по своей специальности;

б) устраивает публичные чтения, диспуты, исполнительные собрания и т. п.;

в) открывает курсы учебного характера с предварительного разрешения соответствующих органов управления Народного Комиссариата Просвещения;

г) организует наблюдения, сбор коллекций и материалов, поездки и экскурсии;

д) устраивает лаборатории, клиники, опытные станции, наблюдательные пункты, музеи, постоянные и периодические выставки и т. д.;

е) создает библиотеки по своей специальности;

ж) присуждает премии за представленные в общество работы;

з) печатает свои труды;

и) организует съезды по своей специальности;

к) открывает филиальные отделения в других пунктах.

Примечание. Поименованные в § 2 полномочия общество осуществляет на основаниях и в пределах существующих узаконений.

§ 3. Общество имеет печать со своим наименованием» [56] .

Далее следуют: Глава II, §§ 4–10, «Состав общества». Глава III, § 11, «Средства общества». Глава ГУ, §§ 12–17, «Собрания общества». Глава У, §§ 18–21, «Правление общества». Глава VI, §§ 22–24, «Ликвидация общества».

В речи «Улучшение человеческой породы», открывшей первое заседание общества, Н. К. Кольцов рассуждал, среди прочих, на тему, какими должны быть условия, при которых методы зоотехнии дадут основу антропотехники, то есть практической евгеники, – он признает их невыполнимыми, а практические меры евгеники невозможными. «Для этого нам пришлось бы или перенестись воображением далеко назад, ко временам, когда могущественные властелины управляли своими подданными как рабами, или же дать простор своей фантазии и на минуту вообразить, что осуществилась идея знаменитого английского писателя Уэльса и на поверхность земли опустились жители планеты Марса, обладающие величайшими знаниями и недоступной для нас техникой марсиане…»

«…Марсианин, вооруженный знаниями законов наследственности и желая быстро провести подчинение человечества, сразу истребил бы всех непокорных, не желающих подчиняться тяжелым условиям рабства, и не только их самих, но и всех их детей. Конечно, осталось бы достаточное количество людей, готовых подчиниться всякому режиму, лишь бы только сохранить свою драгоценную жизнь, так как в человечестве всегда были, и теперь имеются, и еще надолго сохранятся прирожденные рабы». Марсиане могут взять власть, продолжал Кольцов, только «систематически истребляя всех особей с врожденным фактором независимости». Отмечая, что подобными делами могли бы заняться ранее не марсиане, а реальные русские помещики и американские рабовладельцы, Кольцов настоятельно подчеркивает: «Современный человек не откажется от самой драгоценной свободы – права выбирать супруга по собственному выбору, и даже там, где существовала крепостная зависимость человека от человека, эта свобода была возвращена рабам ранее отмены всех других нарушений личной свободы» [57] .

Кольцов определяет евгенику как науку о благородстве человека. Но евгеника не наука! Гальтон считал евгенику религией – ортодоксальным религиозным догматом будущего человечества, и Кольцов называет евгенику религией будущего.

Кольцов уделил внимание злободневному вопросу евгенического значения войн и революций и пришел к выводу об антиевгеничности революций, уничтожающих наиболее активную часть расы.

Основную часть речи Кольцов посвятил анализу отличий евгеники от зоотехнии и сформулировал евгеническую программу, которую, с наших позиций, можно назвать программой генетики человека и медицинской генетики. Она начала реализовываться в ИЭБ в 1920-е годы. Русская евгеника радикально отличалась от одновременной американской евгеники старого стиля [58] (которую позже английские и американские генетики вытеснили реформаторской евгеникой). Но евгеника Кольцова включала, помимо генетики человека, также эволюцию человека и генетику популяций человека.

В другой важной речи, читанной в январе 1923 г., «Генетический анализ психических особенностей человека», в разделе «Влечения» Н. К. Кольцов между прочим отметил ницшеанскую волю к власти большевиков: «Влечение к власти, самое сложное из органических влечений, подлежит исследованию путем изучения психических характеристик выдающихся деятелей и их генеалогий. Такое изучение в значительной степени совпадает с изучением генетики организаторов, талантов и гениев… В иную форму то же самое стремление к власти и организаторству выливается у революционеров… В русской коммунистической прессе в дни юбилея партии высказывалось меткое определение: в истории развития партии разница между большевиками и меньшевиками сказывалась не столько в теоретических разногласиях, сколько в темпераменте лиц, распределявшихся по обеим фракциям (статья Н. А. Семашко в «Известиях В.Ц.И.К.»)» [59] .

За первый год работы РЕО прошло 19 заседаний, в том числе одно публичное и одно совместное с Антропологическим отделением О-ва любителей естествознания, антропологии и этнографии. Собрания происходили по пятницам, раз в две недели, в помещении ИЭБ, иногда в Доме ученых. Было заслушано 26 научных сообщений, освещавших научные проблемы, фундамент евгенического учения (эти сообщения не касались практических мероприятий, диктующихся евгеническими идеалами). Наследственности у человека было посвящено 6 докладов из 26, генеалогиям – 3, роли естественного отбора в жизни человеческого общества – 2, социальной стороне вопроса – 4, морфологической – 5, общим вопросам евгеники – 6 докладов. Доклады публиковались в «Русском евгеническом журнале», и они все названы в содержании журнала. Примерно это же соотношение тем докладов сохранялось в течение нескольких последующих лет работы общества.

Наряду с этой работой общество уделяло место на своих заседаниях и организации чисто исследовательских работ, включая разработку анкеты («Семейный опросный лист для изучения наследственности физических и психических свойств»). Деятельность общества происходила в сотрудничестве с аналогичным по заданию Евгеническим отделом при ИЭБ, который в этот год предпринял посемейное исследование типов агглютинации крови в целях выяснения их наследственной природы. Первую небольшую экспедицию для производства евгенических наблюдений общество организовало по Среднему Поволжью. Для привлечения статистических демографических и санитарных материалов намечалось создание одной-двух опытных евгенических станций, пробных наблюдательных пунктов при сельских больницах, а в дальнейшем – при некоторых школах. На евгеническом семинарии проф. Н. К. Кольцова при Медико-педологическом институте разбирали музыкальные генеалогии, собранные студентами института, I и II университетов, их обобщил для общества В. В. Сахаров.

В ноябре 1921 г. общество было принято в Международное евгеническое объединение, его представителем в постоянном Комитете был избран Кольцов.

В 1922 г., втором году своей жизни, РЕО имело 13 общих собраний, на которых было сделано 24 научных сообщения; численность общества выросла с 82 до 95 членов.

В 1923 г. было образовано Одесское филиальное отделение РЕО и Комиссия по изучению еврейской расы. В этой связи число членов возросло с 95 до 110 человек. В Евгеническом отделе ИЭБ велись исследования наследственных свойств крови, в том числе типов агглютинации и содержания каталазы; был проведен ряд генеалогических исследований; шла работа по антропологическому и генетическому изучению близнечества. За этот год состоялось 15 заседаний, на которых было заслушано 25 сообщений.

В 1924 г. состоялось 11 заседаний с 15 сообщениями; было создано Ленинградское отделение с председателем проф. Ю. А. Филипченко; к концу 1924 года в одном только Московском отделении состояло 129 человек.

В 1923–1924 гг. было создано большое (44 человек) Саратовское отделение РЕО с проф. М. П. Кутаниным во главе [60] .

В декабре 1927 г. Московское общество невропатологов и психиатров им. А. Я. Кожевникова учредило при обществе «Генетическое бюро» [61] , заведующим был избран проф. С. Н. Давиденков.

Важнейшей задачей РЕО была пропаганда медико-генетических знаний. В 1923 г. дело шло к созданию Общества евгенической пропаганды (при Музее социальной гигиены), но оно не возникло. Впрочем, «Русский евгенический журнал» хорошо выполнял функцию медико-евгенического и медико-генетического просвещения.

В работе общества принимали участие нарком здравоохранения Н. А. Семашко, профессора Г. И. Россолимо, Д. Д. Плетнев, С. Н. Давиденков, А. И. Абрикосов, нарком просвещения А. В. Луначарский, антрополог В. В. Бунаки многие другие.

Этой работе сочувствовал Максим Горький, отвечавший на вопросы Кольцова для адреса Годичному заседанию общества 22 октября 1926 г. «Родословные русских выдвиженцев», где речь шла также о родословных Федора Шаляпина, физиолога Н. П. Кравкова, Леонида Леонова и современных писателей и где сформулировано понятие генетики популяций «генофонд» [62] .

В «Журнале» были впервые напечатаны генеалогии Ч. Дарвина и Ф. Гальтона, рода Аксаковых, рода графов Толстых, потомков сподвижников Петра бар. П. П. Шафирова, декабристов Муравьевых, Бакуниных, А. С. Пушкина, П. Я. Чаадаева, Ю. Ф. Самарина, А. И. Герцена, кн. П. А. Кропоткина, кн. С. Н. Трубецкого, Карла-Эрнста Бэра, гр. С. Ю. Витте и др.

В кольцовском Институте экспериментальной биологии Генетический отдел С. С. Четверикова, противника евгеники, разработал в 1920-е годы два направления, которые дали своеобразие русской медицинской генетике. Это, с одной стороны, популяционно-генетическая теория Четверикова, трактовавшая проблему природы изменчивости и механизмов ее поддержания в популяциях, и теория роли случайных процессов в эволюции Д. Д. Ромашова. С другой стороны, это феногенетическая линия исследований школы Четверикова; в цепи «ген – признак» она придавала первостепенное значение процессу развития, идущему от гена. Основой этих работ была теория генотипической среды Четверикова; к ней относятся исследования неполного и варьирующего проявления гена, проведенные Н. В. Тимофеевым-Ресовским и его общая схема действия гена; принцип флуктуирующей асимметрии Б. Л. Астаурова; всестороннее изучение наследственных гомеозисов Е. И. Балкашиной; представление о полях действия генов П. Ф. Рокицкого и др. [63] .

Н. К. Кольцов широко понимал евгенику и включал в нее эволюцию человека, составление генеалогий, географию болезней, витальную статистику, социальную гигиену и ряд демографических тем. Но прежде всего это были инициированные и руководимые им исследования генетики психических особенностей человека, типов наследования цвета глаз и волос, биохимических показателей крови и групп крови, роли наследственности в развитии эндемического зоба, обследование монозиготных близнецов (к 1925 г. в ИЭБ было обследовано 105 пар близнецов Москвы) – тема, идущая от Гальтона.

Об отрицательном отношении общества в отношении мер негативной евгеники говорит публикация реферата едкого выступления Дж. Б. Шоу «В защиту дегенератов», подготовленного Т. Юдиным: «Если стремления евгеников исполнятся и не будет больше больных, дегенератов, слабых умом и волей, что будет с людьми? Ни минуты покоя, ни дня мира, никто не захочет исполнять будничную работу, для которой вовсе не нужно первоклассной интеллигентности; мы должны иметь массы, которые делают, что им прикажут. Всегда должно быть два класса: один, который находит функции и средства для работы, и второй, который ее исполняет без особых размышлений» [64] .

В евгенических докладах и статьях Кольцов постоянно подчеркивал роль биологического разнообразия (и, шире, желательность разветвленных открытых полииерархических систем, биологических и социальных). Все, чем он занимался, говоря о евгенике, резко отличалось от одновременной евгеники американского старого стиля, mainline-евгеники. На деле он готовил программу исследований в области генетики человека, которую позже передаст С. Г. Левиту.

Кольцов вел переписку с Максимом Горьким, рассчитывая выяснить генетические истоки одаренности мировой знаменитости. Почти тогда же Горькому писал И. Б. Галант, не скрывая желания монополизировать Горького как объект многолетнего исследования. Он хнычет и жалуется: «…Этот раз выступает против меня патентованная наука, ее величество Евгеника, в лице проф. Н. Кольцова. Знаете его?..» (30.XII.26). Горький знал Кольцова, восхищался им, встречал его не раз в любимой обоими Италии, переписывался с ним, помогал ему спасать и его учеников, и его институт. Галант пишет: разве Кольцов прославит Вас так, как сделаю это я? – На его письмо от 1.III.27, на ругани в адрес Кольцова, Горький наложил резолюцию – «дурак!» [65] .

Статьи Галанта – все о Горьком – напечатаны в «Клиническом архиве» Г. Сегалина (содержание журнала см. в гл. V). Кольцов выразил неприятие позиции Галанта (конечно, и политики Сегалина и его журнала) в «Родословных…», в разделе, посвященном Горькому: «В русской медицинской литературе была недавно нелепая попытка изобразить предков М. Горького в виде ужасных психопатов и запойных алкоголиков. Но это, конечно, неверно…Нет, в данном случае мы должны пройти мимо старой, а теперь вновь оживающей теории о связи между гениальностью и патологией! Максим Горький – здоровый человек» [66] .

Пропаганда генетических знаний, в том числе применительно к человеку, занимала видное место в евгенике Кольцова. Он читал многочисленные публичные лекции, чрезвычайно популярные в 1920-х. Он рассказывал фабричным работницам, как наследуются признаки у человека и что делать, чтобы будущий малыш рос здоровым ребенком. Большой интерес вызывали его радиолекции по евгенике. На съезде животноводов в 1923 г. Кольцов убеждал участников в необходимости изучать генетику и отказаться от ламаркизма и т. д. На курсах ГИНЗ для врачей по санитарии и эпидемиологии 1922 г. его заключительная лекция стала своего рода введением в генетику человека.

К евгенике Кольцова, ее различным аспектам, ее судьбе мы вернемся в других главах.

* * *

Печатается содержание семи томов «Русского Евгенического Журнала» за 1922–1930 годы и основополагающие евгенические тексты Н.К. Кольцова.


Улучшение человеческой породы{5} Речь в годичном заседании Русского евгенического общества 20 октября 1921 года Н. К. Кольцов

Совсем недавно – только в двадцатом веке – сложилась новая биологическая наука, получившая название «евгеника» от греческих слов: ?? – хороший, благий, и ????? – род, т. е. наука о благородстве человека. Термин «евгеника» появляется еще в конце прошлого столетия, но лишь в настоящем он получил прочное определенное значение. Появились книги, посвященные этой науке. В Англии, Германии, Америке, а потом и в других культурных странах возникли Евгенические Общества, которые, насчитывают тысячи членов. При них создались научные журналы, специально посвященные разработке вопросов евгеники. И в обычную прессу проникло это слово.

Сознание необходимости заботиться об облагороживании человеческой породы отразилось даже в законодательствах некоторых стран: парламенты различных штатов Америки вотируют законы, которые проникнуты евгеническими идеями. Раздаются голоса, требующие, чтобы евгеническая идея стала революционной религиозной идеей, которая заняла бы первое место среди идей, объединяющих вокруг себя широкие массы человечества.

Можно, пожалуй, спросить себя: что же в этой идее, в этой мечте облагородить род человеческий такого нового, чтобы ее связывать с успехами биологической науки XX века? Разве не той же самой идеей руководились все провозвестники реформаторских и революционных идеалов с самого начала культурной жизни человечества? И ветхозаветные пророки, бичевавшие пороки своих современников и проводившие заповеди новой морали; древние греки с их культом красоты; первые христиане, провозглашавшие высокие идеалы, до сих пор еще остающиеся не достигнутыми и трудно достижимыми, несмотря на две тысячи лет господства христианской религии; гении эпохи Возрождения, восстановившие античный культ красоты; деятели великой французской революции, поставившие своею прямою задачею поднять человеческую культуру и облагородить человека на почве равенства, братства и свободы, а равно и борцы всех новейших революций, вплоть до той, которую мы переживаем в настоящее время?

Нет, современный биолог определенно заявляет, что между всеми этими попытками облагородить человечество и теми задачами, которые ставит себе развившаяся на почве последних открытий в области естествознания новая «евгеническая религия», различие самого основного, коренного характера.

Возьмем для примера эпоху Великой французской революции. Ведь она также стремилась к тому, чтобы обновить, переродить человечество на почве высоких принципов. Но можем ли мы, как биологи, назвать замысленное обновление перерождением? Ведь тогда даже не зародилась еще эволюционная идея. Мир представлялся неподвижным целым, а человек – царем природы, созданным Творцом «по образу и подобию Божию». Современные люди, казалось, имеют ту же природу, как и первые люди на земле: у них те же физические силы, тот же внешний облик, та же душа, психология. Веками менялись условия, при которых жили люди, и под влиянием этих условий создавалось неравенство вместо первоначального полного равенства между людьми. Изменить эти внешние условия, восстановить прежнее равенство, прежнее братство и прежнюю свободу – вот в чем была задача великой революции, а об изменении природы человека никто и не думал, так как никто не знал, что она может быть изменена.

Если бы идеи великого французского биолога Ламарка, вылившиеся в определенную форму в конце первого десятилетия XIX века, имели сколько-нибудь широкое распространение во Франции, то еще до завершения эпохи великих преобразований французы могли бы вложить в свои мечты о преобразовании человечества и эволюционную мысль. Но этого не случилось, так как в то время идеи Ламарка не были поняты, и потребовалось целых полвека, для того чтобы наука, а затем и все человечество приняли эволюционную теорию, связав ее по заслугам с именем Дарвина.

Теперь человечество уже освоилось окончательно с тою мыслью, что человек произошел от животноподобных предков и продолжает постепенно изменяться, прогрессируя в одних отношениях, регрессируя в других. Никто уже не сомневается более в том, что все люди рождаются на свет неодинаковыми, не равными. Одни получают от своих предков значительную физическую силу, крепкое телосложение. Другие от природы физически слабы, но, может быть, одарены сильной волей или высоко развитым интеллектом. И психические и физические свойства, полученные от родителей, могут быть очень специализованы. Один от природы имеет сильную грудь и сильные руки, но короткие ноги, неуклюжие, неспособные быстро передвигаться; другой обладает особенно тонко развитыми руками и способен к обучению искусной ручной работе; третий одарен музыкальными способностями, или литературным талантом, или по природе научный исследователь. Исследования последних лет, связанные с именем Менделя, показали нам, что разнообразные физические свойства и способности более или менее независимо друг от друга переходят от родителей к детям, смешиваясь между собою определенным образом, который может быть выражен точными математическими формулами. Точно так же многие болезни переходят от родителей к детям по определенным менделевским законам, и разработка этих законов представляет крупнейшее приобретение науки об эволюции XX века.

Порода всякого вида животных и растений, а в том числе и человека, может быть изменена сознательно, путем подбора таких производителей, которые дадут наиболее желательную комбинацию признаков у потомства. Для задачи действительно изменить, облагородить человеческий род это – единственный путь, идя по которому можно добиться результатов.

Сто лет тому назад Ламарк, имя которого было упомянуто выше, думал, что можно изменить расу еще и другим путем, а именно, изменяя среду, в которой живут люди, заставляя их упражнять одни органы и оставлять без употребления другие. Он думал, что сильно упражняемые органы, напр., пальцы рук или ног у человека, должны из поколения в поколение усиливаться, а неупражняемые, напр., пальцы ног, – постепенно терять свою подвижность, атрофироваться. Уже Дарвин сильно ограничил значение такой передачи по наследству благоприобретенных признаков, a современной наукой о наследственности их передача отрицается вовсе. Но в общественные науки это отрицательное отношение к возможности закрепления за потомством тех признаков, которые родители приобрели в течение жизни, до сих пор еще мало проникло. И до сих пор еще многие социологи наивно – с точки зрения биолога – полагают, что всякое улучшение в благосостоянии тех или иных групп населения, всякое повышение культурного уровня их должно неизбежно отразиться соответствующим улучшением в их потомстве и что именно это воздействие на среду и повышение культуры и являются лучшими способами для облагорожения человеческого рода. Современная биология этот путь отвергает.

Чтобы представить себе более ясно способы возможного улучшения человеческой расы, рассмотрим подробнее, как улучшают современные биологи расы культурных растений и домашних животных. Еще недавно для улучшения пшеницы предлагалась лучшая обработка земли и отбор семян сортировочной машиной, пропускающей только самые крупные зерна. Теперь мы твердо знаем, что таким путем можно, правда, улучшить данный урожай, но изменить породу пшеницы нельзя: при первом плохом лете она вернется к прежнему составу. Теперь биолог-селекционист прежде всего ставит определенное задание. Положим, в данной местности желательно вывести яровую скороспелую пшеницу, стойкую по отношению к поражению бурой и желтой ржавчиной и мучнистой росою (так называются известные болезни пшеницы), с крупным мучнистым зерном, с неломким, не обсыпающимся ранее времени колосом, с выполненной неломкой соломой. Между тем в этом месте обычно растет пшеница, в которой все эти признаки перепутаны, так что два-три соседних десятка растений все по этим признакам оказываются различными. На опытном поле тщательно наблюдают за ростом отдельных растений и выбирают из них несколько растений, у которых некоторые из желательных нам признаков выражены одинаковым образом. Цветы этих растений оплодотворяются собственной пыльцою, и созревшие семена только от них и отбираются для посева. Остальная масса собранных с поля зерен пускается на муку или другое производство. Большинство растений, отобранных таким образом, будут обладать теми признаками, по которым мы отобрали производителей; однако в течение нескольких лет еще будут проскакивать отдельные растения с нежелательными признаками, которые тщательно отбрасываются и уничтожаются. Мы получаем стойкую расу, которая в значительно большей степени соответствует нашим требованиям, чем прежняя несортированная; но скажем, не все растения одинаково стойки по отношению к болезням и имеют пестрые, то крупные, то мелкие зерна. Мы продолжаем отбор прежним способом, т. е., засеяв опытное поле уже улучшенным нами сортом пшеницы, отбираем на посев только те колосья, зерна которых все одинаково крупны, а остальные колосья уничтожаем. Таким образом мы закрепляем еще один из желательных признаков. Может случиться, что каких-либо из признаков, которых мы добиваемся, ни у одного из растений той пшеницы, которую мы взяли исходной, не оказывается. Напр., все сильно страдают от бурой ржавчины или другой болезни. Чтобы исправить этот недостаток, мы опыляем плодники нашего улучшенного сорта пыльцою такого сорта, который отличается особенной стойкостью по отношению к бурой ржавчине, хотя бы по другим признакам он и не вполне соответствовал нашему идеалу. Мы как бы прививаем желательный нам признак нашему улучшенному сорту.

Правда, благодаря произведенному скрещиванию признаки перепутываются, и в течение нескольких лет на нашем поле опять приходится производить основательную чистку, выкидывая те растения, которые содержат не все желательные нам признаки. В конце концов мы добиваемся того, что получаем семена, дающие растения совершенно однородные: с крупными зернами, стойкие по отношению к бурой ржавчине. Пусть таких семян у нас немного – одна горсть или даже один колос. На опытном поле в течение нескольких лет мы получим их пудами, а потом обсеменим весь округ. Поскольку поставленная задача вообще осуществима, селекционная опытная станция всегда справится более или менее скоро с поставленной задачей и из разнородной малокультурной пшеницы создаст новую породу, обладающую всеми требуемыми стойкими признаками. Если отбор производился тщательно, то эта раса уже не выродится. Надо только при посевах тщательно оберегать ее от скрещивания с другими сортами. В таком случае дурная обработка почвы или неблагоприятная погода, конечно, повлияют на урожай, но семя существенно не испортят, и при хороших условиях они снова дадут те признаки, которые закрепила опытная станция.

Может случиться, что биолог, просматривая свое опытное поле, найдет среди тысяч растений одно уродливое, напр., с белыми листьями – альбинос, или карликовое, или, наоборот, громадных размеров. Большинство таких уродов – мутантов, как мы их называем, мало пригодно для практических целей, как карликовая пшеница или альбиносы, и они тщательно уничтожаются, если только не идут для каких-либо специальных научных опытов. Но гигантского роста пшеницу можно применить к делу и вывести расу, которая годна для практических целей. Одного колоса для этого вполне достаточно, так как гигантский рост так же прочно закрепится в потомстве, как и те признаки, которые были подобраны ранее.

Недавно технологи-текстильщики жаловались мне на то, что хлопок повсюду вырождается. Один из них произвел сложные статистические подсчеты относительно длины нитей в разных сортах хлопка. Чем длиннее волокно, тем лучше оно может быть использовано, но при одном условии, чтобы волокна в каждом сорте хлопка были одинаковой длины. Между тем исследования показывают, что нити самых длинных сортов хлопка очень различны по длине, а потому не выгодны для обработки, а наиболее равномерные хлопковые нити принадлежат тем сортам, которые слишком коротки. Если такая определенная задача будет поставлена биологам-селекционистам, то они, вероятно, в короткое время выведут новый сорт хлопка требуемого качества.

Для этой цели придется скрестить сорт с длинными волокнами и сорт с равномерными, но короткими волокнами. В течение нескольких ближайших лет путем отбора удастся закрепить новую технически полезную породу хлопка, которая удержит значительную длину волокна от одного из скрещенных растений и равномерность длины от другого. В настоящее время это для биолога – задача того же рода, как для химика из азотнокислого серебра и хлористого натра приготовить хлористое серебро.

Совершенно так же, как с растениями, биологи оперируют в настоящее время и с домашними животными. Только здесь задача осложняется вследствие менее интенсивной размножаемости и более трудного ухода.

Находящийся в моем заведывании Институт Экспериментальной Биологии при содействии комиссии естественных производительных сил России при Российской академии наук и Отдела животноводства Нар. Ком. Зем. три года тому назад приступил к задаче улучшить русские породы кур, очень мало известных у нас: орловских и павловских.

Куроводство представляет весьма важную отрасль русского сельского хозяйства, гораздо более важную, чем может показаться с первого взгляда. В 1913 году одних яиц было вывезено из России на 100 миллионов рублей, и эта статья занимала третье место среди всех статей вывоза. Производителями в России, как и во всех странах, являются самые мелкие хозяйства, и на их-то благосостоянии и должно отозваться всякое улучшение русского куроводства.

До сих пор в России разводятся почти исключительно беспородные куры, чрезвычайно разнообразные по своему племенному составу, очень малоноские, дающие вдвое или даже втрое менее яиц, чем те куры, которые разводятся в Америке, с очень посредственным мясом, но крайне неприхотливые к пище и приспособленные к нашим климатическим условиям. Ясно, что ни одна из заграничных яйценоских или мясных пород кур не подходит к нашим условиям, так как большинство из них требуют хорошего ухода и теплого помещения зимою. Требуется соединить неприхотливость русской курицы с носкостью и мясностью лучших культурных пород, и эта задача представляется при настоящем состоянии наших знаний осуществимой путем скрещивания и последующего отбора.

Первое условие для такой работы это – установление точного анализа наследственных свойств куриных пород. Мы уже видели, что в этом отношении современный биолог идет тем же путем, как и химик, разлагающий сложное вещество на элементы, из которых оно состоит, с тем чтобы по произволу комбинировать их путем скрещивания. В настоящее время мы выделили уже около ста наследственных элементов (или наследственных факторов) курицы и более или менее полно изучили характер их наследования.

Для каждой отдельной особи нужно написать особую формулу, характеризующую ее наследственные свойства, и на основании такой формулы можно во многих случаях с уверенностью предсказать, какое потомство получится от скрещивания между данным петухом и данной курицей. Правда, большая часть наилучше изученных наследственных факторов относится к внешним признакам, имеющим малое практическое значение. Мы без больших затруднений уже и теперь можем изменить окраску или форму гребня какой-нибудь стойкой породы, насадить ей на голову хохол или ноги из лохматых сделать голыми, можем совершенно оголить ее шею и т. д.

Всего этого мы добьемся путем скрещивания данной породы с тою, у которой есть признаки, которые нам желательны, и путем тщательного отбора среди полученных в следующих поколениях потомков. Проведя подбор в течение нескольких поколений, мы получим стойкую новую породу, какой еще никогда не существовало и которая вполне соответствует поставленной нами задаче.

Несколько сложнее обстоит дело с признаками полезными, и о наследственности тех свойств курицы, которые мы объединяем термином «выносливость», мы еще ничего не знаем. Но мы знакомы уже с основными законами наследования «носкости» и изучаем наследование инстинкта насиживать яйца.

Способность нести много зимних яиц, по исследованиям американского биолога Пирля, зависит от двух наследственных факторов, один из которых передается через обоих родителей, а другой только через отца – петуха. Петух из хорошей ноской семьи будет снабжать всех своих дочерей, от какой бы матери ни получались от него яйца, усиленной зимней носкостью, если только у матери есть основной фактор зимней носкости, т. е. если они хотя слабо, но несутся зимой. Такие петухи, как производители, очень ценны, но открыть их можно с уверенностью только на опытной станции, наблюдая за их потомством в течение двух лет. Во всяком случае при наших современных знаниях о наследственности и при нормальных условиях работы хорошо поставленная научная опытная станция, выводящая несколько тысяч цыплят в год и могущая собрать достаточное количество производителей, может справиться с поставленной задачей в течение нескольких лет и соединить в одном прочном типе ряд наследственных факторов, которые рассеяны в различных, уже существующих породах, как выносливость, яйценоскость, хорошие мясные качества, способность некоторых кур быть хорошими наседками, известный рост, а также ряд внешних отличий, служащих как бы маркой для различения новой породы от других.

Когда работа опытной станции закончена, наступает время иной задачи: провести новую породу в сельское хозяйство данной местности. Если ее раздавать отдельным сельским хозяевам, не имеющим опыта в разведении племенной птицы, то очень скоро при случайных скрещиваниях с местными курами порода потеряет свою чистоту, и признаки, которые на научной станции с таким трудом были соединены вместе, снова разойдутся по разным особям и перепутаются, так что почти никакого улучшения местных кур и не произойдет. В Америке удается провести эту задачу более правильно: там есть целые округа, где разводят только одну какую-нибудь породу, признанную для данной местности наилучшей, и только любители, умеющие оберегать своих кур от скрещивания с другими петухами, не выпускают на волю своих петухов и разводят породы, которые им более нравятся.

Мы познакомились с теми способами, которые употребляют современные биологи для улучшения пород растений и животных. Наука об улучшении пород животных называется зоотехнией; наука об улучшении человеческой породы, обычно называемая евгеникой, может быть названа также антропотехнией, так как она является не более, как отделом зоотехнии. Только вследствие различных побочных затруднений и осложнений методы евгеники несколько отличаются от методов зоотехнии, но мы можем представить себе такие условия, при которых человеческая природа могла бы быть улучшена теми же способами, которыми современный зоотехник улучшает породы домашних животных. Для этого нам пришлось бы или перенестись воображением далеко назад, ко временам, когда могущественные властелины управляли своими подданными, как рабами, или же дать простор своей фантазии и на минуту вообразить, что осуществилась идея знаменитого английского писателя Уэльса, и на поверхность Земли опустились жители планеты Марса, обладающие величайшими знаниями и недоступной для нас техникой марсиане. Если бы они действительно со всей своей культурой появились на Земле, то, конечно, сместили бы человека с того пьедестала «царя природы», на который человек сам себя ставит, и отнеслись бы к человеку точно так же, как современный человек относится к своим домашним животным. Марсиане прежде всего подчинили бы себе человека, сделали бы его «домашним», пользуясь тем же методом, которым шел человек, когда из дикого волка сделал себе собаку. Отличие было бы только в одном – во времени: первобытный человек приручал собаку, идя ощупью, бессознательно оставляя у своего дома тех волков, которые по наследственным свойствам оказывались наименее дикими, и только от них сохраняя потомство. Марсианин, вооруженный знанием законов наследственности и желая быстро провести подчинение человечества, сразу истребил бы всех непокорных, не желающих подчиниться тяжелым условиям рабства, и не только их самих, но и всех их детей. Конечно, осталось бы достаточное количество людей, готовых подчиниться всякому режиму, лишь бы только сохранить свою драгоценную жизнь, так как в человечестве всегда были, и теперь имеются, и еще надолго сохранятся прирожденные рабы.

Систематически истребляя всех особей с врожденным фактором независимости, марсиане взяли бы в свои руки размножение людей, отобрали бы пригодных с их точки зрения производителей-мужчин и распределили бы между ними всех пригодных женщин, конечно, широко используя многоженство, так как и человек своих домашних животных держит в многоженстве. Вероятно, марсиане захотели бы прежде всего развести сильных физических работников и быстро справились бы с этой задачей, подбирая особенно крупных, крепкого телосложения производителей, вместе с тем покорного характера. Понадобились бы искусные ловкие техники; вместо того, чтобы тратить время на обучение всех и каждого, марсиане выделили бы группу производителей, отличающихся наследственной гибкостью и ловкостью членов и, не допуская их скрещивания с группой грубых физических работников, вывели бы особую группу наследственно приспособленных ремесленников. Если бы марсиане интересовались музыкальными и художественными способностями своих домашних людей, то, зная наследственные или, как мы говорим, генетические формулы музыкальной или художественной одаренности, они быстро создали бы путем подбора производителей породу людей, одаренных музыкальностью, и другие породы – художников, скульпторов и т. д. Породу ученых исследователей с большим мозгом марсиане, вероятно, создавать не стали бы, так как они полагались бы более на свой собственный мозг и не захотели бы создавать себе конкурентов. Нашлись бы, конечно, среди марсиан и любители декоративных пород, и путем того же метода подбора производителей они создали бы особые расы, особенно красивых – по их вкусу – людей, или особенно безобразных, гигантов и карликов и т. д. Ученые марсиане для изучения законов наследственности вывели бы породы всяких редкостей – чистых рыжеволосых, альбиносов, шестипалых или пораженных наследственными болезнями; гемофиликов, эпилептиков и т. д. Были бы получены такие уродливые комбинации, которые в настоящее время рисуются только людям с пылким воображением. В течение какого-нибудь века вместо единого человечества было бы создано бесконечное число отдельных рас одомашненного человека, столь же резко отличающихся друг от друга, как мопс или болонка отличаются от дога или сен-бернарской собаки.

И марсиане также строго относились бы к чистоте своих пород, как современный птицевод-любитель.

Пусть нас не смущает слишком далекий взлет нашей фантазии. Повторяю, для нашей утопии вместо того, чтобы выдумывать несуществующих марсиан, было бы достаточно предположить, что законы Менделя были бы открыты всего веком ранее: русские помещики и американские рабовладельцы, имевшие власть над браками своих крепостных и рабов, могли бы достигнуть, применяя учение о наследственности, очень крупных результатов по выведению специальных желательных пород людей ко времени освобождения крестьян и негров.

Я развернул эту фантастическую картину для того, чтобы показать, что, по убеждению современного биолога, разведение новой породы или пород человека подчиняется тем же законам наследственности, как и у других животных, и что единственным методом этого разведения может служить лишь подбор производителей, а отнюдь не воспитание людей в тех или иных условиях, или те или иные социальные реформы или перевороты. А с другой стороны, эта картина показывает нам и главные затруднения для проблемы улучшения человеческой расы. Современный человек не откажется от самой драгоценной свободы – права выбирать супруга по своему собственному выбору; и даже там, где существовала крепостная зависимость человека от человека, эта свобода была возвращена рабам ранее отмены всех других нарушений личной свободы. Из этого основного различия развития человеческой расы от разведения домашних животных и вытекают все остальные отличия евгеники от зоотехнии. На них-то мы и должны остановиться подробно.

Во-первых, своеобразной стороною евгеники является чрезвычайная трудность для исследования наследственных особенностей человека и научного выяснения способа наследования каждой отдельной особенности. Для того чтобы выяснить, как передается по наследству яйценоскость курицы, и выделить два наследственных фактора, от которых она зависит у одной породы, Пирлю потребовалось на опытной станции развести по определенному плану несколько тысяч кур. Положим, мы захотели бы установить законы наследования музыкальных способностей у человека. Они зависят, конечно, не от одного, а от многих факторов. Но чтобы выделить их, мы должны были бы изучить, как передаются по наследству различные элементы музыкальной способности: слух, музыкальная память, способность передавать звуки, музыкальное воображение и творчество в сотнях и тысячах музыкальных и немузыкальных семей. Но мы не можем ставить опытов, мы не можем заставить Нежданову выйти замуж за Шаляпина только для того, чтобы посмотреть, каковы у них будут дети, мы не можем ставить по определенному плану опытов, а должны ограничиваться простым наблюдением над семьями музыкантов, слагающимися без всякого плана и по большей части мало интересными с научной стороны, мало определенными и мало выясняющими.

Изучение семейств музыкантов ясно подчеркивает еще один недостаток метода наблюдения по сравнению с методом экспериментальным. У музыкальных родителей очень часто дети бывают музыкальны, и большое внимание обращает на себя известная родословная Себастиана Баха, где в ряде поколений имеются более или менее крупные музыканты. Но поскольку это наблюдение доказывает, что музыкальные способности передаются по наследству? Ведь в музыкальной семье дети с раннего возраста слышат музыку и обычно рано начинают обучаться пению или игре на том или ином инструменте просто по семейной традиции. Значит ли это, что они прирожденные музыканты? Каково было бы их отношение к музыке, если бы они воспитывались в иных условиях и не слушали бы музыки? И каким образом можем мы судить о врожденных музыкальных способностях какого-нибудь пастуха, который никогда не слыхал настоящей музыки и лишь от нечего делать, смастерив себе дудочку, наигрывает самодельные несложные мелодии? Как мы можем сравнивать его с профессором консерватории, который получил высшее музыкальное образование? А ведь, может быть, у того или иного пастуха врожденные музыкальные способности выше, чем у иного композитора, окончившего консерваторию, только они не имели возможности проявляться. Мы проводим резкое различие между врожденной способностью кур класть много яиц и подсчетом числа яиц, которые кладет курица в тех или иных условиях. Морите курицу лучшей яйценосной породы голодом, и она отложит меньше яиц, чем беспородная курица, содержащаяся в хороших условиях. Биолог очень хорошо знает эту резкую разницу между действительной наследственной природой особи – ее генотипом – и внешними, зависящими от среды и условий проявлениями этой природы – фенотипом. Чтобы сгладить эту разницу, биолог ставит своих опытных животных в совершенно одинаковые внешние условия в течение всей их жизни. Он не может сделать того же по отношению к людям и провести всех пастухов через консерваторию, да притом еще с детства приучить их к музыке. Поэтому евгенетик всегда имеет дело с фенотипами, о генотипном составе которых ничего определенного обыкновенно не известно.

Вот почему при изучении наследственности человека биологи останавливались обыкновенно не на таких сложных особенностях, как музыкальные и другие способности, а на внешних, сравнительно мелких признаках, на проявление которых условия существования, среда и воспитание не оказывают влияния. Сравнительно хорошо установлена передача по наследству окраски кожи, волос и глаз, курчавость, волосатость, да и то гораздо хуже, чем у опытных животных. Но все же мы, напр., с уверенностью можем сказать, что у двух голубоглазых белокурых родителей не может быть ребенка черноглазого и брюнета, между тем как обратно: у двух черноглазых брюнетов может, хотя и в редких случаях, родиться голубоглазый брюнет. Это столь общее теоретически обоснованное, в особенности по сравнению с другими млекопитающими, правило, что им можно руководиться даже в юридических вопросах, когда надо, напр., на суде установить: является ли данное лицо действительно сыном определенных родителей? Всем известен исторический анекдот про женщину, которая объясняла рождение у нее чернокожего ребенка тем, что при беременности испугалась негра. Теперь биологи такие объяснения признают небылицами, так как наследственность окраски кожи выяснена, хотя еще только в общих чертах. Несколько отдельных наследственных факторов – не менее десятка – определяют цвет волос, несколько нетождественных с ними – цвет глаз, другие – цвет кожи; и по отношению к этим признакам мы уже теперь, хотя еще очень приблизительно, можем заранее предсказывать, какие признаки получатся у детей данных родителей. Исследования над человеком облегчаются здесь особенно потому, что наследование окраски волос, напр., объясняется теми же факторами, как у других млекопитающих; и часто мы можем перенести на человека результаты своих экспериментов с разведением кроликов, мышей и морских свинок. Поэтому евгенические институты, предназначенные для изучения наследственности человека, всегда должны быть связаны с генетическими, в которых производится изучение наследственности животных.

Но, конечно, настало время изучить наследственность и более важных особенностей человека, и притом не только расплывчатых, трудно анализируемых, как музыкальные или иные способности, а резких и легко определимых, желательно не одним лишь описанием, но и числом. Ибо современная наука всегда стремится к тому, чтобы работать не с качествами, а с количествами.

Я возлагаю большие надежды в этом отношении на изучение наследственных химических свойств крови. Кровь – жидкость, которую легко взять от живого человека и подвергнуть тонкому анализу; для некоторых анализов достаточно какой-нибудь капли крови, потеря которой совершенно незаметна. Химические свойства крови играют огромную роль во всей жизни организма. На основании теоретических соображений мы можем предполагать, что уже слабое изменение минерального состава, напр. содержание в крови кальция или фосфора, должно отразиться на ряде жизненных функций, прежде всего на обмене веществ в организме, на усвоении пищи и выделении мочи, на деятельности сердца и нервной системы, у растущего организма – на образовании костей, на росте всего человека и отдельных частей его тела. Все ли люди получают от своих предков одинаковое количество кальция в крови или, может быть, одни больше, а другие меньше? Те отрывочные данные, которые имеются по этому вопросу в настоящее время, позволяют думать, что и в этом отношении, как по внешним признакам – окраска волос и пр., – между разными людьми существует некоторое различие. Установить различие типа людей по содержанию минеральных составных частей в крови и на ряде семейств проследить, как передаются эти особенности от родителей к детям, кажется мне очередной задачей нашего времени.

Кроме минеральных составных частей, мы находили в крови различные органические соединения, прежде всего белки, затем вещества, которые в ничтожных количествах производят очень существенные изменения всего химизма нашего тела, ферменты, инкреты желез внутренней секреции и т. д. В моем Институте экспериментальной биологии ведутся в настоящее время исследования по наследственности двух признаков, относящихся к этой группе: агглютинации и содержания каталазы. Уже давно установлено, что сыворотка крови некоторых людей действует ядовито на кровяные тельца других людей, вызывая их склеивание, или агглютинацию, между тем как на кровяные тельца других людей испытуемая сыворотка не оказывает никакого влияния. Люди разделяются в этом отношении на четыре группы. Сыворотка крови, взятая от людей первой группы, совершенно не склеивает никаких человеческих кровяных телец. Сыворотка людей, принадлежащих к четвертой группе, ядовита для людей всех трех остальных групп и не склеивает кровяных телец только у людей, принадлежащих к этой – четвертой группе; вообще, кровяные тельца четвертой группы самые стойкие и не склеиваются сывороткой какой бы то ни было группы, между тем как кровяные тельца первой группы склеиваются сывороткой и второй, и третьей, и четвертой групп. Вторая и третья группы занимают промежуточное место: сыворотка второй группы ядовита для первой и третьей, а третьей группы – для первой и второй; кровяные тельца второй группы склеиваются в сыворотке третьей и четвертой группы, а кровяные тельца третьей группы склеиваются в сыворотке второй и четвертой группы. В моем институте врачами Авдеевой и Грицевич производятся посемейные обследования крови по отношению к этому признаку, которые приводят нас к заключению о зависимости его от двух самостоятельных наследственных факторов, которые передаются от родителей к детям по тем же менделевским законам, как и цвет глаз. Самою редкой группой оказывается первая: люди этой группы так же редки, как у нас в России люди с золотисто-рыжими волосами. Мы знаем, что если оба родителя золотисто-рыжие, то все дети их имеют волосы того же цвета, хотя такие браки и очень редки. Еще более трудно натолкнуться на брак между двумя представителями первой группы по агглютинации, но можно теперь же предвидеть, что все дети от такого брака будут принадлежать к той же первой группе. Интересно то, что среди какого-нибудь десятка открытых нами до сих пор представителей этой первой группы трое принадлежат к одной и той же семье. Что касается второй группы, к которой относится около 25 % обследованного московского населения, то ее наследственность может быть сравнена с наследственностью брюнетов: от черноволосых родителей могут быть и черноволосые дети и дети, с более светлыми волосами, от родителей второй группы, по тем же менделевским законам, можно предвидеть детей всех четырех групп, как отчасти и установлено нашими наблюдениями.

Что касается каталазы, то наследование ее у морских свинок, по наблюдениям нашего института (С. С. Елизарова), привело к установлению таких же наследственных групп, как по отношению к агглютинации. Мы очень хотели распространить наши исследования и на людей, но в течение 1920–1921 гг. в нашем распоряжении находилось только сто куб. сант. чистой перекиси водорода – препарата, необходимого для определения этого фермента по методу Баха, и только теперь, получивши этот реактив из-за границы, мы распространяем наши исследования и на человека; впрочем, на основании наблюдений, произведенных здесь же в Москве в Институте проф. Баха, уже теперь мы можем с значительной долей вероятия предполагать, что и у человека имеются те же наследственные группы по каталазе, как у морских свинок. У последних мы установили три резко обособленных группы. В одной количество каталазы в крови определяется цифрой. ок. 2, в другой – ок. 6, в третьей – ок. 8–11; может быть, вторая группа распадается на две. От скрещивания свинок с наименьшим количеством каталазы в крови получается исключительно такое же потомство, а свинки с высшей каталазой, если их скрестить между собой, могут дать в зависимости от происхождения родителей потомство, относящееся ко всем трем группам совершенно так же, как от голубоглазых блондинов родятся только такие же голубоглазые блондины, а от темноглазых брюнетов могут родиться и брюнеты и блондины с глазами разных оттенков, если в роду брюнетов-родителей были более светлые предки.

То или иное содержание каталазы в крови или принадлежность к определенной наследственной группе по агглютинации, конечно, не могут быть отнесены к числу таких малозначительных признаков, как окраска волос и глаз у человека. Способность крови агглютинировать инородные клетки является одним из самых действительных средств в борьбе с болезнетворными микробами, и естественно возникает мысль, что люди, относящиеся к высшей по содержанию агглютининов группе, должны отличаться особенной стойкостью по отношению к инфекционным заболеваниям; и действительно, исследования, производящиеся в Институте экспериментальной биологии, уже на первых порах констатировали среди туберкулезных больных очень малый % лиц, относящихся к четвертой группе. Дальнейшие работы, надо надеяться, выяснят этот факт более точно. Если он подтвердится, то евгеника обогатится очень важной новинкой, и стойких по отношению к туберкулезу людей можно будет выделять с раннего детства. С другой стороны, по данным Дитриха, у раковых больных особенно часто наблюдается малое содержание в крови каталазы, которой приписывают способность разрушать (окислять) те или иные продукты обмена веществ. Возможно, что содержание каталазы понижается под влиянием карциноматозных клеток, но может быть наоборот: наследственно бедные каталазой люди обнаруживают наклонность к заболеванию раком.

Исследования по наследственным химическим свойствам крови относятся к последним годам, частью к последним месяцам. Это позволяет рассчитывать, что в ближайшие годы евгеника даже при всех затруднениях, которые представляет исследование наследственности у человека, значительно приблизится к осуществлению главной задачи: умению установить для каждого человека генетическую формулу, определяющую наиболее существенные наследственные его особенности.

Переходим теперь ко второму отличию евгеники от других отраслей зоотехнии. Птицевод или селекционист, улучшающий породу растений, ясно знают, чего они добиваются. Но какие цели поставить для евгеники и кто эти цели наметит? Может ли наука взять на себя задачу наметить цели евгенического отбора? Сколько-нибудь глубокое проникновение в сущность проблемы покажет нам, что это вовсе не дело науки, которая не может взять на себя решение вопроса: что есть добро и что есть зло? Наука может только выяснить биологические основы морали, показать, что человеческая мораль сводится, с одной стороны, к тем или иным врожденным, связанным с наследственной организацией мозга инстинктам, а с другой – к благоприобретенным, не передающимся по наследству привычкам, которые укрепляются в каждом человеке под влиянием воспитания в определенной среде, в том или ином общественно-экономическом строе. По отношению к наследственным влечениям биолог может поставить себе задачу выделить основные генетические элементы их и определить, как они, будучи включены в наследственную генетическую формулу человека, расщепляются при скрещивании по законам Менделя. В результате получается сложная путаница моральных влечений, которые нередко приходят между собою в коллизию, разрешающуюся у каждого человека различным путем. Наука может помогать человеку разбираться в этих коллизиях, но не может оценивать самих влечений, не может, например, доказать, что надо любить ближнего больше, чем самого себя или как самого себя, или наоборот, надо любить себя больше, чем ближнего. Если биолог отстаивает тот или иной нравственный идеал, то он делает это не как ученый на почве разумной лотки, а как человек с теми или иными врожденными или благоприобретенными влечениями.

Какие же идеалы могут быть поставлены людьми для евгенического движения? Каков тот тип нового человека, того Homo sapientior или Homo sapientissimus, которого человечество совместными сознательными усилиями должно создать? Рассмотрим некоторые из этих идеалов, чтобы убедиться в их величайшем разнообразии.

а) Для дальнейшей эволюции человеческого типа может быть поставлен идеал такого приспособления к социальному устройству, которое осуществлено у муравьев или термитов. При этом уже существующее разнообразие генетических типов должно упрочиться. Должны быть развиты до совершенства типы физических работников, ученых, деятелей искусства и т. д., и все они в равной степени должны обладать социальным инстинктом, заставляющим их свои способности применять для общей пользы всего социального организма. Вероятно, найдутся такие общественные группы и партии, которые именно этот идеал евгеники признают наиболее желательным. Но найдутся и другие, которые будут возражать против него и требовать, чтобы все особи в будущем человеческом типе рождались, по возможности, в равной степени одаренными. Таким образом, мы встречаем здесь обычную коллизию между социалистическим и индивидуалистическим идеалом. Биологическая наука не причем в разрешении этого спора. Для биологии осуществим как тот, так и другой идеал. В области зоотехнии обычно преследуются задачи первого рода. Совершенствуя породы рогатого скота, зоотехник обыкновенно вырабатывает специальную молочную, мясную или рабочую породу и благодаря такой специализации добивается наилучших результатов. Но, с другой стороны, вполне возможна, а часто даже и особенно целесообразна задача вывести породу, которая была бы удовлетворительна во всех трех отношениях; не следует только рассчитывать, что такая порода в каждом из этих отношений будет столь же совершенна, как та, которая выработана с более узким специальным заданием.

б) Очень часто идеалом для человечества выставляется «наибольшее счастье наибольшего числа людей». Если такой идеал поставить в основу евгенической политики, то биолог мог бы указать верные пути к его достижению. Ощущение «счастья» зависит в высокой степени от врожденного темперамента. Многие «нормальные» люди, а в особенности психически больные маниакального типа обнаруживают очень счастливый темперамент, т. е. чувствуют себя счастливыми при самых тяжелых внешних условиях. Другие, «меланхолики» в «нормальной» или патологической степени, наоборот, никогда и ничем не бывают довольны, а потому органически несчастливы. Отсюда возможно изменение расы путем подбора людей со счастливыми темпераментами. Однако весьма сомнительно, чтобы такое изменение мы в праве были назвать действительно евгеническим улучшением. Такой темперамент имеется, по-видимому, у некоторых человеческих рас, стоящих на низкой стадии культуры и именно благодаря темпераменту не могущих подняться до более высокой стадии потому, что они слишком довольны своею судьбою. Известный элемент недовольства настоящим и искание лучшего необходимы для прогресса расы; и недаром поэты говорят о «святом недовольстве». Поэтому, как ни просто было бы определить евгенический идеал как «счастье всех людей», вряд ли очень многие согласятся положить этот идеал в основу евгеники.

в) Можно было бы признать, что сама жизнь есть высшее благо, развитие жизнеспособности есть главная задача расовой евгеники. В природе для всех организмов царствует железный закон естественного подбора, который отметает все малоприспособленное к жизни в борьбе за существование. В геологическом прошлом Земли не только бесчисленные особи, но целые виды и даже классы животных и растений погибли среди взаимной борьбы или не будучи в состоянии приспособиться к изменяющимся внешним условиям. Совершенно ясно, что не должны рождаться люди с наследственными пороками сердца, почек и др. органов, что в идеале все люди должны стать устойчивыми по отношению к туберкулезу и т. д. Так как дальнейшая судьба нашей Земли нам неизвестна, то с этой точки зрения полная однородность генетического типа всех людей невыгодна. Правильнее сохранить разнообразие, благодаря которому при непредвиденных переменах, например при появлении новых, особенно зловредных микробов, часть людей могла бы выжить. Вообще гибкость и приспособляемость организма во всех отношениях с этой точки зрения представляется наиболее целесообразной.

Как ни очевидна, кажется, правильность такого идеала, однако и здесь могут быть некоторые сомнения. Приспособляемость у различных животных часто ведет к упрощению, в особенности на почве паразитизма. Человек во многих отношениях уже теперь может быть назван паразитом растительного и животного мира. Значительную часть обычной для животного работы человек складывает на других животных или на машины. Многие органы, например сильные мышцы, теряют для него жизненное значение и с точки зрения идеала жизнеспособности могли бы исчезнуть. Если допустить упрощение человеческой организации в одном отношении, то где же остановиться? Состояние солитера, утратившего все свои органы, за исключением самых необходимых, и в то же время вполне жизнеспособного, вряд ли для кого может служить идеалом. Очевидно, что к идеалу жизнеспособности нужна некоторая поправка.

г) Поправка к идеалу жизнеспособности должна быть, очевидно, следующая: человеческий род должен не только сохранить свое существование при всех условиях, но и совершенствоваться. Конечно, понятие «совершенство» определяется условно, и не все люди сойдутся на одном определении. Я позволю себе лишь в виде примера сообщить, как мне рисуется этот идеал совершенствования человеческого типа. До сих пор эволюция выдвинула вид Homo sapiens на первое место среди других видов. Он уже теперь владычествует на Земле и покоряет себе природу, благодаря, главным образом, развитию своего мозга, своего разума. Нет никаких данных, которые препятствовали бы нам думать, что развитие мозга дошло до крайних пределов: мозг человека может усложняться и впредь. Дальнейшая эволюция мозга открывает великие перспективы. Мозг Гельмгольца, Ньютона, Ломоносова должен стать достоянием не отдельных редчайших гениев. Великие светочи искусства и изобретатели должны оставлять человечеству в наследие не только свои произведения, но и свои наследственные таланты. Люди, неспособные к восприятию современных знаний и современной культуры, должны мало-помалу уступить место представителям более совершенного по устройству мозга типу. Самое ценное в психике человека свойство это – способность открывать новое в какой бы то ни было области. Это свойство проявилось у того первобытного человека, который изобрел первое орудие – палку и камень; и мы находим эту способность не только у современного гения – художника или изобретателя, прокладывающего новые пути в науке или технике, но и у пастуха, наигрывающего собственную мелодию на самодельной дудке, и у кустаря. который придумывает какое-нибудь несложное приспособление для облегчения своей работы. Будущий человек должен быть несомненно снабжен от природы этой способностью, которой не хватает еще у массы людей, лишенных собственной инициативы, инертных исполнителей. Конечно, будущий человек не должен быть развит слишком односторонне. Он должен также быть снабжен и здоровыми инстинктами, сильной волей, врожденным стремлением жить, любить и работать, должен быть физически здоров и гармонично наделен всем тем, что делает его организм жизнеспособным. Этот новый человек – сверхчеловек, «Homo creator » – должен стать действительно царем природы и подчинить ее себе силою своего разума и своей воли. И если при этом он не всегда будет чувствовать себя счастливым, будет порою страдать от ненасытной жажды все новых и новых достижений, все же, я полагаю, эти страдания святого недовольства – невысокая цена за ту мощь и за кипучую работу, которые выпадут на его долю. Вот тот идеал евгеники, который мне кажется наиболее привлекательным, хотя я его отнюдь никому не навязываю, полагая, что идеал современного человека может быть обрисован и иначе. Без оговорок он не может быть, конечно, принят, так как вряд ли возможно существование человечества, состоящего сплошь из Гельмгольцев и Ломоносовых. Условия социальной жизни потребуют, конечно, существования наряду с этим типом еще и других также евгенических типов, дифференцированных в ином направлении.

Не скоро еще настанет то время, когда человечество окажется в состоянии произвести окончательный выбор между разнообразными евгеническими идеалами. Ведь если мы даже допустим, что нации, так упорно враждовавшие и враждующие между собою, сольются в единую человеческую семью, то среди последней еще долго будут сохраняться разногласия из-за общественных, социальных и духовных идеалов, которые еще надолго после первого объединения будут грозить распадом и возвратом к прошлому. Между тем проведение в жизнь евгенического идеала в высокой степени зависит от того, осуществляется ли он всем человечеством или отдельными враждующими между собою нациями. Не всякий идеал может быть проведен в одиночку одной нацией, а только такой, который обеспечивает ей успех борьбы за существование с другими нациями. В интересах этой борьбы нация должна отказаться от многих достоинств общечеловеческого идеала и испортить его желательными в других отношениях чертами.

Ввиду всего этого ясно, что еще длинный исторический период отделяет нас от того момента, когда начнется организованное сколько-нибудь полное и совершенное проведение в жизнь евгенического идеала. А до тех пор отдельные люди и отдельные группы людей будут стремиться провести в жизнь в тех или иных скромных размерах свои собственные часто не согласованные между собой идеалы. Но и такие попытки имеют, конечно, огромную ценность, накопляя научный материал и подготовляя стойкую работу далекого будущего.

Третье отличие евгеники от других областей зоотехнии относится к методам осуществления подбора.

а) Личные планы осуществляются, само собою разумеется, каждым супругом, сознательно заключающим евгенический брак, и, конечно, этот метод останется навсегда самым совершенным, хотя и доступным для небольшого наиболее сознательного меньшинства людей. Всякое принуждение к браку со стороны всегда будет возбуждать и должно возбуждать более или менее резкое противодействие со стороны человека, не терпящего насилия в этом отношении над своей личной свободой. Возможно, однако, представить себе некоторые поощрительные меры со стороны государства к заключению браков, представляющихся евгеническими. Даже в настоящее время в русской деревне возможно способствовать заключению желательных браков в форме тех или иных льгот – приданого и т. п. В целях увеличения потомства многие государства или организации поощрения браков уже вступили на этот путь, и можно ожидать успехов в этой системе, если она будет пополнена евгеническими соображениями.

б) Чаще, однако, вместо положительного подбора думают о подборе отрицательном, т. е. о воспрещении браков, признающихся какогеническими, угрожающими в смысле наследственности. Во многих американских штатах еще десять лет тому назад были проведены законы, воспрещающие вступление в брак лицам, пораженным некоторыми болезнями: сифилитикам, эпилептикам, алкоголикам и т. д. В 1915 году на этот же путь вступила Швеция, и надо думать, что недалеко уже то время, когда подобные меры будут приняты во всех государствах. Надо только помнить, что некоторые из этих мер имеют лишь косвенное отношение к евгенике. Так, запрещение вступления в брак лицам, страдающим половыми болезнями, конечно, необходимо в целях борьбы с распространением этих болезней, которыми младенец так легко заражается от матери, но современная евгеника отказывается от распространенного в прежнее время взгляда, по которому сифилитическому яду приписывалось отравление зародышевой плазмы и порча наследственного генотипа. То же самое надо сказать и относительно туберкулеза и алкоголизма: и здесь вступление в брак и производство потомства для пораженных субъектов должно быть ограничено законодательством из общих гигиенических соображений, но было бы самообманом выдавать такие мероприятия за евгенические и возлагать на них сколько-нибудь большие надежды в деле улучшения человеческой породы. Во всех этих случаях мы имеем дело с прямым воздействием внешних условий на организм, а мы уже видели, что по современным взглядам такие воздействия могут распространяться даже на несколько поколений, но генотипной наследственной природы организма не изменяют, за исключением очень редких исключительных случаев, интересных с точки зрения науки, но не имеющих практического значения.

Запрещение вступать в брак лицам, страдающим действительно наследственными болезнями: наследственным слабоумием, известными формами психических заболеваний, эпилепсией, гемофилией и пр., конечно, мера евгеническая, так как ведет к сокращению числа людей, несущих эти болезненные задатки. Не следует, однако, рассчитывать на то, что эта мера даст сколько-нибудь быстрые и полные результаты. Большинство наследственных пороков принадлежит к рецессивным формам, т. е. они проявляются лишь в том случае, если человек получает болезненный задаток от обоих родителей; если же он получает этот задаток только с одной стороны, то болезнь у него самого не проявляется, но он может передать свой задаток детям. В настоящее время наука не в состоянии отличить таких людей, обремененных сокрытыми наследственными недостатками, от людей здоровых, а пока этого средства у нас нет, мы и не в состоянии искоренить данную болезнь у всего человечества.

Следует принять во внимание еще одно важное обстоятельство. Случается нередко, что те или иные из перечисленных выше пороков сочетаются в одном и том же субъекте с очень ценными качествами: например, эпилепсия или помешательство с высоким талантом и даже с гениальностью. Еще Ломброзо указал на частое сочетание между гениальностью и помешательством, и на основании биологических соображений можно понять, почему такое сочетание наблюдается часто. Воспрещая браки эпилептиков, мы уменьшаем распространение этой болезни в человечестве, но, с другой стороны, возможно, что таким путем человечество лишит себя нескольких талантов. Поэтому такого рода запрещения в законах должны сопровождаться известными оговорками. Было бы странно воспретить вступление в брак Достоевскому, Успенскому, Гаршину: наоборот, можно рассчитывать на их ценное потомство. И за великое благо, которое русский народ получил от этих творцов, расходы на содержание и лечение их и даже, может быть, их родственников, пораженных тем же наследственным пороком, – ничтожная плата.

Всякий евгенист скажет: как жаль, что не осталось детей после психически не вполне нормального Гоголя, после чахоточных Чехова и Белинского. Пусть бы они получили наследственную неуравновешенность и туберкулезную конституцию, но, может быть, они получили бы от отцов и частицы их талантливости. Гении и таланты ценны евгенически, несмотря ни на какие болезни.

В особенности существенны такого рода соображения при американской системе стерилизации. Некоторые из Соединенных Штатов Америки в дополнение к законам, воспрещающим какогенические браки, провели законы, разрешающие путем известных операций лишать воспроизводительной способности лиц, пораженных известными врожденными недостатками. По этим законам молодой, еще не проявивший себя эпилептик может быть даже насильственно навсегда лишен способности иметь потомство, хотя в дальнейшей жизни он проявит себя как великий мыслитель вроде Достоевского или Магомета.

При проведении подобных законов в жизнь всякая государственная власть должна быть в высшей степени осторожной и не забывать, что истребляемый при помощи стерилизации или запрещения браков недостаток есть только отдельный признак, какогенические свойства которого в некоторых индивидуальных случаях могут с избытком покрываться наличностью других евгенических признаков. Такого рода борьба с дурной наследственностью в руках неосторожной власти может стать страшным орудием борьбы со всем уклоняющимся в сторону от посредственности, и вместо евгении может привести к определенной какогении.

Одною из главных целей американской системы стерилизации всегда являлось стремление устранить размножение «преступных элементов». Но что такое преступный тип? Наполеона или Вильгельма II одни считают преступниками, другие – гениями. По библейской легенде первым злодеем-убийцей на земле был Каин, убивший брата своего Авеля; от него и должны были пойти все наследственные убийцы-преступники. Бэтсон в своей речи на австралийском съезде Британской ассоциации в 1914 году задает вопрос: нужно ли было не допустить Каина до размножения? Он дает определенный отрицательный ответ. С современной точки зрения Каин был «мутант», внесший в историю человечества новое деятельное начало. Не будем останавливаться на его байроновском идеализированном образе. Но и по библейскому рассказу Каин основал на земле первый город, и в его потомстве появились первые кузнецы и ремесленники. И весьма вероятно, что современные жители Австралии, Америки и Сибири своей врожденной энергией и предприимчивостью обязаны тому, что когда-то эти страны заселялись преступными элементами. Только в очень небольшом числе случаев полной дегенерации и наследственного идиотизма показание к стерилизации может быть достаточно прочно.

в) Не надо забывать, что задачей евгеники является не только предохранение человеческой расы от вырождения и поддержания известной нормы посредственности, а, главным образом, повышение над этим уровнем посредственности, улучшение расы. Запретительные меры в этом отношении недействительны; необходимы меры положительные, которые ведут к увеличению потомства от таких представителей человеческого рода, которые в смысле наследственности стоят выше среднего уровня. В современном государстве каждый гражданин может требовать в распределении различных благ равной доли для себя лично; но государство, задающееся евгеническими задачами, должно поставить наиболее ценных с его точки зрения производителей в такие условия, которые обеспечивали бы для них особенно многочисленное, в сравнении с средними людьми, потомство. Благодаря подъему культуры и распространению идеи равенства борьба за существование в человеческом обществе потеряла свою остроту и благодетельный естественный подбор почти прекратился. Культурное государство должно взять на себя важную роль естественного подбора и поставить сильных и особенно ценных людей в наиболее благоприятные условия. Неразумная благотворительность приходит на помощь слабым. Разумное, ставящее определенные цели евгеники, государство должно прежде всего позаботиться о сильных и об обеспечении их семьи, их потомства. Лучший и единственно достигающий цели метод расовой евгеники это – улавливание ценных по своим наследственным свойствам производителей: физически сильных, одаренных выдающимися умственными или нравственными способностями людей и постановка всех этих талантов в такие условия, при которых они не только сами могли бы проявить эти способности в полной мере, но и прокормить и воспитать многочисленную семью, и притом непременно преимущественно в сравнении с людьми, не выходящими за среднюю норму. Именно это преимущество и имеет евгеническую цену, так как равенство условий размножения и для выдающихся и для посредственных приведет только к увеличению всего народонаселения и не изменит в желательную сторону наследственных свойств человеческой расы. Та нация, которая больше других умеет ценить свои таланты и научится достаточно рано ставить их в лучшие условия существования, даст человеку наибольшее число представителей наивысшего типа Homo creator. С распространением наших евгенических знаний можно ожидать, что выдающиеся люди скорее других поймут громадную ценность евгенического брака, и тогда потомство их, получая наследственные свойства со стороны обоих родителей, будет особенно высоких качеств, чего, к сожалению, не всегда можно сказать о потомстве великих людей прошлого, высокие наследственные свойства которых часто усреднялись посредственной наследственностью с другой стороны.

Но из того факта, что дети великих людей лишь в редких случаях проявляют таланты своих отцов, еще нельзя заключать, что ценные свойства великих людей не наследственны, пропадают в потомстве. Они только рассеиваются, но в гетерозиготной скрытой форме удерживаются в потомстве и при удачных браках могут снова восстановиться в полном блеске через несколько поколений. Изучение родословных великих людей и талантов дало много любопытного в этом отношении, и Институт экспериментальной биологии при своем евгеническом отделе поставил одной из своих задач собирать исторические материалы по родословным русских выдающихся людей.

г) Распространение евгенических знаний в самых широких слоях общества является вообще необходимым условием для евгенической эволюции и одним из самых существенных ее методов. Евгеника должна занять прочное и важное место в воспитании на всех его ступенях. Все современные евгенические общества и конгрессы единодушно и совершенно правильно ставят эту задачу на одно из первых мест. Государство должно пойти навстречу этому делу и озаботиться тем, чтобы в каждой стране было достаточное количество лиц, хорошо знакомых с современными задачами евгеники. Из всех евгенических методов это, конечно, наиболее доступный, хотя он и имеет в виду только подготовку дальнейшей работы; но ясно, что при вступлении государства на этот путь не должно быть никаких колебаний.

Мы ознакомились с главными затруднениями, встречающимися на пути применения зоотехнических методов к делу улучшения человеческой расы, и видели, что здесь прежде всего представляет большие трудности изучение наследственности у человека; затем неясны самые цели евгеники и, наконец, нельзя применить к размножению человека тех методов, которыми привык работать зоотехник. Но, как ни велики все эти затруднения, тем не менее позволительно надеяться, что человечество мало-помалу научится с ними совладать. Будет уже ценным шагом вперед, если человечество, проникнувшись евгеническим духом, сумеет воздержаться от ряда ошибок, которые оно допускало до сих пор, часто вполне сознательно. Чтобы закончить наш очерк современного состояния евгеники, будет полезно остановиться на этих ошибках, которые особенно бросаются в глаза в период великих сотрясений человеческой истории – во время войн и революций.

Дело в том, что пока человечество не возьмет на себя с полным сознанием и пониманием ответственного дела искусственного подбора человеческой породы, т. е. пока оно не приступит к осуществлению евгенических идеалов, подбор производителей все же будет происходить. Этот подбор будет во всяком случае производить сама природа, отметая целые расы и группы людей, в том или ином отношении неприспособленных к жизни. Но наряду с этим естественным отбором и часто наперекор ему все же работает и еще долго будет работать само человечество, не понимающее того, что оно делает, и часто в своем непонимании уничтожающее благотворную работу естественного отбора. Такому бессознательному искусственному отбору, работавшему неуклонно и медленно в течение тысячелетий, человечество обязано возникновением целого ряда ценных культурных растений и домашних животных, которых человек вывел, сам не понимая ни своей задачи, ни своих методов. Но работа без понимания целей и методов лишь в отдельных случаях оказывается плодотворной: гораздо чаще она приводит к обратным результатам – не к созданию, а к разрушению. И человек, создавая без ясного понимания десятки полезных животных и растений, попутно уничтожил целые сотни других, которые, может быть, при иных условиях стали бы для него не менее ценными. И в евгеническом отношении слепая, никогда не прекращающаяся работа человека над изменением расы далеко не всегда вела к ее улучшению, а нередко ухудшала и даже губила целые расы. Если слепой искусственный отбор производителей в человеческом обществе человеком совершается медленно, веками, то железный естественный отбор природы успевает или парализовать гибельную работу человеческой культуры, или подхватить и закрепить удачную. Но иногда вмешательство человека в дело природы бывает слишком энергичным и быстрым, в результате такого вмешательства может последовать внезапная смена рас, гибель одних и замена их другими. Таким энергичным вмешательством являются прежде всего войны и революции. Рассмотрим, какие непредвиденные порою последствия могут иметь для евгеники оба эти фактора и возможно ли сознательной работой предотвратить губительные их последствия и направить в благоприятную сторону.

Было бы односторонним считать войну исключительно какогеническим фактором только потому, что она уничтожает людей и их культурные запасы. Ведь всякая борьба в органическом мире уничтожает массами живые существа, но в этой борьбе и в сопровождающем ее естественном подборе лежит, как показал Дарвин, основа эволюции. И никакие новейшие успехи биологии, никакие поправки к классическому учению Дарвина не смогли изменить основной точки зрения на благодетельность естественного подбора. Если бы было доказано, что во всякой войне побеждает всегда более сильная, более жизнеспособная, более ценная евгенически раса, то, с точки зрения евгеники, можно было бы и не протестовать против войны, тем более, что и самые решительные противники войны не отрицают того, что война имеет и свои положительные стороны. Очень многие из известных нам войн являлись сильным толчком, вызывавшим подъем культурного уровня в победившей, а часто в еще большей степени побежденной стране. Недаром многие историки считают многие войны как бы гранями между сменявшими одна другую эпохами исторического прогресса. В прежние времена, в особенности у первобытных народов, войны нередко приводили к почти полному уничтожению побежденной расы, и во многих случаях, скажут некоторые историки, по заслугам. Теперь обстановка войн изменилась, и о полном расовом истреблении побежденной страны говорить уже не приходится. Если даже побежденная страна совершенно теряет свою независимость, то населяющая ее раса – или расы – сливаются с расами-победительницами.

Подведем евгенические итоги последней мировой войны. Она унесла миллионы людей, погибших на поле сражения, и десятки миллионов граждан, погибших от болезней, недоедания и в особенности «неродившихся младенцев». На этих последних воюющие страны могли рассчитывать по ходу прироста населения до войны, а так как вследствие нарушения брачной жизни во время войны они не появились на свет, они списываются в пассив наряду с убитыми и умершими, хотя реально не существовали даже в форме оплодотворенного яйца. Особенно пострадали от человеческих потерь Франция и Германия, т. е. страна-победительница и страна побежденная – в равной степени. Но и потери других стран высоки, и пока еще, кажется, нельзя говорить о таком подъеме экономической жизни у стран-победительниц, при котором можно было бы утверждать, что им скоро удастся наверстать потери в человеческом материале. Страны, которые остались вне войны или участвовали в ней так слабо, как Америка и Япония, конечно, находятся в значительно лучшем положении, и в расовой борьбе именно они являются победительницами. Это, так сказать, «премия за благоразумие» со стороны естественного подбора. Но еще не настало время подсчитывать расовые прибыли и убытки, а тем более решать вопрос в общечеловеческом масштабе: опустился ли общий уровень человечества после войны или поднялся? Ведь для эволюции человечества совсем не важно сокращение численности населения на несколько десятков миллионов. С евгенической точки зрения важно знать, были ли эти миллионы лучшими или худшими, т. е. стояли они выше или ниже среднего уровня.

Обыкновенно утверждают, что во время войны гибнут именно лучшие, наиболее здоровые, молодые мужчины, самые ценные производители. Однако в стране, где война сопровождается голодом и болезнями, гражданское население терпит не меньшие, а порою значительно большие потери, чем солдаты в сражении. От одного туберкулеза за время войны в Германии погибло свыше миллиона человек, т. е. около 2 % всего населения; при нормальных условиях эти туберкулезные в значительной части выжили бы, может быть, сделались бы очень полезными гражданами, но во всяком случае свою туберкулезную наследственность они передали бы потомству.

Однако существенное евгеническое значение может иметь следующее обстоятельство. Немецкое население пострадало от голода неравномерно: сельское население гораздо менее, чем городское, а из городского – всего более живущая своим трудом интеллигенция. Смертность среди последней была наибольшей. При переходе рабочих из села в город совершается определенный отбор более предприимчивых, отбор же выдвигает среди последних интеллигенцию. Повышенная гибель городских жителей для представителей определенных воззрений может рассматриваться как какогеническое явление – понижение наследственного уровня населения страны. Но наши современные знания и наша статистика еще слишком недостаточны для того, чтобы решить вопрос, перевешивает ли выигрыш от устранения слабых или проигрыш – от гибели сильных.

Нередко указывают на то, что гибельные последствия войны и военной голодовки отзываются на здоровье следующего, а может быть, и ряда следующих поколений. Точные статистические данные, собранные в немецких школах за последние годы, показывают, что вес и рост детей в Германии в настоящее время много ниже, чем до войны, и немецкие врачи и биологи не сомневаются, что в ближайшее время население Германии окажется низкорослым по сравнению с недавним прошлым: это прямой результат недоедания, но немецкие биологи, приходящие к такому заключению, относятся к нему спокойно. Евгенически оно не страшно: как благоприобретенный признак, это понижение роста от недоедания хотя и отразится, может быть, даже на следующем поколении, но наследственного значения не имеет и уступит место новому повышению роста после ряда благоприятных лет.

Не менее сложно обстоит вопрос и об евгеническом значении революции. В еще большей степени, чем война, революция является толчком к развитию, гранью между культурными эпохами. Самое ценное в евгеническом смысле то, что во время революции и после нее производится переоценка ценности отдельных граждан, и люди, которые при обычных условиях не могут выкарабкаться на поверхность и проявить себя во всей силе своих наследственных талантов, в период бурного переворота имеют больше шансов выплыть на поверхность и, как выражаются генетики, «проявить фенотипно свой генотип», чтобы затем сделаться родоначальниками более многочисленных одаренных потомков. Пример Наполеона и массы выдвинувшихся с ним деятелей – правда, преимущественно, по характеру этой эпохи, военных – ясно иллюстрирует это явление. У нас в России, где общественно-экономические условия в течение долгого периода сильно затрудняли выход ценных элементов из народных масс на широкую арену и вступление их в более соответственные евгенические браки, такое благодетельное последствие должно сказаться особенно широко. Но наряду с этим величайшим благодетельным последствием революции выдвигаются и отрицательные влияния революции. Подобно войне, революция несет с собою гибель молодых здоровых мужчин на поле сражения и гибель еще большего числа людей от голода и других тяжелых условий существования. Мы уже оценили двойственное значение этих явлений с точки зрения евгеники. Однако людские потери в период революции имеют иное значение, чем в период войны. В условиях современной обстановки войны снаряды попадают без разбора во всех сражающихся обеих сторон, так что после кровопролитного сражения общий генетический уровень всех оставшихся в живых остается приблизительно прежним. Но при междоусобной борьбе пули, несущиеся с обеих сторон, обладают силой выбора: каждая сторона с особенным ожесточением истребляет наиболее выдающихся из своих противников, между тем как широкие массы, обычно явно не примыкающие ни к той, ни другой стороне, остаются вдали от действия убийственной борьбы и захватываются лишь сопровождающими борьбу равно гибельными для всех условиями голода, холода и т. д. Особенно ясную картину в этом отношении дала великая французская революция. Один за другим поднялись на гильотину целыми группами самые выдающиеся деятели, цвет французской нации. Сменявшие одна другую партии, часто отличавшиеся друг от друга лишь оттенками политической мысли, посылали на эшафот своих предшественников как контрреволюционеров, для того, чтобы вскоре занять их место под топором гильотины. В пылу ожесточенной борьбы эти оттенки мысли, за которые боролись в то время, казались чрезвычайно важными. Но мы, оторванные от того периода одним с половиною веком, понимаем, что это были только оттенки чисто фенотипные, не имевшие никакого наследственного значения. С евгенической точки зрения все эти революционеры, попавшие через короткое время в контрреволюционеры, были более или менее однородны. В революционный период выступают на первый план люди с наследственным стремлением творить жизнь и проявлять свою индивидуальность, резко выделяясь среди массы инертных людей, остающихся в тени, вне арены борьбы. Здесь ясно обнаруживаются два основных типа людей: человек-творец, активно прокладывающий новые пути и отстаивающий свои взгляды, это – Homo explorans или Homo creator, и инертный пассивный человек – Homo inertus , избегающий вступать в борьбу.

Конечно, наследственный характер у типа Homo creator имеет только стремление к творчеству, активности, а не самое содержание творчества, не образ мыслей или оттенки политических убеждений, которые слагаются под влиянием случайной жизненной обстановки и воспитания, а по наследству не передаются. Можно было бы указать много примеров столкновений между отцами и детьми, столкновений, в которых одни поколения, будучи в равной степени одарены активностью, под влиянием случайных условий оказывались в разных лагерях. Вот эти-то носители одного и того же типа активности и гибнут массами в междоусобной борьбе. После революции, в особенности длительной, раса беднеет активными элементами, и это обеднение в особенности гибельно для расы потому, что большинство революционных деятелей погибают в молодом возрасте, не оставляя потомства, вследствие чего и следующее поколение также оказывается состоящим в громадном проценте из «инертных» людей. Этим объясняется в значительной степени упадок нации, иногда временный, иногда окончательный, после длительной междоусобицы. Утратившая свои активные элементы раса вырождается, теряет свою самостоятельность и сходит с арены прогрессивной эволюции человечества. Чем более бескровной является революция и обычно следующая за нею реакция, тем более выступают на первый план ее отмеченные выше благодетельные, в смысле евгеники, последствия. Когда человечество дорастет до широких евгенических идеалов, дорастет до сознания, что сохранение представителей активного типа имеет абсолютную генетическую ценность вне зависимости от их временного фенотипного образа мыслей, тогда революции – переустройства социального внешнего порядка – приобретут в полной мере свой благодетельный, в евгеническом смысле, характер.

Но ни война, ни революция не имеют такого пагубного значения для евгеники, как явление, в скрытом бескровном виде подтачивающее здоровье нации и человечества: это – сознательное ограничение потомства, обычно распространяющееся в народе постепенно и на первых порах едва заметное. Явление это, конечно, не новое. Возможно, что оно именно более всего другого способствовало падению античной греческой и римской культуры. В нашем веке оно широко охватило Францию, но и в других странах, включая Россию, делает поразительные успехи. Имеются даже со времен Мальтуса попытки научно обставить и оправдать это явление. Во всем органическом мире рождаемость в пределах вида значительно превышает возможность сохранения жизни для всех рождающихся, и этот перевес имеет глубокое биологическое значение: им обеспечивается борьба за существование и естественный подбор наиболее приспособленных к жизни. Без этого подбора виды, предоставленные самим себе в естественных условиях, вымирают. Человек гордо отказывается от естественного подбора, он хочет устранить совсем борьбу за существование. Он хочет устранить эту массу неизбежно гибнущих, вследствие недостатка средств к существованию, жизней. Но для выполнения этой гражданской задачи человек выступил недостаточно вооруженным. Когда Мальтус начал свою проповедь, он стоял еще на точке зрения равноценности человеческих жизней: важная роль борьбы за существование и подбора наиболее приспособленных ему еще не была известна, и он мог спокойно говорить о сокращении числа рождающихся, не вводя никакого корректива для обеспечения высокого уровня этих рождающихся. Но теперь последователи Мальтуса уже не имеют права закрывать глаза на это важное обстоятельство: Россия и другие славянские земли давно были известны своею плодовитостью по сравнению с другими странами. Но несмотря на высокую рождаемость, прирост населения России никогда не был особенно велик, так как масса родившихся детей гибли от жизненных условий, не доживши до половой зрелости. С точки зрения Мальтуса, эта гибель массы жизней – страшное зло, против которого нужно бороться, прежде всего сокращением деторождения. Но совсем недавно, в начале войны, в немецком научном журнале «Archiv f?r Rassen– und Gesellschafts-Biologie», в выпуске, посвященном вопросу о рождаемости и приросте населения, ряд авторов с завистью говорили о высокой смертности русских детей, полагая, что усиленная борьба за существование поддерживает среди русского народа и высокую наследственную выносливость.

Но воздержание от деторождения евгенически гибельно не только потому, что устраняет борьбу за существование. Ее главный вред в том, что проповедь Мальтуса имеет успех прежде всего среди наиболее культурных слоев всякого общества, и прежде всего сокращают деторождение наиболее интеллигентные слои, затем городские рабочие, а в деревню проповедь эта заходит слабо, и наименьше дифференцированные массы продолжают размножаться прежним темпом. Все, наследственно наиболее одаренные из этой массы, все наиболее активные, все представители типа Homo creator уходят из деревни в город на фабрику или, получив образование, пробиваются в высшие интеллигентные слои и здесь научаются осуществлять практически мальтузианство и почти не оставляют потомства. Гены активности, выделяющиеся из наименее культурной среды, мало-помалу совсем исчезают в человечестве. Там где культурная среда еще мало дифференцирована, как в России, это еще не представляет непосредственной опасности. Но во Франции, где выбраться из деревни для наследственно одаренных со времени первой революции стало гораздо более легким, этот отрицательный отбор принимает уже реальное грозное значение. Не то опасно для французов, что сокращается прирост населения и меньше рождается солдат, могущих защищать отечество: с общечеловеческой точки зрения, это могло бы и не представлять важности. Опасно то, что понижается наследственный уровень рождающихся, исчезают гены активности, способной к высшей культуре интеллигенции.

Подведем итоги. Евгеника по нашему определению распадается на две отрасли: чистую науку (антропогенетику) и прикладную (антропотехнию). Изучение генетики человека очень затруднительно и медленно подвигается вперед, так как вместо эксперимента для нас доступно здесь лишь наблюдение. Антропотехния сталкивается с затруднениями еще более значительными. Наука, не имеющая возможности решить вопроса о добре и зле, не в праве определить идеал той высшей человеческой расы, к установлению которой надо стремиться. Цель евгеники может установить лишь соглашение между всеми народами, по крайней мере в пределах одной нации. Но и тогда, когда это соглашение будет достигнуто, методика практического осуществления поставленной задачи окажется гораздо затруднительней, чем при экспериментах с животными и растениями.

Но все же и теперь каждая отдельная нация может осуществлять евгеническую работу. Для этого требуется ставить в наилучшие условия существования тех граждан, которыми нация особенно дорожит, всех, выделяющихся ценными наследственными задатками. Чем более в раннем возрасте нация умеет открывать эти задатки таланта среди своих членов, чем ранее сумеет она обеспечить существование для них и для их семьи, тем более можно рассчитывать на обогащение нации благородными генами.

Эта национальная задача выполнима, однако, лишь при одном условии: если сознательные элементы в современном человечестве проникнутся основной идеей евгеники. Тот, кто получил от природы талант, не должен зарывать его в землю или тратить его исключительно на себя и своих современников: он должен помнить о высокой задаче передать этот талант через свое потомство будущим поколениям.

Обрисованная таким образом евгеника есть религия. Культурное человечество всегда жило религией – идеалом, может быть, далеким, неясным, и сообразно с этим идеалом строило свою жизнь, решало вопросы о добре и зле. Идеалом античных греков была красота во всех ее формах, счастье и полнота личной жизни здесь на земле. Идеалом сурового Рима было процветание и мощь государства, и эту национальную религию Рим передал многим современным нациям. Мы недавно видели, как люди, охваченные этой религией, шли на смерть.

Христианство поставило своим идеалом личное усовершенствование, обещая награды в туманной будущей жизни. Мусульманин распространяет Коран с мечом в руках и также твердо уверен в награде, которая ждет его в раю Магомета. Идеалы социализма тесно связаны с нашей земной жизнью: мечта об устройстве совершенного порядка в отношениях между людьми есть такая же религиозная идея, из-за которой люди идут на смерть. Евгеника поставила себе высокий идеал, который также достоин того, чтобы дать смысл жизни и подвинуть человека на жертвы и самоограничения: создать путем сознательной работы многих поколений высший тип человека, могучего царя природы и творца жизни. Евгеника – религия будущего, и она ждет своих пророков.


Генетический анализ психических особенностей человека{6} [67] Н. К. Кольцов

Глава I

Введение

Одной из самых важных очередных проблем евгеники является изучение психических особенностей человека. Когда-нибудь мы, вероятно, будем в состоянии разложить психические особенности на отдельные наследственные элементы – гены – и для каждого человека определять более или менее точную и более или менее полную генетическую формулу его психики. Для евгеники такие генетические формулы будут иметь, конечно, гораздо большее значение, чем те формулы, к составлению которых наука стоит теперь всего ближе. Хотя теперь мы еще не в состоянии написать генетической формулы даже для пигментации волос, глаз и кожи человека, но для млекопитающих животных мы далеко продвинулись вперед в генетическом анализе этого признака, и уже в настоящее время мы можем многое распространить и на человека.

Но даже в том случае, если бы окраска волос человека нам была настолько же ясна, как окраска шерсти морской свинки, все же при определении евгенической конституции человека она почти не играла бы никакой роли, так как на основании всего, что мы знаем до сих пор о сцеплении между пигментацией и евгенически ценными или вредными признаками, вряд ли можно придавать очень большое значение наследственным особенностям пигментации. Совершенно иначе обстоит дело с наследственными особенностями психики: здесь каждый элемент может подлежать евгенической оценке с той или иной точки зрения.

Что касается изучения наследственных особенностей психики у человека, то до сих пор мы знаем еще очень мало. Только по отношению к резким формам психических заболеваний и аномалий имеются попытки написать генетические формулы: схизофрении, маниако-депрессивной паратимии, эпилепсии и т. д. Но для евгеники особый интерес представляли бы не столько эти резкие и довольно редкие аномалии, сколько легкие уклонения от нормы (психопатии) и такие психические особенности, которые вполне укладываются в норму здорового человека, являясь лишь расовыми особенностями и отличиями людей, стоящих на разном уровне психических способностей. Именно выработке плана генетического анализа этих не выходящих за пределы «физиологического здоровья» психических особенностей и посвящено дальнейшее изложение.

Когда биологу приходится говорить о психике, он должен предварительно ясно определить свое отношение к вопросу о взаимной связи между явлениями физическими и психическими. Как натуралист он не может, конечно, отрицать реальности физических явлений; но совершенно недопустимо также отрицать реальность явлений психических, которые являются первым и наиболее близким для нас содержанием нашего сознания. Если биолог желает воздержаться от каких бы то ни было метафизических построений, то он обязан строго придерживаться «эмпирического параллелизма» и допускать наличность непрерывной цепи объективных физических явлений, известному участку которой соответствуют явления, субъективно воспринимаемые нами как психические. Задача современного натуралиста ограничивается тем, чтобы установить причинную связь между всеми явлениями физической параллели.

Конечно, каждый биолог стремится к тому, чтобы совершенно обособить область своего объективного исследования от субъективной психологии и воздерживаться при этом даже от всяких психологических терминов. К сожалению, при настоящем состоянии наших знаний это нам еще не удается. Я утверждаю это совершенно определенно, хотя и приветствую все попытки в этом направлении, в особенности учение И. П. Павлова, заменяющего объективную психологию – физиологией головного мозга. Прежде всего, мне кажется еще совершенно не установленным, чтобы те процессы, которые мы с субъективной точки зрения называем психическими явлениями, объективно протекали исключительно в нервной системе. Нет ли в этом широко распространенном в настоящее время учении некоторой доли того же увлечения, с которым древние философы объявляли седалищем души печень, сердце и т. п.? С объективной точки зрения те процессы, которые у нас сопровождаются психическими явлениями, относятся к области регуляции «поведения» организмов, как американские исследователи и определяют предмет биологической психологии. При широком толковании этого термина сюда должен быть отнесен весь тот аппарат, при помощи которого деятельность всего организма и всех частей его вплоть до отдельных клеток регулируется в связи с изменениями как во внешней среде, так и внутри отдельных частей и клеток самого организма. У человека и высших животных имеются две различных регуляторных системы. Во-первых, нервная система, наиболее существенной частью которой являются твердые фибрилли, которые связывают между собою воспринимающие раздражение и отвечающие на него элементы непрерывною связью. Сложная сеть этих фибриллей и является основой рефлексов – безусловных, когда непрерывная рефлекторная дуга является видовым генотипным признаком, и условных, когда части рефлекторной дуги образуются в течение жизни – в виде вставок, соединяющих ранее существовавшие фибрилли. Высокая специфичность рефлексов достигается структурой фибриллярной нервной сети, в то время как самые физико-химические процессы возникновения нервного раздражения и передачи его вдоль по фибрилли, по всей вероятности, довольно однородны и сводятся к возникновению и диффузии простых ионов (П. Лазарев).

Другая регуляторная система, действующая независимо от нервов, – гормональная. От клеток организма – в особенности от эндокринных желез – выделяются в кровь специфические вещества, которые переносятся кровью и вызывают соответствующие физико-химические изменения в различных частях организма. Здесь специфичность регуляторных процессов гораздо более ограничена, чем в нервной системе, и менее определенно связана с детальными изменениями во внешней и внутренней среде: притом специфичность эта не структурная, а химическая. В регуляторной деятельности организма гормональный аппарат играет не менее важную роль, чем нервный, он отличается и большею древностью, так как у низших животных, не обладающих еще нервной системой, является единственным регулятором раздражимости.

Субъективная психология различает три группы психических явлений: познавательные процессы (разум), эмоции (аффекты) и влечения (воля). Вряд ли можно сомневаться в том, что физической подкладкой познавательных процессов является рефлекторная деятельность, и, конечно, И. П. Павлов прав, когда как биолог стремится заменить психологию познания «настоящей» физиологией нервной системы. Эта связь доказывается высокой специфичностью и локализованностью познавательных процессов. Само собою разумеется, что не все нервные процессы проявляются в сознании, но в настоящее время и субъективная психология принимает, что наряду с сознательными психическими явлениями существует огромная область подсознательного, в которую (с объективной стороны) укладываются все нервные рефлекторные процессы.

Но физиология нервной системы до сих пор не могла сколько-нибудь точно указать физическую основу двух других областей психических явлений: эмоций и влечений. Я полагаю, что объективную основу этих субъективных явлений мы и должны искать не в нервно-фибриллярной системе, а в химическом гормональном аппарате. За такую связь говорит в особенности сравнительно незначительная специфичность эмоций и влечений, по-видимому, существенно однородных у высших животных, а также отсутствие для них ясной субъективной локализации.

Поскольку эти соображения справедливы, было бы весьма желательно поставить на очередь вопрос о создании «настоящей» гормональной физиологии влечений и эмоций, но, конечно, для этого у нас пока еще не хватает фактического материала, как не хватает его, по-моему, в настоящее время и для того, чтобы высшие познавательные способности человека со всеми их тонкими отличиями выразить на языке нервной физиологии. И. П. Павлов [68] сообщает, что с целью укрепления среди работающих в его лаборатории физиологов убеждения в том, что психические явления можно и должно исследовать с физиологическими методами, в его лаборатории было введено гонение на употребление психологических терминов: психология, мысль, память, желание, эмоция… Это, конечно, прекрасный педагогический прием, но не более; и то, что допустимо в лаборатории во время работы, конечно, не может быть проведено в жизни вообще. И, когда И. П. Павлов в художественно красивом и сильном предисловии к последнему сборнику своих речей пишет о «напряжении и радости при открытии» и о «гениальном взмахе сеченовской мысли», то он не колеблясь нарушает временные правила своей лаборатории. Возможно, что когда-нибудь мы установим точно, какие именно химические вещества выделяются в кровь во время эмоции «радости при открытии» и по каким фибриллярным структурам мозга протекала «сеченовская мысль»; но, вероятно, и тогда мы не заменим в обиходе краткой психологической терминологии химическими формулами и нейрографическими картами проводящих путей. По самому существу науки, вечно недовольной, вечно ищущей и открывающей, она никогда не будет в состоянии вытеснить простой и богатой эмпирической терминологии нашего языка; наука должна удовольствоваться задачей уметь анализировать эти термины и приблизительно переводить их на язык химических формул и нейрографических карт.

Поэтому в дальнейшем изложении мне придется употреблять смешанную терминологию и часто пользоваться обозначениями, взятыми из субъективной психологии. Для того, кто прочно усвоил резкое разграничение двух параллельных областей явлений – психических и физических, такое вынужденное смешение терминов не может явиться источником каких бы то ни было недоразумений.

Глава II

Химико-психологические особенности

1. Темперамент

Физиологические явления химической регуляции деятельности организмов объединяются психологическим термином: «темперамент». Непосредственные наблюдения показывают, что различные люди обладают разными темпераментами, но вариации темпераментов не беспредельны, а ограничены некоторым числом определенных типов. Мы можем утверждать, что существуют наследственные темпераменты, свойственные всем или многим членам одной и той же семьи; существуют попытки доказать, что в смешанных родах существует расщепление темпераментов по менделевским законам; наконец, говорят о «расовом» темпераменте, который характеризует целую расу, подобно цвету кожи, глаз и волос и др. физическим признакам. Наряду с «нормальными» темпераментами, которые при всем их различии между собою сходны в том отношении, что не нарушают резко жизнеспособности человека, существуют и явно «патологические» темпераменты, аналогичные физическим уродствам. Нас здесь интересуют не уродства, а именно те вариации темпераментов, которые лежат в пределах нормы.

Сколько-нибудь разработанной классификации темпераментов, которой мы могли бы воспользоваться для генетического анализа, до сих пор не существует. Старинное разделение на 4 темперамента: холерический, сангвинический, флегматический и меланхолический – вряд ли выдерживает критику – оно слишком упрощено и слишком оторвано от физиологии. В лучшем случае это – обозначения крупных групп вариаций, целых конституций, а потому вряд ли может считаться удачной попытка Дэвенпорта, который свел эти четыре темперамента к комбинациям двух различных генов и стремился показать, как эти гены расщепляются при скрещивании по законам Менделя. Вряд ли также можно ожидать разъяснения генетического анализа темперамента, если идти по пути, намеченному Кречмером, который исходит из резко патологических темпераментов; ведь в области морфологических особенностей нам всего более дает изучение мелких, но ясно обособленных вариаций, входящих в состав «нормального», т. е. жизнеспособного, типа.

Два основных типа можем мы различить среди различных темпераментов: тип быстрых и тип замедленных психических реакций. Среди четырех классических темпераментов два (холерики и сангвиники) принадлежат к первому из этих типов и два (флегматики и меланхолики) – ко второму. Возможно, что по скорости психических реакций придется установить не два, а четыре типа, составляющих ряд с убывающей скоростью реакций – начиная с холериков и кончая меланхоликами; возможно, что градаций здесь и большее количество. Одной из главных задач генетического анализа темперамента является установление этих типов. Но для разрешения этой задачи необходимо найти количественные признаки для установления скорости психических реакций, конечно, с их физической стороны. Здесь можно было бы остановиться прежде всего на определении скорости тех или иных рефлекторных реакций и выбрать из них те, которые легче поддаются быстрому и точному определению у большого числа индивидумов. Весьма вероятно, однако, что скорость психических реакций находится в самой тесной зависимости от скорости основных физиологических реакций организма и есть лишь частное отражение общего тонуса обмена веществ. Физиологи определяют тонус обмена веществ достаточно точно дыхательным коэффициентом, и было бы в высшей степени заманчивой научно-исследовательской задачей попытаться установить корреляцию между дыхательным коэффициентом, скоростью тех или иных рефлекторных реакций и темпераментом. Действительно ли люди определенно флегматического типа отличаются малыми скоростями рефлекторных реакций и низким дыхательным коэффициентом, а холерики и сангвиники дают более высокие цифры для скоростей тех или иных функций обмена веществ? Если бы таким образом удалось связать скорость психических реакций со скоростью дыхательного коэффициента, то мы могли бы для большого количества индивидуумов определить дыхательный коэффициент и, построив вариационную кривую, по числу вершин ее выделить основные генетические типы и для каждого из них определить пределы фенотипных колебаний. Только после такой предварительной работы можно было бы приступить к семейному обследованию, чтобы выяснить, как в результате скрещиваний между различными типами распределяются те или иные дыхательные коэффициенты в потомстве, и установить генетическую формулу для этих основных особенностей темперамента.

Мы знаем, что тонус обмена веществ в значительной степени определяется работой тех или иных желез внутренней секреции.

Одно из первых мест здесь занимает щитовидная железа. Установлено, что при повышении ее функции или при введении в организм тироидиновых препаратов скорость обмена веществ повышается, и особенно высокой цифры достигает при гипертироидизме; а при пониженной функции щитовидной железы и после удаления ее у животных обмен веществ замедляется, в патологических случаях гипотироидизма (при миксодеме) обмен веществ особенно низок. Люди, страдающие базедовой болезнью в ее вполне или частично развитой форме при высоком тонусе обмена веществ, отличаются особенно ускоренными реакциями – гиперхолерическим или, точнее, благодаря одновременно повышенной возбудимости и утомляемости, гиперсангвиническим темпераментом; миксодематики, кретины характеризуются, наоборот, крайне замедленными реакциями, и их темперамент может быть назван гиперфлегматическим. Но кроме этих резких типов патологической тироидной конституции, которые, без сомнения, являются наследственными, наблюдаются и промежуточные формы гипер– и гипотироидизм, которые оказываются вполне жизнеспособными, а стало быть, «нормальными». Весьма вероятно, что эти промежуточные «нормальные» типы также отражаются более или менее ясно на темпераменте и должны войти в характеристику тех или иных нормальных наследственных конституций человека. Когда мы найдем точные методы для определения содержания в крови тироидина, может быть предпринято массовое обследование людей по этому признаку, построение вариационной кривой, выделение обособленных типов тироидиновой конституции, установление путем семейных обследований генотипной формулы тироидизма. Тогда нам удастся выяснить путем изучения корреляции, в какой мере основное свойство темперамента – скорость реакций – может быть охарактеризовано признаками тироидиновой конституции. Не следует забывать, что на тонус обмена веществ, кроме щитовидной железы, влияют посредственно или непосредственно и другие железы внутренней секреции, а потому зависимость между тироидизмом и темпераментом может оказаться и более сложной.

Но скорость реакций, конечно, является хотя и основным, но не единственным признаком, определяющим темперамент. Другим признаком темперамента является более или менее резкая возбудимость, т. е. большая или меньшая высота нижнего уровня возбуждения. Отличие холерического темперамента от сангвинического заключается прежде всего в том, что сангвиники гораздо легче возбуждаются, по-видимому, той же особенностью – чрезмерной чувствительностью – отличаются меланхолические темпераменты по сравнению с флегматиками. В некоторых случаях повышенной возбудимостью отличается вся нервная система одновременно, или же преимущественно симпатическая система (симпатикотония), или система блуждающего нерва (ваготония), или иные отделы систем головного и спинного мозга.

Вряд ли можно сомневаться, что во всех этих случаях причиной повышенной (соотв. ослабленной) возбудимости является тот или иной химический состав крови. В некоторых случаях мы можем указать определенно на связь между уровнем возбудимости и состоянием тех или иных желез внутренней секреции. Так, напр., может считаться установленным повышение возбудимости при гипофункции околощитовидных желез (эпителиальных телец): при оперативном удалении их у животных получается резкое повышение возбудимости, выражающееся в судорогах и влекущее за собой смерть иногда через несколько часов. В последнем случае мы можем определенно говорить об отравлении организма; согласно гипотезе Патона, причиной повышения возбудимости является в этом случае накопление в крови метил-гуанидина, который под влиянием гормонов околощитовидной железы превращается в безвредный креатин. Люди, отличающиеся конституционной гипофункцией эпителиальных телец, должны обнаруживать повышенную возбудимость. Если бы были разработаны методы микрохимического анализа метил-гуанидина в крови, то мы могли бы точно определять этого рода возбудимость у разных людей, установить групповые типы и изучить наследственность метил-гуанидиновой возбудимости. Но, по-видимому, это только одна из причин повышения возбудимости, которая может иметь место также в результате гиперфункции и других желез внутренней секреции: щитовидной (у базедовиков), половой, надпочечников, причем некоторые из инкретов этих желез действуют, по-видимому, избирательно, на те или иные отделы нервной системы. При таком многообразии причин повышения возбудимости анализ непосредственных определений возбудимости у отдельных особей и семейств дал бы нам, вероятно, такую картину, из которой нам трудно было бы сделать определенные выводы относительно генетики темперамента.

Третье основное свойство темперамента – большая или меньшая утомляемость. Совершенно ясно, что эта величина, которая может быть непосредственно определена психологическими измерениями, у разных людей различна. Сангвиники отличаются от холериков не только повышенной возбудимостью, но и более быстрой утомляемостью: они переходят от одного возбуждения к другому. Причина утомляемости также, конечно, химическая: накопление продуктов распада при деятельности нервов, которые не успевают вымываться кровью. В зависимости от того, насколько быстро вещества, вызывающие утомление, разрушаются и обезвреживаются, в крови наступает рано или поздно восстановление возбудимости. Восстановляемость является четвертым основным свойством темперамента, и, конечно, она различна у разных людей. Весьма вероятно, что здесь играют роль те или иные энцимы крови. По отношению к одному из этих энцимов – каталазе – работами, производимыми в моем институте, можно считать установленным для морских свинок и кур и весьма вероятным также и по отношению к человеку, что здесь имеется в пределах одного вида небольшое число определенных наследственных типов по количественному содержанию каталазы: для морских свинок установлены генетические формулы и определены законы менделистического расщепления. Конечно, у нас нет никаких данных для того, чтобы утверждать, что именно каталаза играет роль при расщеплении вызывающих утомление продуктов активной деятельности нервов, но весьма вероятно, что такие же группировки будут найдены и по отношению к некоторым другим энцимам крови. Обработав статистические данные по психической утомляемости отдельных особей и, с другой стороны, данные по количественному содержанию у них тех или иных энцимов, может быть, удастся установить некоторую корреляцию между теми или иными величинами и таким образом открыть истинную химическую причину индивидуальной утомляемости (соотв. восстановляемости) и дальнейшие генетические изыскания производить уже по отношению к этим последним цифрам.

Степень утомляемости и восстановляемости регулируется, по-видимому, деятельностью эндокринных желез. Утомляемость повышается в старческом возрасте параллельно ослаблению функции половой железы. После инъекции вытяжек семенников по Броун-Секару, в результате штейнаховской операции или пересадки молодых семенных желез утомляемость, как утверждают исследователи, понижается. Если мы примем, что постарение сопровождается также гиперфункцией тех или иных отделов надпочечников, то, может быть, и этой железе придется приписать роль регулятора утомляемости и восстановляемости.

Четыре рассмотренных свойства: скорость реакций, возбудимость, утомляемость и восстановляемость – составляют, так сказать, статическую основу темперамента. Мы видели, что ей может быть приписана химическая природа. Свойственная каждому человеку химическая статика темперамента не остается, однако, неизменной в течение всей его жизни, а изменяется более или менее значительно с возрастом, по-видимому, в связи с периодическими изменениями желез внутренней секреции. По мере приближения к зрелому возрасту возбудимость, вообще говоря, понижается; с приближением старости увеличивается утомляемость и уменьшается восстановляемость. В эндокринном аппарате совершаются параллельно с возрастом существенные изменения: железы детского возраста – сначала эпифиза, а затем зобная, редуцируются и уступают в зрелом возрасте первенствующее место щитовидной и половой железам, к старости же весь эндокринный аппарат ослабляется, причем надпочечники менее быстро, чем другие железы. В регулирующей рост части гипофизы удается уловить и более детальную периодичность. Нет оснований полагать, чтобы эта периодичность в жизни разных эндокринных желез оставалась для всех людей неизменной. Возрастные изменения темперамента наблюдаются у разных людей в разном возрасте, и можно считать более или менее прочно установленным, что ранняя зрелость и ранняя старость являются наследственными признаками, характеризующими определенные семьи наряду с другими генотипными особенностями. Всякое нарушение обычного порядка в согласованной смене возрастных изменений тех или иных эндокринных желез более или менее резко отражается в темпераменте. Именно такую причину имеют, по-видимому, психические заболевания, наблюдающиеся у членов одной и той же семьи в определенном возрасте, а также и те психические заболевания, для которых характерна волнообразная периодичность. Причину периодически меняющегося темперамента схизотомического и маниако-депрессивного следует искать в нарушении нормальной периодичности эндокринной системы, и такие нарушения могут быть также наследственными.

2. Влечения

Переходя от статики химико-психических явлений к их динамике, мы должны рассмотреть химическую природу влечений и эмоций, которые являются двумя ветвями своего рода рефлекторных процессов, аналогичных нервным рефлексам. Нам представляется, что влечения в своей физиологической основе являются химическими реакциями, которые возникают в отдельных тканях и органах тела (в частности, в эндокринных железах) и действуют одновременно на всю нервную систему или на определенные ее участки, влияя этим на весь ход нервных процессов. С другой стороны, эмоциям соответствуют химические процессы, возникающие в результате деятельности нервной системы и оказывающие влияние на органы и клетки тела.

Простейшим примером влечений является влечение к воздуху, которое, однако, ввиду обычного обилия воздуха, лишь редко воспринимается нашим сознанием с психической стороны. Химическая основа этого влечения нам более или менее известна. Кровь человека имеет определенную нейтральную реакцию, причем число свободных водородных ионов уравновешивается таким же числом свободных гидроксильных ионов. Как только при накоплении углекислоты это равновесие нарушается в сторону кислой реакции, возникает раздражение дыхательного центра, усиливаются дыхательные движения, и избыток углекислоты удаляется через легкие. В случае недостатка чистого воздуха увеличение водородных ионов в крови сопровождается доходящим до сознания влечением к воздуху.

Голод, влечение к пище, – точно так же нелокализированное беспредметное ощущение. Мы не знаем его химическую природу, но весьма вероятно, что здесь имеет место исчезновение из крови последних следов аминокислот, сахара и других питательных веществ. Это химическое изменение крови оказывает резкое влияние на нервную систему животного, подавляя по мере нарастания одно за другим обычные рефлекторные процессы, за исключением тех, которые направлены к добыванию пищи. У разных животных деятельность, связанная с добыванием пищи, может быть очень сложна и специфична, но эта дифференцировка покоится уже на сложности нервной системы, самое же влечение остается простым и, вероятно, однородным по своей химической природе среди крупных групп животного царства. Вместе с влечением к воздуху и жаждой (в основе которой лежит, вероятно, увеличение осмотического давления или вязкости крови), вместе с рядом специфических влечений к солям и другим необходимым составным частям тела, голод является основным двигателем для разнообразных, более или менее сложных, врожденных инстинктов и безусловных рефлексов питания .

Половое влечение вызывается, без сомнения, также химическим изменением крови – гормонами половой железы. У животных этот химический характер полового влечения особенно ясен, так как здесь проявление его не задерживается нервно-психическими процессами и совершается периодически по мере созревания половых продуктов.

Птицы и звери (за исключением общественных) вне полового периода живут в одиночку, не обращая внимания на особей другого пола; химическое изменение крови, вызванное созреванием половых продуктов, отражается на всей нервной системе, и под влиянием полового влечения пускаются в ход разнообразные и ранее имевшиеся налицо, но бездействовавшие рефлекторные механизмы – инстинкты постройки гнезда, ухода за молодью и пр. Останавливается активный период половой железы – пропадает влечение, замирают до следующего полового периода инстинкты ухаживания, постройки гнезда, материнства и пр. Хотя все нервно-рефлекторные дуги остаются, без сомнения, в полной целости, но двигательный агент – химическое изменение крови – исчезает. У человека периодичность полового влечения менее ясна, и участие нервной системы и сложных подавляющих условных рефлексах особенно заметна. Но и здесь даже в самом романтическом случае влюбленности ясно выступает наличность «отравления крови», которое подавляет другие влечения, оттесняет обычные нервнопсихические процессы и оставляет только те из них, которые имеют к нему отношение. Особенно ясно сказывается связь полового влечения с химическими воздействиями половой железы при кастрации или при пересадке половых желез с целью «омоложения».

Третьей группой инстинктов, широко распространенных во всем животном царстве, является инстинкт самообороны , со всеми его многочисленными подразделениями. Я затрудняюсь наметить химическую основу этого влечения к жизни, хотя она, без сомнения, существует. За это говорит уже то, что у человека в некоторых случаях это влечение пропадает: прежде всего в старости, когда оно заменяется равнодушием к жизни, но может снова окрепнуть при оперативном омоложении, а также нередко в юности в период созревания половой железы, когда возникает часто глубокий пессимизм и даже taedium vitae, кроме того, при некоторых психопатиях и психических болезнях, сопровождающихся болезненным стремлением к самоубийству. Как будто и эти данные говорят за то, что здесь имеет место выделение особых гормонов из половой железы, однако независимых от гормонов полового влечения, так как у животных инстинкт самосохранения проявляется в нормальной силе и вне периодов полового возбуждения, а с другой стороны, у некоторых организмов (насекомые) инстинкт самосохранения совершенно пропадает вслед за окончанием половой деятельности.

Кроме этих трех основных обычно признаваемых влечений, мне кажется, следовало бы признать еще четвертое: влечение к деятельности , которое у разнообразных животных выражается в подвижности и играх, а у человека высшей своей формой имеет творчество. Наблюдая вечно подвижную, ни на минуту не останавливающуюся обезьяну, переходящую от одного занятия к другому, убеждаешься в существовании у нее особого влечения к деятельности, которого нет, напр., у ленивца, могущего часами оставаться в неизменном положении. Как будто у обезьяны при остановке мышечных движений выделяются в кровь продукты, снова повышающие мышечный тонус, разрешающийся новыми движениями. Два одинаково способных человека, с одинаковой скоростью реакций и возбудимостью могут резко отличаться тем, что один проявляет высокую активность, творит, а другой не имеет влечения к активности. Периоды творческой деятельности нередко сменяются упадком активности, возможно, что и здесь центральным органом влечения является та или иная эндокринная железа, так как в результате оперативного «омоложения» нередко отмечается повышение активной охоты к труду.

Специальным видоизменением влечения к деятельности является влечение к странствованиям, номадизм. Это очень древний инстинкт, широко распространенный во всех классах позвоночных животных, начиная с рыб, некоторые виды которых в определенные периоды своей жизни совершают странствования, которые по своей длине превышают во много раз те, которые доступны человеческим силам. Еще более распространены и еще ярче выражены такие странствования среди птиц, совершающих весенние и осенние перелеты. Есть основание думать, что природа номадного влечения и здесь лежит в каких-то особых гормонах, может быть, зачатковой железы, так как отлет птиц совпадает с началом или концом полового влечения. В некоторых случаях самцы и самки отлетают раздельно, что еще яснее указывает на связь с периодами развития половой железы. Странствования нередки и у млекопитающих животных, в особенности также в период течки. Каждый степенный домашний кот весною становится номадом, и не удивительно, что немцы именно весенние годы жизни, период созревания юноши, называют годами странствований, Wanderjahren. Но у некоторых особей этот инстинкт номадизма, проявляясь в детстве, затягивается на всю жизнь. Есть целые племена, которые, находясь в самых разнообразных условиях и живя в разных странах, неудержимо влекутся к перемене места, к передвижению. «В каждом из нас живет душа номада», – начинает свою книгу о Хара-Хото наш известный путешественник Козлов. Сам всю жизнь охваченный этим влечением, он просто не понимает, что для многих это влечение совсем неизвестно.

Существуют ли у человека особые «социальные» врожденные инстинкты, вопрос еще не вполне разрешенный. Но не подлежит сомнению, что особое материнское влечение существует и, по всей вероятности, имеет также определенную химическую подкладку. У млекопитающих животных материнское влечение развивается лишь периодически на определенный срок, по окончании которого отношение к детям становится безразличным или даже враждебным. Возникновение материнского влечения иногда и у женщины совпадает самым точным образом с наступлением лактационного периода, без сомнения, вызываемого инкреторной деятельностью, непосредственно вслед за родами. Погасание материнского влечения у многих млекопитающих также совпадает приблизительно с прекращением лактации. Отсюда неизбежный вывод о связи между материнским влечением и эндокринными железами, всего вероятнее заложенными в яичнике. Иногда у млекопитающих животных материнское влечение сохраняется значительно долее периода лактации, другими словами, гормональное действие, достаточное для того, чтобы оказывать влияние на нервную систему, оказывается уже не в состоянии поддерживать деятельность молочных желез. У многих животных, в особенности у рыб, амфибий и птиц, родительское влечение имеется и у самцов, значит, может быть вызвано и мужскими эндокринными железами. Возможно, что такие же гормоны, как и те, которые определяют половое и родительское влечение у стадных млекопитающих и птиц, или сходные с ними гормоны вызывают влечение к себе подобным, являющееся основой общественной жизни. За это, по-видимому, говорят индивидуальные колебания общественного инстинкта не только у различных людей (общительные и одинокие характеры), но и у различных особей стадных животных, живущих в одних и тех же условиях с другими особями, а также резкие видовые отличия в этом отношении у близких видов. Само собою разумеется, что все разнообразные проявления общественного влечения, как это наблюдается и по отношению ко всем остальным инстинктам, определяются разнообразными врожденными и благоприобретаемыми (безусловными и, главным образом, условными) рефлексами, т. е. относятся уже к области нервной психологии.

Влечение к общественности у грудного ребенка в первые месяцы еще совершенно отсутствует, но быстро нарастает у двух-трехлетнего ребенка, равно как и у шимпанзе того же возраста. В старости это влечение ослабевает, и глубокие старики иногда в той же степени лишены его, как и старые обезьяны, отличаясь угрюмым, нелюдимым характером. Интересно было бы проследить влияние на эту особенность характера оперативного омоложения у угрюмых стариков. Создается впечатление, что постепенное развитие и позднейшее угасание общественного влечения стоят в связи с развитием какой-то эндокринной железы, может быть, именно половой.

Есть еще одна психическая особенность, имеющая близкое отношение к общественной жизни: это воля к власти. Мы замечаем эту особенность главным образом у многих крупных животных, преимущественно у самцов. Несомненно, она играет важнейшую роль в борьбе за существование как между разными видами, так и в пределах одного и того же вида. У птиц она сказывается ясно в явлениях тетеревиного тока, значение которого, конечно, отнюдь не ограничивается борьбою за самку. У стадных млекопитающих (волков, собак, жвачных) – борьбой за роль вожака. В человеческом обществе воля к власти ярко характеризует всех вождей на разных поприщах деятельности. У людей с ограниченными способностями она проявляется в мелком тщеславии, у сильных людей, организаторов – является необходимым условием их организаторской деятельности. В сочетании с влечением к творчеству воля к власти является самым могущественным двигателем культуры. У психопатических характеров воля к власти выражается обостренным самолюбием и эготизмом, при психозах развивается в манию величия. Болезненные усиления этого влечения наблюдаются нередко в юношеском возрасте, когда достигает зрелости половая железа. При saenium praecox самоуверенность и воля к власти всего ранее исчезают, и некоторые результаты оперативного омоложения говорят за то, что при восстановлении эндокринной работы половой железы самоуверенность может восстановиться.

Мы анализировали влечения человека с целью установить их химико-психическую природу, отделив их от нервно-психической деятельности, куда их обыкновенно стараются как-нибудь присоединить. К сожалению, лишь для очень немногих влечений мы можем установить сколько-нибудь ясную связь с определенными химическими свойствами крови и с определенными эндокринными железами. Но даже и в тех случаях, когда связь влечения с тою или иной железой может считаться доказанной, как, напр., для полового влечения связь с половой железой, все же измерить количественно содержание в крови соответствующих гормонов мы не в состоянии. Нет у нас также никаких методов определения силы влечения и с психической стороны. Для определения индивидуальных конституционных свойств каждого отдельного человека в этом отношении мы пользуемся самыми приблизительными примерными оценками силы различных влечений, простыми описаниями. Описывая темперамент того или иного субъекта, мы, самое большое, можем отметить наиболее характерное из его влечений. Сравнительно легко выделяются люди, у которых в жизни на первом плане стоит еда, – обжоры и гурманы. Было бы легко выделить группу людей с особенно ярко выраженным половым влечением, если бы социальные условия не препятствовали открытому проявлению этого влечения; впрочем, и среди наших современников можно обыкновенно без труда найти людей типа маркиза Казановы. Полное отсутствие или очень слабое развитие полового чувства устанавливается медицинским опросом у лиц инфантильной конституции, хотя во многих других отношениях почти нормальных. Мы знаем также, что значительный процент замужних и рожавших женщин в течение всей жизни ни разу не испытывает полового влечения, хотя собрать точные сведения и здесь нелегко. Было бы очень интересно, если бы интеллигентные женщины, умеющие оценить научное значение этой проблемы, по собственной инициативе попытались собрать сведения о половой страстности или, наоборот, холодности своих матерей и замужних сестер, охарактеризовав половой темперамент сестер-девушек их влюбчивостью и присоединив сюда бытовую характеристику своего отца и братьев; собранные в научном учреждении, хотя бы в Русском Евгеническом Обществе, такие анкеты могли бы послужить материалом для предварительной разработки генетического анализа полового влечения. Если бы проявление интерсексуальности не считалось преступлением, то, вероятно, эти формы полового влечения оказались бы гораздо более распространенными, чем кажется с первого взгляда. По опытам Р. Гольдшмидта [69] , у бабочек интерсексуальные формы появляются в результате скрещиванья близких между собою, но все же обособленных рас. Не наблюдается ли чего-либо подобного и в человеческом роде? По-видимому, интерсексуальные влечения довольно широко распространены среди восточного мусульманского населения, где при многоженстве в богатых классах особенно часты межрасовые браки. И в этом отношении собирание сведений при настоящих условиях может быть только анонимным, но сообщение подобных сведений было бы весьма желательно. Можно было бы подойти к этой генетической проблеме еще и иным путем, а именно путем массовых исследований темперамента и конституции у скопцов и кастратов, которым операция была произведена в раннем возрасте до возникновения полового влечения; этим методом можно было бы установить связь между половым влечением и другими особенностями темперамента и подметить признаки, по которым можно было бы отличать инфантилизм, не выраженный ясно в физических признаках. Некоторые попытки в этом направлении уже имеются в научной литературе.

Влечение к жизни должно быть выражено у всех нормальных людей, как и у всех животных, достаточно сильно. Тем характернее исключения. Правда, самоубийцы не всегда оказываются лишенными влечения к жизни. В особенности самоубийства в юношеском возрасте, в период созревания половой железы, могут быть нередко объяснены фенотипными уклонениями, возникающими благодаря ненормальным условиям культурного воспитания. Вероятно, каждому психиатру известны из собственной практики генеалогии больных, где в одной семье несколько членов ее покончили жизнь самоубийством; так, напр., в семье Гаршиных, кроме писателя, покончили с собою и два брата его. «Разочарованность», если только она не является следствием фенотипной пресыщенности жизненными удовольствиями и праздностью, а также и модой, как в значительной степени у Евгения Онегина, есть, по-видимому, также ослабление «нормального» влечения к жизни. Собирание и обработка генеалогий с большим количеством самоубийц было бы очень интересной задачей.

Влечение к деятельности выражается у разных людей в различных формах: мы видим, с одной стороны, беспокойно суетливых людей, которые не могут посидеть на месте и перескакивают от одного занятия к другому, видим земледельца, принимающегося с восходом солнца за тяжелый труд, чтобы покончить его к закату, знаем писателей, печатающих в год по тысяче страниц собственных произведений, политических деятелей, отрывающихся от своей организационной деятельности лишь для немногих часов сна, знаем величайших творцов-мыслителей, которые ведут за собой целые поколения; а с другой стороны, мы знаем мужичка, который спит, хотя на дворе весна, знаем Обломовых, знаем людей, которые отбывают ненавистную работу в канцелярии или на заводе только для того, чтобы не умереть с голоду, и, сбросив ее с плеч, отдыхают, знаем инертных людей, никак не проявляющих своего отношения к окружающим явлениям, не вступающих, напр., в борьбу ни за революцию, ни против нее. Различия между этими психическими типами объясняются, конечно, в значительной степени другими психическими способностями, прежде всего нервно-психической организацией. Но вряд ли можно думать, что по отношению к активности имеются только два типа людей: деятельные и недеятельные; если бы у нас были методы количественного учета активности, то мы, вероятно, выделили бы большее число типов. Таким образом, для генетического анализа и здесь приходится ожидать того времени, когда химическая основа влечения к деятельности будет определена точнее. Можно вообще сказать, что активность свойственна преимущественно холерическому и сангвиническому темпераментам: отличия в проявлении ее у этих конституционных типов сводятся к тому, что в первом случае она сочетается с большей стойкостью нервных раздражений, а во втором с легкой утомляемостью. В буржуазных семьях нередко встречаются и описываются в литературе семьи, в которых отец высокоактивный организатор, холерик, а мать с вялым флегматичным темпераментом типа серой купчихи Островского. Если бы можно было собрать данные по темпераменту детей в таких семьях, то, может быть, мы в состоянии были бы подойти к вопросу, является ли активность доминантным или рецессивным признаком, или же она определяется не одним, а несколькими генами.

Из влечений, имеющих до некоторой степени социальный характер, можно было бы собрать анкетным путем сведения по генетике материнского инстинкта. Среди современных интеллигентных женщин мы можем встретить немало таких, у которых это влечение почти не проявляется. Может быть, при этом следовало бы снять с учета женщин, которые в силу различных соображений или остаются девушками или, вступивши в брак, не доводят себя до состояния беременности и лактации. По нашему определению, яркое органическое материнское влечение развивается лишь в периоде лактации. Интересно было бы определить, не является ли материнское влечение вообще ослабленным, если мать никогда не кормила своих детей вследствие полного отсутствия молока. Но и при наличии лактации мать может оставаться холодной к своему ребенку. Было бы очень интересно получить ряд подробных характеристик в семьях с большим количеством замужных и детных дочерей: как у членов этой семьи проявлялось материнское влечение? было ли оно спокойным, нормальным, или повышенным, острым, или, наоборот, пониженным и, может быть, совсем отсутствовало? К сожалению, такие генеалогии, вероятно, останутся однобокими, так как любовь к детям со стороны отца имеет, по-видимому, иное происхождение, чем материнское чувство: по-видимому, здесь большую роль играют нервно-психические воздействия. Тем не менее включение данных по развитию любви к детям у отцов в общую анкету о материнском влечении было бы желательным. Не существует ли связи между сильно развитым, имеющим характер органического, влечением к детям со стороны отца и женственным типом его психических, а может быть, и физических особенностей?

Влечение к власти, самое сложное из органических влечений, подлежит исследованию путем изучения исторических характеристик выдающихся деятелей и их генеалогий. Такое изучение в значительной степени совпадает с изучением генетики организаторов, талантов и гениев, хотя в понятие таланта, кроме неизменно сопровождающего его влечения к власти, входит также влечение к творчеству и наличие тех или иных нервно-психических способностей. Особенно интересны в этом отношении генеалогии людей, выдвигающихся внезапно из серой среды. Несомненна наличность влечения к власти у М. В. Ломоносова, и без известного честолюбия, которое побуждало его выдвинуться из окружающей его среды, он, конечно, не мог бы продвинуться вперед, несмотря на все его выдающиеся способности. Но то, что мы знаем об его отце, показывает, что влечение к власти было и у него, хотя и проявлялось менее ярко: в своем селе отец М. В. Ломоносова был первым, церковным старостой, ходоком по мирским делам. Примитивное влечение к власти часто выражается в узких пределах семьи и домашнего хозяйства. В мелкобуржуазных семьях, у первых малокультурных созидателей капитала оно иногда именно в этой форме выражается очень выпукло, сопровождая их несомненные организаторские, хотя и в примитивном смысле, особенности. Нередко в таких семьях мы находим властные и организаторские характеры также и у женщин. Среди детей в таких семьях часто наблюдается ясное расщепление: одни, не обладая органическим влечением к власти, под влиянием тяжелой домашней обстановки выливаются в фенотипы слабых, забитых людей и остаются такими на всю жизнь; у других, несмотря на ту же самую обстановку, врожденное влечение к власти проявляется в яркой, порою уродливой, форме, и позднее они по характеру становятся копиями своих отцов (типы Островского). Было бы очень интересно собрать генеалогии первых созидателей русской буржуазной промышленности.

В иную форму то же самое стремление к власти и организаторству выливается у революционеров. Нервно-психическая расцветка здесь совершенно иная, но органическое влечение то же, и человек, не имеющий врожденного влечения к власти и к организаторской деятельности, т. е. к управлению другими людьми и историческим ходом событий, может быть, и станет рядовым социалистом, но во главе революционного движения не окажется. В русской коммунистической прессе в дни юбилея партии высказывалось меткое определение: в истории развития партии разница между большевиками и меньшевиками сказывалась не столько в теоретических разногласиях, сколько в темпераменте лиц, распределявшихся по обеим фракциям (статья Н. А. Семашко в «Известиях В.Ц.И.К.»). Кроме тех или иных статических особенностей химико-психической конституции и эмоциональности, здесь имеется в виду прежде всего влечение к власти.

Каждый выдающийся ученый должен обладать влечением к власти, которая выражается в пропаганде своего учения. Работы ученого без этого влечения остаются незамеченными, и труды его пропадают даром. Это влечение, благородной формой которого является стремление убедить других, убедить весь мир в открытой истине, которое иногда вело великих ученых в тюрьму и на костер, нередко сопровождается и мелким тщеславием и честолюбием, в наших современных условиях смешным генеральством. Генетическое изучение влечения к власти у ученых не менее существенно, чем у политиков, полководцев и деспотов.

В сильнейшей степени обладают влечением к власти фанатики определенного учения, стремящиеся покорить ему весь мир, пророки, основатели религий, самозванцы; отсюда постепенный переход к чудакам и параноикам, одержимым манией величия.

Если бы мы хотели проследить в целом генетику темперамента какого-либо отдельного полководца, купца-самодура, революционера, ученого или маниака, то, вероятно, запутались бы в бесчисленных подробностях. Но, выделивши общее для всех организаторов и активных людей влечение, мы, может быть, и сумеем разобраться в том, зависит ли эта фенотипная особенность от одного или нескольких генов, по всей вероятности, доминантных. Гены эти стоят близко к генам влечения к творчеству, но не совпадают с ними, так как есть существенное различие между влечением творить и пропагандировать.

3. Эмоции

Мы определяем химическую природу эмоций в том, что это – химические процессы, возникающие в результате нервно-психических процессов и распространяющиеся на все тело; другими словами, эмоции – приводящая (по отношению к крови и телу) ветвь химической рефлекторной дуги, если только термин «дуга», связанный с телесной формой (в нервной системе с нервными волокнами), может быть отнесен к химическим процессам.

Простейшие эмоции, сопровождающие почти каждый нервно-психический акт, – это эмоция удовольствия и неудовольствия. Каждый рефлекторный нервный процесс начинается определенными химическими или физико-химическими изменениями в чувствительных окончаниях нервно-рефлекторной дуги. По теории Лазарева, это – изменения в равновесии простых неорганических ионов – может быть, кальция и натрия, а может быть, гидроксильных и водородных ионов, самых энергичных по своему воздействию на химические, в особенности коллоидальные, и на физиологические процессы. Следует думать, что и ответная реакция при рефлекторных актах сопровождается соответствующими химическими процессами; возможно, что здесь также имеет место изменение соотношения между водородными гидроксильными ионами, и это нарушение равновесия между ионами передается в кровь, сопровождаясь в одном случае (напр., при приближении к нейтральному пункту) ощущением удовольствия, а в противоположном случае – ощущением неудовольствия. Конечно, это конкретное указание на определенные действующие здесь ионы не может быть доказано в настоящий момент. За это, однако, говорит, пожалуй, то обстоятельство, что при сильных эмоциях, напр. при нарастающем гневе, значительно учащается дыхание, как раз являющееся регулятором концентрации водородных ионов в крови; наоборот, при эмоции радости дыхание задерживается или даже совсем останавливается. Было бы очень интересно попытаться определить реакцию крови у животных, находящихся в длительном состоянии повышенной эмоции. Может быть, здесь и удалось бы обнаружить отступление от обычно совершенно неизменной истинной реакции крови, близкой к нейтральной.

Красивую картину химического процесса эмоции можно нарисовать для эмоции страха на основании исследований американского физиолога Гаммета. Этот исследователь установил прежде всего, что у крысы кровь действительно химически изменяется после длительного действия эмоции страха, которую он вызывал, непрерывно раздражая и пугая дикое животное. Кусочек кишечника нормальной крысы, будучи положен в физиологический раствор, сокращается под влиянием действия соды; при тех же условиях кусочек кишечника испуганной крысы растягивается. Развивая далее теорию этого химического изменения крови, сопровождающего эмоцию страха, Гаммет приходит к заключению, что при страхе имеет место повышение мышечного тонуса, при котором, по-видимому, выделяется в кровь так называемый метил-гуанидин, вещество очень ядовитое, благодаря раздражающему действию на нервную систему. Чем длительнее действие страха, тем больше метил-гуанидина выделяется в кровь, тем более отравляется нервная система. При искусственном введении метил-гуанидина в кровь Патон и его сотрудники вызывали экспериментально тетанию и смерть животного; они предполагали, что метил-гуанидин скопляется в месте соединения нерва с мускулом, чем и объясняется повышенная возбудимость и появление судорог. Также тетания возникает у животных и при экспериментальном удалении околощитовидных желез, причем и в крови и в моче можно констатировать после операции скопление метил-гуанидина. Из этого Патон выводил заключение о значении околощитовидных желез как органа, инкрет которого ускоряет процесс превращения метил-гуанидина путем ацетилирования в креатин, соединение, совершенно безвредное для организма.

С точки зрения Гаммета, выделение метил-гуанидина сопровождает эмоцию страха. У нормального животного отравление, сопровождающее эту эмоцию, обезвреживается благодаря гормонам околощитовидной железы. Что же произойдет, если у животного удалить околощитовидную железу и вызывать у него эмоцию страха? Гаммет со своими сотрудниками поставил несколько серий таких опытов. Он взял три группы белых крыс: 1) обычных лабораторных животных, которые в течение ряда поколений содержались в клетках, не подвергаясь, однако, специальному приручению и достаточно пугливых; 2) хорошо прирученных, в течение нескольких поколений содержавшихся поблизости от человека и совершенно утративших пугливость; 3) диких серых крыс, с особенно развитою пугливостью. У всех этих трех групп были вырезаны околощитовидные железы, причем крысы первой и третьей групп предварительно выдерживались некоторое время в состоянии тревоги. В результате из особей первой группы (обычных лабораторных крыс) в течение первых двух суток погибло от тетании 79 %, в то время как во второй группе (прирученных) – только 32 %, а в третей (особенно диких, пугливых) – 90 %. Это означает, что чем сильнее эмоция страха, тем более отравляется организм метил-гуанидином, тем более высока потребность в обезвреживающей деятельности околощитовидной железы.

Таким образом, описываемые факты рисуют нам следующую схему химических процессов, соответствующих эмоции, в данном случае страха. Под влиянием тех или иных рефлексов, протекающих у крысы в сфере нервно-психической (напр., от раздражения щипками или даже просто присутствием человека), через посредство симпатической нервной системы раздражаются те или иные группы клеток (в данном случае происходит повышение мышечного тонуса), в результате чего в кровь выделяется отравляющее весь организм вещество (метил-гуанидин), которое повышает раздражимость и может вызвать тетанию, если не будет своевременно обезврежено благодаря регулирующей деятельности околощитовидной железы. Очевидно, что не все особи одного и того же вида (крысы, люди) в равной степени подвержены эмоции страха. Разница может зависеть от причин фенотипного характера (образование привычек, приручение), и в таком случае такие особенности не входят в понятие наследственной конституции. Или же индивидуальные различия – наследственного генотипного происхождения, и в таком случае могут быть обусловлены или конституционной высотой мышечного тонуса, а стало быть, и энергией образования метил-гуанидина, или наследственной активностью околощитовидной железы. Весьма вероятно, что по отношению к эмоции страха существуют резкие видовые различия между белыми и серыми мышами, между близкими видами хищных (волк и собака) и пр. Было бы очень интересно проследить путем скрещивания близких форм генотипную формулу для интенсивности этой эмоции, и заранее можно предвидеть, что в состав этой формулы должны войти, по крайней мере, два гена (интенсивности мышечного тонуса и активности околощитовидной железы). Конечно, такое изучение осложняется возможностью фенотипных вариаций под влиянием внешней обстановки. Но, если бы удалось выработать методику для количественного микрохимического анализа метил-гуанидина в крови и получить массовые анализы крови у большого числа людей, мы могли бы построить соответствующие кривые вариаций и по числу вершин этих кривых разделить людей на группы по интенсивности эмоции страха.

Интересной задачей для будущих исследователей является анализ всех других эмоций: удовольствие, веселье, радость, восторг, вдохновение, неудовольствие, уныние, печаль, глубокая скорбь; застенчивость и стыд, надежда и отчаяние; тревога, забота, страх и ужас; раздражение, гнев и бешенство; зависть и ревность – все это разные формы более или менее близких между собою или далеких эмоций, и есть основания думать, что в основе каждой из них лежит отравление крови теми или иными специфическими ядами. Сходство между каждым сильным аффектом и отравлением весьма яркое. Сердце или неудержимо бьется и при сильнейшем аффекте (ужас, бешенство, надежда) может или буквально разорваться от переполнения кровью, или в других случаях внезапно останавливается (обморок при внезапной радости). В основе ряда эмоций лежит, без сомнения, усиленное выделение адреналина в кровь из надпочечников и соответствующее повышение возбудимости сосудосуживающих нервов – человек бледнеет, конечности его холодеют; в других случаях происходит, наоборот, расширение периферических сосудов, кровь приливает к лицу, что так характерно для разнообразных эмоций: происходит, по-видимому, отравление теми или иными веществами, действующими на сосудорасширяющие центры. Конечно, эти процессы могут быть объединены и непосредственным распространением нервного раздражения от рефлекторного процесса на сосудодвигательные нервы, но, по-видимому, значительную роль играет и химическая регуляция через посредство желез внутренней секреции, которым при тех или иных мозговых рефлексах передается возбуждение через вегетативные нервы. При конституционной ваготонии или симпатикотонии, т. е. при большей индивидуальной возбудимости пилокарпинового или адреналинового отдела вегетативной нервной системы, эмоции проявляются у разных людей совершенно различно и производят разной силы эффекты на общую деятельность организма. С другой стороны, люди с конституциональной гиперфункцией адреналиновой железы должны более ярко обнаруживать эмоции, связанные с повышением адреналина в крови, а эмоции, сопровождаемые выделением в кровь сосудорасширяющих гормонов, у них скоро потухают. Вероятно, уменье владеть собою и сдерживать свои эмоции с проявлениями расширения сосудов сводится к воздействию со стороны нервно-психической сферы на работу адреналиновой железы, и это воздействие определяется в значительной степени врожденными конституционными особенностями.

Выше мы привели данные, которые позволяют с некоторой вероятностью предполагать, что при эффективном завершении каждого рефлекторного процесса возникают перемещения простейших ионов в области окончаний двигательного нерва; весьма вероятно, что здесь изменяется реакция, т. е. отношение между H– и OH-ионами. И в результате этого раздражается дыхательный центр и вызывается состояния диспноэ или апноэ, столь характерные для разных эмоций. Но изменение реакции крови быстро выравнивается благодаря дыханию; если же оно происходит в лимфатической жидкости, то может долгое время держаться неизменным по ту или другую сторону от нейтрального типа. В особенности широки границы изменений реакции цереброспинальной жидкости, как показывают непосредственные измерения у человека. Между тем вряд ли можно сомневаться в том, что химические особенности цереброспинальной жидкости должны отзываться на нервной деятельности. Химические изменения происходят здесь непосредственно вследствие выделений различных нервных клеток, и, по-видимому, имеется специальная железа внутренней секреции: plexus chorioideus, которой приписывается существенная роль в выделении цереброспинальной жидкости и изменении ее давления и которая стоит, по-видимому, в связи с пилокарпиновой парасимпатической нервной системой. При эмоциях отрицательного типа (неудовольствие, горе, страх и т. д.) происходит, по Ю. Бауэру, усиленное выделение из plexus chorioideus и повышение давления цереброспиальный жидкости; у субъектов с конституционной астенией этой эндокринной системы на этой почве в результате сильных эмоций возникают более или менее тяжелые головные боли, для облегчения которых приходится иногда выпускать избыток цереброспинальной жидкости путем пункции. Еще античные философы связывали раздраженное или мрачное настроение с работой пищеварительных желез. Эти воззрения сохранились как в обычном словоупотреблении, так даже и в научной терминологии: мы до сих пор говорим о желчном настроении и меланхолии (черной желчи). Хотя прямых научных доказательств в пользу участия пищеварительных органов в определении тех или иных эмоций у нас немного (при сильных эмоциях наблюдаются иногда колики, в особенности резкие при наличии печеночных камней), но все же, может быть, за старым предрассудком скрывается более глубокий смысл.

Щитовидную железу Ю. Бауэр называет «мультипликатором, который вставлен в круговорот вегетативной нервной системы, причем она, с одной стороны, выполняет свою функцию под влиянием нервной системы, а с другой стороны, своею деятельностью повышает раздражимость не только вегетативной, но и анимальной нервной системы». Благодаря такому положению щитовидной железы становится весьма вероятным, что она принимает участие в возникновении эмоций. Под влиянием нервнорефлекторных процессов она выкидывает в кровь свои гормоны, которые действуют возбуждающе на другие рефлекторные акты: этому вмешательству химических процессов в процессы чисто нервного характера и должно, как нам кажется, соответствовать эмоциональное возбуждение. Какие именно эмоции связаны с щитовидной железой, мы в точности не знаем, но не подлежит сомнению, что при гипертироидизме общая аффективность сильно повышена, а при гипотироидизме эмоции почти отсутствуют.

Весьма вероятно, что химическая природа некоторых эмоций в значительной степени определяется компонентами инкретов половой железы. Подобно щитовидной, и эта железа тесно связана с нервной системой, и на деятельности ее отражаются самые различные нервно-психические процессы, в результате которых и происходит, очевидно, то или иное количественное и качественное изменение ее инкреции. Кастрация животных и человека самым резким образом отражается на эмоциональной сфере. Сравнивая эмоции быка, в периоде его полового развития, и вола или, с другой стороны, евнуха и страстного мужчину, мы можем проанализировать, в состав каких именно эмоций входят элементы половой железы. Гнев, ярость, энтузиазм, ревность выступают здесь на первый план; с другой стороны, страх, уныние, зависть и многие другие эмоции выражены более или менее одинаково как при наличии, так и при отсутствии половой железы.

Связь надпочечной железы с нервной системой также может считаться доказанной экспериментально. Кошек приводили в нервное возбуждение лаем собаки и наблюдали у них повышение содержания в крови адреналина, которое влечет за собою целый ряд воздействий на нервную систему, сосуды и пр. (Кэнно и де ла Рац). И для человека по многим данным можно судить об увеличении адреналина в крови при разных эмоциях, но более точных данных о связи адреналина с определенными эмоциями у нас не имеется. Весьма вероятно также эмоциальное значение гормонов гипофизы. Франкль-Хохварт, изучая психические изменения у субъектов с опухолями гипофизы, пришел к заключению о наличии связи между инкреторной деятельностью гипофизы и веселым настроением; правда, позднейшие исследования как будто поколебали эту теорию гипофизарных настроений.

Как своеобразную эмоцию следует, по-видимому, рассматривать и сон, так как целый ряд данных заставляют нас считать сон результатом некоторого отравления организма. И. П. Павлов в своих последних работах сводит сон к «внутреннему торможению условных рефлексов» [70] . В его опытах сон экспериментально вызывается у собаки, если применять к ней сильный условный раздражитель, напр. на еду, не сопровождая его принятием пищи. По-видимому, когда сильное раздражение проводится с периферии к определенному мозговому центру и не в состоянии здесь переброситься на отводящие пути, то вокруг центра скопляются какие-то химические вещества, приостанавливающие нервную деятельность. При небольших количествах этих веществ тормозится лишь небольшой участок вокруг того нервного центра, который, получая раздражения, не освобождается от них, направляя нервный ток к мускулам (или железам). При максимальном выделении соответствующих химических веществ тормозится вся деятельность мозга, и наступает сон. При некотором промежуточном количестве этих тормозящих веществ или, может быть, при выделении специфически действующих веществ тормозятся все приводящие и все отводящие нервные пути, и нервный ток идет только между мозговыми центрами, чему, как будет изложено в следующем отделе, соответствует с психологической стороны процесс мышления, не сопровождающегося восприятиями и движениями. Здесь для нас существенно отметить, что, с развиваемой нами точки зрения, процессы частичного торможения, внимания, мышления и сна, как имеющие, по всей вероятности, чисто химическую основу, могут быть отнесены к химико-психическим эмоциям. Индивидуальные особенности во всех этих отношениях должны быть в таком случае включены в понятие темперамента. Опыты И. П. Павлова определенно показали, что способность торможения, как частичного, так и общего (сна) весьма различна у разных собак. Непосредственное наблюдение показывает, что наряду с людьми и даже целыми расами, почти неспособными сосредоточить на чем-либо своего внимания на сколько-нибудь продолжительный срок, есть люди (и расы), обладающие высокоразвитой способностью внимания. Менее очевидно, что у разных людей и разных рас совершенно различны способности к сосредоточенному мышлению, так как со стороны нельзя узнать, идет ли процесс мышления у неподвижного, не реагирующего на раздражения субъекта; но все же вряд ли можно сомневаться в том, что и способность к мышлению индивидуально колеблется в резких пределах. Индивидуальные особенности засыпания, длительности и характера сна также резко различны, и здесь, может быть, было бы легче, чем по отношению к остальным тормозящим процессам, собрать сведения о наследственном характере этих особенностей. В литературе описаны случаи, когда люди довольствуются в течение всей жизни коротким сном – в 4–5 часов в сутки – легко засыпают и спят глубоко. Семейные обследования в этих случаях должны разъяснить, имеем ли мы здесь дело с наследственной особенностью темперамента.

Было бы очень желательно собрать данные по генетике эмоциональности. По отношению к собственной семье это могут сделать многие, хорошо знающие характер всех членов своей семьи за два или три поколения (т. е., по крайней мере, хорошо знающие характер своих обоих родителей, а также собственных взрослых братьев и сестер). Существенно отмечать в таких анкетах возрастные изменения для всех членов семьи; в особенности изменения в переходном возрасте от юности к половой зрелости и в климактерическом периоде у женщин. Для каждого из членов семьи должна быть отмечена прежде всего общая эмоциональность: ярко или бледно выражаются эмоции? Следует, впрочем, помнить, что люди, не проявляющие ярко своих эмоций, далеко не всегда характеризуются вялостью эмоций, а нередко лишь отличаются уменьем подавлять их проявление, пуская в ход задерживающие нервные центры; эту сдержанность следует отличать от вялости.

Второй вопрос, на который должна ответить генетическая анкета, это: какие эмоции особенно характерны для членов данной семьи? Кто именно проявляет особенно жизнерадостное настроение и как это настроение изменялось в различные периоды жизни? Для кого, наоборот, особенно характерно мрачное, подавленное настроение? Нельзя ли некоторых членов семьи назвать определенно оптимистами, а других – пессимистами? Кто проявляет особенно ярко эмоции гнева, страха, печали, радости и т. д.? У кого определенное эмоциональное состояние длится долгое время, у кого эмоции, вспыхнувши, быстро затухают? Кто обнаруживал яркую смену эмоциональных настроений, переходя от жизнерадостности в одном возрасте к мрачной подавленности – в другом?

Если при таком генетическом анализе семьи по эмоциональности будут также собраны данные по характеристике статического темперамента и наиболее характерных влечений всех членов семьи, то собранные таким образом материалы могли бы быть использованы наукой. Евгенический отдел Института экспериментальной биологии [71] был бы весьма признателен лицам, которые согласились бы прислать эти материалы для сравнительной разработки.

4. Конституционные типы темпераментов

Генетический анализ статического темперамента, влечений и эмоций в конечной цели ставит своей задачей расчленить отдельные особенности характера на самостоятельные единицы, наследуемые независимо друг от друга (гены). Конечно, здесь, может быть, более, чем в какой-либо другой области генетики, мы встречаемся с тем очень большим затруднением, что фенотипное проявление генотипных свойств темперамента в высокой степени зависит от случайностей внешней обстановки, которая, конечно, для каждого отдельного человека складывается совершенно своеобразно. И все же мы с полной уверенностью можем утверждать, что и по генотипному, не зависящему от внешних условий составу вряд ли можно встретить в настоящее время людей с одинаковым во всех отношениях темпераментом; разве только среди однояйцовых близнецов.

Наука не удовлетворяется, однако, таким окончательным анализом. И прежде всего практические цели требуют разработки классификаций темпераментов, установления ограниченного числа более или менее ясно обрисованных конституционных типов. Конечно, мы заранее должны примириться с тем, что деление темпераментов по типам всегда будет только условным, и всегда останется большое количество индивидуальных темпераментов, которые не уложатся ни в один из конституционных типов, а равно и в пределах каждого типа окажется значительное разнообразие. Это – неизбежная особенность всякой классификации, и было бы грубой теоретической ошибкой предъявлять к какой-либо системе конституций иные требования.

Можно было бы, пожалуй, в основу классификации темпераментов положить эволюционный принцип. С этой точки зрения следовало бы разработать учение о расовых темпераментах. Темперамент есть чисто зоологическое свойство, и при желании можно у разных видов в особенности млекопитающих животных найти типичные видовые особенности темперамента, очень близкие к особенностям тех или других людей. Мы знаем виды животных с чрезвычайно медленными реакциями (черепахи, ленивцы) и, наоборот, очень живых (многие птицы, мыши), легко возбудимые и флегматичные виды, знаем видовые различия во влечениях у разных животных; виды, особенно прожорливые, виды нападающие и убегающие от врагов, виды с особенно сильным половым влечением, с теми или иными материнскими и семейными влечениями, с влечениями к обществу (стаду) и одиночеству, с влечением к активности и играм. Народная наблюдательность различает у разных животных типичные для человека эмоции, оттуда известные сравнения: труслив, как заяц, храбр, как лев, бешен, как бык и т. д. Весьма вероятно, как это уже отмечалось нами, что и химическая основа всех этих видовых особенностей темперамента у животных в существенных чертах та же, что и у человека. Это обстоятельство создает возможность поставить проблему генетики темперамента на экспериментальную почву, избравши для скрещивания более или менее богатые разнообразием темпераментов виды, как, напр., собак разных пород.

Не подлежит сомнению, что у разных человеческих рас мы также можем подметить различия в темпераментах. Мелкие расы, стоящие на низкой степени культуры, дали бы для такого анализа очень интересный материал. Сравнивая особенности темперамента у жителей небольших тропических островов, находящихся в очень сходных внешних условиях и на одной и той же стадии культуры, мы, конечно, и здесь найдем типичные расовые особенности. Но чем крупнее раса, тем более среди ее представителей встречается различий в темпераменте, в особенности если раса смешанная, как все культурные расы. И, конечно, среди евреев мы найдем ту же гамму разнообразнейших оттенков темперамента, как среди норвежцев, китайцев или североамериканских индейцев или папуасов. Но все же мы можем даже великоросса из Владимирской губернии противопоставить по темпераменту жителю Полтавской губернии, охарактеризовать средний тип современного грека, армянина, неаполитанца, парижанина, провансальца, бретонца и т. д. И в такой характеристике далеко не все отличия темперамента будут зависеть от стадии культуры и политико-экономических условий существования данного народа. Но эволюционная история всех этих в высокой степени смешанных рас настолько сложна, что мы не в состоянии в ней разобраться сколько-нибудь точно, а потому и ставить расовый принцип в основу классификации конституционных типов было бы крайне непрактичным.

Медицина в настоящее время усиленно разрабатывает проблему типов физической конституции, преследуя при этом чисто практические задания: установить небольшое число ярко очерченных конституционных типов, которые, будучи широко распространены, отличаются друг от друга определенными комплексами важных с точки зрения медицины признаков. При этом ряд внешних и внутренних признаков, несомненно генетического происхождения, вроде, напр., окраски и строения волос, обыкновенно совершенно отбрасывается, так как очевидно, что их распределение в строгой корреляции с практически важными комплексами генов не стоит. С другой стороны, приходится мириться с тем, что вне немногих крупных конституционных типов остаются многочисленные более мелкие типы вплоть до индивидуальных конституций, а также и с тем, что наиболее распространенные комплексы генов часто представлены не полностью и распадаются. С теоретической стороны относительную прочность известных комплексов генов, на которой основано все учение о конституциях, можно объяснить всего проще одною из двух гипотез. Или соответствующие комплексы генов занимают определенные небольшие участки в одних и тех же из 24 парных хромосом человека, а потому при созревании гамет происходит обычно лишь обмен между целыми комплексами без расщепления и кроссинговера; может быть, к таким конституционным комплексам генов, целиком замещающим друг друга, следовало бы применить современное учение о «множественных аллеломорфах». Или в конституционных типах мы имеем дело только с кажущимся фенотипным расчленением признаков, а на самом деле в генотипе всему этому комплексу признаков определенной конституции соответствует один или немного генов, определяющих, напр., развитие той или иной эндокринной железы, функция которой сказывается на определении целого ряда внешних признаков, развитие которых зависит или непосредственно от этой железы или от других эндокринных желез, стоящих с данной железой в определенной корреляции. Роль эндокринных желез в определении медицинских типов конституции человека настолько очевидна, что эта последняя точка зрения при углублении наших знаний о функции эндокринных желез могла бы быть положена в основу учения о конституциях, как физических, так и химико-психических.

Конечно, мы еще не скоро соберем достаточно данных по изучению темперамента у десятков тысяч индивидуумов, чтобы поставить выделение наиболее стойких конституционных типов на строго научную почву. А пока, может быть, и уместно использовать многовековой эмпирический опыт, приводящий к установлению четырех обычных типов темперамента: холерического, сангвинического, флегматического и меланхолического. Мы уже видели, что в основе такой классификации лежит правильное расчленение по основным особенностям химико-психической статики темперамента.

Холерики и сангвиники характеризуются повышенной скоростью реакций; флегматики и меланхолики – пониженной. Возбудимость холериков и сангвиников, по-видимому, в равной мере повышена, но реакции холериков более устойчивы, а сангвиники легко утомляются; по-видимому, и те и другие отличаются гипертироидизмом и гипергонадизмом, обнаруживают сильные влечения и сильные, у холериков, может быть, сдерживаемые, эмоции. Флегматики могут быть охарактеризованы, как люди евнухоидного темперамента с низкой возбудимостью и с вялыми эмоциями и влечениями; эта конституция характеризуется недостаточным развитием половой и щитовидной железы. Меланхоликам можно приписать в отличие от флегматиков повышенную возбудимость и утомляемость, и этими особенностями они приближаются к сангвиникам, главным отличием от которых, кроме пониженной скорости реакций, у них является подавленное настроение вместо сангвинического веселого; стало быть, здесь можно подозревать, кроме частичного гипертироидизма, еще какую-то особенность гипофизы. Близость между сангвиническим и меланхолическим темпераментами подтверждается также частым соединением обоих у одного и того же субъекта в разные периоды жизни (маниако-депрессивный психоз). Возможно, что наряду с этими четырьмя конституциональными типами следует выделить еще пятый – средний, или нормальный.

Именно на последнюю точку зрения становится Ч.Б. Дэвенпорт в своем труде о наследовании темперамента (The feebly inhibited, 1915). На основании изучения нескольких десятков генеалогий он приходит к заключению, что все эти пять конституционных типов определяются различными комбинациями двух генов, из которых один E обозначает усилителя возбудимости, а другой С повышает угнетенное настроение до нормально-веселого. Таким образом, для нормального темперамента Дэвенпорт дает формулу – ееСС; для холерического – ЕЕСС, для сангвинического – ЕеСС, для флегматического – ЕеCc, для меланхолического – eеcc. Вряд ли можно сомневаться в том, что все эти формулы слишком примитивны, не удовлетворяют даже простейшим требованиям психогенетического анализа.

С другой точки зрения подходит к изучению конституциональных темпераментов немецкий психиатр Э. Кречмер [72] . Исходным пунктом для своего анализа он берет две типичных картины психических заболеваний – маниако-депрессивный и схизофренический психозы. Для первого в его яркой форме является характерной периодическая (циклоидная) смена возбужденно-веселого и подавленного состояния при обычно более или менее благополучном исходе заболевания; при втором – скачкообразные перемены темперамента в одном определенном направлении, заканчивающиеся обычно прогрессивным слабоумием. Подвергая подробному анализу своих пациентов обоих типов, Кречмер рисует очень сложную картину психических и физических свойств для каждого из них, а также для различных оттенков обоих типов. Далее, изучая родственников своих больных, а также состояния, предшествующие заболеванию, Кречмер находит возможным распространить те же два психологических типа и на совершенно «нормальных» людей и, в конце концов, приходит к тому заключению, что все люди, за исключением немногих отступающих групп, делятся по темпераменту на два типа: циклоидных и схизоидных, с различными вторичными подразделениями этих типов. Эти два основных типа темперамента Кречмер связывает с определенными типами физической конституции и приписывает схизоидный темперамент всем людям с астенической или атлетической конституцией и циклоидный темперамент – людям с пикнической конституцией. К группе с циклоидной и пикнической конституцией относятся, между прочим, общественные жизнерадостные люди, часто с выдающимися организаторскими способностями, трезвые реалисты, бытописатели, прозаики, натуралисты-наблюдатели, руководствующиеся главным образом зрением; из выдающихся людей автор относит сюда: М. Лютера, Г. Кёллера, Ф. Рейтера, мать В. Гёте, А. Гумбольдта, Ч. Дарвина, Р. Мейера, Бунзена, Л. Пастера, Р. Коха, В. Сименса (основателя электротехнич. промышленности), Мирабо, Блюхера и т. д. К группе с схизоидной и астенической или атлетической конституцией принадлежат одинокие, самоуглубленные люди, нередко странного, желчного или экзальтированного характера, лирические поэты, метафизики-теоретики, математики и музыканты; из общеизвестных имен Кречмер называет здесь Гейне, Вольтера, Ницше, Ибсена, Гауптмана, Стриндберга, Толстого, Достоевского, Шиллера, Микельанджело, Коперника, Лейбница, Ньютона, Фарадея, Канта, Спинозу, Руссо, Савонаролу, Кальвина, Робеспьера и т. д.

Анализируя генеалогии больных с ясно выраженным схизоидным психозом, Гофман пришел к выводу, что этот психоз определяется сочетанием трех особых генов; Т. И. Юдин предполагает для циклоидного психоза также три гена. Как будто отсюда можно вывести, что принадлежащие к соответствующим семьям схизотимики и циклотимики характеризуются одним или двумя из тех трех генов, которые, встречаясь совместно, определяют соответствующий схизоидный или маниако-депрессивный психоз.

Идея, положенная Кречмером в основу его классификации темпераментов, – стремление на основании анализа резких аномалий подойти к пониманию «нормальных» состояний, – представляет, конечно, значительный интерес. И вероятно, некоторое время будут увлекаться обрисованной им возможностью, на основании немногих легко уловимых внешних признаков пикнической (артритической) или астенической конституции судить о наследственных особенностях темперамента. Но пока это – лишь живо набросанные картины, далекие от научной обоснованности и ясности понятий. По-видимому, нам придется еще долго работать над углублением наших знаний по функции желез внутренней секреции, по их влиянию на химико-психические процессы и по их генетике, раньше, чем будет разработана обоснованная и имеющая действительно практическое значение классификация конституционных темпераментов.

Глава III

Нервно-психические особенности

Нервно-психическая деятельность, подобно химико-психической, регулирует поведение человека в связи с изменениями окружающей среды, но в противоположность последней она чрезвычайно специализирована и распадается на бесконечное число элементарных актов, притом же со своей физической стороны строго локализированных в определенных участках тела. Эти элементарные нервно-психические акты – рефлексы, материальным субстратом которых является непрерывная рефлекторная дуга, твердая нервная фибрилля, начинающаяся воспринимающим рецепторным органом чувства и заканчивающаяся отвечающим эффекторным концом в определенном двигательном или железистом органе. Благодаря своему твердому агрегатному состоянию рефлекторная фибриллярная дуга является одним из самых прочных образований в теле человека – не менее прочным, чем кости или соединительнотканные волокна сухожилий и связок – и, раз возникнув в организме, может сохраняться неизменной в течение всей жизни до самой смерти, не подвергаясь разрушению при самых разнообразных химических изменениях, происходящих при обмене веществ. Нервное раздражение, протекающее вдоль фибрилли с определенною скоростью, является, по-видимому, диффузионным током ионов в тончайшем поверхностном жидком слое протоплазмы, соприкасающемся с фибриллей. Этот нервный ток с физико-химической стороны, по-видимому, более или менее однороден для всех рефлекторных дуг, и во всяком случае величайшее разнообразие нашей нервно-психической деятельности объясняется не разнообразием физико-химических особенностей нервного тока, а чрезвычайной морфологической сложностью сети рефлекторных дуг в нашей нервной системе, перед которою вся совокупность телеграфных и телефонных проводов на земной поверхности кажется простою.

Часть своих рефлекторных дуг человек получает в готовом сложившемся виде по наследству от предков; им соответствуют врожденные безусловные рефлексы И. П. Павлова. Они более или менее сходны у всех людей, различающихся друг от друга в этом отношении не более, чем по другим структурам своего тела. Другая часть рефлекторных дуг формируется в течение жизни человека в зависимости от случайностей его существования, причем из жидких протоплазматических связей между частями врожденных фибриллярных дуг выпадают скелетные фибрилли, сначала непрочные и легко вновь растворяющиеся, а при повторных опытах – «запоминании» – приобретающие предельную прочность врожденных рефлекторных фибриллярных дуг; это – процесс образования условных рефлексов, так ясно анализированный с физиологической стороны И. П. Павловым. Физико-химические процессы диффузии ионов вдоль фибриллей здесь, по-видимому, те же самые, что и при безусловных рефлексах. Сравнительное однообразие физико-химической стороны нервной деятельности [73] является, по нашему мнению, резким контрастом с разнообразием химических процессов при химико-психической деятельности, которая, с другой стороны, не имеет столь сложной структурной основы [74] .

Таким образом, особенности безусловных рефлексов, если мы их обнаруживаем у разных индивидуумов, являются по большей части наследственными, если только они не возникают вследствие более или менее случайных повреждений во время развития и жизни человека. Это относится как к элементарным простым рефлексам вроде коленного или зрачкового, так и к связанным в длинные цепи комплексам безусловных рефлексов, которые мы называем «инстинктами» и которые так изумляют нас у насекомых. У человека и высших позвоночных безусловные рефлексы и инстинкты отступают на второй план, и нервно-психическая деятельность здесь заполнена главным образом условными рефлексами, которые, как все благоприобретенные признаки, по наследству не передаются. Человек рождается на свет без всяких условных рефлексов, но он получает от своих родителей лишь определенные способности к образованию условных рефлексов в форме большего или меньшего количества более или менее способных к образованию новых рефлекторных дуг нейронов, расположенных в различных нервных центрах. Поэтому и по отношению к условным рефлексам, главной основе нашей нервно-психической деятельности, мы можем говорить о врожденных способностях.

1. Безусловные рефлексы и «инстинкты»

Ввиду того, что в жизни человека исключительно важную роль играют условные рефлексы, оказывается нелегким обнаружить в его нервно-психической деятельности такие рефлексы, с которыми он рождается и которые совершенно не изменяются в течение жизни, не поддаваясь влиянию опыта и научения. Безусловные рефлексы мы находим по большей части среди таких нервно-психических явлений, которые мы совсем не воспринимаем с их психической стороны, так как они не доходят до нашего сознания. Но было бы неправильным на этом основании исключать их из нервно-психической деятельности: мы должны лишь рассматривать их как самые элементарные, наиболее легко поддающиеся анализу нервно-психические акты. Когда мы наблюдаем у животных какие-либо рефлексы, мы никогда не можем сказать: сопровождаются они сознанием или нет. Основную функцию нервно-психической системы – служить регуляторами поведения животных в зависимости от изменения внешней среды – они выполняют в полной мере.

При исследовании нервных больных врачи всегда обращают внимание на определенные сухожильные рефлексы ноги: пателлярный, ахиллесов и трицепсовый. В некоторых случаях эти рефлексы оказываются значительно ослабленными, а иногда и совсем отсутствуют. Это может служить указанием на общее физиологическое состояние нервной системы, особенно в тех случаях, когда все три рефлекса одновременно ослабли. Но случается, что у того или иного субъекта отсутствует лишь один из этих рефлексов и ни о каком физиологическом заболевании не может быть речи. Тогда приходится заключить о конституциональном недостатке или выпадении определенной рефлекторной дуги. Нередко отсутствие этих рефлексов наблюдалось у субъектов с другими конституциональными недостатками, и Ю. Бауэр склонен рассматривать такое отсутствие рефлекса как определенную стигму дегенеративной конституции. Было бы в высшей степени интересно подвергнуть эти признаки полному генетическому анализу, определить на большом количестве субъектов % лиц, обнаруживающих отсутствие одного, двух или всех трех из этих рефлексов, и подвергнуть такому же обследованию полные семьи аномальных субъектов с целью выяснить законы менделирования этих признаков. Точное изучение корреляции между отсутствием признака и теми или иными симптомами дегенеративной конституции повысит интерес такого исследования для врача, который взялся бы за научную разработку этой темы. Столь же интересной темой является генетическое изучение корнеального и рвотного (на прикосновение к глотке или мягкому нёбу) рефлексов. Ю. Бауэр находит, что оба они могут отсутствовать и у здоровых людей, но чаще это отсутствие их оказывается стигмой общего, дегенеративного состояния.

Ю. Бауэр обращает далее внимание на широкое распространение среди тирольцев (как вполне здоровых, так и с признаками дегенеративной конституции) одного явления, которое он называет «псевдобабинским феноменом». При почесывании подошвы у большинства людей возникает сгибание пальцев ноги книзу, но у некоторых субъектов большой палец поднимается при этом кверху. Этот чисто спинномозговой рефлекс отличается от настоящего феномена Бабинского взрослых, при котором, по-видимому, играет роль некоторое поражение высшего церебрального механизма. По Ю. Бауэру, у новорожденных и грудных детей наблюдается нормально феномен Бабинского – реакция на щекотку подошвы поднятием кверху большого пальца с веерообразным растопыриванием остальных. С возрастом этот рефлекс подавляется вмешательством церебрального механизма через посредство пирамидных путей. При патологическом изменении последних феномен Бабинского восстановляется и у взрослых. Но псевдобабинский феномен, отличающийся отсутствием растопыривания пальцев, наблюдается в течение всей жизни у нормальных субъектов, у которых надстройка рефлекторной дуги до пирамидальных путей конституционально задержана. Семейное обследование подобных аномалий весьма желательно.

У Трёмнера [75] собраны указания на ряд подобных случайных аномалий рефлексов у совершенно здоровых людей, вроде сокращения брюшных кожных мышц при поглаживании ляжек и спины, что показывает на развитие здесь особой рефлекторной дуги, отсутствующей у большинства людей. Интересно также, что во многих случаях рефлекторные дуги на одной стороне тела развиты нормально, а на другой – соответствующие рефлексы отсутствуют. Этот факт напоминает другое более общее явление, также обнаруживающее наследственные вариации у разных субъектов: преимущественное развитие то правой, то левой руки.

Невролог, который взял бы на себя задачу подвергнуть детальному обследованию безусловные рефлексы у большого количества субъектов – напр., школьников – и в случае обнаружения у них тех или иных аномалий распространил бы такое же обследование на их родителей, братьев, и сестер, выполнил бы очень интересную и важную работу. Небольшая и недостаточно глубокая литература по этому, вопросу собрана в книге Ю. Бауэра «Die konstitutionelle Disposition zu inneren Krankheiten», Berlin 1921. При такой работе удастся, конечно, натолкнуться на многие методы невропатологического исследования больных и обнаружить те или иные стигмы дегенеративной конституции.

Другого рода исследование по генетическому анализу безусловных рефлексов могло бы быть проведено в родильных и воспитательных домах, где новорожденные и грудные дети содержатся при однообразных внешних условиях. Здесь можно было бы поставить наблюдения и эксперименты над первым проявлением безусловных рефлексов в области питания молоком матери, так и иного рода пищей с целью выяснить индивидуальные вариации безусловных рефлексов и подвергнуть их статистической разработке. При таком исследовании надо, однако, помнить о легкости образования условных рефлексов, благодаря чему можно легко впасть в ошибку.

Такое исследование было бы особенно желательно, потому что дало бы нам материалы по генетике вкуса и по физиологии одного из наиболее темных органов чувств. Параллельные эксперименты следовало бы поставить зоологам над безусловными рефлексами в области вкуса, напр. у гусениц бабочек, хотя бы у обыкновенного шелковичного червя. Переводя их от обычного кормления листьями тутового дерева на другую пищу (скорцонеру и пр.) мы, вероятно, могли бы выделить такие генотипы, которые обладают безусловными рефлексами исключительно к листьям тутового дерева, и такие, вкусы которых менее специализованы; таким образом можно было бы закрепить новые расы.

К экспериментам над животными придется прибегнуть для того, чтобы разъяснить генетику инстинктов. Дело в том, что у человека инстинкты играют совершенно второстепенную роль в сравнении, напр., с насекомыми. Поэтому нервные физиологи, изучающие нервно-психические явления у человека, так чуждаются понятия об инстинктах, приписывая ему какой-то нереальный метафизический характер; для биолога же это – определенный научный термин, который применяется к реакциям поведения животных, слагающимся из длинной цепи связанных между собою безусловных рефлексов, направляемых химико-психическим (напр., половым) влечением. Для пояснения можно указать на генетический анализ строительного инстинкта жуков-листовертов, проведенный М. П. Садовниковой в ее докладе на съезде русских зоологов в декабре 1922 года. У нас встречается несколько видов таких жуков: березовый, тополевый и осиновый долгоносики (Rhynchites betulae, Rh. populi, Ph. betuleti), а также Apoderus coryli и Attelabus curculionoides. До созревания половых продуктов они кормятся на листьях, не обнаруживая строительных инстинктов. Половое влечение, т. е., очевидно, изменение химизма крови, вызванное созреванием яиц, вызывает у самок ряд сложных безусловных рефлексов, различных для каждого из пяти указанных видов. Березовый листоверт-самка, в сопровождении самца, не участвующего в постройке, выбирает молодой листочек березы и прежде всего прокалывает его черешок, так что листок спадает (1-й безусловный рефлекс); затем обходит вокруг всего листка по его краю (2-й б. р.); прогрызает верхнюю часть листка поперек до средней жилки, начиная от края, причем разрез имеет вид стоячего латинского S (3-й б. р.); переходит на другой край и прогрызает вторую половину разреза, начиная от края также до средней жилки в виде лежачего латинского S (4-й б. р.); спустившись на нижнюю часть листка, держащуюся только на средней жилке, свертывает ее в продольную висячую трубочку (5-й б. р.); откладывает внутри трубочки несколько яичек (6-й б. р.); запечатывает нижний открытый конец трубочки (7-й б. р.) и улетает. При более подробном изложении можно было бы некоторые из перечисленных рефлексов разложить дополнительно на отдельные акты. Для всех особей Rh. betulae отдельные рефлекторные акты идентичны, но у других видов некоторые из них (напр., 3-й, 4-й, 7-й) выпадают или заменены другими. М. П. Садовникова наблюдала у трех видов долгоносиков возникновение 8-го безусловного рефлекса в цепи строительного инстинкта; а именно: некоторые особи по окончании постройки поднимаются на черешок листка и перегрызают его, так что трубочка вместе с отложенными яйцами падает на землю. Если бы оказалось возможным скрестить самок, перегрызающих черешок, с самками, выведшимися из тех трубочек, которые остались висеть на дереве, то мы выяснили бы, является ли рефлекс отгрызания черешка доминантным или рецессивным признаком. Таким путем, мне кажется, следует изучать генетику инстинктов, совершенно лишающихся при таком подходе мистического, нереального характера. Ясно, что во всем описанном ряде все рефлексы – действительно безусловные, врожденные, не требующие опыта и обучения, и все основаны на связанных так или иначе между собою рефлекторных фибрильных дугах, которые подобно другим морфологическим признакам входят в характеристику вида. Условным рефлексам здесь места нет.

У человека нечто подобное инстинктам можно найти лишь в половом акте и, пожалуй, в физиологии поддержания равновесия; в большинстве же случаев сложные реакции поведения у человека сводятся к ряду условных рефлексов. И даже в области автоматического поддержания равновесия, которое не совсем совпадает с понятием инстинкта, условные рефлексы, основанные на привычках и обучении, играют весьма важную роль. Все же мы с полным правом можем говорить о врожденной ловкости, способности к эквилибристике, которая также может быть в известной степени отнесена к психическим способностям. Не подлежит сомнению, что та или иная степень ловкости характеризует не только отдельного субъекта, но и целые расы.

2. Условные рефлексы

Условные рефлексы приобретаются каждым животным в течение его индивидуальной жизни и по наследству не передаются. Если бы требовались еще новые доказательства тому, что благоприобретенные признаки не передаются по наследству, то мы нашли бы их в самой ясной и недвусмысленной форме при изучении условных рефлексов. Все попытки доказать наследуемость условных рефлексов вытекают из незнакомства с точными методами генетики [76] .

Но эта непередача потомству условных рефлексов отнюдь не исключает возможности говорить о врожденной способности образовывать те или иные группы рефлексов. Способности к образованию определенных условных рефлексов определяются следующими тремя факторами: а) закрепленным наследственно типом строения рецепторных нервных аппаратов; б) конституционным типом строения эффекторных нервных аппаратов, заканчивающихся в мышцах и железах, и в) большим или меньшим развитием разнообразных ассоциативных центров низшего и высшего порядков, которые могут вступать в связь как между собою, так и с предуготованными рецепторными и эффекторными органами. Скорость, с которою образуются новые условные рефлексы, т. е., с моей точки зрения, выпадают связующие твердые (из гидрожела) фибрилли внутри жидких (из гидросола) протоплазматических отростков, определяется, конечно, общими химическими свойствами данного организма, т. е. относится уже к химико-психическим свойствам его темперамента.

а) Рецепторные способности

В области каждого чувства несомненны различные индивидуальные и групповые вариации среди людей, хотя эти вариации далеко еще недостаточно исследованы. Исследование этих вариаций затрудняется тем, что острота чувств значительно изменяется вследствие упражнения, а потому сравнивать можно только людей, у которых нельзя ожидать резких отклонений в ту или иную сторону вследствие особенностей их жизни. Это относится прежде всего к осязанию. Нельзя сравнивать тактильных особенностей кончиков пальцев у чернорабочего с огрубевшими руками и скрипача. Может быть, наиболее правильно было бы обследовать в этом отношении школьников одного и того же возраста, разделяя обычно при этом и горожан и деревенских ребят. При помощи простых методов исследования, применяя тактильный циркуль, можно было бы в короткое время получить значительное количество данных о тактильной способности каждого пальца и других областей руки, построить вариационные кривые и наметить группы, а затем перейти к посемейному обследованию. Подбор особей с высоко развитым чувством осязания производится в практической жизни нередко, напр. в прядильной или швейной промышленности; скульпторы и музыканты также должны обладать обостренным осязанием. Вероятно, резкое расслоение типов должно наблюдаться среди слепых, так как при отсутствии зрения чувство осязания должно, благодаря упражнению, развиваться до возможных максимальных пределов, и слепые от рождения, у которых пальцы тем не менее не обнаруживают высокого развития осязания, очевидно, принадлежат к наименее одаренному в этом отношении генотипу. Интересно также исследовать в этом отношении осязание подошвы ног и других частей кожи, а также волос. Температурное и болевое чувства также должны быть различно развиты у разных людей, и во всех этих отношениях можно ожидать расовых отличий. Ю. Бауэр отмечает, что у китайцев и арабов болевая чувствительность резко понижена: такое же понижение болевой чувствительности наблюдается, по его данным, у некоторых психопатов и преступников.

Без сомнения, различно также и мускульное, или кинэстетическое, чувство, которое было бы весьма полезно подвергнуть обследованию с теми же предосторожностями, пользуясь, напр., методом сравнительной оценки тяжестей. И здесь у слепых можно ожидать особенно высоких и в то же время резко различных цифр. Совместно с чувством равновесия мускульное чувство играет существенную роль в определении направления при устранении зрения. И эти измерения можно было бы поставить в широких размерах, и опять можно было бы ожидать встретить здесь особенности, типичные для рас. Различия в остроте вкуса особенно резко сказываются при наблюдении густаторов, специалистов по оценке чая, вина и пр. Лица, стоящие во главе соответствующих отраслей торговли и промышленности, хорошо знают, что густатором нельзя «сделаться», им надо «родиться». Для разъяснения генетики вкуса было бы очень важно обследовать семьи хороших густаторов, которые, по-видимому, являются вообще редкими типами. Может ли специалист по оценке вкуса чая специализироваться также и на оценке аромата вин, или же здесь играют роль отдельные гены? На этот вопрос мы не можем дать ответа без специальных исследований.

Обоняние у современного культурного человека не играет особенно большой роли, и мы здесь также можем ожидать большого генотипного разнообразия. Наиболее высокое развитие этого чувства следует искать у специалистов – парфюмеров, у слепых, а также у кочевых и охотничьих племен. Франкль-Хохварт [77] показал, что у человека в некоторых семьях отсутствие обонятельного чувства (аносмия) может быть наследственным; ф. дер Гевен-Леонард [78] наблюдал у себя качественные особенности обоняния наряду с дальтонизмом. Тщательное посемейное обследование людей, выдающихся в том или ином отношении по своему обонянию, обещает много новых любопытных данных. Параллельные опыты со скрещиванием собак разных пород могут выяснить основания генетического анализа обоняния, применимые и к человеку.

Роль, которую играет в психике человека чувство слуха, очень велика. Достаточно указать на то, что при врожденном отсутствии слуха при обычных условиях не появляется и речи, и если глухонемые в специальных учреждениях и научаются говорить, то все же речь остается бедной и несовершенной, а вместе с речью несовершенно и логическое мышление. Полная глухонемота может возникнуть вследствие различных заболеваний в детском возрасте или в утробе матери; в таком случае, конечно, не передается по наследству. Но, по вычислению Ленца, из 50 000 глухонемых, живущих в Германии, не менее 1/4 получили ее как конституциональный признак от родителей. Так как нередко случается, что от двух нормальных родителей родятся конституционально глухонемые дети, обыкновенно заключают, что глухонемота обязана своим происхождением рецессивному гену; другие исследователи полагают, что здесь может быть замешано и несколько генов, среди которых имеется и доминантный ген. Установление точных генеалогий глухонемых, с точным занесением в генеалогию и всех нормально слышащих членов семейства, с указанием родственных браков, которые здесь, как и при всяком рецессивном наследовании, играют важную роль, представляется очень важным. Известно, что среди некоторых рас глухонемота распространена более, чем среди других: так, в Берлине на 10 000 евреев приходится 27 глухонемых, а на то же число не евреев – только 6: вероятно, здесь особенно большую роль играют родственные браки среди евреев. Однако не только полная глухонемота, но и ослабление слуха накладывает резкий отпечаток на психику. Обыкновенная причина этого поражения слуха – наследственный отосклероз, который обозначается в период полового созревания и неуклонно прогрессирует; значительная часть случаев отосклероза приписывается доминантному гену. Причиной ослабления и полного исчезновения слуха может являться и постепенная атрофия слухового нерва, также иногда являющаяся наследственной, но в других случаях возникающая в результате сифилиса и в таком случае по наследству не передающаяся.

При нормальном слухе могут быть наследственно различны его особенности. Есть люди, которые прекрасно слышат шумы, человеческую речь, но совсем не разбираются в музыкальных тонах: для них не существует музыки. Это наблюдается у многих вполне культурных и даже высоко одаренных людей, которые воспитывались в музыкальной среде. Обыкновенно принимают, что музыкальный слух есть рецессивный признак, и от брака между двумя супругами, из которых один обладает музыкальным слухом, а другой лишен его, в одних случаях все без исключения дети, а в других, по крайней мере, половина детей лишены музыкального слуха; а если оба родителя одарены, то и все дети также обнаруживают музыкальный слух.

Но музыкальный слух может иметь много градаций – вплоть до наивысшей степени одаренности: абсолютного слуха. Было бы очень интересно получить точные данные по семейному обследованию людей с абсолютным слухом. Каждая точная генеалогия субъекта с абсолютным слухом могла бы найти место на страницах «Русского евгенического журнала» [79] .

Вряд ли можно сомневаться в том, что существуют и существовали ранее значительные расовые особенности музыкального слуха. В истории культуры разных народов музыка играет различную роль. Было бы неправильно думать, что расцвет музыки, который характеризует европейскую культуру за последние столетия, представляет собою лишь эволюционное развитие элементарной музыки древних культур.

Для многих исчезнувших рас современная музыка была бы, вероятно, совершенно недоступной, вследствие отсутствия музыкального слуха, как она остается недоступной и для очень многих – вероятно, значительного большинства – современных людей и рас, благодаря конституциональным особенностям их слуха.

Но среди всех чувств наибольшее влияние на психику человека оказывает, конечно, зрение.

Конституциональные особенности зрения нам известны значительно полнее, чем особенности других чувств, и в нашем распоряжении имеется гораздо более данных по генетическому анализу глаза и зрения, чем по отношению к большинству физиологических и морфологических признаков человека. К сожалению, эти данные относятся не столько к биологическим, сколько к патологическим признакам. Однако к последним вряд ли могут быть причислены самые обычные особенности зрения – близорукость и дальнозоркость.

Близорукость (миопия), как точно установлено в настоящее время, отнюдь не является результатом чтения на близком расстоянии в школьном возрасте, как думали еще недавно, но представляет собою типичную конституциональную особенность. Конечно, она не всегда зависит исключительно от чрезмерной кривизны хрусталика, но также и от кривизны роговицы и от расстояния хрусталика от ретины. В связи с этим генотип близорукости может в разных случаях определяться разными генами. Для некоторых случаев конституциональной миопии может считаться установленным, что она зависит от одного доминантного гена (Флейшер), в других случаях – от рецессивного гена (Штейгер, Клаузен, 1921), в третьих – от рецессивного гена, связанного с полом (Уорт и Освальд) [80] .

Конституциональная природа чрезмерной дальнозоркости, сопряженной с неспособностью разглядывать ясно близкие предметы, также несомненна, но генетически разобрана менее подробно. Во всяком случае, собирание сведений по распределению близорукости и дальнозоркости в семьях с указанием возраста весьма желательно. Особенно интересно было бы изучить в этом отношении демографически целые расы, вычисляя процентное отношение уклонений того и другого рода от нормы. Представляется вероятным, что существовали и, возможно, существуют и в настоящее время целые расы с преобладанием близорукости или дальнозоркости.

Может быть, в настоящее время благодаря употреблению очков и оптических инструментов влияние миопии и гиперопии на психику и не сказывается уже резко, но не подлежит сомнению, что ранее дело обстояло иначе. Мы можем с уверенностью сказать, что раса, состоящая из близоруких, должна выработать совсем иную культуру, чем раса дальнозорких. Для первой из этих рас будет совершенно недоступна астрономия без инструментов, а стало быть, и техническое приложение астрономии, и астрология, и конкретное представление о дали, перспективе, может быть, и бесконечности. Наоборот, все близкое телесное, все, что можно ощупать и видеть в одно и то же время, займет преобладающее место, и из всех искусств для такого народа самым близким явится скульптура.

Наоборот, раса дальнозорких, особенно хорошо приспособленных к жизни на бесконечных равнинах, раса, по преимуществу кочевая, может при высокой культуре создать астрономию, приложить к искусству перспективу, построить грандиозные памятники, необозримые для близорукого глаза, создать учение о бесконечности и т. д. Когда мы читаем у Шпенглера, на любопытных характеристиках которого я остановлюсь позднее, противоположение греческой, арабской и египетской культуры, то невольно приходит в голову самое простое объяснение: культура Греции создана близорукой расой, египетская и арабская – расами дальнозоркими. Однако правильнее будет разобрать этот вопрос в связи с анализом работы высших нервных центров, так как возможно, что здесь замешаны конституционные расовые особенности, относящиеся к высшей нервной деятельности.

Ряд других особенностей глазного яблока – астигматизм, чрезмерно выпуклая роговица, косоглазие, помутнение роговицы, неправильное положение хрусталика, чрезмерно малая величина, атрофия ретины (Retinitis pigmentosa), атрофия зрительного нерва, атрофия сосудистой оболочки, глаукома, катаракт, прирожденная слепота, куриная (ночная) слепота и дневная слепота – принадлежат несомненно к генотипным конституциональным особенностям. Хотя их наследование, согласно менделевским законам, изучено более или менее полно, но все же для устранения нередких противоречий необходимо собирание семейных данных о наследовании всех этих признаков, которые, конечно, не могут не отзываться более или менее резко на психологических особенностях субъекта. Но все это – резко патологические особенности, в большинстве случаев возникающие сравнительно в поздний период жизни человека, когда большая часть условных рефлексов уже сложилась. Для нас поэтому значительно интереснее такая особенность, как дальтонизм – неспособность различать зеленый цвет от красного. Это – типичная биологическая, а не патологическая особенность. Люди, обладающие ею, могут всю свою жизнь считать себя вполне здоровыми и нормально зрячими, и только тщательное испытание обнаруживает у них отличие от нормального видения. Притом же эта особенность распространена очень широко, гораздо шире, чем обыкновенно думают, по Грэноу, ею обладают до 3 % мужчин и около 0,3 % женщин: по Ф. Гессу, цифра эта несколько преувеличена, включая в себя не только полных дальтонистов, но и людей, у которых различение между зеленым и красным цветом выражено лишь в очень слабой степени. Было бы очень любопытно установить, как меняется этот процент в различных расах. Вполне возможно допустить существование таких рас, у которых дальтонизм является вполне нормальным явлением, так как сам по себе он не влечет за собою существенно вредных для жизни последствий; но, вероятно, культура, которую создала бы такая слепая на красный и зеленый цвет раса, была бы несколько своеобразной: ввиду бедности различимых таким народом красок, он не мог бы, например, развить красочную живопись, и изобразительное искусство его ограничивалось бы лишь скульптурой и архитектурой. Было бы интересно также детально проследить, какое влияние дальтонизм оказывает на психику отдельного человека, в смысле обеднения зрительных образов. Наследственность дальтонизма – типичная для связанных с полом рецессивных признаков, как и для куриной слепоты или гемофилии, только процент пораженных женщин выше, вероятно, вследствие большей распространенности дальтонизма среди населения.

Останавливаться на таких свойствах глаза, которые, подобно окраске радужины, являясь строго наследственными, не оказывают заметного влияния на психику, здесь неуместно; но альбинизм при бесцветных и окрашенных волосах (генотипные формулы аа и ее ) значительно ослабляет зрение, а стало быть, и влияет на психику, заставляет избегать солнечного света и таким образом определяет поведение и образ жизни. В Южной Америке существовало, а может быть, существует до сих пор, одно лесное индейское племя, для которого нормальным типом, по Реклю, был альбинизм. Следовало бы изучить, как эта особенность отразилась на образе жизни этого племени среди тропической природы и вечного солнца. Собирание генеалогий альбинизма весьма интересно в особенности по отношению к редкому сочетанию альбинизма глаз с окрашенными волосами, для которых Мансфельд допускает связанное с полом рецессивное наследование, в то время как у мышей и морских свинок соответствующий ген Е с полом не связан.

б) Эффекторные способности

Эффекторными органами нашего поведения являются, с одной стороны, мускулы, с другой – железы с наружной и внутренней секрецией. Для наших психических способностей особенно важное значение имеют волевые мышцы и эндокринные железы, а потому мы только на них и остановимся.

Наши мускулы имеют двоякую иннервацию, так как это не только органы движения, но и органы чувств, и не легко отличить в каждом отдельном случае, чему следует приписать ту или иную способность мускулатуры: развитию ее двигательной или чувствующей иннервации.

Анализ тончайшего нервного механизма человеческой руки заслуживает особенного внимания. Развитие руки, может быть, более, чем развитие какого-либо другого органа, сделало человека человеком, и расчленение иннервации руки сыграло важную роль в развитии человеческого мозга. Поэтому каждая мельчайшая подробность двигательного механизма руки заслуживает самого внимательного изучения. Предельные движения каждого пальца, пределы каждого поворота и сгиба должны быть тщательно изучены. Хиромантия не такая бессмыслица, как представляется с первого взгляда, и, действительно, много индивидуальных способностей, много черт характера может быть прочитано на руке, когда мы познакомимся во всех деталях с физиологией каждого отдельного движения. Пока мы можем только утверждать с полной уверенностью, что каждый человек имеет столь же отлично построенную руку, как различны лица всех людей, и что, кроме тех особенностей, которые возникают в результате того или иного рода деятельности, в руке есть очень много особенностей наследственных. Для каждого рода человеческой деятельности требуются специальные свойства руки, и дети, воспитанные в совершенно одинаковых условиях, распределяются по ремеслам («рукомеслам») и профессиям в значительной степени по врожденным способностям своей руки. Далеко не всякий ребенок может сделаться искусным портным, слесарем, кузнецом, столяром, токарем, часовщиком или хирургом. Еще яснее значение наследственных особенностей руки для представителей искусства – чистого или прикладного. Для художника, скульптора, гравера, кроме способных художественно воспринимать глаз и мозга, нужна способная и легко управляемая в своих движениях рука. Величайшие композиторы мира порою оказывались очень посредственными скрипачами, так как не умели достаточно владеть своими пальцами, хотя, вероятно, очень хотели бы этого и не пожалели бы времени для упражнений, если бы рассчитывали добиться полного успеха.

Конечно, имеются расовые особенности наследственных способностей руки, и среди племен, впервые сталкивающихся с цивилизацией, мы различаем племена, способные и неспособные к тем или иным родам ручной работы. Когда первобытные племена сталкивались между собою, решающую роль в длительной борьбе играли часто именно те или иные способности руки. В пределах каждого народа, когда создаются известные экономические условия, вызывающие дифференцировку классов, население распределяется по ремеслам, цехам, кастам и классам в значительной степени по врожденным способностям руки; и неудивительно, что цехи и касты так часто носят расовый и наследственный отпечаток: сын не только потому берется за ремесло отца, что получает от него орудия производства, навыки и клиентуру, но и потому, прежде всего, что получает от родителей соответствующий генотип руки, который при замкнутых внутри касты браках поддерживается в большой чистоте в длинном ряде поколений.

Исследователь, который взялся бы за проблему генетического анализа способностей человеческой руки, мог бы посвятить свою жизнь разработке этой проблемы и не раскаялся бы в выборе жизненной задачи. А пока основные элементы этого анализа еще не установлены, мы должны удовлетвориться посемейным обследованием самых общих способностей и изучить в этом отношении семьи лиц, особенно искусно владеющих рукою в какой-либо профессии.

Вторая группа движений, важных для определения психических способностей, это – мимические движения лица, головы, рук и всего тела. Часть этих мимических движений принадлежит к безусловным рефлексам и соответствует мимическим движениям животных, представляя, так сказать, врожденную форму бессловесной речи. Другая часть мимических движений вырабатывается в течение жизни. Как безусловные мимические рефлексы, так и способности к выработке условных рефлексов мимики различны у разных людей, и эти способности, конечно, наследственны. Средний английский ребенок, попавший с детства в Неаполь, конечно, не научится так совершенно говорить жестами, как это делают природные неаполитанцы. Расчлененность и выразительность мимических движений является способностью, особенно ценной для артистов, в особенности драматических и балетных, и многочисленные артистические семьи наших Садовских, Щепкиных, Музилей, Сальвини, Дункан и др. ясно свидетельствуют в пользу наследственности мимического таланта. В одних случаях мы видим при этом чрезвычайную выразительность лица, в других – преимущественно телесных движений. Любители театрального искусства должны были бы заботливо собрать полные генеалогии хотя бы наших русских артистов, отличавшихся выдающимися мимическими способностями, отмечая, однако, в этих семьях не одних лишь артистов, но и таких членов семьи, которые выделялись на других поприщах или ничем не выделялись; но и в последнем случае должно быть отмечено, были ли их мимические особенности выше или ниже среднего. В музеях театрального искусства должны собираться коллекции портретов всех членов рода знаменитых артистов, и когда-нибудь будет написана любопытная иллюстрированная книга по генетике мимического искусства в семьях великих артистов. Доклад на эту тему в Русском евгеническом обществе и статья в нашем журнале были бы весьма желательны.

Значительно более сложной и еще более важной темой является генетический анализ вокальных способностей человека. Способность издавать членораздельные звуки в высшей степени характерна для человека. Сочетания этих звуков в слова и мелодии слагаются, конечно, в течение жизни, но способность к их произведению – прирожденная и зависит прежде всего от расчленения иннервации гортанных и др. мышц. В любой вокальной школе можно без труда подметить, как различны прирожденные способности к воспроизведению музыкальных тонов голосом, вне зависимости от упражнения и от тех или иных свойств музыкального слуха. Мы могли бы каждого певца в консерватории и каждого члена его семьи охарактеризовать пределами доступной для него гаммы и богатством расчленения этой гаммы могли бы выделить тех, которые отличаются самыми яркими особенностями, и выяснить, у каких членов его семьи эти особенности проявляются. Как наследуется низкий и высокий голос, сопрано, тенор, бас и все их оттенки? Для любителя вокального искусства, интересующегося историей русской оперы, это было бы очень привлекательной темой для исследования [81] .

Но не только вокальные способности прирожденны, а также и способности к производству членораздельных шумов, столь важных для языка. Может считаться установленным, что явные недостатки речи, как нерасчленение известных согласных, равно как и заикание, наследственны. В учреждениях, которые имеют своею целью исправлять недостатки речи, могла бы быть сделана попытка анализировать детально эти недостатки и выяснить их генетику, исследуя обоих родителей, братьев, сестер и детей тех лиц, которые обращаются к ним за советами. Всякая точно установленная и подробно описанная генеалогия такой семьи может найти место на страницах нашего журнала.

Не подлежит сомнению, что имеются не только индивидуальные, но и расовые особенности произношения. Различия в выговоре в каждой местности, где все население говорит, напр., по-французски, объясняются, конечно, прежде всего подражанием и являются результатом географического распространения и местной эволюции языка. Но, кроме того, в местностях, где все смешанное по происхождению население говорит с детства на одном и том же идиоме языка, можно отметить расовые особенности произношения. Особенно резко, как говорят, выступают эти генетические особенности произношения у представителей резко отличных рас – негров, китайцев, малайцев и т. д., с детства говорящих по-английски. Очень многие евреи, говорящие с детства исключительно на языке местного населения, легко обнаруживают свое расовое происхождение особенностями выговора. Такие особенности выговора у разных ответвлений еврейской расы отмечались еще в Библии. Во всех этих случаях мы имеем дело, конечно, прежде всего с тончайшими изменениями иннервации и расположения отдельных мышечных пучков гортани и прилежащих частей, принимающих участие в образовании звуков и шумов.

Огромное влияние на психику оказывает более или менее дифференцированная иннервация желез внутренней секреции. Что у собак встречаются индивидуальные и групповые особенности в иннервации слюнных желез, в этом легко убедиться из опытов И. П. Павлова и его сотрудников над условными рефлексами. К сожалению, мы до сих пор знаем еще очень мало об иннервации эндокринных желез. Но то обстоятельство, что наряду с людьми, обнаруживающими однородные, упрощенные, хотя порою и очень сильные эмоции, мы встречаем других людей с чрезвычайно дифференцированными оттенками эмоций, позволяет заключить о наличии в этом отношении индивидуальных и расовых особенностей. Во всяком случае, величайшие артисты резко отличаются в этом отношении от людей среднего типа. Конечно, еще не скоро выяснится, действительно ли такая дифференцировка эмоций объясняется особенностями иннервации эндокринных желез, но за изучение наследственности артистического богатства эмоций можно было бы взяться уже и в настоящее время.

в) Анализаторские способности

Когда мы говорили о наследственных (рецепторных) способностях, мы неизбежно должны были порою от особенностей, зависящих непосредственно от строения органов чувств в прямом смысле этого слова, переходить к анализаторским способностям, связанным со строением анализаторских центров в коре большого мозга. И. П. Павлов, который так много сделал для выяснения анализаторской функции, неоднократно [82] указывал, что здесь еще очень трудно избежать смешения между периферическим и центральным отделами всего воспринимающего аппарата. Чтобы раздражение от зеленого цвета было воспринято, нужно, чтобы оно, как таковое, подействовало на ретину; но при дальнейшем ходе по нервным путям оно может или смешаться со всеми остальными цветовыми раздражениями, или, пройдя через анализаторские центры коры большого мозга, найти свой особый специфический путь к определенным эффекторным органам, напр., к слюнной железе при соответствующем условном рефлексе. Одно дело, когда собака воспринимает звуковой тон в 800 колебаний в секунду и реагирует на него так же, как на всякий другой тон, и совершенно иное, когда она этот тон выделяет из всех других и только на него реагирует секрецией слюны. В первом случае различны только пути, ведущие от чувствительных окончаний к одному общему чувствительному центру, который связан условными или безусловными связями с различными эффекторными органами; во втором случае для каждого раздражения имеются в коре большого мозга особые центры, связанные независимо от близких чувствительных путей со всеми двигательными путями, причем эти связи могут, независимо от других, то замыкаться в новые условные рефлексы, то тормозиться. Работы Мунка и др., в особенности утонченные опытами с условными рефлексами, произведенными в лаборатории И. П. Павлова, показали, что анализаторы, относящиеся к определенным органам чувств, занимают совершенно особые участки в коре большого мозга: анализаторы зрения и слуха помещаются в коре задней половины больших полушарий, занимая здесь не совсем строго разграниченные области, анализаторы чувства обоняния – в обонятельных лопастях, мускульного, или кинэстетического, чувства – в коре передней части больших полушарий. Исследования супругов Фохт выяснили более тонкую структуру ряда концентрических слоев, по-видимому, также анализаторских слоев нервных центров, имеющих разное функциональное значение. Вероятно, каждому вычленяемому раздражению, напр. тону в 800 колебаний, соответствует в концевом отделе анализаторского центра особый нейрон или, по крайней мере, особый дендрит с несколькими вполне закрепленными, безусловными, и несколькими факультативными условными нервными связями. Ясно, что при таких условиях емкость отдельных анализаторских центров, определяемая количеством нейронов и разветвлениями их дендритов и нейритов, является у разных организмов, в частности у разных человеческих рас и у разных представителей одной и той же расы, различной величиной и характеризует наследственную конституцию каждого отдельного человека. Человек, рождающийся с определенной емкостью данного анализаторского центра, может в течение жизни в зависимости от образования тех или иных условных рефлексов развить соответствующие анализаторские способности лишь до известного предела, между тем как предел анализаторских способностей для другого человека может оказаться значительно выше или значительно ниже. Опыты И. П. Павлова над собаками, опыты Иеркса и др. американских бехевиористов, а у нас М. П. Садовниковой над поведением различных лабораторных млекопитающих и птиц установили с полною ясностью индивидуальные пределы анализаторской способности для каждой отдельной особи. Было бы весьма интересно присоединить сюда и семейное обследование. Если подобрать двух собак, самца и самку, у которых после определенной тренировки в известный срок можно вызвать различение между двумя очень близкими тонами, которые другими собаками при тех же условиях не различаются, то, вероятно, путем скрещиванья мы могли бы закрепить эту способность в их потомстве, если не сразу в первом же скрещиваньи, то путем отбора гомозиготов в одном из следующих поколений.

То, что выше, в предшествующем отделе, было сказано о конституционных способностях густаторов, людей с особенно развитым музыкальным слухом и пр., следовало бы подробнее развить именно в настоящем отделе. Все люди, обладающие цветным зрением, способны воспринимать различные цвета, но не все способны к одинаково тонкому различению их. В некоторых случаях причина этого лежит в недостатке опыта, но за известными пределами никакая тренировка не в состоянии повысить способности различать близкие цвета в той мере, в какой их различают наиболее одаренные художники-колористы. То же самое можно сказать об анализаторских способностях великого композитора и средне одаренного по музыкальному слуху человека: у первого наследственная емкость центра слуха значительно выше, вероятно, нейронов в нем больше, и они обладают более высокой способностью ветвиться.

Все виды и даже крупные группы животных мы можем разбить на различные конституционные группы в зависимости от преобладающего развития у них тех или иных анализаторских центров. Рыбы принадлежат к преимущественному осмотическому типу, у дневных птиц преобладает зрение, из млекопитающих собаки широко пользуются обонянием, ночные хищники – преимущественно слухом, летучие мыши – осязанием и т. д. Конечно, такие конституции могут быть найдены и у различных людей. Анализаторская деятельность лежит в основе процесса запоминания, и характер этого процесса у разных людей зависит главным образом от того, какие анализаторские центры развиты у данного лица более других. Педагоги могли бы на большом материале поставить интересное экспериментальное исследование. Следует давать школьникам для заучивания четыре строфы одного и того же стихотворения, причем одну строфу заучивать молча по слуху, другую молча по зрению, а две остальных также по слуху и по зрению, но повторяя вслух слова, т. е. помогая запоминанию кинэстетическим чувством. Относительная скорость запоминания этими способами даст приблизительную оценку сравнительного развития слуха, зрения и кинэстетического чувства и позволит определить конституциональный тип ребенка. Само собою разумеется, следует также выяснить, как эти коэффициенты у одного и того же ребенка меняются с возрастом, чтобы получить возможность сравнивать эти коэффициенты у разных членов одной и той же семьи, и приступить к проблеме менделистического расщепления этого признака.

Интересно было бы также собрать точные генеалогические сведения о лицах с выдающимися анализаторскими способностями по какой-либо области органов чувств.

Конечно, у художников и скульпторов должны быть высоко развиты анализаторские центры зрения, у художников-колористов – специально центры цветного зрения, у музыкантов – центры слуха и так далее. Родители или братья и сестры выдающегося художника могут сами и не быть художниками, могут быть и конституционально лишены способности к живописи, если у них отсутствует, напр., соответствующая способность движений руки или если они близоруки. Но возможно, что анализаторская зрительная способность у родственников художников выльется в другую форму, если они, напр., занимаются с успехом систематикой растений, или орнитологией, или же часовым мастерством и т. д. Внимательное изучение занятий родственников музыкантов порою может открыть нам совершенно неожиданные формы, в которые выливается анализаторская способность слуха.

Подобно чувствительным анализаторам должны существовать такие же моторные анализаторы, предназначенные для вычленения работы каждого отдельного мускула (или части железы) и, подобно чувствительным анализаторам, соединяющиеся условными или безусловными связями с теми или иными чувствительными или центральными аппаратами. И здесь следует допустить различную наследственную емкость отдельных моторных центров, которые определяют расчлененную подвижность руки, типической мускулатуры, гортани и т. д. Но об этом мы уже говорили в предшествующей главе.

г) Синтезаторские способности

Наблюдая, как реагирует собака на своего «хозяина», мы убеждаемся, что одна и та же реакция происходит в ответ на самые различные частичные раздражения: вид хозяина, зов его, звук его голоса, запах платья и пр. Совершенно иная двигательная реакция происходит в ответ на раздражение от «чужого», – опять-таки безразлично будет это раздражение зрительным, слуховым или обонятельным. Опыты И. П. Павлова показали, как разнообразны могут быть те условные рефлексы, которые заканчиваются одной и той же двигательной и железистой реакцией на «пищу». Очевидно, что раздражения, вычленяемые в анализаторских центрах от «пищи», «чужого», «хозяина», синтезируются в одном общем центре, подходя к нему с разных сторон, и отсюда уже идет один общий путь к тому или иному двигательному центру, заведующему ответным движением. С морфологической стороны получается схема мультиполярного нейрона, который принимает с разных сторон значительное количество разветвленных дендритов и отпускает от себя один общий нейрит.

С психологической стороны этой картине мультиполярного нейрона соответствует у нас систематический образ: «пищи», «чужого», «хозяина». Самонаблюдение показывает нам, что в нашей психике в течение жизни в результате внешних раздражений, которые подвергаются расчленению в наших анализаторских центрах и вызывают все более и более накопляющиеся условные рефлексы, возникают многочисленные объединяющие образы, каждый из которых вызывает одну и ту же двигательную реакцию в форме различных мускульных движений, железистых выделений, эмоций (т. е. химических изменений крови, с нашей точки зрения), и прежде всего в форме определенного сокращения мышц гортани – слова. Каждому образу, определяемому особым словом, в нашем мозгу должна соответствовать особая, вероятно, мультиполярная ганглиозная клетка (или, может быть, часть клетки с собственным дендритом и частью пучка фибриллей, проходящих в нейрит), связанная при помощи приобретенных при жизни дендритных скелетных фибриллярных связей с фибриллями конечных веточек разнообразных анализаторов, также сложившимися в течение жизни. Нейрит такой мультиполярной клетки ведет, вероятно, не непосредственно к вычлененному при жизни эффекторному нервному волокну определенного мускула, а распределяется по нескольким двигательным эффекторным синтезаторским нейронам, один из которых вызывает соответствующие мимические движения, другой – железистые, третий – сокращения гортанных мышц, соответствующие определенному слову.

Таким образом, в мозгу человека и, вероятно, всех высших животных, обладающих богатой жизнью условных рефлексов, мы должны предполагать наличие большого количества чувствующих и двигательных рецепторных и эффекторных синтезаторских центров, соответственно числу отдельных образов и отдельных комплексов ответных движений.

Человек рождается на свет с еще не заполненными синтезаторскими центрами, которые получают те или иные связи только при жизни в зависимости от внешних условий. Но не подлежит сомнению, что емкость синтезаторов каждого отдельного мозга, как и число входящих в его состав нервных клеток, строго ограничена наследственным типом строения мозга. Обучение, образование условных рефлексов, может увеличить число фибриллярных связей, но не может изменить числа самих центров, клеток. Наблюдается определенная генотипная емкость синтезаторских центров у каждого отдельного человека и определенная расовая емкость. И, конечно, в эволюции человека из обезьяноподобных предков развитие емкости этих центров сыграло особенно важную роль.

На первом месте среди этих объединяющих центров стоит, конечно, центр речи с его сенсорным и моторным отделами. Мы хорошо знаем, что образы могут возникать и без слов, а потому вправе допускать наличность «образов» и у животных. Но полную определенность у нас получают образы только в соединении со словами, и только при наличии членораздельного языка мы можем ожидать развития и точной дифференцировки образов. Богатство речи является наиболее ясным мерилом богатства синтезаторских центров. Не подлежит сомнению, что емкость центра речи является врожденным, конституционным признаком. Конечно, богатство речи и богатство образов, которые выражаются словами, в значительной степени зависят от воспитания и обучения, так что человек с высоко развитым центром речи может до конца жизни не заполнить его емкости. Но, сравнивая язык учащихся в старших классах школы, живущих в однообразных условиях и получающих одно и то же образование, мы убеждаемся в чрезвычайном разнообразии речи в зависимости от индивидуальности. Речь малокультурных народов бедна не только потому, что их язык не разработан литературно; выучиваясь с детства чужому языку, туземные дети, даже с самого рождения попадающие в семью культурных европейцев, вероятно, все же не научатся выражать на богатом языке все доступное этому языку богатство образов. Конечно, для того, чтобы утверждать это с полной достоверностью, надо поставить соответствующие исследования и эксперименты. Но относительно слабо одаренных европейцев такие эксперименты ставятся у нас нередко и известны каждому педагогу.

Я знал одну девушку, которая 15 лет попала прислугой в культурную патриархальную семью и прожила с нею 25 лет. Как только она появилась, старшие дети и их воспитательница начали обучать ее грамоте. Она имела много свободного времени, считаясь членом семьи, и по нескольку часов в день читала и писала в течение всех этих 25 лет, имея отдельную комнату, где никто не мешал ее занятиям. В течение ряда лет ей давались уроки; все учебники подраставших детей и вся библиотека русских писателей предоставлялась в ее распоряжение. Читать она очень любила, прочла все романы Льва Толстого, всего Тургенева, Гончарова и др. Она часто – ежемесячно – бывала в театре, предпочитая драму и комедию. Но и через 25 лет она, принявшись в третий раз за «Войну и мир», читала вслух по складам и писала по разлинованным косыми линиями тетрадкам каракулями и с грубейшими ошибками, хотя почти каждый день все-таки что-нибудь списывала. Ее язык оставался чрезвычайно бедным, элементарным. Когда в конце этого периода она решила написать «роман» (выросшие за это время в семье дети уже писали и печатали), у нее вышло несколько страничек с бестолковыми, мало связанными, бедными фразами. Я думаю, все ее чтение было чисто механическим; у нее имелись налицо достаточно удовлетворительные анализаторы, как рецепторные, так и эффекторные, но большинство произносимых ею вслух слов не связывались с определенными образами в ее синтезаторском центре речи, а потому и чтение ее не могло быть беглым: не хватало готовых эффекторных синтезаторов для произнесения каждого слова. В других сношениях при исполнении своей несложной и не отнимавшей много времени работы (уборка комнат в небольшой квартире при семье из 4–5 лиц), она производила впечатление нормальной средней женщины; но я не сомневаюсь, что другая, более одаренная, девушка при тех же самых условиях смогла бы в высокой степени развить свою речь и стать вполне развитой и культурной. Емкость ее центра речи была очень низка и заполнилась в самом начале обучения.

Педагоги, заинтересовавшиеся генетическим анализом, могли бы поставить любопытные исследования по вопросу о емкости центра речи. В школе, в особенности в старших выпускных классах, где ученики пишут самостоятельные сочинения, следовало бы произвести подсчет слов, употребляемых каждым учеником. Весьма вероятно, что обнаружилось бы резкое различие, выражаемое в точных цифрах. Так как через смешанные школы по большей части проходят все дети данной семьи, можно было бы получить посемейные данные, по крайней мере, для одного поколения. И хотя здесь должно встретиться явление менделевского расщепления, все же, думаю я, средние для разных семей могут быть резко различными.

На примере центра речи можно легко убедиться в независимости рецепторных и эффекторных синтезаторских центров. Богатство образов, выражаемых словами, не зависит от количества словесных знаков, которыми каждый образ может быть выражен. Способность к обучению иностранным языкам предполагает большую емкость двигательного, эффекторного отдела центра речи. Емкость этого отдела также весьма различна у разных людей и не всегда совпадает в своем развитии с емкостью рецепторного отдела центра речи – с богатством словесных образов. Немало найдется писателей, которые в высоком совершенстве владеют родным языком, но совсем не знают чужих языков и мало способны к их усвоению. С другой стороны, нередко встречаются люди, свободно болтающие на нескольких языках, но обнаруживающих крайнюю бедность словесных образов. Эта способность к изучению иностранных языков также подлежит самостоятельному генетическому анализу.

Отдельно от центра речи стоит центр счета, точно так же с различною емкостью у разных рас. Известно немало примитивных племен, в языке которых имеются обозначения лишь для 1, 2, 3, не далее [83] . И это, конечно, не потому, что практическая жизнь не поставила перед ними задачи более сложного счета, и не потому, что эти племена не знакомы с письмом и не имеют учебников арифметики и школьного обучения.

В каждой начальной школе, даже у культурных народов, найдутся дети, совершенно не способные к счету и едва справляющиеся с таблицей умножения, и другие, которым счет дается поразительно легко. Было бы очень интересно собрать генеалогические данные о семьях выдающихся счетчиков, с огромной емкостью счетного центра. Один из известных счетчиков, выступавших на арене, сообщил мне, что его отец был бухгалтером, счетоводом, стало быть, также обнаруживал склонность и способность к счету.

Кроме слов и чисел обобщенные образы находят себе конкретное выражение также в виде пространственных (геометрических) знаков, которые могут быть осуществлены движениями тела и рук. Простейшую форму таких пространственных образов американским исследователям удалось уловить и у животных, в особенности Иерксу путем выработанного им метода множественного выбора [84] . Животным предлагается делать выбор из десяти ящиков, причем только один из открытых в этом ряду ящиков ведет к пище, служащей наградой за правильный выбор. Этот единственный правильный проход, место которого в ряду изменяется от опыта к опыту в зависимости от числа открытых дверей, намечается для всех опытов по определенному пространственному плану. Животные научаются выбирать то самый левый из открытых ящиков, то самый правый, то средний, второй справа и т. д. Можно, пожалуй, представить себе, что мы здесь имеем дело со способностью анализатора зрительно-пространственных отношений вычленять отдельные признаки и отвечать на них условными пищевыми рефлексами. Новейшие исследования М. П. Садовниковой над поведением птиц в аппарате множественного выбора показали, однако, что здесь дело обстоит сложнее, так как отдельные решенные проблемы (выбор правого, левого, среднего ящика) удается сочетать с определенными знаками (белая бумага, черная лента), и уже на эти зрительные знаки получаются условные рефлексы в форме правильного выбора то левого, то правого, то среднего ящика. Таким образом, приходится заключить, что уже не в анализаторских, а в синтезаторских пространственно-геометрических мозговых центрах птицы образуются знаки, соответствующие в психической жизни человека образам: «левый», «правый», «средний», подобно тому, как у собаки мы должны здесь допустить знаки, соответствующие образам: «пища», «хозяин», «чужой». И здесь эти знаки образуются, по-видимому, в особых нейронах, которые связываются, с одной стороны, условными фибриллярными связями с пространственно-геометрическими анализаторами и с любыми зрительными раздражениями (черная лента, белая бумага и пр.), а с другой – с соответствующими синтезаторскими моторными нейронами ориентировочных движений налево, направо, в середину. Правильная ориентировка в пространстве по отношению к гнезду и пр. играет в жизни птицы столь важную роль, что нас не должно удивлять здесь сложное устройство соответствующих механизмов условных рефлексов.

У человека пространственные обобщенные образы могут находить себе выражение в форме начертания геометрических фигур, которые нелегко поддаются словесному обозначению. Способности к накоплению геометрических образов у людей весьма различны, что можно без труда заметить на любом уроке геометрии. Если геометрия на плоскости доступна еще довольно широким слоям населения, то на уроках стереометрии заметна уже резкая дифференцировка. Лишь немногие из окончивших среднюю школу могут по своим способностям попасть на физико-математический факультет, и среди них только отдельные лица становятся настоящими геометрами, – конечно, только те, у которых синтезаторские центры пространственно-геометрических отношений отличаются особенной емкостью.

Другого рода центр мы должны допустить для накопления отвлеченных алгебраических величин и функциональных образов, высокое развитие которого характеризует выдающихся специалистов по математическому анализу и по теоретической физике, а основные элементы которого должны быть налицо у всякого школьника, успешно справляющегося с началами алгебры. Эти образы находят в условных знаках более простое конкретное выражение, чем в произносимых или написанных словах.

Счетные, геометрические и алгебраические способности обыкновенно объединяются под общим названием математических; но весьма вероятно, что каждому из них соответствует самостоятельный синтезаторский центр. Решить этот вопрос на основании чисто физиологических или психологических данных удастся не скоро. Но генетический анализ дает нам более простой и быстрый метод. Необходимо собрать данные о выдающихся представителях математической науки. Все ли они одинаково богаты счетными, геометрическими, алгебраическими и функциональными образами или, будучи исключительно одарены в одном отношении, они бедны или не выше среднего уровня в другом? Какие из этих четырех способностей развиты выше среднего у братьев, сестер, родителей и других родственников выдающихся математиков? За такую тему может взяться только математик, обладающий сам ясным представлением о различных направлениях математической мысли. С другой стороны может подойти к той же проблеме учитель математики в средней школе, сравнивая способности учеников к арифметике, геометрии, алгебре и тригонометрии и подмечая семейные сходства между ними в этом отношении; всегда ли хорошие по арифметике в низших классах ученики обнаруживают такие же способности и по остальным отделам математики в высших классах.

Есть еще одна группа синтезаторов, которая в двигательной области находит конкретное выражение не в виде слов: это – музыкальные образы, объединенные сочетания звуков. Есть люди с хорошо развитым слухом, способные различать отдельные тоны, которые с удовольствием слушали музыку, но оказываются совершенно не в состоянии удерживать в памяти музыкальные образы, мелодии, несмотря на постоянную тренировку, и которые даже не понимают, как такое запоминание возможно. Для других – эти образы хорошо знакомы. У великих композиторов емкость музыкальных синтезаторских центров огромна, и мелодии являются для них вторым языком, на котором они могут разговаривать, пользуясь теми или иными готовыми моторными синтезаторами. Только специалисты-музыканты могли бы обследовать в этом отношении семьи крупных композиторов.

Можно было бы говорить и о других синтезаторских центрах, напр. о центре абстрактных образов, емкость которого у разных людей, как показывают и патологические данные, весьма различна и изменяется независимо от собственно центра речи, являясь как бы дополнительной надстройкой над ним; но я не буду на этом останавливаться.

д) Межцентровая деятельность.

Физиологическое направление в психологии и в особенности работа русских физиологов приучили нас к разложению всей нервно-психической деятельности на отдельные рефлексы. При таком анализе вся наша нервно-психическая деятельность разлагается на отдельные процессы, начинающиеся на воспринимающей периферии, проходящие через анализаторские, а затем через синтезаторские сенсорные центры к моторным синтезаторам, анализаторам и заканчивающиеся сокращением мускула или выделением железы. Морфологическую основу этих процессов мы могли бы представить себе на схематической модели в виде параллельных вертикальных нитей, по которым от органов чувств к мускулам и железам идет нервный ток, перескакивая иногда по связям с одной нити на другую. Но на этих вертикальных линиях лежат синтезаторские центры, которые все связаны между собою сложною горизонтальною сеткой. По этим межцентровым связям может протекать нервный ток, по-видимому, того же характера, как и тот нервный ток, который течет по рефлекторным дугам. Он переходит от одного синтезаторского центра к другому, и в нашем сознании оживают последовательно те самые образы, которые могут возникнуть при раздражении тех или иных рефлекторных дуг. Если пути к соответствующим моторным синтезаторам свободны, то вслед за оживлением образа произносится слово или происходит иной эффекторный акт; если эти пути заторможены, то никакого двигательного ответа не получается. Нервный ток по горизонтальным волокнам течет далее от центра к центру, оживляя все новые и новые образы в нашем сознании – психической стороне межцентрового нервного тока. Человек может лежать в полной тишине с закрытыми глазами без всякого движения, но в его мозгу между синтезаторскими центрами непрерывно течет нервный ток; это – процесс чистого мышления.

«Люди – смертны»; эта трехчленная сеченовская мысль с физической стороны соответствует нервному току между нейроном, соответствующим образу «люди», и нейроном – «смерть»; третий член – связь – соответствует условной связующей фибрилли, которая соединяет оба нейрона. Отсюда нервный ток направляется в верхний ярус синтезатора «люди», ближе к анализатору, к нейрону (или части нейрона): «Кай». Силлогизм – это нервный ток между тремя нейронами: «Кай» – «люди» – «смерть», и правильность его зависит от полноты предшествующего опыта, который закрепил соответствующие условные связи. При прохождении межцентрального нервного тока от одного синтезаторского нейрона к другому могут возникать и новые связи между дентритами, вероятно, в форме таких же твердых фибриллей, как и при условных рефлексах. Такая новая условная связь образуется, напр., при выводе: «Кай – смертен».

Процесс мышления каждый из нас наблюдает очень ясно на самом себе, но у нас нет возможности проникнуть в этот процесс у другого человека, если он не говорит, а лежит неподвижно с закрытыми глазами, как в нашем примере. Мы даже не в состоянии определить, течет ли мысль у других людей во время молчания, как она течет безостановочно у нас во время бодрствования. По аналогии мы распространяем убеждение в том, что во время бодрствования мысль не останавливается у других, близких нам людей. Но можно ли это утверждение распространить на молчащего австралийца или на первобытного ведда?

Мы не знаем, течет ли мысль у неподвижной собаки или обезьяны, или здесь имеются только рефлекторные процессы, начинающиеся с раздражения и заканчивающиеся сокращением мышцы или выделением железы, а межцентровые процессы при заторможенных рецепторах и эффекторах вовсе отсутствуют.

О межцентровых процессах другого человека мы можем заключать только по его речи. Речь дает нам важные указания на развитие способности мыслить. Одни люди – ораторы, писатели, мыслители – способны долго говорить, или писать, или мыслить, развивая свою мысль при заторможенных внешних рецепторах и не прерывая течения мысли рефлексами на внешние раздражения; у других межцентральные процессы коротки, и речь (или письмо) непрестанно прерывается непосредственными ответами на внешние раздражения. Это два крайних типа мыслительных способностей, и тонкий внимательный наблюдатель мог бы различить их у разных членов хорошо знакомой семьи. Несомненно, что и различные расы обладают разной степенью способности длительно мыслить без подкрепления межцентрового тока внешними раздражениями.

Не следует думать, что сильное развитие способности к межцентральному нервному процессу при заторможенных рецепторах представляет во всех отношениях евгенический тип. В практической жизни эта способность часто сочетается с рассеянностью, обычным недостатком углубленных мыслителей, с неспособностью быстро принимать практические действия и с нерешительностью. Рассеянность, прямое следствие заторможения рецепторов, несомненно и наследственное свойство, связанное, по-видимому, с химико-психическим темпераментом. Было бы любопытно собрать точные данные о ближайших родственниках лиц, обнаруживающих исключительно резкую рассеянность. Для некоторых категорий конституционных мыслителей – ученых, философов – рассеянность и жизненная непрактичность вошли в пословицу. Чрезмерная рассудочность, наклонность на получаемые раздражения отвечать не действиями, а бесконечным потоком межцентральных процессов, делает Гамлетов также людьми, мало приспособленными к жизни. Точно так же врожденная наклонность освобождать моторные синтезаторские центры словами, а не делами создает нередко бесплодных болтунов. Было бы интересно проследить, не встречаются ли рассеянные люди, «гамлеты», и «люди слова», говоруны, в одних и тех же семьях.

У практического деятеля, «человека дела», мыслительный процесс часто очень сокращен. В момент пожара в театре мужчина с сокращенным межцентровым процессом: «Женщины, дети, запасный выход» сделает гораздо более, чем тот, у кого впечатление огня и опасности поведет к образованию десятка анализирующих логически правильных силлогизмов. Этот сокращенный ход мысли встречается особенно часто у людей, выросших в природной обстановке, среди постоянной борьбы и деятельности, и часто может казаться продуктом обстановки и воспитания, но на самом деле он, конечно, является прирожденной способностью. Мы находим его у всех решительных людей, у Дон-Кихотов в противоположность Гамлетам, у полководцев, политических вождей, организаторов. Для евгенического проявления он должен сочетаться с известным темпераментом, сильною волей; этому типу несвойственна рассеянность, а лишь некоторая невнимательность к неважным, второстепенным раздражениям. Это следовало бы проверить на семейных обследованиях выдающихся по своей активности людей.

Межцентральный нервный ток у одних людей – точных мыслителей – проходит по центрам речи и потому вполне покрывается словами, или же – по геометрическим и т. п. центрам, и тогда покрывается геометрическими фигурами, формулами и т. д.; в таком случае он имеет логическое развитие. У других людей этот процесс протекает в областях мозга, далее отстоящих от центра речи, а потому и не может быть выражен полностью в словесных образах, связанных между собою логической связью; это особенно ясно у вдохновенных поэтов. Для них выраженная в конкретной форме слова «мысль изреченная есть ложь!». И если мы присмотримся к психологии широких масс населения, то мы убедимся, что большинство людей по своим конституционным качествам в этом отношении гораздо ближе к поэтам, чем к мыслителям; особенное внимание, которое ученые отводят именно мышлению в словесных образах, объясняется тем, что у самих ученых оно проявляется именно в такой форме, а потому им и трудно самим понять иной род мыслей большинства у людей. Поэтом с его иррациональным мышлением, точно так же, как и точным мыслителем, нельзя сделаться; надо таким родиться. Рационалист не в состояния убедить иррационалиста; они просто не могут понять друг друга, ибо тончайшее строение их мозга резко различно. Бывают, конечно, и двойственные натуры: Гёте в одно и то же время и естествоиспытатель и поэт. Но иррационализм все же накладывает печать и на научное мышление Гёте, что так характерно сказывается в его знаменитом четверостишье:

Geheimnissvoll am lichten Tag

L?sst sich Natur des Schleiers nicht berauben,

Und was Sie deinem Geist nicht offenbaren macht,

Das zwingst du ihr nicht ab mit Hebeln und mit Schrauben.

Было бы интересно проследить потомство от брака между типичным точным мыслителем и супругой из семьи с ярко выраженным иррационализмом; при обычной гетерозиготности большинства доминантных признаков у человека мы уже в первом поколении могли бы рассчитывать на менделевское расщепление.

Есть еще одна общая особенность мышления, которая отличает две категории людей. Вид грозовой тучи на небосклоне у разных людей вызовет, конечно, различные токи межцентральных нервных процессов, которые отчасти определяются наличностью тех или иных образовавшихся в прошлом условных связей, а отчасти конституционным устройством всего мыслительного аппарата. У земледельца нервный ток направится по центрам: «туча – дождь – сено – убрать»; у домовладельца: «гроза – молния – пожар» и далее или «страховка», или «громоотвод», или «постройка каменного дома». Полководец при виде тучи рисует картину того, как ливень отразится на расположении войск его собственной армии и армии противника, и меняет план предстоящего сражения. В этой категории людей выступает на первый план «целевой характер мышления» и способность предвидеть более или менее отдаленное будущее и готовиться к нему. Конечно, именно этот целевой характер мышления и делает высокое развитие межцентрального процесса особенно ценным приобретением Homo sapiens, и, по мнению некоторых исследователей (Вассман), именно это, «сознание цели своих поступков», отличает человеческую психику от психики других животных, хотя относительно последних и позволительно сомневаться, чтобы все они были действительно совершенно лишены межцентрального мышления и образов цели.

В противоположность этому «финалистическому» направлению межцентрального тока течение мысли у других людей бывает «каузалистическим». Ученый-метеоролог при взгляде на тучу будет думать о мельчайших каплях воды, из которых она составлена, об условиях равновесия в коллоидальной системе: вода – воздух, и, может быть, построит новую аналитическую теорию образования тучи, а ученый-физик будет развивать теорию атмосферного электричества, и т. д. Каузалисты и финалисты – два различных конституциональных типа людей, между которыми часто отсутствует взаимное понимание. И не только тогда, когда земледелец, убравший свое сено, смеется над промокшим от дождя философом, а еще в большей степени, когда оба эти типа встречаются друг с другом на почве науки, как отвлеченные мыслители. Современное естествознание сложилось главным образом трудами каузалистов, и, конечно, на этом пути ему предстоят еще великие победы. Выпады против этого учения «финалистов» («виталистов») по большей части просто непонятны «каузалистам». Те и другие говорят на разных языках.

В практической жизни упрощенный финализм мозгового межцентрового процесса имеет громадное значение, так как при достаточном богатстве и правильности связей, сложившихся в мозгу во время предшествовавшего опыта, позволяет предвидеть будущее. Это предвидение будущего является ярким выражением мощности человеческого мозга. В ясной и конкретной форме, почти в виде психологического эксперимента, оно сказывается, напр., в игре в шахматы. Было бы весьма желательно собрать генеалогические данные относительно искусных шахматистов. Эти данные, интересные уже сами по себе, могли бы оказать существенные услуги для изучения физиологии мыслительного процесса. Какие способности вправе мы ожидать связанными со способностями к этой игре, требующей своеобразного напряжения мысли? Найдем ли мы среди ближайших родственников великих шахматистов преимущественно математиков, геометров, счетчиков, бухгалтеров или изобретателей, механиков или представителей искусства с особенно развитым художественным воображением? Или, наконец, организаторов, полководцев, биржевиков и т. д.? Психолог, который захотел бы подойти к проблеме с этой стороны и собрал бы ряд полных точных данных о семьях выдающихся игроков в шахматы, вероятно, смог бы значительно углубить анализ комбинаторских способностей. Это, без сомнения, более простая задача, чем анализ способностей организаторов-практиков, которые применяют сходные таланты к более сложным и труднее поддающимся анализу родам практической деятельности.

Весьма своеобразно течение межцентрового процесса у писателя-художника, романиста и в особенности драматурга. Образы, сложившиеся в его мозгу во время предшествующего опыта, оживают в момент творчества с особенной силой. Они вырисовываются во всех подробностях без непосредственных наблюдений. Психологические типы развертываются в мозговых клетках писателя со всеми особенностями их химико-психической и нервно-психической деятельности. Великий талант, произведения которого трогают читателя своей глубокой реальностью, конечно, живет, мыслит и чувствует вместе с теми воображаемыми типами, которых он нам рисует. Эта способность очень близка к способности артиста, который перевоплощается в своей роли.

Драматургу, может быть, не хватает мимических и других эффекторных способностей драматического артиста, но творческий межцентровый процесс его мышления отличается особенной полнотой и самостоятельностью.

Эта близость способностей драматурга и артиста проявляется в генеалогиях выдающихся семей. Величайший творец трагедии Шекспир был сам актером, точно так же как и король французской комедии – Мольер и многие другие. Нам представляется совершенно естественным, что племянник Антона Чехова оказался таким превосходным артистом, и, конечно, дядя передал своему племяннику не только любовь к театру, традиции, театральные связи, но также и неподражаемую способность отдаваться во власть образам, возникшим в синтетических центрах мозга, и подчиняться им, как будто бы они были полной реальностью. Анализ семей крупных артистов и драматургов даст много фактов для установления связи между психическими способностями драматурга и артиста тем более, что нередки браки между драматическими писателями и артистками.

В настоящее время в экспериментальной психологии разрабатываются методы определения воображения. А. М. Нечаев на заседании Русского евгенического общества демонстрировал свой прибор, при помощи которого можно получить сравнимые данные об анализаторских способностях, скорости воспринимающих и мыслительных процессов и о направлении межцентрового тока у различных субъектов. Если сосредоточить работу в последнем направлении, то таким путем можно собрать разнообразные данные по качественной оценке процессов мышления у различных членов одной и той же семьи, в особенности у родственников особенно одаренных людей. Субъект воспринимает мимолетное впечатление от неизвестных ему предметов – одного или нескольких – и выражает словами ход развертывающегося в его мозгу межцентрового процесса. По записи можно судить о преобладающей роли в его мышлении образов внутреннего, эмоционально-химического или внешнего, чувственного происхождения. Среди последних обозначаются по преимуществу или конкретные образы, связанные с определенными органами чувств – зрительные, слуховые, – а также в большей или меньшей степени сложные абстрактные синтетические образы. Мысль выражается или в форме безупречных силлогизмов, или в сокращенной форме потока скачущих образов. Ясно обозначается разница между целевым практическим и причинным исследовательским типом мышления. Можно количественно оценить относительную силу центрального образа и непосредственного периферического восприятия. Конечно, объем предшествующего опыта накладывает свой отпечаток на содержание мыслительного процесса; но дальнейшее развитие этого метода позволит, вероятно, выделить конституционные особенности связей между синтетическими центрами различных субъектов и проникнуть в самые глубины генетического анализа межцентрового процесса. Большое значение для разработки этого метода исследования будет иметь проверка его на субъектах, тип которых уже предварительно выяснен на основании других данных.

е) Конституционные типы высших познавательных способностей

Говоря о типах химико-психических способностей, я уже указывал на то, что это, как и все конституционные типы, лишь классификационные группы высшего порядка в системе реальных систематических единиц – генотипов, – подобные семействам и классам общей зоологической классификации. В настоящее время у нас еще слишком мало данных для того, чтобы приблизить эту искусственную классификацию к естественной. Поэтому при построении классификации темпераментов мы воспользовались прежде всего результатами вековой наблюдательности, выделившей четыре основных темперамента. Что касается нервно-психических типов, то я хотел бы использовать здесь весьма талантливую, по моему мнению, художественную оценку исторических культурных типов, проведенную Освальдом Шпенглером в его возбудившей недавно столько шума блестящей книге «Закат Европы».

Я совершенно не разделяю основных теоретических подходов О. Шпенглера к его задаче и его взглядов на культуру, как на живое органическое целое, которое рождается, доходит до полного развития и умирает, как все живые организмы. Я придерживаюсь тех эволюционных дарвинистических воззрений, к которым О. Шпенглер относится так враждебно. Но мне кажется, что именно эволюционист находит очень много интересного в том материале, который так художественно был анализирован этим автором. Физиологи еще слишком мало углубились в биологическую оценку высших психических способностей человека, чтобы отказываться от художественного анализа, тем более что мы имеем здесь (с некоторыми оговорками, о которых будет сказано ниже) опыт исследования расовой психологии.

О. Шпенглер разбирает историю нескольких народов, создавших свою собственную культуру; а именно античную, арабскую, западноевропейскую, египетскую, индийскую и многие другие. Особенно подробно анализирует он историю трех первых культур, и только на их анализе мы и остановимся. Конечно, ни один из народов, создавших эти культуры, мы не можем назвать чистой антропологической расой, но единство каждой из этих трех культур признавалось более или менее полно историками и до Шпенглера. И, конечно, этот автор прав, утверждая, что нельзя всю историю культурного человечества представлять себе в виде одной прямой линии прогресса, считая, что культура средних веков является непосредственным продолжением античной истории и, в свою очередь, постепенно переходит в культуру нового и новейшего периодов. Не надо разделять своеобразной точки зрения О. Шпенглера, обособлявшего каждую отдельную культуру в самостоятельный живой организм, чтобы признать, что каждая из трех указанных выше культур создавалась самостоятельно благодаря выступлению на арену истории новых, молодых, биологических рас, хотя, может быть, и далеких от расовой чистоты. Новая культура слагалась со всеми ее особенностями, зависящими, в первую очередь, как скажем мы, от генетических особенностей психики входивших в состав молодого народа наиболее одаренных для данной эпохи рас. И когда выдающиеся генотипы, руководившие историей своей культуры, вымирали в борьбе с другими, иначе одаренными народами, а еще более от внутренней борьбы и вследствие добровольного отказа от размножения, – вместе с ними гибла и созданная ими культура. Биологические и экономические условия существования выдвигали в каждую эпоху на руководящую роль определенные наиболее к ней подходящие евгенические генотипы. При новой биологической и экономической обстановке руководящее место в культурном творчестве мог занять, конечно, совершенно иной конституционный тип, и хотя многие из остатков прежней культуры передавались по традиции, но естественно, что новая культура не могла не отличаться резко от предшествовавших. Конечно, в истории человечества руководящие конституционные типы отличались друг от друга не столько внешними расовыми признаками – телосложением, формой черепа, окраской кожи и волос, – сколько психическими и, в первую очередь, нервно-психическими особенностями, так как именно эти особенности играют главную роль в созидании культуры. Поэтому характеристика каждой отдельной культуры является характеристикой того конституционного типа нервно-психических способностей, который сыграл главную роль в создании соответствующей культуры.

Из данной О. Шпенглером проникновенной характеристики трех главных культур мы можем вывести следующее описание трех интересующих нас конституционных типов.

I. У созидателей античной культуры в анализаторских способностях на первом плане стояли осязательные и зрительные нервные центры, причем зрение их было по преимуществу близорукое. Образы, возникавшие в их синтезаторских центрах, были главным образом осязательно-зрительные образы форм, воспринимаемых на близком расстоянии. При данном устройстве мозговых центров анализ дали и перспективы, игравший существенную роль еще в психике древних египтян, был совершенно чужд типичному греку или римлянину; в связи с этим движение и время также не входило в основу его познания. Естественно, что при таких условиях математика античного человека была преимущественно математикой конкретных близких форм и нашла свое высшее выражение в Евклидовой геометрии. Упрощенная арифметика древнего эллина или римлянина ограничивалась коротким рядом простых чисел без нуля и бесконечности, понятия о которых были чужды античному уму. В искусстве античного мира главную роль играла скульптура, воспроизведение близкой осязаемой и видимой для близорукого глаза формы человеческого тела; слабое развитие анализаторских центров цветного зрения не допускало процветания живописи; недостаток анализаторских способностей слуха сказался в бедности античной музыки. Благодаря отсутствию способности к восприятию перспективы и бесконечности античная архитектура ограничена созданием небольших почти скульптурных зданий, составлявших резкую противоположность с египетскими пирамидами, творениями дальнозоркого конституционного типа. В античной поэзии на первом месте – трагедия, но не шекспировская, а трагедия застывших в неподвижной позе форм без психологического анализа переживаний. Боги античного мира – такие же близкие конкретные формы, как и их статуи; в религии нет никакой мистики, это – та же реальность форм: вечность ей неизвестна, загробная жизнь почти не играет в ней роли. Истории как науки нет, так как нет представления о времени и движении, и даже летосчисление почти отсутствует.

Таков тип познания формативиста, как мы можем назвать, античного человека О. Шпенглера с его эвклидовским, аполлоновским умом.

II. Создание арабской культуры О. Шпенглер приписывает главным образом семитической расе – евреям и арабам. Их объединяет прежде всего мистический характер религии. В противоположность античному человеку, синтезаторские центры которого занимались почти исключительно конкретными реальными образами форм, для «магического» человека типично обладание высшими синтезаторскими центрами, в которых образуются и сохраняются отвлеченные образы. Поэтому отвлеченный бог Евангелия, Талмуда и Ислама не имеет ничего общего с идолами греков и римлян. В арабской математике место конкретных числовых единиц и евклидовой геометрии занимает алгебра с ее отвлеченными величинами, неопределенными числами и нулем. Для дальнозоркого жителя пустынь – араба, – как и ранее для египтянина, даль, глубина, перспектива, бесконечность – хорошо понятные образы; отсюда и развитие астрономии в арабской (и египетской) культуре. В познании природы место непосредственного восприятия форм занимает изучение отвлеченной субстанции, вещества; создается химия. В искусстве на первый план выступает опять-таки, как у египтян, архитектура, создание огромных купольных храмов (Пантеон, Софийский собор), построенных по отвлеченному плану и доступных в целом лишь для дальнозоркого зрения. Наряду с архитектурой развивается красочная мозаика, основанная на подборе отвлеченных от формы цветов; ясно, что созидатели этого искусства в высокой степени обладали анализаторскими центрами цветного зрения.

Таков конституциональный тип магического человека, или субстанционалиста.

III. Западноевропейская культура, по О. Шпенглеру, создана германскою расой и отражает на себе особенности третьего расового типа, который он называет фаустовским типом, так как в Гётевском Фаусте видит высшее и наиболее яркое его выражение. Характерным для его конституции признаком является прежде всего высоко развитый анализаторский центр для движений глаз при аккомодации к расстояниям (конечно, сам автор не употребляет этих физиологических терминов). Отсюда вытекает в психике преобладающая роль образов глубины, движений и времени. Присущие уже магическому человеку отвлеченные понятия здесь еще более углублены. Поэтому в области математики фаустовский человек не удовлетворяется уже более счислением, арифметикой, геометрией, алгеброй, а создает теорию функций, связывающую величину с движением и временем и совершенно недоступную для познавательных способностей античного грека или араба. Образы движений во времени и высоко дифференцированный целевой межцентровый процесс позволяют фаустовскому человеку впервые создать, с одной стороны, физику, а с другой – настоящую историю «становлений». Для Фауста, – вероятно, опять-таки в связи с особенностями его зрительных анализаторских центров и целевого мышления, а может быть, также особенностями химико-психического аппарата влечений, – характерно вечное, неустанное стремление к далекому. Отсюда в архитектуре – постройки уносящихся в небо готических храмов. Те же свойства ведут к особенно тонкому пониманию перспективы и вместе с хорошо развитым анализаторским центром цветности создают условия для создания ландшафтной масляной живописи. Но наибольшего развития среди фаустовской культуры достигает среди искусств музыка, в частности музыка «контрапункта», недоступная для анализаторских и синтезаторских центров и для понимания грека или араба. Трагедия западного человека не есть застывшая трагедия позы формативиста грека, а развивающаяся трагедия психологических движений и страстей.

Мы назовем фаустовского человека «функционалистом», в противоположность «формативисту»- греку и «субстанционалисту»- арабу.

О. Шпенглер, вероятно, не узнал бы свои три типа в той краткой физиологической характеристике, для которой я использовал собранные им самим факты. Но он был бы не вправе претендовать на резкое отличие моего понимания этих фактов, так как его основной мыслью является убеждение, что одни и те же явления воспринимаются и понимаются разными людьми совершенно различно, – я скажу, благодаря различному конституционному типу строения мозга. Наибольшее различие между нами заключается, однако, не в том, что мы говорим, так сказать, на разных языках об одном и том же, а в том, что мы придаем разные значения познавательным типам человека. Для О. Шпенглера античный, магический и фаустовский типы принадлежат его живым организованным единицам высшего порядка – культурам, которые для моего познания совершенно неприемлемы. Для меня – это конституционные типы реальных людей, которые в пределах той или иной расы и той или иной эпохи преимущественно создавали культуру. Я не сомневаюсь, что эти три типа отнюдь не ограничены одной какой-нибудь расой, одной культурой. И в период расцвета античной культуры были, может быть, отдельные люди, приближавшиеся, по крайней мере, по тем или иным комплексам отдельных генотипных признаков к магическому или фаустовскому человеку, только они не играли существенной роли в создании культуры той эпохи, вероятно, потому, что форма их познания была слишком далека от формы познания большинства их современников. И во всяком случае в современную эпоху наряду друг с другом одновременно существуют все три типа: формативисты, субстанционалисты и функционалисты. Массы населения и теперь, как и во времена Перикла, принадлежат к формативистам. Достаточно представить себе религиозные верования провансальского или неаполитанского крестьянина-католика с его многочисленными мадоннами и святыми Януариями или русского крестьянина с Николой-вешним и Николой-зимним, чтобы убедиться, что они в этом отношении такие же формативисты, как и греки, почитавшие Зевса и Аполлона. При более высоком уровне образования, т. е. при большей полноте условных рефлексов, это почитание статуй и икон может исчезнуть, но конституционный тип формативиста остается. В школе такой формативист может прекрасно пройти арифметику и геометрию, по крайней мере, на плоскости, но тригонометрию разве только заучит, на математический факультет высшей школы не пойдет, но может достичь величайших успехов в области научной морфологии и систематики. Всякий современный природный скульптор, конечно, преимущественно «формативист». И если моему пониманию нервно-психических процессов всего ближе стоит геометрическая модель мозговых центров, связанных твердыми проводящими нервный ток фибриллями, то это – ясное доказательство преобладания в моем познавательном типе формативистической конституции.

Субстанционалисты также являются в настоящее время широко распространенным типом. Мы находим их и среди мистически настроенных религиозных сект, и в искусстве среди великих мастеров красок, и среди ученых, в особенности минералогов и химиков. Когда В. И. Вернадский рассматривает организмы как «живое вещество», определяющее те или иные химические процессы в земной коре, его понимание чрезвычайно далеко от понимания биолога-формативиста. Любопытно, что нередко и в настоящее время субстанционализм сочетается с «магизмом» – мистикой: доказательством этому служат такие химики-спириты, как Бутлеров. Конечно, бывают и смешанные конституционные типы, соединяющие в себе признаки формативистов и субстанционалистов, и они, может быть, существуют даже чаще, чем чистые крайние типы, точно так же, как схизофренический темперамент может смешиваться с маниако-депрессивным. И, настаивая на том, что наряду с нервно-психическими явлениями мы должны огромную роль приписывать и химико-психическим, я, будучи преимущественно формативистом, обнаруживаю этим значительную примесь и субстанционального конституционного типа.

Было бы положительно ошибочным полагать, что среди наших европейских и американских современников преобладает тип функционалистов, по крайней мере, во всей его полноте, хотя некоторые черты Гётевского Фауста довольно широко распространены среди интеллигенции разных народов, в том числе и русской. Но настоящий полный функционалист, одаренный творческими способностями, идет на математический факультет и становится математиком или физиком. Обе эти науки являются действительно, может быть, особенно характерными для нашего времени, но они доступны лишь для немногих, и было бы величайшим и притом бесполезным насилием заставлять каждого студента высшей школы, даже, напр., каждого поступающего на естественное отделение, изучать здесь современную физику или дифференциалы в полном объеме. При хороших способностях, прежде всего при хорошей памяти, студент с формативистической конституцией, может быть, и недурно сдаст экзамены, но глубокого следа в его мышлении эти чуждые ему образы не оставят.

Художественная наблюдательность О. Шпенглера позволила ему подметить широко распространенную связь между функционалистической конституцией и высоким развитием музыкальных анализаторских и синтезаторских центров; было бы интересно определить такое сцепление между выдающимся дарованием к математике и физике и музыкальными способностями и проверить, действительно ли формативисты реже бывают одарены в музыкальном отношении. Одно можно сказать с полной уверенностью: как бы ни характерно было для западной культуры развитие музыкального искусства, но было бы, по меньшей мере, наивным утверждение, что каждый типичный представитель нашей культуры, даже каждый богато одаренный человек, может, быть, каждый гений эпохи должен для доказательства своей связи с фаустовской культурой обладать тонким пониманием музыки и «контрапункта». Во всяком случае, ничего подобного мы не вправе приписать, напр., Чарльзу Дарвину; может быть, именно за это его так и не любит Шпенглер, чувствуя в нем представителя совершенно иного, чем сам, конституционного типа.

Таким образом, мы можем действительно использовать вдохновенный анализ О. Шпенглера для установления конституционных типов высших познавательных способностей человека. Однако наше толкование весьма существенно изменяет всю постановку проблемы О. Шпенглера. Мы допускаем, что германская раса действительно внесла ценный вклад в культуру человечества – ряд генов и комбинаций генов, наиболее ярко выраженный в цельной функционалистической конституции. Люди этого типа наложили свой характерный отпечаток на современную европейскую культуру. Но было бы заблуждением думать, что вся эта культура создана исключительно функционалистами. Весьма существенная доля участия в творении этой культуры принадлежит формативистам и субстанционалистам. Возможно, что О. Шпенглер, сам будучи функционалистом (он по профессии математик), совершенно естественно преувеличивает значение этого типа для нашей культурной эпохи. Какую бы из великих научных проблем познания мы ни взяли, мы увидели бы, что чисто функционалистическое ее разрешение нас не удовлетворит. Возьмем для примера проблему физической основы психики. Мы уже имеем весьма ценные попытки разрешить эту проблему чисто математическим путем, и весьма вероятно, что П. П. Лазарев стоит на совершенно правильном пути, сводя нервный процесс к определенным ионным реакциям, подчиненным строгим математическим законностям. В идеале своем высшее проявление функционализма – математика, полагающая, что каждая наука ровно постольку наука, поскольку в ней играет роль число, стремится к тому, чтобы обнять весь мир одною общей формулой, из которой вытекало бы все разнообразие явлений природы. Познание функционалиста было бы глубоко удовлетворено этой формулой. Но разве она дала бы удовлетворение уму формативиста, который желает знать сущность явлений не с математической, абстрактной стороны, а в виде конкретных зримых и осязаемых образов?

Мы не можем объединиться в общем решении, какой из конституционных типов высших познавательных способностей наиболее евгенический. Будем надеяться, что все они будут и впредь мирно работать рядом друг с другом, развиваться самостоятельно, комбинируясь и превращаясь в новые, еще не предугадываемые нами формы в грядущей жизни человечества. Все они одинаково по-своему ценны, как одинаково ценны и четыре классических конституционных темперамента – холерики, сангвиники, флегматики и меланхолики. Величайшей и наиболее ценной особенностью человеческой расы является именно огромное разнообразие ее генотипов, обеспечивающих прогрессивную эволюцию человека при самых разнородных случайностях ее неведомого нам будущего.


Влияние культуры на отбор в человечестве{7} Н. К. Кольцов

Сто двадцать пять лет тому назад английский пастор Мальтус [85] провозгласил учение о том, что все социальные бедствия, поражающие человечество: болезни, войны, голод и бедность, – проистекают от чрезмерной размножаемости. Население разрастается в геометрической прогрессии, в то время как средства для существования человечества растут только в арифметической прогрессии. Отсюда постоянное перенаселение и ожесточенная борьба за жизнь, со всеми сопровождающими эту борьбу несчастиями и преступлениями. Универсальным средством против всех социальных страданий Мальтус считает сознательное ограничение деторождения. Он проповедует нравственное воздержание в самых широких размерах, полное безбрачие для известной части населения («могущий вместить, да вместит!») или, во всяком случае, возможно поздние браки и сознательное ограничение потомства при состоявшемся браке.

В течение большой части XIX века проповедь Мальтуса практически имела мало успеха, и, вероятно, лишь очень немногие религиозно настроенные последователи его оказались способными подняться на надлежащую высоту нравственного сознательного воздержания. Но за последние полвека возникло и повело гораздо более успешно свою пропаганду новое движение, которое приняло название неомальтузианства: оно отбросило в сторону проповедь Мальтуса о «нравственном воздержании», заменивши ее рекомендацией искусственных мер предупреждения зачатия и абортов. Оно выставило своим идеалом «систему двудетных браков», видя в ней панацею против гибельных последствий перенаселения и всех социальных зол. Капиталистическая промышленность пришла на помощь неомальтузианству; возникли грандиозные предприятия по изготовлению противозачаточных средств, естественно развившие самую широкую пропаганду неомальтузианства. И в настоящее время во всех культурных странах мы видим величайшие успехи этого движения, опережающие даже поставленные идеалы, видим возведенное в систему распространение не только «двухдетных браков», но и «однодетных» и «бездетных».

Для современного биолога научная основа рассуждений Мальтуса представляется наивной. Подмеченный им факт несоответствия между усиленной размножаемостью и остающимися более или менее постоянными средствами пропитания был использован Ч. Дарвином для построения теории естественного отбора. Но как велико различие между поверхностными выводами богослова-социолога и глубоким проникновением великого биолога! Там, где Мальтус увидал только великое зло взаимной борьбы, ввергающей в нищету и преступление, Ч. Дарвин открыл, причину эволюции, приспособления, «усовершенствования».

Что бы ни говорили современные антидарвинисты (О. Гертвиг, Г. Дриш, Л. Берг), не подлежит сомнению, что человек стал таким, каким он является в настоящее время, только благодаря естественному отбору и борьбе за существование, вытекающей как неизбежное последствие из перенаселения.

...

Сам Ч. Дарвин выводил эволюцию человека (равно как и других видов животных и растений) из медленного накопления мельчайших, незаметно и непрерывно переходящих друг в друга изменений, из которых все неблагоприятные, невыгодные для существования вида изменения ведут к гибели их носителей в борьбе за существование с более приспособленными к жизненным условиям особями. Естественный подбор, и по Дарвину, сам по себе не создает никаких новых изменений, наличность которых обеспечивается естественной изменчивостью вида; но естественный отбор регулирует изменчивость, которая в отсутствие подбора шла бы беспорядочно по самым разнообразным прихотливым путям. Сама по себе изменчивость отнюдь не приспособительна: изменения, возникающие при эволюции, могут быть в равной мере вредны, как и полезны для вида, и только естественный подбор, отметая вредные изменения, обеспечивает приспособленность и целесообразность в строении и отправлении организмов.

Величайшее заблуждение современных антидарвинистов заключается в том, что в экспериментальных достижениях современной генетики они видят противоречие с Дарвиновой теорией естественного подбора: на самом же деле это – лучшая опора теории Дарвина. В настоящее время мы знаем, что изменчивость идет не непрерывно, как думал Дарвин, а скачками: у мухи Drosophila может сразу исчезнуть крыло или глаз, и экспериментатор, получивший в своей культуре одну такую безглазую или бескрылую особь, может путем скрещиванья ее с нормальной мухой через несколько месяцев – в каких-нибудь полгода – вывести чистую слепую или неспособную летать породу. Тот результат, который экспериментатор, вооруженный знанием генетических законов, достигает так быстро путем искусственного подбора, в природе, путем естественного подбора совершается гораздо медленнее. Когда бескрылая мутация дрозофилы возникает в природе где-нибудь на континенте, то если бы она и спарилась с одной из нормальных крылатых особей и тем обеспечила бы появление известного числа бескрылых потомков, все же рано или поздно эти бескрылые потомки погибли бы, не будучи в состояния конкурировать с нормальными крылатыми особями. Но можно заранее предвидеть, что если выпустить на маленьком океаническом островке равное количество крылатых и бескрылых мух Drosophila, то бескрылые мухи будут иметь больше шансов на выживание, так как они не в состоянии летать и ветер не будет относить их в море. С другой стороны, если поместить в глубокую темную пещеру с узким отверстием нормальных, т. е. снабженных глазами, и безглазых мух [86] , то зрячие мухи постепенно будут улетать из пещеры и здесь подберется мало-помалу чистая слепая раса. Еще совсем недавно Плате считал весьма затруднительным объяснить одним естественным отбором происхождение слепых пещерных животных и бескрылых насекомых океанических островов, но успехи последних лет по генетическому исследованию дрозофилы устраняют эти затруднения.

У первобытного народа номадов-охотников эволюция находится под могущественным влиянием естественного подбора. Полная опасностей жизнь, требующая от каждого предельного напряжения сил, не допускает никакого ослабления организации. Это относится к целому ряду отдельных, даже мелких признаков, которые у современного культурного человека известны в нескольких генотипных вариантах. Так, в культурных расах рецессивный ген (или гены) близорукости распространен шире, чем доминантный ген нормального зрения; близорукие номады-охотники нежизнеспособны, и, конечно, большинство их погибает, не будучи в состоянии добывать добычу, скрываться от врагов и бороться с соперниками. При малочисленности общин и родственных (эндогамных) браках гетерозиготы часто скрещиваются между собою, а потому и скрытая близорукость также истребляется естественным подбором. Гены глухоты или ослабления слуха (также главным образом рецессивные) устраняются естественным подбором даже в культурных расах. Невозможно допустить, чтобы обремененный этими генами глухонемой номад-охотник дожил до зрелого возраста и создал самостоятельную семью. В первобытном обществе новорожденные дети с явными уродствами просто уничтожаются; этот евгенический, хотя и жестокий обычай переходит даже в греческую и римскую культуру.

Зубы первобытного номада-охотника должны быть целы и крепки, иначе он не в состоянии пережевывать сырое мясо и разгрызать орехи и твердую скорлупу плодовых косточек. Гены кариозных зубов, столь широко распространенные в современном культурном человечестве, неизбежно отметаются естественным отбором в эпоху, предшествующую изобретению огня. В этом периоде громадную смертельную опасность представляет всякий наследственный недостаток пищеварительного аппарата, и носители соответствующих генов, конечно, отметаются естественным подбором.

Каждый номад-охотник должен хорошо бегать, чтобы догонять добычу и убегать от преследования. Подбор хороших бегунов при беспощадной браковке плохих гарантирует не только гены сильной мускулатуры, но и гены здорового сердца и сильных легких. Всякие следы инфантильной конституции как у мужчин, так и у женщин тщательно выметаются естественным подбором. Женщина с узким тазом, которая в первобытном обществе рожает без посторонней помощи и порою на ходу, неизбежно погибнет при первых же родах.

Всякая мутация, ослабляющая познавательные способности ниже того уровня, который необходим для оживленной и сложной деятельности номада-охотника, выслеживающего зверя и борющегося с хищниками и со стихиями, быстро истребляется; и наоборот, всякая мутация, поднимающая познавательные способности, закрепляется в данном роде, маленькой первобытной общине. При эндогенных браках возможны особенно благоприятные комбинации наследственных признаков, генов. Род, в котором накоплены несколько благоприятных генов психических особенностей, находится в особенно счастливом положении среди других враждебных родов и, конечно, окажется победителем в борьбе с ними за лучшие места охоты, за простор. Войны между маленькими первобытными общинами являются настоящей звериной борьбой за существование. Победившая община истребляет побежденную настолько полно, насколько сумеет, и на известной примитивной стадии культуры убивает не только взрослых мужчин, но и женщин и детей. Размеры естественного отбора у первобытного человека никакому статистическому учету подвергнуты, конечно, не были. Исходя из теоретических изображений, можно сделать следующее приблизительное вычисление. Европейская женщина способна к зачатию и деторождению в периоде между 15 и 45 годами в среднем. За эти 30 лет она может родить 20 детей, считая на каждого ребенка 9 месяцев беременности и 9 месяцев кормления. Отсюда вместе с Ленцем [87] можно вывести, что физиологически женщина способна родить до 20 детей в течение своей жизни, и мы определенно знаем случаи из нашего времени, когда на одну мать приходилось более 20 рождений. Весьма вероятно, что женщина из племени номадов-охотников, способная родить первенца порою уже в 10–12 лет, рожает в среднем также около 20 детей. В условиях стационарности населения из этих 20 детей 18 обречено на смерть, и только двое выживают на смену родителей. Таким образом, размеры отбора характеризуются отношением 1: 9. Есть все основания рассчитывать, что единственный избранник окажется по целому ряду признаков более приспособленным к окружающей обстановке, чем 9 его братьев и сестер, уходящих побежденными с поля жизненной борьбы.

Мальтус, конечно, ничего не знал о благодетельном влиянии естественного отбора, и приведенный выше коэффициент отбора 1: 9 поразил бы ужасом его мягкое, сострадательное сердце. Ведь он представлял себе, что все люди, рождаются совершенно одинаковыми, так как все созданы «по образу и подобию Божию», а стало быть, ни о каком отборе не приходится и говорить. Но совершенно непростительно, когда о благодетельной роли отбора забывают современные неомальтузианцы, которые обязаны знать, что люди рождаются на свет с различными задатками, то сильные, то слабые, одаренные теми или иными способностями, обремененные разными наследственными болезнями и недостатками. При этих реально существующих и неизбежных условиях устранение борьбы за существование может повлечь за собою роковые последствия для человечества или для той группы, той расы или страны, которая проведет в жизнь систему мальтузианства, не принявши предварительно определенных мер для евгенического отбора.

Впрочем, совершенное устранение борьбы и естественного подбора в человечестве – утопия. Оно было бы осуществимо лишь при маловероятном наличии следующих 4 условий:

1) если бы мужчин было бы ровно столько же, сколько женщин;

2) если бы как те, так и другие выживали непременно до брачного периода;

3) если бы каждый непременно в одном и том же возрасте вступал в брак;

4) если бы каждый рождал непременно двух детей – ни больше, ни меньше.

Нарушение хотя бы одного из этих 4 условий, по существу в равной мере невыполнимых, неизбежно повлекло бы за собой более или менее обостренную борьбу за существование. Форма этой борьбы нам могла бы показаться мягкой по сравнению с нынешними условиями; но ведь и современные условия борьбы за существование могли бы показаться очень мягкими первобытному человеку, самое существование которого оплачивается гибелью девяти его братьев. Оценки жестокости борьбы очень субъективны, и очень вероятно, что мягкосердечные мальтузианцы стали бы не менее решительно протестовать и против тех форм борьбы за существование, которые возникли бы в человеческом обществе при нарушении хотя бы одного из поставленных выше условий.

Допустим, однако, на минуту, что чистый мальтузианский идеал осуществился. Борьба за существование устранена, детская смертность сведена к нулю; старшее поколение умирает только от естественной старости и безболезненно заменяется молодым поколением. Благодаря успехам медицины и улучшению санитарно-гигиенических условий инфекционные болезни и другие случайные заболевания устраняются. Какова же будет биологическая природа человека в эти идиллически счастливые времена и в каком направлении будет идти его эволюция?

Двух ответов на этот вопрос быть не может: с того момента, как прекратится подбор в человеческом обществе, начнется быстрый и неуклонный процесс вырождения, так как с каждым поколением, с каждым годом будет увеличиваться число всяких уродов, глухонемых, слепых, идиотов, слабоумных, сумасшедших, не говоря уже о менее ярких формах жизненной неприспособленности; редкие случайные мутации в сторону большей приспособленности к жизни будут затериваться среди массы вырождающихся. Раса, из эволюции которой будет устранен всякий подбор, погибнет в течение немногих поколений.

Мы нарисовали два крайних момента в эволюции человечества: докультурный период – период господства естественного подбора – и период полного устранения его, являющегося мечтою мальтузианцев. От первого современное культурное человечество ушло очень далеко, ко второму оно еще не подошло, хотя некоторые группы населения и даже целые расы стоят к нему весьма близко.

Попытаемся определить количественно размеры естественного отбора в культурной стране при современных условиях. Я воспользуюсь для этой цели данными о движении населения в великом герцогстве Гессене, которые приводит проф. Грубер [88] . Здесь в рассматриваемом автором периоде при ежегодной рождаемости в 19,8 детей на тысячу население остается неподвижным – без прироста, но и без убыли. Руководствуясь точными данными Кнёпфеля о смертности в гессенском населении по возрастам, автор вычисляет, что из 10 000 родившихся живыми детей до конца 14-го года доживают 8 030 человек, и до конца 25-го года – 7 707. Из последних 20 % не вступает в брак по тем или иным причинам, и только 6.166 лиц (3.083 мужчин и столько же женщин) вступают в брак. Грубер принимает, что 10 % таких браков остаются бесплодными, и за смертью 215 супругов в периоде между 26 и 40 годами, только 2 667 браков (5 334 супруга) оказываются в полной мере плодовитыми. Ha долю этих 5 334 человек и приходится задача дать жизнь следующему поколению, т. е. также 10 000 детей; эта задача выполняется при наличии в каждой семье 3,75 рождающихся живыми детей или 3,01 детей, доживающих до 15-го года.

Итак, при средней для Гессена смертности из 10 000 рождающихся лишь немногим более 1/2, а именно 5 334 выживает до создания нормальной семьи, а 4 666 погибает без потомства. Вместо отношении 1: 9, характерного для естественного отбора у первобытного человека, мы имеем здесь отношение 5 334: 4 666, или приблизительно 1: 0,9; другими словами, естественный отбор здесь в десять раз менее интенсивен.

Конечно, в разных странах и в особенности в разных группах населения размеры отбора значительно колеблются: но в среднем можно признать, что при современных культурных условиях из каждых двух рождающихся на свет только один становится полным производителем, а другой откидывается, как бесплодный. Посмотрим, какими же факторами определяется этот отбор.

1. На первом плане при определении смертности населения стоит смертность детей в течение первого года жизни. Уже в первые 10 дней в Германии умирает около 2 % всех родившихся детей, а в течение первого года около 15 % (за период 1908–1918 гг. maximum смертности в 1908 году – 19,4 % мальчиков и 16,2 % девочек; minimum смертности в 1916 году – 14,7 % мальчиков и 12,4 % девочек). Смертность детей в России значительно выше; за тот же период в Москве maximum смертности детей в течение 1-го года жизни в 1919 году – 29,1 %. minimum в 1918 году – 19,9 %.

Некоторые авторы пытаются умалить значение детской смертности в качестве естественного подбора и приписывают ее случайным недостаткам гигиенического ухода за детьми, утверждая, что там, где этот уход лучше, детская смертность падает и спасенные гигиеническими мероприятиями дети оказываются вполне здоровыми и жизнеспособными. Но целый ряд детских врачей решительно возражает против такого утверждения. Так, Элиасберг [89] среди 80 детей, в Берлинской детской клинике, страдавших летним поносом, находит в 70 случаях ясные признаки конституционных аномалий (экссудативный или нейропатический диатез). Согласно А. Черни [90] , «смертность грудных детей является результатом отбора; в громадном большинстве случаев она падает на конституционно малоценных».

Если первый год жизни является решительной пробой главным образом на пищеварительную функцию, то последующие, с их инфекционными детскими заболеваниями (корь, скарлатина, дифтерит и коклюш), испытывают способность организма противостоять инфекциям. В общем не подлежит сомнению, что первые годы жизни – годы интенсивной борьбы за существование; те, кто благополучно выживают, сильнее, выносливее и от природы более приспособлены, чем те, которые погибают. Высокая детская смертность, столь характерная для русской малокультурности, является предметом зависти для многих иностранных евгенистов, так как она поддерживает известный уровень врожденных физических свойств.

С другой стороны, характерны различия в смертности грудных детей среди разных групп населения; так, по данным, Конрада, для Галле смертность грудных детей:

...

У высших чиновников и академических деятелей 4,3%

Приказчиков 11,3%

Самостоятельных купцов 13,0%

Средних чиновников 13,5%

Низших чиновников 14,2%

Квалифицированных рабочих 18,7%

Чернорабочих 24,1%

Вряд ли можно согласиться с Ленцем, который приводит эту таблицу, утверждая, что эти цифры говорят о различии «наследственного предрасположения в различных хозяйственных классах». Параллелизм этих цифр с уровнем материальной обеспеченности и в особенности с уровнем культурного развития заставляет прийти к заключению, что более обеспеченные и более культурные семьи умеют даже слабых детей уберечь гигиеническими мероприятиями от болезни и смерти. Именно этой низкой детской смертностью и объясняется, вероятно, то обстоятельство, что академические деятели, высшие чиновники (и их потомство) в Германии, как и у нас, отнюдь не блещут особым здоровьем и выносливостью.

2. Переходя от раннего детского возраста к старшим возрастам, мы не можем не видеть громадного значения инфекционных болезней в качестве фактора подбора. В еще недавнее время эпидемии чумы, холеры, тифа и оспы уносили за короткое время огромное количество жертв, сокращая население порою чуть не на половину. Эпидемии, пронесшиеся над Россией за последние годы, показывают, что этот фактор отбора еще далеко не исчез с лица земли. Мы вряд ли ошибемся, если допустим, что из каждых четырех русских по крайней мере один перенес за эти годы какой-нибудь тиф, и многие – последовательно все три тифа. Процент погибших от тифа был также очень высок. Как ни печально это бедствие для тех, кому приходится его переживать, но для нации в общем подсчете оно означает обыкновенно повышение уровня здоровья и устойчивости.

Все эти болезни представляют собою экзамен для конституции каждого отдельного больного. Конечно, всякая система экзаменов несовершенна, и случается, что от сыпного тифа погибает особенно сильный, особенно энергичный и даровитый человек – может быть, потому, что его сосуды не вполне в порядке, или потому, что он как раз обладает усиленной восприимчивостью к сыпному тифу. Повышение среди данной расы специфической невосприимчивости к сыпному тифу или к оспе при современном положении наших знаний не может, конечно, считаться особенно ценным результатом отбора, так как с сыпным тифом гораздо проще бороться гигиеническими мерами против распространения вшей, а с оспой – путем прививок. Но, поскольку смерть от этих болезней стоит в связи с состоянием кровеносной системы – а эта связь несомненно существует, – раса, взятая в целом, после периода тяжких эпидемий оказывается более здоровой.

После того как острые эпидемии в культурных странах стали более редкими, их место в качестве фактора отбора занял, без сомнения, туберкулез. На пороге ХХ столетия туберкулез является причиною 15 % всех смертных случаев в Европе. В настоящее время полагают, что туберкулезные бактерии поражают почти сплошь все европейское население, но только у сравнительно немногих туберкулез сказывается в виде клинического заболевания, и еще меньший % от него погибает. Конечно, внешние условия – питание и вообще экономическое положение – играют существенную роль при заболевании туберкулезом, смерти от него, и большинство туберкулезных, какова бы ни была их врожденная конституция, теми или иными мероприятиями можно спасти. Но все же эти гигиенические мероприятия только ослабляют отбор стойких к туберкулезу конституций.

После войны и голода у нас, в России, и в Германии естественный отбор туберкулезных конституций оказался чрезвычайно обостренным. И опять-таки, как ни печально это явление для современников, есть все основания думать, что народы, перенесшие благополучно эпоху резкого развития туберкулеза, выйдут после нее окрепшими в конституционном смысле. Обратное значение имеют эпохи полного народного благополучия и довольства, когда государство имеет возможность тратить большие средства на широкие гигиенические мероприятия и на содержание большого количества санаториев, в которых туберкулезные не только подлечиваются, но и доводятся до такого состояния, когда они могут завести семью. В такую эпоху туберкулезная конституция распространяется в населении, но это остается незаметным, пока народное благосостояние поддерживается на прежнем уровне: однако резкое потрясение народного благосостояния вызовет в такой стране гораздо большее опустошение на почве туберкулеза, чем в стране с более суровым естественным отбором. Иллюстрацией этого является, может быть, та трагедия, которую переживает теперь на почве широкого распространения туберкулеза Германия.

Известный немецкий евгенист, социал-демократ Гротьян, приходит даже к следующему суровому выводу:

«Только в том случае, если мы лишим легочных больных возможности передавать свою физическую недостаточность следующим поколениям наследственным путем, мы вправе лечить их и помогать им мерами социально-гигиенического и экономического характера, не опасаясь принести этим всему населению, взятому в целом, больше вреда, чем пользы».

3. Совершенно иное значение по отношению к отбору в сравнении с перечисленными выше инфекциями играют венерические болезни: сифилис и триппер. Ужасающее распространение их, в особенности за последние годы, и огромное влияние на размножаемость населения не подлежит сомнению. Ленц утверждает, что в больших городах Германии не менее 15 % всех взрослых мужчин умирает от сифилиса. В Гамбурге для 1913 года было установлено, что среди мужчин, достигших здесь 50-летнего возраста, не менее 40 % было заражено сифилисом, в Берлине, по Ленцу, – даже 60 %. После войны и революции распространение сифилиса еще более усилилось; по Зейтману, в Ганновере осенью 1919 года свежее заражение сифилисом наблюдалось у мужчин на 50 %, а у женщин – даже на 230 % чаще по сравнению с осенью 1913 года. Что касается гонореи, ее распространение, по-видимому, еще значительнее. Ленц считает, что в Германии в среднем около 40–50 % всех мужчин и 20–25 % женщин перенесло хоть один раз гонорейную инфекцию; в больших же городах, по его мнению, большинство мужчин, за исключением немногих, никогда не имевших внебрачных половых сношений, перенесли гонорею в более или менее сильной форме. И хотя эта болезнь не влечет за собой смертельной опасности, как в случае мозговых осложнений сифилис, но она очень часто, подобно последнему, стерилизует больного. По мнению Ленца, большинство бездетных или однодетных браков объясняется именно венерическими заболеваниями.

Опустошения, производимые в культурном человечестве детскими болезнями, эпидемиями чумы, холеры, оспы и тифов, а также туберкулезом, могут быть рассматриваемы как отбор слабых конституций, являющийся в расовом смысле благодетельным для физического здоровья расы. Но отбор, производимый венерическими болезнями, вряд ли отражается существенно на физическом здоровье расы; специальный иммунитет к сифилису и гонорее, вероятно, еще менее необходим для расы, чем врожденный иммунитет к оспе и сыпному тифу. Жестокий отбор в смысле сокращения размножаемости ведется лишь по отношению к некоторым психическим свойствам: половой страстности и некоторого легкомыслия, с одной стороны (в случае заражения при половых сношениях), и малой интеллигентности (при внеполовом заражении, столь частом в русских деревнях, которое является скорее результатом некультурности, чем врожденного недостатка интеллигентности) – с другой. При таких условиях вряд ли можно признать, что отбор на почве распространения венерических болезней ведет к «выживанию наиболее приспособленных». Его можно было бы сравнить скорее с опустошениями в результате какой-нибудь катастрофы вроде последнего японского землетрясения, если бы оно не имело известного отборного значения для различных групп внутри расы: в Германии, напр., путем венерических заболеваний совершается интенсивный отбор в ущерб городскому населению в пользу сельского; притом же всего сильнее от этого отбора страдают те группы населения, у которых заключение брака откладывается на самый поздний период.

4. Своеобразно также отношение к отбору алкоголизма . По Влассаку [91] , в Швейцарии пьянство явилось существенной причиной смерти в 9,7 % всех смертных случаев у мужчин за 1912 год. В Англии по отчету 1917 года смертность пивоваров оказалась равной 139 % смертности всего населения, а трактирщиков – даже 180 %; что причиной высокой смертности этих двух групп населения является именно злоупотребление спиртными напитками, показывает, что смертность непосредственно от алкоголизма здесь особенно высока (279 % и 670 %, если соответствующие цифры для всего английского населения принять за 100 %).

Ранний детский алкоголизм, встречающийся преимущественно у психопатических субъектов, ведет к вымиранию и устранению таких «неприспособленных». Если же злоупотреблению спиртными напитками поддаются люди, вообще говоря, физически нормальные, то им можно приписать из врожденных недостатков лишь некоторую слабохарактерность. Впрочем, в противоположность «конституциональным» алкоголикам, погибающим обычно в раннем возрасте, субъекты, приобретающие алкоголизм над влиянием слабохарактерности и внешних условий, обычно успевают обзавестись семьей; существуют даже данные, показывающие, что размножаемость привычных алкоголиков выше, чем трезвых людей: по Пирсону среднее число детей в семьях алкоголиков – 4,0; умеренно пьющих – 3,4 и трезвенников – 2,7.

5. Подобно алкоголизму, многие тяжелые болезни, уносящие большой процент населения, имеют лишь ограниченное отборное значение, так как проявляются в позднем возрасте. Сюда относится прежде всего карцинома, поражающая главным образом субъектов с законченным периодом размножения. Не подлежит сомнению, что рак развивается, по крайней мере, преимущественно на определенной конституциональной почве, но эта конституция лишь в слабой степени устраняется естественным отбором.

Очень многие заболевания такого же наследственного происхождения, а равно и наследственные недостатки и уродства, в первобытном обществе беспощадно устранявшиеся естественным подбором, с развитием культуры перестали иметь значение для отбора. В результате этого так широко распространилась, напр., наследственная близорукость, кариозность зубов и т. п. Но и более крупные, явно гибельные уродства по мере роста государственной благотворительности уже не устраняются отбором, и пораженные ими субъекты тщательно опекаются и доводятся до зрелого возраста и способности основыватъ семьи. Таким образом, современные государства считают культурным долгом затрачивать большие средства на поддержание в населении возможно большего количества генов наследственных глухонемоты и слепоты, слабоумия, различных психических заболеваний. За последнее время у нас, в России, стали даже особенно модными заботы о дефективных детях, которые с помощью усовершенствованных и дорогих приемов воспитываются и обучаются, чтобы стать более или менее полноправными гражданами, самостоятельно зарабатывающими хлеб и способными передать свои наследственные дефекты следующему поколению.

6. Весьма сложно отношение к отбору войны. Мы знаем, что последняя мировая война унесла свыше 35 000 000 человеческих жизней (включая недород нового поколения). Само по себе уменьшение количества населения в густо заселенных странах не имеет существенного значения, если им задеты все группы и все конституционные типы населения. Так, по-видимому, лишено отборного значения последнее японское землетрясение, если только не окажется, что пострадавшие местности были заселены особыми расовыми группами, и постольку, поскольку на дальнейшей размножаемости не скажется перенесенное экономическое потрясение. Но война не является таким стихийным поголовным уничтожением населения, а несомненно содержит элементы отбора. Однако прошли те времена, когда первобытные племена, побеждающие врага, уничтожали его биологически. Теперь народы-победители биологически теряют при своей победе, пожалуй, даже более, чем побежденные; пример – Франция, которая на войне потеряла больше, чем все остальные народы, и вследствие слабой размножаемости населения не может рассчитывать на то, что ее потери будут возмещены. Притом же вряд ли кто станет утверждать, что биологически французская нация совершеннее немецкой или наоборот. И не биологическое превосходство решает судьбу современной войны. В те еще недавние времена, когда войны велись постоянными войсками, а мирное население оставалось мало причастным к войне, массовая гибель воинов с обеих сторон вела к ослаблению врожденных воинственных наклонностей в ближайших поколениях обоих воевавших народов. Но теперь и это положение изменилось, и при всеобщей воинской повинности на фронт посылаются наиболее здоровые, наиболее сильные физически элементы из всех слоев мужского населения и гибнут здесь в большем или меньшем количестве на поле сражения или от инфекционных болезней. Если и в тылу, где остались забракованные мужские производители, в результате войны развиваются болезни и голод, то нарушенное равновесие между более сильными и более слабыми мужскими производителями может несколько восстановиться, и биологический итог войны сведется лишь к уменьшению количественного состава мужской половины населения и к большей брачной браковке оставшейся неизменной женской половины. Но в западноевропейских странах-победительницах за последнюю войну эпидемий и голода не было, так что изменение качественного состава мужского населения там сказалось особенно резко, что должно неизбежно отразиться на следующем поколении. Кроме того, командный состав на войне страдает значительно больше, и как бы мы ни оценивали наследственные особенности командного состава в сравнении с общей массой посылаемых на фронт, мы должны сделать вывод, что наследственные особенности командного состава в ближайшем после войны поколении будут распространены значительно слабее. Конечно и экономические последствия войны могут весьма резко сказаться на размножаемости нации-победительницы и нации-побежденной, так что биологические итоги войны выводятся из уравнения с очень многими неизвестными, а потому заранее учтены быть не могут. Одно несомненно, что нации, не участвовавшие или почти не участвовавшие в войне, извлекли из нее наибольшие биологические преимущества.

Мы рассмотрели ряд главных факторов естественного отбора в современном культурном человечестве. Этот общий очерк можно было бы, конечно, значительно углубить и расширить, но это вряд ли изменило бы общий вывод. Естественный отбор и теперь еще выполняет в человечестве ту же роль устранения неприспособленных, какую он играл в эволюции всего человеческого мира. Культурное человечество во многих случаях пытается вмешаться в работу естественного отбора, и если не прекратить его, то во всяком случае ослабить. Пока из этих попыток выходят лишь случайные результаты, так как борьба с естественным отбором ведется совершенно неразумно, исключительно из сентиментальных побуждений, и интересы будущих поколений, законы расовой биологии вовсе не принимаются в расчет.

Такую нелогичность, сентиментальность и пренебрежение научными достижениями расовой биологии неомальтузианцы возводят в систему. Их проповедь упала на благоприятную психологическую почву, и результаты этой проповеди в форме «неестественного», или, как, может быть, правильнее выразиться, «противоестественного», отбора уже налицо. Этот «противоестественный» отбор во многих культурных странах принял грандиозные размеры, перед которыми совершенно бледнеют размеры естественного отбора в современном обществе. Правда, за размеры противоестественного отбора мальтузианцы не ответственны, потому что он в значительной степени является результатом культуры, происходил и в прежние периоды расцвета культуры, задолго до Мальтуса, и привел к гибели уже много культурных рас. Вина мальтузианцев лишь в том, что они пытаются дать этому противоестественному подбору quasi-научное обоснование.

Выше я указал те четыре условия, при которых мальтузианские идеи могут теоретически привести к полному устранению отбора, и назвал эти условия невыполнимыми и утопичными. И так как эти условия, конечно, не выполняются, то в результате и происходит острый, хотя и бескровный противоестественный отбор.

Прежде всего совершенно ясно, что неомальтузианская проповедь: воспринимается не сразу всем населением, а только определенным слоем населения, из приведенных выше цифр ясно, что на алкоголиков эта проповедь не действует. Допустим, что все население какой-либо страны распадается на две равных группы: А – алкоголиков и В – трезвенников. Мальтузианская проповедь доходит только к последним, а потому в их семьях рождается только 2,5 детей, в то время как невоздержанные алкоголики дают семьи в 5 детей (я лишь слегка изменяю для упрощения точные цифры Пирсона: 2,7 и 4,6). Допустим далее, что смена поколений происходит три раза в течение столетия, т. е. каждый субъект вступает в брак 33 лет. В результате через 100 лет в данной стране потомство алкоголиков окажется в 8 раз многочисленнее, чем потомство трезвенников, а через 300 лет потомки трезвенников будут составлять лишь 1/513 часть всего населения.

Допустим даже, что уклонение от нормального деторождения примет самую умеренную форму позднего брака, ту форму, которую оно принимает обыкновенно без всякой мальтузианской проповеди под влиянием лишь «экономических» соображений. Пусть из двух первоначально равных групп в данной стране (напр., крестьянство и горожане) в первой группе брак заключается в 25 лет и дает 4 детей, а во второй – брак откладывается до 33 лет и дает 3 детей. В этом случае спустя сто лет потомство горожан составит около 17,5 % всего населения, а спустя 300 лет – лишь 0,9 %. Если же мы сделаем дальнейшее, весьма вероятное предположение, что благодаря позднему браку значительная часть нашей городской группы заражается венерическими заболеваниями и остается уже против воли бездетной, то тот же результат – почти полное уничтожение городской группы – получится не через 300 лет, а гораздо ранее. Грубер очень картинно иллюстрирует результаты такого различия между размножаемостью городского и сельского населения: если бы немецкие деревни, говорит он, были заселены в настоящий момент чернокожим населением, а города – исключительно белыми, то через сотню лет и города были бы заселены одними чернокожими.

Точный учет размножаемости в различных группах населения имеет огромное евгеническое значение. На прошлогоднем международном евгеническом конгрессе в Нью-Йорке Б. Мэллет развил широкую программу такого постоянного статистического учета в Англии, где государство не останавливается перед громадными затратами для проведения меры, имеющей лечь в основание государственной расовой политики. Но уже теперь можно иллюстрировать общую картину противоестественного отбора точными цифрами.

В статистическом сборнике Франции приведены следующие цифры, характеризующие размножаемость разных групп населения в 1900 г. Число детей указано в законченных семьях, где нельзя ожидать дальнейшего прироста.

...

У врачей и аптекарей 1,9

«судейских чиновников 2,0

«банкиров 2,2

«монтеров 2.3

«металлургических рабочих 2,8

«землекопов 3,0

«ткачей 3,4

Характерную для немецких условий сводку приводит Ленц по отношению к чиновникам почтово-телеграфного ведомства, причем количество детей приводится лишь для законченных семей в возрасте между 55 и 60 годами.

...

У высших чиновников 2,2 детей

«средних 2,6 «

«низших 3,9 «

В Пруссии для 1912 года Ленц дает следующие числа детей на каждый брак:

...

У офицеров, высших чиновников, лиц свободных профессий 2,0

«служащих с техническим и коммерческим образованием 2.5

«низших служащих с професс. подготовкой 2,9

«фабричных рабочих 4,1

«сельскохоз. рабочих и поденщиков 5,2

Из этой таблицы весьма ясно видно, как размножаемость понижается параллельно подъему по социальной лестнице.

Для группы самых верхов интеллигенции, для работников науки и для знаменитых людей вообще можно дать следующую сводку количества детей на каждый брак по различным странам:

...

1. Для 445 женатых знаменитейших французов (Бертильон) 1,3

2. Для 1000 браков американских ученых (Кэттль) 1,5

3. Для английской интеллигенции (Вебб) 1,5

4. Для немецких ученых (Мунн) 1,8

5. Для ленинградских ученых, зарегистрированных в ЦЕКУБУ (Филипченко) 1,78

Я напоминаю, что, по вычислению Грубера, при той смертности, которая наблюдается в Гессене, и при наличии только 20 % холостых, только та группа населения не уменьшается количественно, т. е. не вырождается, в которой на каждую семью приходится 3,75 рождающихся живыми детей или 3,01 детей, доживающих до 15-летнего возраста. Распространяя эти данные на все приведенные выше группы населения, мы видим, что среди всех них только у низших почтово-телеграфных чиновников и у фабричных и сельскохозяйственных рабочих Германии число рождающихся стоит выше этой поддерживающей нормы. И с другой стороны, если бы даже смертность детей высшей интеллигенции во всех странах была равна 0 и если бы среди них вовсе не было холостых, все же их потомство в течение короткого времени при существующих условиях должно неизбежно иссякнуть.

В большинстве стран со здоровым и еще не утратившим сколько-нибудь нормальную размножаемость земледельческим населением происходит непрерывное выкачивание наследственно одаренных элементов населения. Наиболее энергичные элементы крестьянства уходят в город, переходя в группы фабричных рабочих, размножаемость которых уже понижена. Среди них выделяются более способные квалифицированные рабочие, и этот переход уже резко уменьшает размножаемость. При дальнейшем подъеме по социальной лестнице размножаемость все более и более падает.

Конечно, можно отрицать расовую ценность тех или иных групп интеллигенции, и, вероятно, у нас, в России, многие, оценивающие низко достоинства русской интеллигенции, не пожалеют о том, что она вырождается в прямом смысле этого слова, и выразят уверенность, что на смену ее придет новая интеллигенция, более высокого достоинства, чем прежняя. Но ведь и эта новая интеллигенция, если не произойдет перелома в брачной психологии или если в этот процесс не вмешается государство, также не будет размножаться интенсивно и не передаст своих способностей следующим поколениям. Те явления, которые замечаются среди современных комсомольцев и которые отмечены в половой анкете Свердловского университета, не позволяют рассчитывать на то, чтобы здесь размножаемость дала сколько-нибудь значительную цифру. И если бы подсчитать среднее число детей, приходящихся на каждого члена Росс. Коммунистической партии, то, вероятно, цифра эта далеко не достигала бы той, которую Грубер выводит для групп населения, сохраняющих свою численность среди массы населения.

Что сказали бы мы о коннозаводчике или скотоводе, который из года в год кастрирует своих наиболее ценных производителей, не допуская их до размножения? А в человеческом культурном обществе происходит на наших глазах приблизительно то же самое!

Ленц делает попытку определить более детально причины наблюдаемого недорода в германском населении и учесть количественно значение каждого из этих причинных факторов. Он исходит из того, принятого нами выше предположения, что каждая женщина, физически здоровая, может родить в течение 30 лет зрелого возраста (между 15 и 45 годами) 20 детей, и строит свои расчеты на 16 миллионов немецких женщин, находящихся в зрелом возрасте.

Мальтузианцы могут быть удовлетворены: 2–2,5 миллиона неродившихся младенцев в год являются бесспорными результатами их пропаганды, их бескровными жертвами. Две первые графы – недород вследствие полного безбрачия или поздних браков, в общей сложности 5 миллионов в год, – если и не являются всецело прямыми результатами пропаганды, то горячо приветствуются неомальтузианцами. Один миллион недорода благодаря венерическим заболеваниям, конечно, неприятное осложнение столь удачно разрешенной задачи; но и с ним мальтузианцы должны примириться, так как венерические заболевания неизбежный спутник безбрачия и позднего брака. И только один миллион неродившихся благодаря иным причинам – вследствие тех или иных заболеваний и конституциональных недостатков родителей – может быть отнесен на счет естественного подбора, тогда как остальные 8 миллионов, или 88 %, объясняются «противоестественным» отбором, вызываемым сознательным или бессознательным мальтузианством. В число неродившихся детей включаются в первую очередь носители генов «культурности»; в них исчезает потомство всех тех, кто выделяется из общей массы населения развитием интеллекта, предусмотрительности, осторожности, уменьем управлять своими физическими влечениями.

Таким образом, культура сама истребляет те именно биологические особенности расы, которые она считает наиболее ценными для своего собственного развития. Именно это самоуничтожение, а вовсе не какие-то таинственные признаки естественной старости и смерти рас и народов, являлось неизменной причиной гибели всех старых культур. Даже примитивные расы, гибнущие обычно при столкновении с расами более культурными, гибнут не столько от алкоголизма, инфекционных болезней и пр., сколько от разрушения привычной семьи и вовлечения женщин к случайным бракам с пришельцами, сопровождающимся гибелью внеплеменных детей, переходу к многомужеству и проституции. Относительно античной культуры может считаться окончательно установленным, что и Греция и Рим явились жертвами, главным образом, сознательного сокращения размножаемости среди тех рас и тех групп населения, которые вели руководящую роль в создании культуры. Греция обезлюдела в период между 600 и 200 г. до P. X. В 200 г. вся Греция не могла уже выставить каких-нибудь трех тысяч воинов-гоплитов, между тем как в битве при Платее одна Мегара была в состоянии выставить их в таком количестве. Во время войн с персами Спарта выставляла 8 000 воинов, после сражении при Левктре – 2 000, тогда как в 371 г. спартиатов-воинов осталось лишь 1 500, и хотя в ряды спартанских граждан были допущены илоты, все же во времена Аристотеля их осталось лишь 1 000 человек, а в 244 г. – только 700. В начале Второй Пунической войны Италия насчитывала 270 000 способных носить оружие граждан, а во времена Августа трудно было собрать и 45 000. В последующие совершенно мирные годы население Италии все более и более сокращалось, и это сокращение нельзя, конечно, приписать войнам. Сеэк [92] утверждает, что наряду с политическими неурядицами, преследованиями и казнями свободолюбивых граждан главной причиной такого сокращения населения явилось нежелание иметь детей среди греческих и римских женщин, наиболее культурных, и распространение абортов, противозачаточных средств и гетеризма. Противоестественный подбор привел прежде всего к исчезновению наиболее ценных, наиболее способных элементов – творцов и носителей античной культуры. Нежелание греческих и римских женщин иметь детей находит себе параллель в таком же отношении к браку и деторождению большинства девушек, заканчивающих высшую школу в различных странах. Так, в одном из американских университетов незадолго перед войной были подсчитаны данные о судьбе 2 827 студенток: из окончивших до 1899 года 58 % остались незамужними, а из вышедших замуж 39 % остались бездетными. На каждую бывшую студентку пришлось в среднем 0,5 ребенка; для другой высшей школы эта средняя оказалась еще ниже – 0,37 ребенка на бывшую студентку. Для характеристики интенсивности противоестественного отбора интересно вымирание в некоторых странах такой культурной расы, как евреи. В Германии евреи принадлежат включительно к городскому населению, и притом к более зажиточным слоям его. Это доказывается тем, что в Берлине, где в 1910 году евреи составляли не более 5 %: всего населения, на их долю пришлось свыше 30 % всех уплоченных населением подоходных налогов. В Бадене в 1908 году евреи составляли 1,3 % всего населения и платили 8,4 % всего поимущественного и 9,0 % всего подоходного налога. Также особенно значительно участие евреев в составе высшей интеллигенции. В 1907 г., когда евреи составляли 1 % всего немецкого населения, среди врачей было 6 % евреев, среди адвокатов 15 %, среди университетских профессоров около 14 %, а на медицинском факультете даже 16,8 %. При таких условиях понятно, что неомальтузианское движение охватило немецких евреев особенно сильно и сокращение деторождения сказалось у них всего ранее. Ленц сообщает следующие данные о количестве детей на каждый брак, по двум главным областям Германии:

Ленц считает, что цифры для 1920 года преувеличенно высоки, так как на этот год пришлась послевоенная «эпидемия браков»; притом же число эмигрантов-евреев, преимущественно малокультурных и многосемейных, было после войны особенно высоко, и, значит, на коренную семью немецких евреев в 1920 году приходилось менее одного ребенка. И все же размножаемость евреев в Богемии и Моравии, по Галассо, еще ниже; здесь она еще до войны (1913 г.) спустилась до 12,9 в год на тысячу способных к деторождению женщин! Грубер считает эту цифру самой низкой цифрой рождаемости в какой бы то ни было расе.

Если мы вспомним, что, по Груберу, для сохранения равновесия в данной группе населения требуется не менее 3,75 рождений на каждый брак, то станет ясным, что евреи в Германии, представляющие особенно культурную и особенно зажиточную группу, обречены на вымирание в течение немногих поколений.

И такая же судьба стоит перед всякой другой обособленной группой населения, которая по своему культурному уровню легко доступна для мальтузианской пропаганды. Ни один народ, ни одно государство, ни одно правительство не должны забывать об этой опасности. Нельзя безнаказанно вычерпывать наиболее культурные наследственные задатки из населения. Природа не признает ничего противоестественного и на противоестественный отбор реагирует вырождением культивирующего его народа. Так погибли многие культуры, так может погибнуть и наша. Но эта гибель будет отнюдь не «естественной смертью» расы или «Западной Фаустовской культуры», как предпочитает выражаться Шпенглер, а прямым самоубийством.

В некоторых странах этот самоубийственный процесс продвинулся особенно далеко. Так, для Франции особенно опасно не то, что здесь совсем или почти совсем приостановился прирост населения, и даже не то, что наиболее культурные слои населения перестали размножаться. Опасно то, что сократился прирост крестьянского населения, которое в других странах служит резервуаром, пополняющим вымирающее население городов; притом же наиболее предприимчивые генотипы из этой крестьянской массы в течение последнего столетия после великой революции мало-помалу уже перебрались в город. В этом отношении положение нашей страны гораздо лучше. Наш земледельческий класс еще продолжает интенсивно размножаться, и сравнительно слабая селекция среди него со времени «освобождения крестьян» еще далеко не успела выкачать из него ценные генотипы в города. Но переживаемый нами революционный период, вероятно, значительно ускорит оба эти процесса.

Процесс вырождения культурных народов может быть приостановлен, если размеры угрожающей опасности будут своевременно осознаны широкими слоями населения и если на эту опасность будет обращено должное внимание в общей социально-экономической государственной политике. Политические деятели и политические партии должны проникнуться тем убеждением, что если они желают строить прочно, а не только для одного или двух ближайших поколений, то они должны заботиться о том, чтобы и в последующих поколениях те генотипные элементы, которые им представляются наиболее ценными, были представлены достаточно полно. Соответствующая расценка групп населения может быть произведена только политическими партиями и государственной властью. Наука может лишь в одном отношении оказать здесь содействие; а именно она может в той мере, как это вообще возможно при современном соотношении наших знаний, – разъяснять, поскольку те или иные высоко оцениваемые государством свойства и способности тех или иных групп населения являются врожденными, наследственными, и поскольку они являются результатом только воспитания и внешних условий, а потому и не имеют действительной генетической ценности.

Если государственная власть расценит таким образом наследственные качества тех или иных групп населения, то она, конечно, может определенными мероприятиями поставить ценные группы населения в условия, благоприятные для повышенной размножаемости. Надо только помнить, что одним улучшением материального благосостояния данной группы нельзя добиться вполне благоприятных результатов. Необходимо, чтобы улучшение благосостояния связывалось с наличностью определенного числа детей. Характер таких мероприятий уже намечен руководителями евгенического движения в различных странах.

Но успех их зависит в значительной степени от того, насколько избранные группы населения сами проникнутся сознанием своего долга перед будущими поколениями и не поддадутся искушениям мальтузианства. При наличности сознательного отношения к своему долгу со стороны наиболее ценных групп населения распространение облегчающего жизнь мальтузианства среди менее ценных групп населения не должно встречать препятствий. Известное значение может иметь также и сегрегация или стерилизация резко дефективных элементов населения; но к этой мере еще долгое время придется относиться с большой осторожностью.

Более подробное изложение евгенической политики не входит в задачи настоящей статьи. Я хотел здесь только показать, что для сохранения Homo sapiens необходим определенный отбор. Естественный отбор, игравший руководящую роль в эволюции всего органического мира и у первобытного человека, под влиянием культуры ослабляется и даже извращается противоестественным отбором. Настало время, пока еще не поздно, заменить его разработанной сознательно по определенному плану системой искусственного евгенического отбора. Впервые в истории человечества культура достигнет своего расцвета при наличии определенных знаний, относительно громадного значения отбора. Неужели оно не сумеет воспользоваться этими знаниями?!


Родословные наших выдвиженцев{8} [93] Н. К. Кольцов

I

Родословные выдающихся людей – талантов и гениев – представляют огромный интерес для евгеники. Нам важно понять, откуда возникли те психические способности, которые проявляет при жизни выдающийся человек. Мы легко убеждаемся, что среда, в которой он развивался и работал, полученное им воспитание и образование, а также и экономические условия бывают весьма различны; при тех же внешних условиях одновременно с гением развивались и работали тысячи его современников, но огромное большинство их ничем или почти ничем не проявило себя и не оставило потомству памяти о себе. Причиною этого является, конечно, разнообразие психических задатков, с которыми рождаются разные люди, очевидно, столь же различные по врожденным способностям, как по окраске волос, росту, здоровью и другим физическим признакам. Прошли те времена, когда не только наивные обыватели, но и глубокие мыслители выражали уверенность, что гениальная одаренность отдельных личностей представляет собою какое-то мистическое свойство, резко отличающее их от всех других людей, – «дух святой», таинственно сходящий на немногих избранников и пророков. С точки зрения современной евгеники гений обязан своим происхождением счастливой и редкой комбинации наследственных психических задатков.

...

В наших местах белокурые женщины не представляют редкости, так же как и люди с средними психическими способностями. Но уже значительно реже встречаются женщины с золотистым оттенком тонких, густых и длинных белокурых волос, нежной окраской кожи, с голубыми глазами, стройной фигурой и правильными чертами лица. Мы восхищаемся этими красавицами, как талантами, приблизительно столь же редкими. Но при ближайшем знакомстве мы видим, что большинство этих красавиц обнаруживает целый ряд недостатков как физических (напр., болезненность), так и психических (глупость, дурной характер). Совершенная красавица такая же редкость, как и гений, и, подобно гению, она является редчайшим сочетанием большого числа наследственных задатков. Память о ней сохраняется нередко веками.

Подробное изучение генеалогии такой красавицы даст генетику возможность установить, какие из своих отличительных признаков она получила со стороны отца, какие со стороны матери; вероятно, окажется, что многие из ее рецессивных особенностей были замаскированы доминантными особенностями у ее гетерозиготных родителей, и тогда придется искать проявления их, хотя бы и в других комбинациях, в более ранних поколениях – у ее дедов, прадедов и т. д. Для такого исследования необходимо изучить портреты длинного ряда предков красавицы, и, конечно, такое исследование возможно только для представительницы аристократического рода, где сохранялись изображения длинного ряда поколений в течение столетий. Но если исследователь встретит поразительную деревенскую красавицу и захочет выяснить генетику ее красоты, то по большей части встретится с непреодолимыми трудностями. В лучшем случае он увидит ее отца и мать, может быть, седую престарелую бабушку с огрубелой от многих лет тяжелой работы фигурой, о которой, пожалуй, услышит, что в молодости она была красива – и только. Может, пожалуй, случиться, что оба родителя белокурой красавицы – брюнеты или русые, так как белокурая окраска волос рецессивна и может передаваться по наследству гетерозиготными брюнетами. В таком случае девушка с прекрасными золотистыми волосами и ярко-голубыми глазами покажется как бы выродком в своей семье, и невольно придет в память легенда о Снегурочке, которую Бобыль с Бобылихой слепили себе из снега. Эта легенда того же порядка и, вероятно, того же происхождения, как учение о святом духе, сходящем на гениев и пророков.

Когда мы изучаем родословные талантов и гениев, родившихся в выдающейся семье, о многих членах которой сохранились исторические данные в течение ряда поколений за несколько столетий, мы можем проследить, как в каждом поколении комбинировались те или иные способности родителей. Мы считаем естественной богатую одаренность Владимира Сергеевича Соловьева, этого настоящего «пророка» XIX и ХХ веков, так как знаем, что отец его был одним из величайших русских историков, его братья были также высоко одаренными, а среди предков выделился украинский философ Сковорода. Но появление М. В. Ломоносова, Фарадея, Эдисона и других гениев-самородков нам представляется чудесным, так как история сохранила слишком мало данных об их родителях и их предках. И то немногое, что мы знаем о происхождении этих гениев-выдвиженцев, обесценивается в особенности примитивностью условий их среды, при которых они не могли проявить в сколько-нибудь ясной форме своих высших способностей.

...

Проявление психических способностей у человека в гораздо большей степени зависит от социальной среды, воспитания и рода деятельности, чем проявление красоты сложения и лица. Конечно, и на развитие женской красоты среда сильно влияет. Две девочки с совершенно одинаковыми наследственными задатками разовьют совершенно различные типы красоты, если одна будет воспитываться в бедной крестьянской семье, а другая в богатой утонченной городской обстановке. У первой от тяжелой работы скоро огрубеют лицо, фигура и руки, но трудовая жизнь на воздухе покроет румянцем ее щеки, разовьет в ней силу и здоровье. При других условиях ее красота могла бы стать более утонченной благодаря целому ряду гигиенических приемов, гигиеническому уходу, уменью одеться к лицу и развитию путем образования интеллектуальных способностей. В графине Шереметевой через несколько лет нельзя было узнать прежнюю крепостную девушку Парашу.

Если бы Михайло Ломоносов не дошел до Петербурга, а остался жить на далеком Севере трудовой жизнью своего отца-рыбака и прасола, то человечество не имело бы никаких данных, чтобы подозревать о способностях этого великого гения. Когда мы собираем скудные сведения о предках талантов и гениев, вышедших из бедной трудовой среды, мы всегда останавливаемся перед вопросом: а что было бы, если бы эти люди получили хорошее образование и имели возможность обнаружить свои способности в другой среде, где эти способности могли бы проявиться?

...

Современная генетика знает немало точно изученных наследственных задатков, фенотипное проявление которых зависит от внешних условий. Наглядным примером является одна мутация плодовой мухи – Drosophila ampelophila, так наз. abnormal abdomen. Ген этой мутации так же стойко и правильно по законам Менделя передается по наследству, как и все другие. Определено и положение его в первой хромосоме близ ее верхнего конца. Однако по внешности мухи далеко не всегда можно с уверенностью определить наличие этого гена, так как фенотипное проявление его в высокой степени зависит от внешних условий. Если анормальных мух АА воспитывают в личиночном состоянии во влажной питательной среде, то все выходящие из них мухи обнаруживают в ясной форме характерный для этой мутации внешний признак – изуродованное брюшко с несимметрично развитыми пластинками. Но если личинок того же самого генотипа АА воспитывать на сухом корме, то из них получается совсем иной фенотип – обычные нормальные мухи. Но эта нормальность их только внешняя, кажущаяся, а на самом деле они сохраняют свой порочный генотип AA , и при скрещиваньи их между собой можно на влажном корме получить от них все сплошь потомство с ненормальным брюшком, в то время как от настоящих нормальных мух генотипа аа ни при каких условиях потомства с ненормальным брюшком не получишь. Отсюда ясно видно, что даже для мух недостаточно получить от родителей определенный наследственный генотип; необходимы, сверх того, известные условия, определенное воспитание, чтобы этот генотип проявился внешне в характерном для него фенотипе.

Еще один наглядный пример можно привести из области животноводства. Молочность коровы определяется в значительной степени наследственными свойствами. Наши русские крестьянские коровенки дают обычно в год 60 ведер молока, из которого можно получить около 2 пудов масла в год. Если улучшить воспитание телушек, правильно кормить и содержать такую корову, то она даст столько молока, что из него можно получить уже до 4 пудов масла. Коровы улучшенных пород дают до 8 пудов масла, но есть стада, в которых подбор производителей велся особенно тщательно и от лучших коров получается в год по 15 пудов масла. Это – коровы-таланты. За последние годы получены отдельные коровы, дающие исключительно много молока – 25, 30 и 45, а одна даже 50 пудов масла в год. Этих коров мы можем смело назвать – не в обиду человеческим гениям – «гениями молочности». Не приходится сомневаться в том, что и они являются результатом особенно счастливого сочетания наследственных генов молочности. Но также ясно, что для полного развития молочности такой коровы необходимо правильное воспитание и достаточный корм, в противном случае она недоразовьется и будет давать молока не больше, чем средняя корова, а то и меньше, но свои наследственные задатки она все же передаст потомству.

Поэтому правильная генетическая племенная работа может вестись лишь в таком стаде, где все производители правильно воспитываются и хорошо содержатся в течение ряда поколений. Там же, где этого нет, животновод всегда может встретиться с сюрпризами: от заморенной неудойной матери со случайно высоким генотипом он может получить очень ценную корову-производительницу, а от коровы, фепотипно-развитой и молочной, несмотря на плохой генотип, получит посредственное даже при хороших условиях потомство.

Врожденные психические способности человека для своего полного фенотипного выражения не в меньшей степени нуждаются в соответствующей внешней среде, чем два вышеуказанных зоологических примера. Картину наследования этих способностей мы можем выяснить только тогда, когда несколько поколений предков талантливого или гениального человека воспитывались, жили и работали в наилучших условиях, при которых их ценный генотип мог полностью проявиться в фенотипе. Наоборот, даже сравнительно полное знакомство с деятельностью предков гениального выдвиженца-самородка часто мало разъясняет происхождение его способностей, если условия, в которых жили его предки, не позволяли их способностям обнаружиться в полной мере.

XIX столетие выдвинуло в России ряд талантливых и гениальных деятелей литературы из состоятельной интеллигентной помещичьей среды. Внешние условия этой среды в высокой мере способствовали фенотипному обнаружению природного литературного таланта, который очень ценился и был в моде в соответствующих кругах. Дети обычно с ранних лет получали литературное воспитание, и их первые же попытки выступить самостоятельно в области литературы и поэзии встречались с вниманием и одобрением окружающими. Большая или меньшая материальная обеспеченность позволяла сделать из поэзии и литературы главное занятие жизни. Поэтому, если, изучая родословные таких семей, мы видим здесь тех или иных членов, нисколько не интересовавшихся литературой и поэзией и не делавших никаких попыток литературного творчества, – мы имеем право заключить, что у них действительно не было соответствующих наследственных задатков или что они были скрыты в их генотипе наличием других генов и что эти задатки проявились у их потомков лишь благодаря счастливой комбинации при скрещивании.

На табл. 1 изображена генеалогия одной из таких русских интеллигентных дворянских семей, может быть, самая замечательная генеалогия литературного таланта не только для нашего народа, но и во всем мире. Эта генеалогия составлена по материалам М. А. Цявловского и демонстрирована им в заседании Русского евгенического общества. Существенно важно уже то обстоятельство, что в этой семье мы видим одновременно двух мировых гениев: А. С. Пушкина и Л. Н. Толстого. Совершенно невероятно, чтобы это обстоятельство было случайностью, так как каждый гений такого калибра приходится на много миллионов населения; очевидно, вся семья характеризуется скоплением очень ценных наследственных задатков, как это действительно подтверждается детальным анализом родословной рода графов Толстых и А. С. Пушкина.

Что мы здесь имеем дело действительно с наследственностью, показывает окружение двух гениев: среди их ближайших родственников мы находим такие крупные таланты, как поэты: Тютчев, Одоевские, Чаадаев, А. К. Толстой и Веневитинов, а также известный филолог Константин Леонтьев. Благоприятная внешняя среда, позволявшая генотипам полностью проявляться в фенотипах, обеспечивала этим высокое качество браков, заключавшихся по большей части в собственной среде, нередко с близкими родственниками, благодаря чему мы и находим в этой генеалогии замечательный отбор особенно ценных генов – настоящий пантеон русской поэзии.

Табл. 1. Генеалогия, составленная по материалам проф. М. А. Цявловского

I. 1. Андрей Толстой.

II. 1. Иван Толстой. 2. Гр. П. А. Толстой – известный государственный деятель, сотрудник Петра I [94] . 3. И. М. Головин – денщик и сподвижник Петра I. 4. В. И. Приклонский.

III. 1. Б. И. Толстой. 2. Гр. И. П. Толстой. 3. Кн. Ю. Ю. Трубецкой. 4. О. И. Головина – кн. Трубецкая. 5. Е. И. Головина-Пушкина. 6. А. П. Пушкин. 7. В. И. Чичерин. 8. Л. В. Приклонская-Чичерина. 9. А. В. Приклонская-Оболенская. 10. Кн. А. А. Оболенский.

IV. 1. В. Б. Толстой. 2. И. П. Леонтьев. 3. А. И. Толстая-Леонтьева. 4. П. В. Чаадаев. 5. М. И. Толстая-Чаадаева. 6. Кн. М. М. Щербатов , историограф. 7. П. И. гр. Толстая – кн. Одоевская. 8. Кн. В. И. Одоевский. 9. Гр. А. И. Толстой. 10. Кн. С. Ф. Волконский. 11. М. Д. Чаадаева – кн. Волконская. 12. В. И. кн. Одоевская-Волконская.13. Кн. Д. Ю. Трубецкой. 14. Л. А. Пушкин. 15. О. В. Чичерина-Пушкина. 16. Кн. Н. А. Оболенский.

V. 1. Л. В. Толстой. 2. Б. И. Леонтьев. 3. Я. П. Чаадаев. 4. H. М. кн. Щербатова-Чаадаева. 5. Кн. С. И. Одоевский. 6. Гр. П. А. Толстой. 7. Гр. И. А. Толстой. 8. Кн. Н. С. Волконский. 9. Е. Д. кн. Трубецкая – кн. Волконская. 10. С. Л. Пушкин. 11. В. П. Веневитинов. 12. А. Н. кн. Оболенская-Веневитинова.

VI. 1. И. Н. Тютчев. 2. Е. Л. Толстая-Тютчева. 3. Н. Б. Леонтьев. 4. П. Я. Чаадаев , писатель и философ, друг Пушкина и Грибоедова, прототип Чацкого. 5. Кн. И. С. Одоевский. 6. Кн. Ф. С. Одоевский. 7. Гр. К. П. Толстой. 8. Гр. Н. И. Толстой. 9. М. Н. кн. Волконская – гр. Толстая, прототип кн. Марии Болконской в «Войне и мире». 10. Александр Сергеевич Пушкин . 11. Д. В. Веневитинов, поэт.

VII. 1. Ф. И. Тютчев – поэт-мыслитель. 2. К. Н. Леонтьев , писатель-славянофил. 3. Кн. А. И. Одоевский – поэт-декабрист. 4. Кн. В. Ф. Одоевский – писатель-мыслитель. 5. Гр. А. К. Толстой поэт. 6. Лев Николаевич Толстой .

Но, конечно, совсем иная картина обнаружилась бы, если бы эта исключительная по своей ценности семья развивалась в иной среде, например, если бы родоначальники ее были крепостными и вели тяжелую борьбу за материальное существование. При таких условиях поэтический талант ценился бы мало, для борьбы за жизнь требовались бы совсем иные способности – физическая сила, здоровье, приспособляемость. Большинство талантливых поэтов оказалось бы плохими земледельцами; они не могли бы развить в полной мере своего поэтического таланта, может быть, остались бы неграмотными и, вероятно, не оставили бы имени потомству. Некоторые оказались бы типичными жизненными неудачниками, неприсобленными к окружающей их среде. Гении, как А. С. Пушкин и Л. Н. Толстой, конечно, выдвинулись бы и при таких условиях и проявили бы огромную мощь своего генотипа, но характер их деятельности и содержание их произведений были бы, конечно, совсем иными. И мы с удивлением спрашивали бы себя, откуда взялись эти гениальные выдвиженцы-самородки.

В дальнейшем изложении я пытаюсь осветить загадку появления пяти наших выдающихся современников-выдвиженцев: А. М. Пешкова, Ф. И. Шаляпина, Сергея Есенина, Л. Леонова и Н. П. Кравкова. Материалами для выяснения генеалогии первых трех мне послужили опубликованные ими автобиографии [95] . Сведения по генеалогии покойного Н. П. Кравкова мне были доставлены его родственниками и отчасти уже использованы мною для биографического очерка [96] . Сведения о семье Л. Леонова мне сообщил лично сам писатель.

II. Максим Горький Четыре книги воспоминаний автобиографического характера, написанные Максимом Горьким, принадлежат к числу лучших его произведений и, по-моему, являются перлами русской литературы. Может возникнуть вопрос: вправе ли мы использовать для научных выводов художественное произведение большого поэта-писателя? Мы всегда должны иметь в виду, что даваемые им характеристики отдельных личностей – носят на себе отпечаток его художественной фантазии. Но в отношении фактов автор очень старается быть правдивым. Все имена приводятся полностью, и автор оговаривает, когда по отношению к случайно встретившимся людям он не с полной уверенностью вспоминает имя и фамилию. Специальностью художественного таланта М. Горького всегда являлось проникновенное отыскивание ценных задатков у задавленных жизнью, опустившихся или не сумевших подняться людей. Эта особенность очень ценна для исследователя, задавшегося целью восстанавливать врожденные генотипы, освобождая их от прикрывающей фенотипной скорлупы. Мы не имеем никаких оснований сомневаться в искренности автора и подозревать, что он сознательно, из желания приукрасить своих предков, поставил их на слишком высокие ходули. С беспощадным реализмом он отмечает все отрицательные стороны их поведения и их характера. Он ярко рисует ту некультурную, жестокую обстановку, в которой он родился и воспитывался. Почти все окружавшие его и его родственники пьянствовали, многие запойно. Жестокость царила потрясающая: отцы избивали до бесчувствия детей, мужья – жен, иногда буквально до смерти. Всюду царил разврат с грубым циническим отношением к женщине, самое отчаянное сквернословие. В книге видели часто врага, и большинство окружавших мальчика Алешу всю жизнь оставались безграмотными.

...

«Весь Гостиный двор, все население его, купцы, приказчики, жили странной жизнью, полной глуповатых по-детски, но всегда злых забав. Если приезжий мужик спрашивал, как ближе пройти в то или иное место города, ему всегда указывали неверное направление, – это до такой степени вошло у всех в привычку, что уже не доставляло удовольствия обманщикам. Поймав пару крыс, связывали их хвостами, пускали на дорогу и любовались тем, как они рвутся в разные стороны, кусают друг друга, а иногда обольют крысу керосином и зажгут ее. Навязывали на хвост собаке разбитое железное ведро, собака в диком испуге, с визгом и грохотом, мчалась куда-то; люди смотрели и хохотали».

Сам Алексей прошел через огонь и медные трубы, периодически голодал, претерпевал побои и унижения, жил под открытым небом и в жалких подвалах, деля пищу с крысами и собаками. И даже тогда, когда юношей отправился в Казань с определенным намерением попасть в университет, должен был вместо подготовки к экзамену заняться тяжелым трудом булочника и ежедневно месить по 15 пудов теста, конечно, не имея времени на чтение книг и самообразование. Он был мальчиком на побегушках, мусорщиком, торговцем, грузчиком, булочником, сторожем, непрерывно меняя десятки занятий наименее квалифицированного характера. Среда сделала все, чтобы заглушить ценные врожденные задатки А. М. Пешкова, повернуть его на путь бродяжничества и социального отщепенства, который он так хорошо знал и описывал. И если после всей этой бурной жизни он все-таки сделался блестящим писателем, имя которого пользуется огромной популярностью среди широких народных масс не только у нас, но и во всем мире, то причину этого изумительного явления мы должны искать не во внешних условиях, а в тех наследственных задатках, которые он получил от своих предков и которые выделили его из других представителей той же среды, оставшихся на дне и кончивших пьянством, преступлением, нищетой и самоубийством.

Табл. 2 представляет генеалогию Алексея Максимовича Пешкова, поскольку она была известна ему самому. Вероятно, эту генеалогию никогда уже не удастся пополнить сведениями о более ранних поколениях.

А. М. Пешков лучше всего из предков знал своего деда и бабку со стороны матери, у них он воспитывался, и им он дает наиболее полные характеристики в своем «Детстве». Поэтому общий обзор генеалогии всего удобнее начать именно с них.

Дед Горького (II 3) был Василий Васильевич Каширин, нижегородский мещанин; он родился в 1800 г. Об его отце (I, 1) мы знаем только то, что он был убит разбойниками, приехавшими в Балахну грабить купца Заева. «Дедов отец бросился на колокольню бить набат, а разбойники настигли его, порубили саблями и сбросили вниз с колокольни». Значит был смелый, решительный человек, готовый впереди других делать общественное дело.

Мать В. В. Каширина (I, 2) была энергичной сильной женщиной. Сын рассказывает про нее: «Она на себе мешок муки таскала по пяти пудов веса, силища у нее была не женская, до двадцати годов меня за волосья таскала очень легко». По отзыву бабушки Акулины, – бесконечно доброй и благожелательной в своих отзывах о людях, – «была она калачница и злой души баба, не тем будь помянута… эх-ма, что нам про злых вспоминать. Господь и сам их видит. Он их видит, а бесы любят». А сын рассказывает про мать, что она «тихонько пиво варила и продавала». Ее практический ум сказался в том, как она выбрала жену для сына. «Видит, – рассказывает бабушка Акулина, – работницая, нищего человека дочь, значит, смирной буду»… Выбор действительно оказался исключительно удачным.

Табл. 2. Генеалогия А. М. Пешкова (Максима Горького, IV, 1).

В. В. Каширин наследовал энергию обоих родителей, смелость отца, практический ум, но также злобный характер матери. Это – типичный активный выдвиженец. Сам он говорит про себя внуку: «Меня, Олёша, так били, что ты этого и в страшном сне не увидишь… А что вышло? Сирота, нищей матери сын, я вот дошел до своего места, – старшиной цеховым сделан, начальник людям»…

Свою карьеру он начал тем, что «в молодости сам, своей силой супротив Волги баржи тянул… Трижды Волгу-мать вымерял… А на четвертый год уже водоливом пошел, – показал хозяину разум свой». И бабушка гордилась в то время своим женихом: «Заметный парень был: двадцать два года, а уж водолив». Выдвиженец быстро продвигается дальше. В. Каширин переходит в город (Н. Новгород), устраивает красильную мастерскую, богатеет. Ко времени брака дочери он достигает вершины своей карьеры. «Дедушка-то наш о ту пору богач был, – рассказывает бабушка, – дети-то еще не выделены, четыре дома у него, и деньги, и в чести он, незадолго перед этим дали ему шляпу с позументом, да мундир – за то, что он девять лет бессменно старшиной в цехе сидел, гордый он был тогда»…

Внук уже не застал деда в славном периоде интенсивной работы. Старику было около 80 лет, когда у него поселился Алеша. По внешности это был «небольшой сухонькой старичок, в черном длинном одеянии, с рыжей, как золото, бородой, с типичным носом и умными хорошими глазами». И хотя он был еще бодр, но с годами, естественно, сильно опустился. Были крупные хозяйственные неудачи, тяжелые и страшные невзгоды с сыновьями. Дед всегда был крутого нрава, а тут совсем озлобился. Он часто зверски избивал Алексея, смертным боем бил сыновей, работника и даже старуху-бабушку. Пьяницей, однако, по-видимому, не был. По крайней мере, М. Горький не отмечает, чтобы он когда-либо видел деда пьяным.

Неудивительно, что личные впечатления внука были самые отрицательные. И недаром бабушка неоднократно предостерегала его не судить о деде по этим впечатлениям. «Он ведь раньше-то больно хороший был, дедушка наш, да как выдумал, что нет его умнее, с той поры и озлился и глупым стал». «Дедушка, когда хотел, так хорошо говорил, это уже после, по глупости стал на замок сердце запирать».

Но смышленый и чуткий не по годам внук и сам порою умел разбирать, что осталось хорошего в его злом деде. Чудесно описана сцена, как дед, только что в первый раз жестоко избивши Алешу, пришел с ним мириться. После его первых слов, несмотря на то что он принес гостинцы и игрушку, внуку «очень хотелось ударить его ногой, но было больно пошевелиться». А потом дед стал рассказывать о своей молодости, о жизни бурлаков на Волге… Рассказывал он великолепно, художественно. «Говорил он и быстро, как облако, рос в глазах внука, превращался из маленького сухого старика в человека силы сказочной, – он один ведет против реки огромную серую баржу». Беседа затянулась до вечера, и дед покорил детское сердце. Во время этой долгой беседы в комнату, где лежал на постели изувеченный мальчик, несколько раз заглядывали, но внук просил: «Не уходи», и дед, усмехаясь, отмахивался от людей. И когда наконец ушел, ласково простясь, Алеша «знал, что дедушка не злой и не страшен».

Когда я читаю эту удивительную сцену, приходит в память другая сцена из Шекспира, когда Ричард III покоряет сердце королевы Анны над гробом убитого им ее мужа. Здесь нет той красивой рыцарской обстановки, но характер – генотипы – очень близки. Различие в пользу Каширина: он искренен, по-своему любит внука, а в искренности любви Ричарда еще можно сомневаться.

Впрочем, дед не всегда был искренним и, как человек практического ума, считал постоянную искренность недостатком. Он сам учил внука: «Будь хитер, это лучше, а простодушность – та же глупость, – понял? Баран простодушен»…

Внук прислушивался к советам умного деда. Мальчик задумал как-то устроить себе хижину в саду, в яме. Дед увидел, похвалил ловкую работу, сам помог, обещал посадить вокруг подсолнухи, мальвы и закончил советом: «Это очень полезно, что ты учишься сам для себя устраивать лучше». – «Я очень ценил его слова», – говорит по этому поводу М. Горький.

Образования старик Каширин не получил никакого, но грамоту знал хорошо, по крайней мере славянскую. Ей сам и обучил внука. Сцена, когда суровый дед учит внука азбуке и оба стараются перекричать друг друга, художественно-красива: такого старика нельзя назвать злобным. Хорошо понимал необходимость учения, ежедневно читал книги, преимущественно духовные, и очень бережно относился к ним.

Будучи уже восьмидесяти лет, В. В. Каширин сам вел свои хозяйственные дела, помогал сыновьям устраивать мастерские и сам был готов, отдав им свое дело, открыть новую красильную мастерскую. Но неудачные спекуляции поглотили его состояние, он мало-помалу совсем обнищал, опустился, стал жалким скрягой, попрошайничал и кончил жизнь полусумасшедшим нищим. «Когда бабушка успокоилась уже навсегда, дед ходил по улицам города нищий и безумный, жалостно выпрашивая под окнами: «Повара мои добрые, подайте пирожка кусок, пирожка-то мне бы. Эх, вы-и»…

Но характеристика опустившегося 90-летнего старика нас здесь не может интересовать. Она любопытна только с точки зрения патологии старости, как пример старческого разложения психики. Отыскивать здесь те или иные проявления генотипа было бы слишком трудно и неосторожно.

Максим Горький долго останавливается на религиозности своего деда и в анализе его ищет указаний на основные черты его характера. Мне кажется, однако, что и здесь следует сделать поправку на возраст. В известной среде к 80 годам старик обычно становится особенно религиозным, хотя бы в расцвете сил он самым равнодушным образом относился к религии. Но, конечно, врожденные особенности природы каждого человека не могут не наложить отпечатка на характер старческой религиозности. Впрочем, может быть, в данном случае религиозность была теснее связана с характером В. В. Каширина: ведь псалтир-то он, конечно, выучил наизусть в молодости. Внуку очень не нравился сухой формализм религии деда, чтение затверженных молитв с боязнью опустить какое-либо положенное слово. «Дедов Бог вызывал у ребенка страх и неприязнь: Он не любил никого, следил за всем строгим оком, Он прежде всего искал и видел в человеке дурное, злое, грешное. Было ясно, что Он не верит человеку, всегда ждет покаяния и любит наказывать»…

В. В. Каширин, как и все другие самостоятельно мыслящие люди, брал из господствующей религии только то, что подходило к его характеру и наклонностям: он создавал себе бога по своему образу и подобию. Христос с его любвеобильной моралью был совершенно чужд ему. Его бог, как и сам он, строгий хозяин, организатор, ведущий большое дело и беспощадно карающий негодных работников, так как нет иного средства их исправить. Таким был и сам дед в своей жизни.

Правда, дело у него было небольшое. Но если бы он получил лучшее образование и попал в условия оживленного расцвета экономической жизни, из него мог бы выработаться крупный хозяйственный организатор. Он сам сумел бы найти для этого капиталы, как нашли и создали их его более удачливые современники, сделавшиеся из неимущих крестьян и мещан большими капиталистами, промышленниками, фабрикантами. Сношения с людьми иной среды навели бы культурный лоск на его грубый и жестокий нрав. Врожденные способности практического организатора-индивидуалиста у деда, несомненно, были.

Бабушка по матери, Акулина Ивановна Каширина (II 4), по некоторым основным чертам походила на деда, по другим резко от него отличалась. О своем происхождении она рассказывала внуку следующее:

...

«Я сиротой росла, матушка моя бобылкой была, увечный человек, еще в девушках ее барин напугал. Она ночью со страху выкинулась из окна, да бок себе и перебила, плечо ушибла тоже, с того у нее рука правая, самонужная, отсохла, а была она, матушка, знатная кружевница. Ну, стала она барам ненадобна и дали ей вольную, – живи-де, как сама знаешь, а как без руки-то жить? Вот она и пошла по миру, за милостью к людям, а в та пора люди-то богаче жили, добрее были – славные балахонские плотники, да кружевницы, все напоказ народ. Ходили бывало мы с ней, с матушкой, зимой – осенью по городу, а как Гаврило-архангел мечом взмахнет, зиму отгонит, весна землю обымет, – так мы подальше, куда глаза поведут. В Муроме бывали и в Юрьевце, и по Волге вверх, и по тихой Оке. Весной-то и летом хорошо по земле ходить, земля ласковая, трава бархатная. Пресвятая Богородица цветами осыпала поля, тут ли тебе радость, тут ли сердцу простор. А матушка-то бывало, прикроет синие глаза да как заведет песню на великую высоту, – голос у ней не силен был, а звонок, – и все кругом будто задремлет, не шелохнется, слушает ее. Хорошо было Христа-ради жить. А как минуло мне девять лет, зазорно стало матушке по миру водить меня, застыдилась она и осела на Балахне, куваркается по улице из дома в дом, а на праздниках – по церковным папертям собирает. А я дома сижу, учусь кружева плести, тороплюсь учусь, хочется скорее помочь матушке-то. Бывало не удается чего, слезы лью. В два года с маленьким, гляди-ка ты, научилась делу, да и в славу по городу вошла: чуть кому хорошая работа нужна, сейчас к нам: ну-ка, Акуля, встряхни коклюшки. А я и рада, мне праздник. Конечно, не мое мастерство, а матушкин указ. Она хоть и об одной руке, сама-то не работница, так ведь показать умела. А хороший указчик дороже десяти работников. Ну, тут загордилась я: ты, мол, матушка, бросай по миру собирать, теперь я тебя сама-одна прокормлю»…

Образ матери Акулины Ивановны (I 4) нам ясен из этого художественного рассказа. Но кто был ее отец? Когда с искусной кружевницей случилось несчастие, сделавшее ее нетрудоспособной калекой на всю жизнь, она была незамужней, после получила вольную, могла сама собой распоряжаться. Кто же женился бы на безрукой нищей, хотя бы и красавице? Такой брак мог бы быть только незаурядным романом, и о подробностях его не могла не знать романтически настроенная дочь. Вероятнее всего, прабабушка Горького так и осталась незамужней «бобылкой», и Акулина – ее незаконная дочь! Может быть, отцом ее и был тот «барин», который так «напугал» ее мать.

Горький вспоминает также о сестре своей бабушки, Матрене Ивановне, злобной, сварливой старухе. Может быть, это была одноутробная сестра, хотя в воспоминаниях о своем детстве Акулина Ивановна ни словом не говорит о сестре, которая очень осложнила бы обстановку далеких странствований за куском хлеба. Сходство отчеств Матрены и Акулины нельзя истолковать в том смысле, что они были родными и по отцу, так как незаконнорожденным часто дается это ходячее отчество. А может быть, это была только двоюродная сестра. Пока мне этого не удалось разъяснить. Во всяком случае, имеется высокая вероятность, что происхождение Акулины Ивановны межсословное, что нередко наблюдается в родословных выдвиженцах, как мы увидим и на примере Н. П. Кравкова.

Бабушка (я буду так называть Акулину Ивановну, так как этим именем ее называл Алеша Пешков и другой бабушки он не знал) была в одном отношении под пару своему предприимчивому, энергичному мужу: у нее было в той же степени сильно влечение к деятельности, к работе. В молодости она, конечно, была такой же сильной и ловкой, как он. Здоровье и крепость сохранились у нее до старости. Когда дед обнищал, она не только сама для себя доставала средства к жизни, но временами кормила мужа и внучат, вечно двигалась, хлопотала. Она любила жить, двигаться, трудиться. Опасное жизненное положение вызывало у нее не страх и не растерянность, а немедленные решительные поступки. Занялся пожар в красильной мастерской, наполненной химическими продуктами. Все растерялись, но не бабушка:

...

«Накинув на голову пустой мешок, обернувшись попоной, она бежала прямо в огонь и сунулась в него, вскрикивая:

– Купорос, дураки! Взорвет купорос…

– Григорий, держи ее! – выл дедушка. – Ой, пропала…

Но бабушка уже вынырнула, вся дымясь, мотая головой, согнувшись, неся на вытянутых руках ведерную бутыль купоросного масла.

– Отец, лошадь выведи! – хрипя, кашляя, кричала она. – Снимите с плеч-то, горю, али не видно!..

Григорий сорвал с плеч ее тлевшую попону и, переламываясь пополам, стал метать лопатою в дверь мастерской большие комья снега; дядя прыгал около него с топором в руках; дед лежал около бабушки, бросая в нее снегом; она сунула бутыль в сугроб, бросилась к воротам, отворила их и, кланяясь вбежавшим людям, говорила:

– Амбар, соседи, отстаивайте! Перекинется огонь на амбар, на сеновал, – наше все дотла сгорит, и ваше займется! Рубите крышу, сено – в сад. Григорий, сверху бросай, что ты на землю-то мечешь! Яков, не суетись, давай топоры людям, лопаты! Батюшки-соседи, беритесь дружней, – Бог нам на помочь.

Она была так же интересна, как и пожар; освещаемая огнем, который словно ловил ее, черную, она металась по двору, всюду поспевая, всем распоряжаясь, все видя.

На двор выбежал Шарап, вскидываясь на дыбы, подбрасывая деда; огонь ударил в его большие глаза, они красно сверкнули: лошадь захрапела, уперлась передними ногами; дедушка выпустил повод из рук и отпрыгнул, крикнув:

– Мать, держи!

Она бросилась под ноги взвившегося коня, встала пред ним крестом; конь жалобно заржал, потянулся к ней, косясь на пламя.

– А ты не бойся! – басом сказала бабушка, похлопывая его по шее и взяв повод. – Али я тебя оставлю в страхе этом? Ох, ты, мышонок…

Мышонок, втрое больший ее, покорно шел за нею к воротам и фыркал, оглядывая красное ее лицо…

Пожар кончился.

Дед вошел, остановился у порога и спросил:

– Мать?

– Ой?

– Обожглась?

– Ничего!

Он зажег серную спичку, осветив синим огнем свое лицо хорька, измазанное сажей, высмотрел свечу на столе и, не торопясь, сел рядом с бабушкой.

– Умылся бы, – сказала она, тоже вся в саже, пропахшая едким дымом.

Дед вздохнул:

– Милостив Господь бывает до тебя, большой тебе разум дает…

И, погладив ее по плечу, добавил, оскалив зубы:

– На краткое время, на час, а дает!

Она встала и ушла, держа руку перед лицом, дуя на пальцы, а дед, не глядя на меня, тихо спросил:

– Весь пожар видел, сначала? Бабушка-то как, а? Старуха, ведь… Бита, ломана… То-то же! Эх, вы-и…»

Тотчас же после пожара бабушке пришлось принимать ребенка у внезапно от испугу родившей снохи и присутствовать при ее смерти. Ночью в комнату, где спал внук, «дверь очень медленно открылась, в комнату вползла бабушка, притворила дверь плечом, прислонилась к ней спиною и, протянув руки к синему огоньку неугасимой лампады, тихо, по-детски жалобно, сказала:

– Рученьки мои, рученьки больно»…

В борьбе с общей бедой бабушка была первой среди всех ее окружавших, как героиня классической трагедии. Вот уже подлинно буквально, как сказал поэт про русскую женщину:

Коня на скаку остановит,

В горящую избу войдет.

Можно подумать, что эмоция страха вовсе не известна бабушке. Собирая с внуком грибы в лесу, она встречается с волком:

...

«Сидя на тропе, она спокойно срезает корни грибов, а около нее, вывесив язык, стоит серая, поджарая собака.

– А ты иди, иди прочь! – говорит бабушка. – Иди с Богом!

Незадолго перед этим Валек отравил мою собаку; мне очень захотелось приманить эту, новую. Я выбежал на тропу, собака странно изогнулась, не ворочая шеей, взглянула на меня зеленым взглядом голодных глаз и прыгнула в лес, поджав хвост. Осанка у нее была не собачья, и, когда я свистнул, она дико бросилась в кусты.

– Видал? – улыбаясь, спросила бабушка. – А я вначале опозналась, думала – собака, гляжу – ан клыки-то волчьи, да и шея тоже! Испугалась даже: ну, говорю, коли ты волк, так иди прочь! Хорошо, что летом волки смирены»…

На улице озорной парень и ребята подзадоривают Алешу показать храбрость, просидеть ночь на кладбище у незакопанного гроба: все вокруг верят, что покойник-старик дурной славы – по ночам встает из гроба и ходит по кладбищу. Бабушка тут же: она верит в домовых и оборотней. Можно было бы ожидать, что она остановит любимого внука; наоборот, она только спокойно говорит:

– Пальтишко надень, да одеяло возьми, а то к утру холодно станет, – и ее слова возбуждают у внука надежду, что ничего страшного с ним не случится.

Утром бабушка сама пришла на кладбище, разбудила заснувшего у гроба мальчика.

– Вставай. Не озяб ли? Ну, что, страшно?

– Страшно, только ты никому не говори про это, ребятишкам не говори.

– А почто молчать? – удивилась она. – Коли не страшно, так и хвалиться нечем…

Пошли домой, и дорогой она ласково говорила:

– Все надо самому испытать, голуба душа, все надо самому знать… Сам не научишься – никто не научит…»

Если в отношении общей активности дед и бабушка были одарены от природы одинаково, то по другим, также, конечно, врожденным влечениям и по эмоциональности они были резко, почти диаметрально различны. Дед, по крайней мере в старости, был черствый эгоист, угрюмый, подозрительный, скупой и нелюдимый, жестокий, властный, с огромным самомнением – типичный схизоид, по Кречмеру. Бабушка – общительная, веселая, воплощенная доброта: ее темные глаза были «полны сиянием неистребимой любви к людям», превосходный пример ясно выраженного циклоидного типа.

Очень характерной чертой бабушки являются ее любовь к жизни, жизнерадостность. Уже совсем старенькая, живущая после разорения мужа нищенством, она все же после рассказа внука о красивой барыне, дававшей ему книги, горячо восклицает: «Господи, Господи! хорошо то все как! Жить я согласна веки-вечные».

Бабушка временами любила выпить; дважды – в тяжелые периоды жизни, когда боялась сначала за судьбу сына, а потом за дочь, – даже запила. Но и в опьянении, когда сдерживающие силы интеллекта ослабевают и человек наиболее ярко проявляет особенности своего темперамента, она оставалась по-прежнему доброй и веселой.

...

«Выпивши, она становилась еще лучше: темные ее глаза, улыбаясь, изливали на всех греющий душу свет, и, обмахивая платком разгоревшееся лицо, она певуче говорила:

– Господи, Господи! Как хорошо все! Нет, вы глядите, как хорошо-то все!

Это был крик ее сердца, лозунг всей жизни».

Бабушку упросили поплясать.

«Бабушка не плясала, а словно рассказывала что-то. Вот она идет тихонько, задумавшись, покачиваясь, поглядывая вокруг из-под руки, и все ее большое тело колеблется нерешительно, ноги щупают дорогу осторожно. Остановилась, вдруг испугавшись чего-то, лицо дрогнуло, нахмурилось и тотчас засияло доброй приветливой улыбкой. Откачнулась в сторону, уступая кому-то дорогу, отводя рукой кого-то; опустив голову, замерла, прислушиваясь, улыбаясь все веселее, – и вдруг ее сорвало с места, закружило вихрем, вся она стала стройней, выше ростом, и уж нельзя было глаз отвести от нее, – так буйно-красива и мила становилась она в эти минуты чудесного возвращения к юности!»

Незлобивость бабушки, ее готовность покориться, не противиться злу насилием (там, где это зло направлено лично против нее) порой даже сердят внука. «Иногда меня трогает за сердце эта слепая, все примиряющая доброта, а иногда очень хочется, чтобы бабушка сказала какое-то сильное слово, что-то крикнула». Внук спрашивал бабушку, как это она, сама сильная, позволяет деду себя бить.

Все вокруг любили бабушку, доброта которой была лучом света в темном, жестоком царстве. Работник Цыганок заявляет: «Я всех Кашириных, кроме бабани, не люблю, пускай их демон любит». Постоялец «Хорошее дело» говорит Алеше: «Хороша у тебя бабушка, о, какая земля». А мастер Григорий внушает мальчику: «Бабушка неправду не любит, не понимает. Она вроде святой, хоть и вино пьет, табак нюхает. Ты держись за нее крепко». Внук впрямь считает бабушку святой. У них заходит разговор о гниении трупов:

...

– Все гниют?

– Все. Только святых минует это…

– Ты не сгниешь!

«И все более удивляла меня бабушка, – пишет внук: – я привык считать ее существом высшим из людей, самым добрым и мудрым на земле, а она неустанно укрепляла это убеждение».

Внук трогательно описывает, как бабушка водила его совершать обряд «тихой милостыни»: ночью, никем не замеченная, разносила по домам, которые были еще беднее ее, хлеб и иное подаяние. «Каждый раз, как у нее скоплялось немножко денег от продажи грибов и орехов, она раскладывала их под окнами «тихой милостыней», а сама даже по праздникам ходила в отрепье, в заплатах. Когда бабушка умерла, А. Пешков узнал о ее смерти через семь недель после смерти, из письма, присланного его двоюродным братом. В кратком письме – без запятых – было сказано, что бабушка, собирая милостыню на паперти церкви и упав, сломала себе ногу. На восьмой день прикинулся антонов огонь. Внуки: оба брата и сестра с детьми – здоровые, молодые люди – сидели на шее старухи, питаясь милостыней, собранной ею. У них не хватило разума позвать доктора. В письме было сказано: «Схоронили ее на Петропавловском где все наши провожали мы и нищие они ее любили и плакали ».

В области интеллектуальных способностей следует отметить высокий поэтический талант бабушки и ее своеобразную религиозность.

Бабушка глубоко активно чувствовала красоту природы. На пароходе восторгается видами. «Ты гляди, как хорошо-то! – говорит ежеминутно бабушка, переходя от борта к борту, и вся сияет, а глаза у нее радостно расширены. – Вот он, батюшка, Нижний-то. Вот он каков, Богов. Церкви-те, гляди-ка ты, летят, будто. Варюша, погляди, чай, а? порадуйся».

При великолепной памяти хорошо знала народную поэзию. Была она неграмотной и запоминала со слуха, жадно слушала песни нищих, слепых; воспроизводила она их превосходно, была выдающейся «сказительницей» и, конечно, не пассивно передавала то, что только услышала, а творила сама, активно участвуя в создании народной поэзии. Фантазия у нее была богатая, язык образный, и, когда она рассказывала внуку события из прошлой жизни, она облекала свой рассказ в художественную форму, и трудно было разобрать, при всей ее глубокой правдивости, где кончается точное изложение фактов и начинается поэтический творческий вымысел. Внук вырос под обаянием рассказов, сказок и песен бабушки, прошел жизненную художественную школу. Но не только мальчик, и взрослые образованные люди попадали под обаяние бабушкиной поэзии. М. Горький рассказывает, как однажды разрыдался, слушая сказания бабушки, один интеллигент «Хорошее дело».

Религия бабушки та же поэзия, насыщенная бесконечной любовью к людям. Церковного в ней очень мало. Бабушка совсем плохо разбирается в догматах церкви, в священной истории. Она готова поверить, что Матерь Божья побывала в Рязани. Церковными службами, святыми угодниками мало интересуется. Зато в бесов, домовых верит и сама видывала их. Шутливо говорит деду, строго выполняющему церковную формалистику: «А скушно, поди-ка, Богу-то слушать моление твое, отец, – всегда ты твердишь одно и то же». Сама она не любит затверженных молитв, хотя много молится и утром и вечером. Ребенок слушал и позднее по памяти записал ее моления. Это было непрерывное поэтическое творчество, простой, от души разговор с богом; «всегда молитва ее была акафистом, хвалою искренней и простодушной. Она почти каждое утро находила новые слова хвалы», каждый вечер рассказывала богу о всех событиях дня и о своем отношении к ним, вела, в сущности, дневник, глубокий и художественный. Бог, которого создала себе бабушка, был светлый, радостный бог, исполненный великой жалостью к человечеству и готовый всячески помочь людям, по мере сил и возможности.

...

«Да поди-ка, и сам-то Господь не всегда в силах понять, где чья вина.

– Разве Бог не все знает? – спросил я удивленный, а она тихонько и печально ответила:

– Кабы все-то знал, так бы многого, поди, люди-то и не делали. Он, чай, Батюшка, глядит, глядит с небеси-то на землю, на всех нас, да в иную минуту как восплачет, да как возрыдает: «Люди вы Мои милые, Мои люди, ох, как Мне вас жалко!»

Она сама заплакала и, не отирая мокрых щек, отошла в угол молиться».

Не подлежит сомнению, что Акулина Ивановна Каширина была одной из самых выдающихся по своей духовной природной одаренности женщин, соединяя в себе энергию, практический ум, высокий альтруизм и художественный талант. Тяжелые внешние условия и отсутствие образования сузили круг ее деятельности, и она прошла бы бесследно в истории человечества, если бы внук, получивший по наследству от нее самые ценные гены, не обессмертил ее светлого образа в своем прекрасном произведении, относящемся к лучшим перлам мировой литературы. Нельзя себе представить такой среды, такой обстановки, при которой она не сумела бы проявить своих душевных способностей и осталась бы средней, незамеченной. Она могла бы быть и великой артисткой, как Комиссаржевская, и поэтессой, и человеколюбицей – вторым д-ром Гаазом. Она была одной из тех, которые рождаются единицами на многие тысячи женщин. Евгенисту трудно найти лучший пример великого могущества среды, которая порою самому ценному генотипу не позволяет выявиться в сколько-нибудь соответствующем его ценности фенотипе.

В 1820–1821 гг. двадцатилетний водолив Василий Каширин женился на четырнадцатилетней кружевнице Акулине. Уже через год у нее родился ребенок, за ним другой – всего 18 детей. Но только трое из них выжили и могли проявить свои генотипы. Так как родители сами были, очевидно, гетерозиготами по целому ряду доминантных признаков, а по ряду признаков были резко различны между собой (один схизоид, другая – циклоид), то естественно, что уже в первом поколении F 1 должно было произойти сложное расщепление. Примем, – даже не в виде рабочей гипотезы, а только для примера, – что энергичный темперамент определяется генами А 1 и а 2, схизоидные элементы характера – генами В 1 и b 2, а циклоидные – С 1 и с 2, человеколюбие – D 1 и d 2, развитие центра речи – Е 1 и е 2, практический ум – F 1 и f 2, поэтический талант – G 1 и g 2. В таком случае генотипическая формула для деда окажется:

...

A 1 a 1 a 2 a 2 B 1 b 1 b 2 b 2 c 1 c 1 C 2 c 2 d 1 d 1 D 2 d 2 E 1 e 1 e 2 e 2 F 1 f 1 f 2 f 2 g 1 g 1 G 2 g 2

А генотип бабушки:

...

A 1 a 1 a 2 a 2 b 1 b 1 B 2 b 2 C 1 c 1 c 2 c 2 D 1 d 1 d 2 d 2 E 1 e 1 e 2 e 2 F 1 f 1 f 2 f 2 G 1 g 1 g 2 g 2

При этих условиях мы можем ожидать у их детей не только расщепления и сложного смешения тех признаков, по которым дед и бабушка различались друг от друга, но также и не полного проявления тех признаков, по которым оба они были схожи. Напр., в результате скрещивания A 1 a 1 a 2 a 2  x A 1 a 1 a 2 a 2 могут получиться генотипы a 1 a 1 a 2 a 2, т. е. с неполным проявлением энергичного темперамента. Такое расщепление, по-видимому, действительно имело место по отношению к обоим сыновьям – Михаилу (III, 9) и Якову (III, 6). Дед прямо говорил бабушке: «Не удались дети-то, с коей стороны ни взгляни на них. Куда сок – сила наша пошла. Мы с тобой думали, – в лукошко кладем, а Господь-от вложил в руки худое решето». А про Михаила, ломившегося в квартиру, чтобы убить отца, горестно спрашивал: «Ну, зол. В кого бы это?»

Оба сына – неудачники и мало похожи на выдвиженцев. Отделившись от отца и получивши каждый свою мастерскую, не могут устроиться и быстро прогорают. Темперамент у них горячий, но нет стойкости, настоящей энергии, нет и практического ума родителей. Бабушка говорит про них, что они «не злые, они просто глупые, Мишка-то хитер, да глуп, а Яков – так себе, блаженный муж»… На самом деле и злости, жестокости в них достаточно. Издеваясь над рабочим Григорием, подстраивали жестокие шутки. В пьяном виде – а пили они много, напиваясь до бесчувствия – сознательно покушались утопить своего деверя. Михаил изо дня в день подходил, пьяный, к дому отца, открыто заявляя, что идет убить его. Яков замучил до смерти жену, и Михаил не меньше бил и мучил свою. У Михаила преобладали схизоидные черты характера отца, Яков может быть скорее назван циклоидом; у него сменялись меланхолические и буйно-веселые настроения. Яков обладал эстетическими наклонностями и музыкальностью, играл на гитаре, хорошо пел. «По песням – царь Давид, а по делам – Авессалом ядовит», – определяет его отец. М. Горький называет его «человеком, который умел жить весело, много видел и много должен знать».

...

«Дядя Яков окончательно разорился, все прожил, прогулял, служил помощником смотрителя на этапном дворе, но служба кончилась плохо: смотритель заболел, а дядя Яков начал устраивать в квартире у себя веселые пиры для арестантов. Это стало известно, его лишили места и отдали под суд, обвиняя в том, что он выпускал арестантов по ночам в город «погулять». Долго тянулось следствие, однако до суда дело не дошло, – арестанты и надзиратели сумели выгородить доброго дядю из этой истории. После этого он жил без работы, на средства сына, который пел в церковном хоре Рукавишникова, знаменитом в то время, служил сыну «за лакея».

Не подлежит сомнению, что окружающие условия, недостаток образования, общая грубость нравов вокруг и гнет отца значительно исковеркали фенотипные проявления генотипа Михаила и Якова Кашириных. Но вряд ли и при других условиях они выдвинулись бы из окружающей среды. Представим себе эти типы в современной им помещичьей обстановке «Анны Карениной». Образование и внешний лоск затушевали бы их безобразную грубость и жестокость, их пьянство приняло бы более приличную форму, но вряд ли из Якова Васильевича получилось бы что-либо более ценное, чем Стива Облонский – остроумный весельчак, душа общества, прожигатель жизни. Самое ценное в обоих братьях было то, что они являлись скрытыми носителями благородных рецессивных генов В. В. и А. И. Кашириных и при удачных браках могли бы оставить одаренное потомство. Но их браки с покорными, рабскими женами оказались неудачны, и ценные гены их, по-видимому, рассеялись, не вступив в евгенические комбинации.

Мать М. Горького, Варвара Васильевна (III 2), резко отличалась по типу от братьев, хотя судьба ее оказалась столь же печальной. Она, по-видимому, получила от родителей гены энергии и высокого интеллекта. Была красивой, сильной женщиной с развитым эстетическим вкусом, любила красиво одеться.

...

«У деда до его разорения были целые сундуки старинных диковинных нарядов, он очень любил дочь, гордился ею, позволял наряжаться.

Однажды мать ушла ненадолго в соседнюю комнату и явилась оттуда одетая в синий шитый золотом сарафан, в жемчужную кику: низко поклонясь деду, она спросила:

– Ладно ли, сударь-батюшка?

Дед крякнул, весь как-то заблестел, обошел вокруг ее, разводя руками, шевеля пальцами, и сказал невнятно, точно сквозь сон:

– Эх, кабы тебе, Варвара, большие деньги, да хорошие бы около тебя люди…»

Алеша думал, что «она всегда должна быть красивая, строгая, чисто одетая – лучше всех».

Когда Варвара Васильевна была девушкой, отец, бывало, глядит на Варвару и хвастается: «За дворянина выдам, за барина». Но Варвара сама выбрала себе мужа – молодого, красивого Максима Савватеевича Пешкова (III, 1) – и тайком от отца повенчалась с ним. Отец ее проклял, не хотел видеть. Брак оказался очень счастливым, и лишь случайная смерть мужа от холеры положила конец этому счастью. Варвара вернулась в семью отца. Крутой старик хотел подчинить ее своей власти, братья невзлюбили ее как соперницу в дележе отцовского имущества. Но сильная воля Варвары не поддалась.

...

«Дядя Михаил, разозлившись на Алешу, ударил по столу рукой и крикнул матери:

– Варвара, уйми своего щенка, а то я ему башку сверну.

– Попробуй, тронь…

И все замолчали…

Она умела говорить простые слова как-то так, точно отталкивала ими людей от себя, отбрасывала их, и они умалялись.

Алеше было ясно, что все боятся матери, даже сам дедушка говорил с нею не так, как с другими, – тише. Это было приятно Алеше, и он с гордостью хвастался перед братьями: «Моя мать – самая сильная». Они не возражали».

Не выдержав семейного ада, мать куда-то уехала, оставив ребенка на попечение деда и бабушки. Прожила год-другой какою-то неизвестной, по-видимому, кипучей жизнью, родила незаконного ребенка (IV, 4) и опять явилась в семью родителей такая же красивая, сильная и властная.

...

«Ее большое тело было окутано теплым и мягким красным платьем, широким как мужицкий чапан, его застегивали большие черные пуговицы от плеча и наискось до подола. «Никогда я не видывал такого платья, – вспоминает Алеша, – в сравнении с матерью все вокруг было маленькое, жалостное и старое, я тоже чувствовал себя старым, как дед»…

В. В. Каширин, приняв «преступную» дочь, снова захотел крепко взять ее в свои руки. Подыскал ей жениха, «кривого и лысого часовых дел мастера в длинном черном сюртуке, тихонького, похожего на монаха». Но Варвара наотрез отказалась выходить за него замуж и в житейской борьбе одержала верх над отцом.

...

«После этой истории мать сразу окрепла, туго выпрямилась и стала хозяйкой в доме, а дед сделался незаметен, задумчив, тих, не похож на себя». «Она жила в двух комнатах передней половины дома, у нее были часто гости, чаще других братья Максимовы: Петр, мощный красавец, офицер, и Евгений – высокий, тонконогий, бледнолицый, с черной остренькой бородкой – в зеленоватом мундире с золотыми пуговицами и золотыми вензелями на узких плечах…

Шумно и весело прошли святки, почти каждый вечер у матери были ряженые, она стала рядиться – всегда лучше всех – и уезжала с гостями».

Вскоре мать Алеши обвенчалась со студентом Е. В. Максимовым и после свадьбы уехала с ним в Москву. Выбор оказался неудачным. Муж был безвольным человеком, проиграл в карты все приданое, считал «Обломова» величайшим произведением русской литературы, вскоре разлюбил жену, сошелся с другой. Культурный лоск не удержал его от попытки бить жену, за что Алеша бросился на него с ножом. Измученная, в чахотке, покинутая мужем, похоронив двух детей от второго брака (III, 5 и 6), Варвара Васильевна умерла на глазах у сына, сделав за несколько минут до смерти странную попытку ударить мальчика ножом…

В. В. сама получила некоторое образование, научила сына по «Родному слову» читать гражданскую печать, знала много стихотворений. Она мечтала сделать его образованным человеком. Перед свадьбой она говорила ему:

...

«Вот мы скоро обвенчаемся, потом поедем в Москву, а потом воротимся, и ты будешь жить со мной. Евгений Васильевич очень добрый и умный, тебе будет хорошо с ним. Ты будешь учиться в гимназии, потом станешь студентом, вот таким же, как он теперь, а потом доктором. Чем хочешь, – ученый может быть, чем хочет…»

Если бы вотчим оказался иным человеком, то дальнейшая судьба Алеши сложилась бы, может быть, и в самом деле совсем иначе… Во всяком случае, мать М. Горького была умной женщиной с сильным характером и эстетическими наклонностями. Мы имеем полное право отнести ее вместе с дедом и бабушкой к группе выдвиженцев.

И отец М. Горького, М. С. Пешков (III, 1), был также несомненным выдвиженцем, хотя он не мог себя проявить в полной мере, так как рано умер. Мы знаем его только по рассказам бабушки.

...

«Отец был сыном солдата, дослужившегося до офицеров и сосланного в Сибирь за жестокость с подчиненными ему (II 1); там, где-то в Сибири, родился и отец Алеши. Жилось ему плохо, уже с малых лет он стал бегать из дома; однажды дедушка искал его по лесу с собаками, как зайца, другой раз, поймав, стал так бить, что соседи отняли ребенка и спрятали его. Мать отца (II, 2) померла рано, а когда ему минуло девять лет, помер и дедушка, отца взял к себе крестный – столяр, приписал его в цеховые города Перми и стал учить своему мастерству, но отец убежал от него, водил слепых по ярмаркам, шестнадцати лет пришел в Нижний и стал работать у подрядчика – столяра на пароходах Колчина. В двадцать лет он был уже хорошим краснодеревцем, обойщиком и драпировщиком».

Конечно, дед М. Горького по отцу (II, 1) может быть назван выдвиженцем. Нелегко было в николаевские времена простому солдату выслужиться до офицерского чина. Нравы в тогдашней армии были жестокие, и, может быть, его ссылка еще не доказывает грубости его характера. Во всяком случае, сыну эта черта не передалась. Бабушка по отцу (II, 2) была из Сибири. Не была ли она инородкой? Скуластое лицо А. М. (дед звал его за это «пермяком» «скулой калмыцкой») позволяет думать о какой-то примеси монгольской крови.

Увлекательно красив рассказ бабушки о том, как М. Пешков сошелся с Варварой и женился на ней. Его сватовство ярко рисует их обоих. Бабушка, как ни страшно ей было перед дедом, помогла все-таки Максиму и Варваре обвенчаться тайком. Дед с сыновьями гнался за ними на лошади до церкви, но опоздал.

...

«…доскакали до церкви.

Варя-то с Максимом на паперти стоят, обвенчаны, славе-те, Господи!

Пошли было наши-то боем на Максима, ну, – он здоров был, сила у него была редкая! Михаила с паперти сбросил, руку вышиб ему, Клима тоже ушиб, а дедушка с Яковом да мастером этим – забоялись его.

Он и во гневе не терял разум: говорит дедушке – брось кистень, не махай на меня, я человек смирный, а что я взял, то Бог мне дал и отнять никому нельзя, и больше мне ничего у тебя не надо. Отступились они от него, сел дедушка на дрожки, кричит: прощай теперь, Варвара, не дочь ты мне и не хочу тебя видеть, хошь – живи, хошь с голоду издохни.

Первое время, недели две, и не знала я, где Варя-то с Максимом, а потом прибежал от нее мальчонко бойкенький, сказал. Подождала я субботы, да будто ко всенощной иду, а сама к ним. Жили они далеко, на Суетинском съезде, во флигельке, весь двор мастеровщиной занят, сорно, грязно, шумно, а они – ничего, ровно бы котята, веселые оба, мурлычут да играют. Привезла я им чего можно было: чаю, сахару, круп разных, варенья, муки, грибов сушоных, денжонок, не помню сколько, понатаскала тихонько у деда – ведь, коли не для себя, так и украсть можно! Отец-то твой не берет ничего, обижается; аля, говорит, мы нищие? И Варвара поет под его дудку: ах, зачем это, мамаша?… Я их пожурила: дурачишко, говорю, я тебе кто? Я тебе богоданная мать, а тебе, дурехе, – кровная! Разве, говорю, можно обижать меня? Ведь когда мать на земле обижают – в небесах Матерь Божия горько плачет! Ну, тут Максим схватил меня на руки и давай меня по горнице носить, да еще приплясывает, – силен был, медведь! А Варька-то ходит, девчонка, павой, мужем хвастается, вроде бы новой куклой, и все глаза заводит и все таково важно про хозяйство сказывает, будто всамделешная баба – уморушка глядеть! А ватрушки к чаю подала, так об них волк зубы сломит, и творог – дресвой рассыпается!

Хороши у него глаза были: веселые, чистые, а брови – темные, бывало, сведет он их, глаза-то спрячутся, лицо станет каменное, упрямое, и уж никого он не слушает, только меня: я его любила, куда больше, чем родных детей, а он знал это и тоже любил меня! Прижмется бывало ко мне, обнимет, а то схватит на руки, таскает по горнице и говорит: «Ты, говорит, настоящая мне мать, как земля, я тебя больше Варвары люблю!». А мать твоя, в ту пору, развеселая была, озорница – бросится на него, кричит: как ты можешь такие слова говорить, пермяк, солены уши? И возимся, играем трое; хорошо жили мы, голуба-душа! Плясал он тоже редкостно, песни знал хорошие – у слепых перенял, а слепые – лучше нет певцов!

Поселились они с матерью во флигеле, в саду: так и родился ты, как раз в полдень – отец обедать идет, а ты ему встречу. То-то радовался он, то-то бесновался, а уж мать – замаял просто, будто нивесть какое трудное дело ребенка родить! Посадил меня на плечо себе и понес через весь двор к дедушке докладывать ему, что еще внук явился, – дедушка даже смеяться стал: экой, говорит, леший ты, Максим!

Как-то, о великом посте заиграл ветер, и вдруг по всему дому запело, загудело страшно – все обомлели, что за навождение? Дедушка совсем струхнул, велел везде лампадки зажечь, бегает, кричит: молебен надо отслужить! И вдруг все прекратилось; еще хуже испугались все. Дядя Яков догадался, – это, говорит, наверное, Максимом сделано! После он сам сказал, что наставил в слуховом окне бутылок разных да склянок, – ветер в горлышки дует, а они и гудут, всякая по-своему. Дед погрозил ему: как бы эти шутки опять в Сибирь тебя не воротили, Максим!

– Один год сильно морозен был, и стали в город заходить волки с поля, то собаку зарежут, то лошадь испугают, пьяного караульщика заели, много суматохи было от их! А отец твой возьмет ружье, лыжи наденет, да ночью в поле, глядишь – волка притащит, а то двух. Шкуры снимет, головы выщелушит, вставит стеклянные глаза, – хорошо выходило!»

Дядья невзлюбили Максима и задумали страшное дело – извести его. Ночью зимой столкнули его в прорубь: он спасся только потому, что те были пьяны.

...

«А он вылез да оттуда в полицию, – тут, знаешь, на площади? Квартальный, знал его и всю нашу семью, спрашивает: как это случилось? Бабушка крестится и благодарно говорит:

– Упокой, Господи, Максима Савватеича с праведными Твоими, стоит он того! Скрыл ведь он от полиции дело-то; это говорит, сам я, будучи выпивши, забрел на пруд, да и свернулся в прорубь. Квартальный говорит – неправда, ты не пьющий! Долго ли, коротко ли, растерли его в полиции вином, одели в сухое, окутали тулупом, привезли домой, и сам квартальный с ним и еще двое. А Яшка-то с Мишкой еще не поспели воротиться, по трактирам ходят, отца-мать славят. Глядим мы с матерью на Максима, а он не похож на себя, багровый весь, пальцы разбиты, кровью сочатся, на висках будто снег, а не тает – поседели височки-то!

Варвара криком кричит: что с тобой сделали? Квартальный принюхивается ко всем, выспрашивает, а мое сердце чует, – ох, нехорошо! Я Варю-то натравила на квартального, а сама тихонько пытаю Максимушку – что сделалось? Встречайте, шепчет он, Якова с Михайлой первая, научите их, – говорили бы, что разошлись со мной на Ямской, сами они пошли до Покровки, а я, дескать, в Прядильный проулок свернул! Не спутайте, а то беда будет от полиции! Я – к дедушке: иди, заговаривай кварташку, а я сыновей ждать за ворота, и рассказала ему, какое зло вышло. Одевается он, дрожит, бормочет: так я и знал, того и ждал! – Врет все, ничего не знал! Ну, встретила я деток ладонями по рожам – Мишка-то со страху сразу трезвый стал, а Яшенька, милый, и лыка не вяжет, однако, бормочет: знать ничего не знаю, это все Михайло, он старшой! Успокоили мы квартального кое-как – хороший он был господин! – Он, говорит, глядите, коли случится у вас что худое, я буду знать, чья вина! С тем и ушел. А дед подошел к Максиму-то и говорит: ну, спасибо тебе, другой бы на твоем месте так не сделал, я это понимаю! И тебе, дочь, спасибо, что доброго человека в отцов дом привела!

– Ну, помирились кое-как. Похворал отец-то – недель семь валялся и нет-нет да скажет: эх, мама, едем с нами в другие города – скушновато здесь! Скоро и вышло ему ехать в Астрахань; ждали туда летом царя, а отцу твоему было поручено триумфальные ворота строить. С первым пароходом поплыли они; как с душой рассталась я с ними, он тоже печален был».

Кроме рассказов бабушки, мы знаем отзывы об отце и других знавших его. Мастер Григорий говорит о нем: «Отца бы твоего, Лексей Максимович, сюда, – он бы другой огонь зажег. Радостный был муж, утешный». «Большого сердца был муж, Максим Савватеич».

А. М. Пешков (IV, 1) остался в живых единственным из пяти детей своей матери: впрочем, о судьбе третьего, незаконного, ребенка мы ничего не знаем. По наследству от обоих родителей он получил большую физическую силу, здоровье, выносливость. В автобиографии мы увидим указания на физическую силу и здоровье во всех возрастах. Правда, М. Горький – туберкулезный, и мать его умерла тоже как будто от туберкулеза. Но, зная условия, в которых он развивался, зная, что у него было прострелено и, вероятно, плохо залечено легкое, приходится удивляться силе его врожденного иммунитета. И мы имеем основания рассчитывать, что по крайней мере со стороны матери (отцовская наследственность нам неизвестна) он унаследовал долговечность: и дед и бабушка пережили 80-летний возраст.

О психопатической наследственности тоже говорить не приходится. В русской медицинской литературе была недавно нелепая попытка изобразить предков М. Горького в виде ужасных психопатов и запойных алкоголиков. Но это, конечно, неверно. Старческое слабоумие девяностолетнего деда вряд ли свидетельствует о чем-либо ином, кроме схизоидного типа его темперамента. Слабовольный алкоголизм двух дядей отсутствует у прямых предков М. Горького, которых, как и его самого, отнюдь нельзя назвать слабовольными. Отец и мать его, а также, кажется, и дед совсем не пили. Сведения о жестокости деда по отцу очень нелестны и вряд ли могут быть истолкованы в положительном смысле. Попытка М. Горького к самоубийству в период полового созревания говорит только о сложности его психических переживаний. Кто же из крупных писателей не думал о самоубийстве в этот критический период, когда происходит перестановка всей инкреторной деятельности? Этой же причиной следует объяснить и описываемые им в тот же период легкие галлюцинации. Вероятно, близок к истине был тот врач, который исследовал М. Горького в этот период и рекомендовал ему несколько ослабить половое воздержание, особенно трудное в окружавшей его атмосфере разврата. Нет, в данном случае мы должны пройти мимо старой, а теперь вновь оживающей теории о связи между гениальностью и патологией! Максим Горький – здоровый человек.

Анализируя химико-психические способности [97] М. Горького, мы находим у него активный статический темперамент, характеризующийся быстротой реакций, их интенсивностью, слабой утомляемостью и легкой восстанавляемостью.

...

Незначительный факт свидетельствует о слабой утомляемости: «Николай, согнувшись над столом, поет нарочито гнусным тенорком на голос «Смотрите здесь, смотрите там».

– Сто двадцать три

И двадцать два.

Сто сорок пять,

Сто сорок пять!

Поет десять минут, полчаса еще поет, – теноришко его звучит все более гнусно. Наконец, прошу:

– Перестань!

Он смотрит на часы и говорит:

– У тебя очень хорошая нервная система. Не всякий выдержит такую пытку в течение сорока семи минут. Я одному знакомому медику «Аллилуйю» пел, так он на тринадцатой минуте чугунной пепельницей бросил в меня. А готовился он на психиатра».

По-видимому, все эти черты мы находим также в темпераменте его отца, матери, деда и бабушки с материнской стороны.

Из влечений мы видим у М. Горького прежде всего острое «влечение к жизни», которое спасало его во всех трудных житейских положениях.

...

Сила этого влечения особенно подчеркивается неудачной попыткой М. Горького к самоубийству. На этом эпизоде следует остановиться. Вот как он его описывает: «Купив на базаре револьвер барабанщика, заряженный четырьмя патронами, я выстрелил себе в грудь, рассчитывая попасть в сердце, но только пробил себе легкое и через месяц, очень сконфуженный, чувствуя себя донельзя глупым, снова работал в булочной…» И позднее М. Горький резко отрицательно относится к своей попытке самоубийства. На вопрос: почему он стрелялся? ему трудно ответить. «Чорт знает, почему я решил убить себя. Да мне и вообще не хочется вспоминать об этом – на Волге так хорошо, свободно, светло».

– Хорошо это – жизнь, – говорит Изот. – Я соглашаюсь:

– Да, хорошо!

Это напоминает яркое славословие бабушки:

– Господи, Господи, хорошо-то все как! Жить я согласна – веки вечные.

Влечение к жизни, связано с влечением к борьбе за жизнь. И это влечение так же сильно у М. Горького, как у его энергичных предков. «Я не ждал помощи извне и не надеялся на счастливый случай, – пишет он про свою раннюю юность, – но во мне постоянно развивалось волевое упрямство, и, чем труднее слагались условия жизни, тем крепче и даже умнее я чувствовал себя». Конечно, именно это волевое упрямство вывело в люди и обоих дедов и отца М. Горького и не позволяло его бабушке так спокойно относиться к предстоящему после разорения нищенству. В воспоминаниях Горького мы находим десятки примеров его яркого влечения к борьбе, которое позднее так красиво отлилось в «Песню о буревестнике».

Влечение к труду есть также необходимое свойство настоящего выдвиженца. Мы видим его у деда и у бабушки и у отца. Чудесно описывает его Горький.

...

«Меня влекло на Волгу к музыке трудовой жизни, эта музыка и до сего дня приятно охмеляет сердце мое; мне хорошо памятен день, когда я впервые почувствовал героическую поэзию труда.

Под Казанью села на мель, проломив днище, большая баржа с персидским товаром, артель грузчиков взяла меня перегружать баржу…

И тяжелые, ленивые, мокрые люди начали «показывать работу». Они, точно в бой, бросились на палубу и в трюмы затонувшей баржи, – с гиком, ревом, прибаутками. Вокруг меня с легкостью пуховых подушек летали мешки риса, тюки изюма, кож, каракуля, бегали коренастые фигуры, ободряя друг друга, воем, свистом, крепкой руганью. Трудно было поверить, что так весело, легко и споро работают те самые тяжелые, угрюмые люди, которые только что уныло жаловались на жизнь, на дождь и холод. Дождь стал гуще, холоднее, ветер усилился, рвал рубахи, закидывая подолы на головы, обнажая животы. В мокрой тьме при слабом свете шести фонарей метались черные люди, глухо топая ногами о палубы барж. Работали так, как будто изголодались о труде, как будто давно ожидали удовольствия швырять с рук на руки четырехпудовые мешки, бегом носиться с тюками на спине. Работали, играя, с веселым увлечением детей, с той пьяной радостью делать, слаще которой только объятие женщины.

Я жил эту ночь в радости, не испытанной мною, душу озаряло желание прожить всю жизнь в этом полубезумном восторге делания…»

Инстинкт искательства и предприимчивости является одним из основных простейших влечений и развит не только у человека, но и у многих животных [98] .

У М. Горького мы наблюдаем высокое развитие этого влечения. Он постоянно ищет лучшего, пробует, ошибается и ищет снова, меняя последовательно одну за другой различные карьеры. Он никогда не боится перемены, никогда не останавливается на достигнутых успехах, которые удовлетворили бы менее предприимчивого человека. Может быть, это влечение – самое необходимое для всякого выдвиженца, и мы находим его сильно развитым у деда В. В. Каширина: он также постоянно ищет лучшего и не боится никаких перемен. Даже 80-летним стариком дед в течение короткого периода меняет один за другим дома, продавая старый и покупая новый, иногда худший и более дорогой. Передав в этом возрасте мастерскую сыновьям, готов открыть новые; одну за другой предпринимает смелые денежные спекуляции. Предприимчивость есть и у бабушки, хотя менее активная; для нее характерно не столько стремление улучшить свое положение, сколько отсутствие страха перед переменой жизненных условий – призрак нищенства на старости лет ее нисколько не пугает, и она умеет приспособиться ко всякому положению. Отец и мать Горького также могут быть названы в полной мере предприимчивыми.

Влечение к власти, честолюбие, конечно, сильно развиты у Горького – без него трудно стать выдвиженцем. Но так же ясно оно было выражено у обоих его дедов. М. Горький в самые тяжелые беспросветные минуты жизни чувствовал в себе, «гадком утенке», силу и красоту лебедя («Мои университеты», с. 37).

В половом отношении М. Горький обнаружил удивительное для окружающей его обстановки воздержание. Но это отнюдь не говорит о холодности его полового влечения, а только о силе его задерживающих мозговых центров. Он рано обнаружил романтическую влюбчивость. Его детские и юношеские романы – дружба с Людмилой, восхищение перед «закройщицей» и «королевой Марго», влюбленность в Марию Деренкову – полны чистой поэзии, так же как и его первый брак, о котором он рассказывает в своей «Первой любви». Вспоминается чудесная, сильная и красивая любовь его родителей.

Влечение к красоте – эстетизм – и влечение к знанию – любознательность – являются, конечно, отличительными особенностями художника-писателя. Первое ясно выражено у его бабушки и матери, дед также сильно чувствовал красоту природы. Любознательность мы находим и у книжника-деда, и у бабушки, которая отовсюду собирала знания, касающиеся предметов обыденной жизни, и народную художественную литературу. Отец в этом отношении очерчен слабо, но можно думать, что и он был одаренным.

Наконец, высшее человеческое влечение – социальный инстинкт, общительность было, очевидно, высоко развито у М. Горького. Он сам называет себя «общительным человеком» («Мои университеты», с. 57). Доказательством этому являются все его произведения, и прежде всего его автобиография. В противоположность многим другим авторам, он пишет в ней гораздо более о других, чем о себе, и не любит копаться в собственной душе. Хотя его природа, как человека высокого уровня, сложная, но, конечно, в нем гораздо меньше схизоидных дедовских черт, чем циклоидных черт бабушки, матери и отца.

Эмоции у М. Горького кажутся порою сдержанными, но вряд ли их можно назвать вялыми, по-видимому, они подавляются задерживающими нервными центрами. Во многих случаях жизни он обнаруживает отсутствие эмоции страха или уменье подавлять его (приведенная выше сцена на кладбище ночью, сцена пожара, описанная в «Моих университетах»). Мы уже видели ту же самую особенность бабушки. По эмоциям, внук вообще больше похож на бабушку, чем на деда: положительные эмоции – веселье, радость, восторг, вдохновение – у него преобладают над противоположными настроениями. Он сам говорит про себя: «Я был веселым человеком и знал, что смех – прекраснейшее свойство людей». И если бывали у него мрачные минуты, то в виде исключения, он решительно боролся с унынием.

...

«Помню, когда я прочитал в книге Ольденбурга «Будда, его жизнь, учение и община»: «Всякое существование есть страдание» – это глубоко возмутило меня; я не очень много испытал радостей жизни, но горькие муки ее казались мне случайностью, а не законом. Внимательно прочитав солидный труд архиепископа Хрисанфа «Религия Востока», еще более возмущенно почувствовал, что учения о мире, основанные на страхе, унынии, страдании, – совершенно неприемлемы для меня. И, тяжело пережив настроение религиозного экстаза, я был оскорблен бесплодностью этого настроения. Отвращение к страданию вызывало у меня органическую ненависть ко всяким драмам, и я не плохо научился превращать их в смешные водевили».

В этом отношении он похож на бабушку и отца. Все трое были типичными яркими оптимистами. Повышенное настроение циклоидного темперамента у них, конечно, преобладало над подавленным. У «веселого» дяди Якова эта вторая сторона циклоидного темперамента сказывалась значительно сильнее.

Переходя к нервно-психическим интеллектуальным способностям М. Горького, приходится прежде всего отметить высокое развитие центра речи, как в его рецепторной, так и в центральной и эффекторной части. Это – необходимое свойство каждого большого писателя. Можно критиковать язык и слог Горького – он сам называет его грубым, топорным. Но это зависит от среды, среди которой он учился языку. Емкость центра речи сказывается в богатстве языка и способности усвоять новые слова. Впрочем, следует отметить, что, обладая богатым русским словарем, М. Горький, кажется, не обнаруживает способности к иностранным языками, хотя более двадцати лет живет за границей, не говорит свободно ни на каком языке, кроме русского.

Эту ценную способность – высокое развитие центра речи – М. Горький получил в наследство от деда и особенно от бабушки. Он, конечно, прав, когда говорит, что он был «воспитан на красивом языке бабушки и деда» («В людях», с. 60), но здесь дело не только в воспитании, а также и в непосредственной наследственной передаче сложного устройства мозгового центра.

Память М. Горького изумительна. Не верится, что можно было без всяких записей запомнить в мельчайших деталях так много событий жизни с именами и яркими образами всех действующих лиц. Так много места, так много связей в этом удивительном мозге, так много возможностей для образования все новых и новых условных рефлексов. Но ведь то же приходится сказать о деде и бабушке: дед знал наизусть Псалтирь и бесконечные молитвы, бабушка сразу с голоса запоминала народные сказания и стихи слепых и нищих. И эффекторные способности речи были у деда и бабушки не ниже, чем у внука: оба были такими же великолепными рассказчиками-художниками!

Главное содержание познания М. Горького составляют зрительные образы, так же как и у бабушки. Но и слух, высоко развитой у бабушки (она открывала присутствие таракана в дальнем углу комнаты и была музыкальна), хорошо развит у внука. Он любит песню, музыку, он сам пытался обучаться музыке («Мои университеты», с. 73), чувство ритма у него так же высоко развито, как у бабушки.

Конечно, мы не можем назвать М. Горького строгим логическим мыслителем. Он быстро интуитивно схватывает мысль и делает выводы, не нуждаясь в логических построениях. Как у деда и бабушки, у него практический ум, сокращенное фаталистическое течение мысли. Отвлеченные рассуждения о причинах явлений не в его духе. Страстно любя с детства книгу, он мало интересуется учеными философскими сочинениями. «История философии Льюиса» показалась ему скучной, и он не стал ее читать. В «Моих университетах» есть любопытная глава с характерным названием «О вреде философии». Студент Николай знакомит его с различными философскими системами. Учение Эмпедокла об эволюции организмов производит на него потрясающее впечатление. Его не интересует логическая сторона построений Эмпедокла, от которых в наше время столь естественным является переход к учению Ч. Дарвина. Но он увлекается художественной картиной конкретных образов Эмпедокла и дает волю своей бурной фантазии.

...

«Так же, как накануне, был поздний вечер, а днем выпал проливной дождь. В саду было сыро, вздыхал ветер, бродили тени, по небу неслись черные клочья туч, открывая голубые пропасти и звезды, бегущие стремительно. Я видел неописуемо страшное: внутри огромной, бездонной чаши, опрокинутой на бок, носятся уши, глаза, ладони рук с растопыренными пальцами, катятся головы без лиц, идут человечьи ноги, каждая отдельно от другой, прыгает нечто неуклюжее и волосатое, напоминая медведя, шевелятся корни деревьев, точно огромные пауки, а ветви и листья живут отдельно от них, летают разноцветные крылья и немо смотрят на меня безглазые морды огромных быков, а круглые глаза их испуганно прыгают над ними, вот бежит окрыленная нога верблюда, а вслед за нею стремительно несется рогатая голова совы – вся видимая мною внутренность чащи заполнена вихревым движением отдельных членов, частей, кусков, иногда соединенных друг с другом иронически безобразно.

В этом хаосе мрачной разобщенности, в немом вихре изорванных тел величественно движутся, противоборствуя друг другу, Ненависть и Любовь, неразличимо подобные одна другой; от них изливается призрачное, голубоватое сияние, напоминая о зимнем небе в солнечный день, и освещает все движущееся мертвенно-однотонным светом».

М. Горький типичный «формативист», мыслящий конкретными зрительными образами. Отвлеченные отношения между явлениями, составляющие главное содержание мышления ученого-математика и физика-функционалиста, его не интересует. И таким же формативистом является его дед и бабушка. Приведенная выше цитата о «галлюцинациях» М. Горького свидетельствует о высоком развитии его творческого воображения. В зрительных областях коры его большого мозга хватает места не только для анализа непосредственно воспринимаемых зрительных ощущений, но и для разнообразного и сложного комбинирования их при межцентральных мозговых процессах, независимых от непосредственных внешних восприятий. Эти заново составляемые образы и составляют основу творчества писателя и поэта. Они обладают почти полной силой реальности. Отдаваясь в их власть, поэт в период творчества живет и чувствует вместе с ними. Происходит как бы раздвоение, размножение личности, которое, в противоположность патологическому раздвоению – расколу – личности, осуществляется благодаря наличию свободных, богатых нейронами отделов (слоев) мозговой коры. Такое сложное строение мозга поэт-писатель и должен был получить по наследству от своих предков.

Сравнивая деда и бабушку М. Горького, мы видим, что в этом отношении именно бабушка отличается особой одаренностью. Рассказы деда были всегда реально художественны. Он вспоминал только то, что сам видел и пережил. Наоборот, бабушка обладала высоко развитым воображением, и ее рассказы были часто далеки от реальной точности. Созданные ею новые образы обладали, однако, огромной силой, и ей самой, при всей ее правдивости, казались вполне реальными. В параллель к «галлюцинациям» внука можно привести также «галлюцинации» бабушки:

...

«Бога видеть человеку не дано, – ослепнешь; только святые глядят на Него во весь глаз. А вот ангелов видела я; они показываются, когда душа чиста. Стояла я в церкви у ранней обедни, а в алтаре и ходят двое, как туманы, видно сквозь них все, светлые, светлые, и крылья до полу, кружевные, кисейные. Ходят они кругом престола и отцу Илье помогают, старичку: он поднимет ветхие руки, Богу молясь, а они локотки его поддерживают. Он очень старенький был, слепой уж, тыкался обо все и по скорости после того успел, скончался. Я тогда, как увидала их, – обмерла от радости, сердце заныло, слезы катятся, – ох, хорошо было! Ой, Лёнька, голуба-душа, хорошо все у Бога и на небе, и на земле, так хорошо…

– Иду как-то Великим постом, ночью, мимо Рудольфова дома, ночь лунная, молочная, вдруг вижу: верхом на крыше, около трубы сидит черный, нагнул рогатую-то голову над трубой и нюхает, фыркает, большой, лохматый. Нюхает да хвостом по крыше и возит, шаркает. Я перекрестила его: «Да воскреснет Бог и расточатся врази Его», – говорю. Тут он взвизгнул тихонько и соскользнул кувырком с крыши-то во двор, – расточился. Должно, скоромное варили Рудольфы в этот день, он и нюхал, радуясь.

Я смеюсь, представляя, как чорт летит кувырком с крыши, и она тоже смеется, говоря:

– Очень они любят озорство, совсем, как малые дети! Вот однажды стирала я в бане, и дошло время до полуночи; вдруг дверца каменки как отскочит! И посыпались оттуда они, мал-мала меньше, красненькие, зеленые, черные, как тараканы. Я – к двери, – нет ходу, увязла средь бесов, всю баню забили они, повернуться нельзя, под ноги лезут, дергают, сжали так, что и окститься не могу! Мохнатенькие, мягкие, горячие, вроде котят, только на задних лапах все; кружатся, озоруют, зубенками мышиными скалят, глазишки-то зеленые, рога чуть пробились, шишечками торчат, хвостики поросячьи, – ох, ты, батюшки! Лишилась памяти, ведь! А как воротилась в себя, – свеча еле горит, корыто простыло, стираное на пол брошено. Ах, вы, думаю, раздуй вас горой!

Закрыв глаза, я вижу, как из жерла каменки, с ее серых булыжников густым потоком льются мохнатые, пестрые твари, наполняют маленькую баню, дуют на свечу, высовывают озорниковато розовые языки. Это тоже смешно, но и жутко. Бабушка, качая головою, молчит минуту и вдруг снова точно вспыхнет вся.

– А то, проклятых, вцдела я; это тоже ночью зимой, вьюга была. Иду я через Дюков овраг, где, помнишь, сказывала, отца-то твоего Яков да Михайло в проруби в пруде хотели утопить? Ну, вот, иду; только скувырнулась по тропе вниз, на дно, ка-ак засвистит, загикает по оврагу! Гляжу, а на меня тройка вороных мчится, и дородный такой чорт в красном колпаке колом торчит, правит ими, на облучок встал, руки вытянул, держит вожжи из кованых цепей. А по оврагу езды не было, и летит тройка прямо в пруд, снежным облаком прикрыта. И сидят в санях тоже все черти; свистят, кричат, колпаками машут, – да эдак-то семь троек проскакало, как пожарные, и все кони вороной масти, и все они – люди, проклятые отцами-матерями; такие люди чертям на потеху идут, а те на них ездят, гоняют их по ночам в свои праздники разные. Это я, должно, свадьбу бесовскую видела…

Воображение бабушки по своей силе не уступает творческой фантазии внука. Различие по содержанию для нас не представляет интереса, так как не имеет отношения к наследственности.

Таким образом, главные черты психики М. Горького мы находим у его предков, таких же выдвиженцев, как и он сам. Он родился, одаренный великими способностями. В данном случае у нас нет никаких оснований говорить о мутационном возникновении у него тех или иных генов, которые мы вынуждены допускать, когда наблюдаем внезапное возникновение гена белых глаз у дрозофилы в культуре, размножавшейся в имбридинге, путем скрещивания исключительно красноглазых братьев и сестер в течение длинного ряда поколений. М. Горький – счастливая комбинация генов, рассыпанных у его предков.

Среда также сыграла большую роль в развитии его таланта. Если бы он родился веком раньше и был крепостным, безграмотным, то при всех своих огромных способностях он мог бы и не выдвинуться или же достижения его не превышали достижений деда. Но ряд счастливых обстоятельств открыл ему доступ к книгам, без которого он не мог бы стать писателем. В тот период, когда он развивался, и в той среде, которую он нашел вокруг себя, этого толчка было достаточно для того, чтобы его огромные природные дарования могли обнаружиться и его генотип облекся в фенотип огромной ценности.

Об остальных членах семьи я имею сведения из письма Алексея Максимовича. Дети обоих дядей А. М. Пешкова вышли неудачниками. А. Я. Каширин (IV, 7) рисуется в воспоминаниях мало симпатичным: «был торговцем в винной лавке, певчим, помощником регента, бездарен и болезненно скуп. Анна (IV, 8) – с семи лет бельмо на глазу, в 16 – на другом. Брат смотрел на нее, как на прислугу, и угнетал всячески. Операцию катаракта боялась сделать. 19 или 20 лет отравилась фосфорными спичками». Сын Якова от второй жены, Николай (IV, 11), умер от туберкулеза 30 лет. Остальные дети перемерли в раннем возрасте. У дяди Михаила от первой жены были дочь Екатерина (IV, 13) и сын Александр. Е. М. и все ее дети типичные неудачники без положительных качеств. Но своего двоюродного брата, А. М. Каширина (IV, 14), Максим Горький резко выделяет из всей остальной семьи. Вот какой отзыв о брате он дает в письме ко мне:

...

«Интересен был Александр, мечтатель, любитель уголовной литературы, – Монтепен, Габорио, Понсон дю-Террайль всю жизнь были его любимейшими авторами. Пьяница и прирожденный бродяга, «пориоман», как именуют таких людей психопатологи. Прекрасная, чистейшая душа русского романтика, лирик, музыкант и любитель – страстный – музыки. Все это не помешало ему быть обвиненным в краже – неоднократно – и сидеть в тюрьме. Он очень любил меня, но читал неохотно и спрашивал с недоумением: «Зачем ты все о страшном пишешь?» Его жизнь бродяги, босяка не казалось ему страшной. Был женат на очень милой и умной девушке, но, не прожив с нею двух лет, ушел «босячить» в «Миллионную» улицу. Жена его выплыла, имела свою мастерскую верхнего платья, дала образование дочери Саши. Дочь впоследствии вышла замуж за доктора, я ее потерял из виду. Несколько раз я пробовал устроить Сашу, одевал его, находил работу, но он быстро пропивал все и, являясь ко мне полуголый, говорил: «Не могу, Алеша, неловко мне перед товарищами». Товарищи – закоренелые босяки. Устроил я его у графа Милютина в Симеизе очень хорошо: 25 руб. в месяц на всем готовом и комната. Через пять месяцев он пришел ко мне: «Не могу, – говорит, – жить без Волги». И это у него не слова были, он мог целые дни сидеть на берегу, голодный, глядя, как течет вода. «Люби воду текучую», – заповедала Мамелфа Тимофеевна сыну своему Василию Буслаеву. Вообще это был замечательный парень, и, на мой взгляд, лишь по какой-то уродливой случайности он не стал поэтом, писателем. Босяки очень любили его и, конечно, раздевали догола, когда он являлся к ним прилично одетый и с деньгами. Умер в больнице от тифа, когда я жил в Италии».

(Из письма А. М. Пешкова 31 августа 1926 года.)

Номадизм брата близок душе Максима Горького. Ведь он сам прошел «от Нижнего до Царицына, Донской областью, Украиной, зашел в Бессарабию, откуда вдоль южного берега Крыма до Кубани в Черноморье». И во всей семье немало номадов.

Из других членов родословной стоит упомянуть племянника бабушки Акулины (III, 13), который тоже является выдвиженцем в семье. Он был чертежником и предприимчивым подрядчиком на архитектурных работах на Нижегородской ярмарке. Алеша жил у него мальчиком на все руки и рисует довольно симпатичный облик дяди. Наоборот, брат его (III 14) был бесталанным хлыщеватым ленивым парнем.

От брака с Екатериной Павловной Волгиной (ГУ, 2) у А. М. Пешкова родился сын Максим (V, 1). Ему теперь 28 лет. «Это очень одаренный человек с хорошо развитой фантазией. Художники, такие, как Константин Коровин, Борис Григорьев и еще многие, находят в нем оригинальный талант. Он пишет картины в духе Иеронима Босха, но ленив, работает мало. Остроумен. Здоров. У него дочь, Марфа одного года» (VI, 2).

Судьба многих младших членов родословной А. М. Пешкова, принадлежащих к 4-му и 5-му поколениям, ему самому неизвестна. О большинстве из; них он дает резко отрицательные отзывы. В одной семье: «Старшая дочь – распутница, остальные тоже в этом роде». В другой: «Старший – очень противный малый, кажется, помер, другой был рабочим в Сормове, заподозрен в сношениях с жандармами, не знаю, куда все они исчезли». Один был матросом и пропал без вести. Распадение ценных генов деда и бабки Кашириных, наметившееся ясно уже у их детей, у внуков пошло еще дальше. Не могли быть генотипически ценными в особенности вторые жены Михаила и Якова, которые шли замуж за буйных пьяниц, зная, что те забили до смерти своих первых жен.

III. Ф. И. Шаляпин

Автобиография Ф. И. Шаляпина («Страницы из моей жизни») написана совершенно иначе, чем «Воспоминания» Горького. Шаляпин говорит главным образом о себе самом, о своей поразительной карьере. Выйдя из захудалой нищенской семьи, он был сапожником, токарем, переплетчиком, певчим в церковном хоре, писцом, пока не пробрался в театр, где благодаря своему могучему голосу завоевал выдающееся положение, а затем добился и мировой известности. Эта быстрая и исключительная карьера, конечно, придает большую увлекательность автобиографии, из которой мы могли бы извлечь много фактов для генетического анализа крупной личности Ф. И. Шаляпина, – ведь он отнюдь не был только певцом с замечательно хорошим голосом. К сожалению, в его рассказе его собственная личность заполняет весь передний план, и даже о своих родителях он дает очень мало сведений, ни словом не упоминая о дедах и бабках. Поэтому создается впечатление, что он был действительно самородком, внезапной единичной мутацией, в противоположность Горькому, в семье которого мы находим ряд выдающихся генотипов. Я полагаю, однако, что это впечатление неверное, и если бы мы больше знали о предках Шаляпина, то картина получилась бы иная.

Про своего отца он рассказывает следующее:

...

«Отец мой был странный человек. Высокого роста, со впалою грудью и подстриженной бородой, он не похож на крестьянина. Волосы у него были мягкие и всегда хорошо причесаны – такой красивой прически я ни у кого не видал. Приятно мне было гладить его волосы в минуты наших ласковых отношений. Носил он рубашку, сшитую матерью, мягкую, с отложным воротником и с ленточкой вместо галстука, а после, когда явились рубашки-«фантазия», ленточку заменил шнурок. Поверх рубашки – «пинжак», на ногах – смазные сапоги, а вместо носков – портянки.

Трезвый он был молчалив, говорил только самое необходимое и всегда очень тихо, почти шепотом. Со мною он был ласков, но иногда, в минуты раздражения, почему-то называл меня:

– Скважина.

Я не помню, чтобы он в трезвом состоянии сказал грубое слово или сделал грубый поступок. Если его что-либо раздражало, он скрежетал зубами и уходил, но все свои раздражения он скрывал лишь до поры, пока не напивался пьян, а для этого ему стоило выпить только две-три рюмки. И тогда я видел перед собой другого человека, – отец становился едким, он придирался ко всякому пустяку, и смотреть на него было неприятно… Пьяный отец приставал положительно ко всякому встречному, который почему-нибудь возбуждал у него антипатию. Сначала он вежливо здоровался с незнакомым человеком и говорил с ним как будто доброжелательно. Бывало, какой-нибудь прилично одетый господин, предупредительно наклонив голову, слушает слова отца с любезной улыбкой, со вниманием спрашивает:

– Что вам угодно?

А отец вдруг говорит ему:

– Желаю знать, отчего у вас такие свинячьи глаза.

Или:

– Разве вам не стыдно носить с собой такую вовсе неприятную морду?

Прохожий начинал ругаться, кричал отцу, что он сумасшедший и что у него тоже нечеловечья морда.

Обыкновенно это случалось после «двадцатого числа», ненавистнейшего мне. Двадцатого числа среда, в которой я жил, поголовно дебоширила. Это были дни сплошного кошмара: люди, теряя образ человечий, бессмысленно орали, дрались, плакали, валялись в грязи, – жизнь становилась отвратительной, страшной… Трезвый, отец бил меня; не часто, но все-таки и трезвый бил ни за что, ни про что, как мне казалось…

Иногда отец, выпивши, задумчиво пел высоким, почти женским голосом, как будто чужим и странно не сливавшимся ни с фигурой, ни с характером его, – пел песню, составленную из слов удивительно нелепых…»

Отец был сыном крестьянина, но ушел из деревни в город и прошел типичную карьеру выдвиженца из народа. Вот как он сам о ней говорит:

...

«До 18 лет я работал в деревне, пахал землю, а потом ушел в город. В городе я работал все, что мог; был водовозом, дворником, пачкался на свечном заводе, наконец, попал в работники к становому приставу Чирикову, в Ключицах, а в том селе при церкви был пономарь Иеракса, так вот он и выучил меня грамоте.

Никогда я не забуду добро, которое он этим сделал мне. Не забывай и ты людей, которые сделают добро тебе, – немного будет их, легко удержать в памяти…»

Венцом карьеры И. Шаляпина была должность писца в казанской уездной земской управе. Но болезнь (перелом ноги) и в особенности пьянство делали его положение шатким. Впрочем,

...

«отец считался хорошим работником, и, видимо, секретарь очень ценил его, потому что, когда отец, выпивши, придирался к нему и говорил дерзости, он только мычал, надуваясь и мигая».

Отец заботился о том, чтобы вывести сына в люди, пытался обучать его ремеслам, но к его увлечению пением и особенно театром относился неодобрительно.

Когда сын спрашивал отца, можно ли идти в театр, он не пускал его. Он говорил:

...

«В дворники надо идти, скважина, в дворники, а не в театр. Дворником надо быть, и будет у тебя кусок хлеба, скотина! А что в театре хорошего? Ты вот не захотел мастеровым быть и сгниешь в тюрьме. Мастеровые вон как живут: сыты, одеты и обуты»…

Когда мальчик кончил школу, даже с похвальным листом, отец сказал ему:

...

«Ну, теперь ты грамотный. Надо работать. Ты вот все по театрам шляешься, книжки читаешь, да песни поешь. Это надобно бросить»…

Жить в Казани стало невмоготу шестнадцатилетнему юноше. Захотелось уехать куда-нибудь подальше, и он уговорил отца переехать всей семьей в Астрахань.

Очевидно, что и в эти годы, несмотря на болезнь и пьянство, предприимчивый дух не покинул отца, и он решил уехать на новое место искать счастья. Но счастье не нашлось, и не удалось снова стать на ноги, пришлось на новом месте голодать и нищенствовать. О дальнейшей судьбе отца Ф. И. не говорит.

Из этой краткой характеристики мы видим, что отец Ф. И. Шаляпина был несомненным выдвиженцем, хотя и неудачником. Как ни сера и ни печальна была его жизнь, все же общий уровень ее был выше крестьянской среды, откуда вышел отец:

...

«Иногда зимой к нам приходили бородатые люди в лаптях и зипунах, от них крепко пахло ржаным хлебом и еще чем-то особенным, каким-то вятским запахом, его можно объяснить тем, что вятичи много едят толокна. Это были родные отца, – брат его Доримедонт с сыновьями. Меня посылали за водкой, долго пили чай, разговаривая об урожаях, податях, о том, как трудно жить в деревне; у кого-то за неплатеж податей угнали скот, отобрали самовар.

– Трудно.

Это слово повторялось так часто, звучало так разнообразно. Я думал:

«Хорошо, что отец живет в городе и нет у нас ни коров, ни лошадей и никто не может отнять самовар».

Про мать Ф. И. Шаляпина мы знаем еще меньше, чем про отца. Об ее родителях ничего не известно, семейные условия ее были какие-то странные:

...

«Младшая сестра моей матери, – пишет Ф. И., – была кем-то украдена и продана в публичный дом, а отец, узнав это, хлопотал у прокурора об ее освобождении из плена. Через некоторое время в комнате у нас явилась тетка Анна, очень красивая, веселая хохотушка, неумолчно распевавшая песни».

Попробуем извлечь все, что Ф. И. говорит о матери:

...

«Мать пряла пряжу, шила, чинила и стирала белье. За работой она всегда пела песни, пела как-то особенно грустно, задумчиво и вместе с тем деловито.

В молодости она, очевидно, была здоровеннейшей женщиной, потому что теперь иногда жаловалась:

– Никогда я не думала, что у меня может спина болеть, что мне трудно будет полы мыть или белье стирать. Бывало, – всякую работу без надсады одолеешь, а теперь меня работа одолевает.

Отцом она бывала бита много и жестоко; когда мне минуло девять лет, отец пил уже не только по двадцатое, а по «вся дни»; в это время он особенно часто бил ее, а она как раз была беременна братом моим Васильем.

Жалел я ее. Это был для меня единственный человек, которому я во всем верил и мог рассказать все, чем в ту пору жила душа моя.

Уговаривая меня слушаться отца и ее, она внушала мне, что жизнь трудна, что нужно работать, не покладая рук, что бедному – нет дороги. Советы и приказания отца надобно исполнять строго, он – умный: для нее он был неоспоримым законодателем. Дома у нас, благодаря трудам матери, всегда было чисто убрано, перед образом горела неугасимая лампада, и часто я видел, как жалобно, покорно смотрят острые глаза матери на икону, едва освещенную умирающим огоньком.

А внешне мать была женщиной, каких тысячи у нас на Руси: небольшого роста, с мягким лицом, сероглазая, с русыми волосами, всегда гладко причесанными, – и такая скромная, мало заметная».

Позднее, когда после болезни отца пришлось переехать в город, мать уходила на поденщину – мыть полы, стирать белье, а меня с маленькими запирала в комнате на целый день с утра до вечера». Младшие дети, Николай и сестра, умерли в раннем детстве, и Федя остался единственным любимым сыном. Но к театральным увлечениям мальчика и мать относилась недружелюбно:

...

«Так, так, – говорила мать. – А все-таки не надо бы тебе по театрам ходить. Опять отобьешься от работы. Отец и то все говорит, что ты ничего не делаешь. Я тебя, конечно, прикрываю, а ведь правда, что бездельник ты».

Когда Федя учился в ремесленном училище в Арске, мать заболела и отец вызвал мальчика в Казань.

...

«Мать действительно была страшно больна. Она так кричала от страданий, что у меня сердце разрывалось, и я был уверен, что она умрет. Но ее перевезли в клинику, и там профессор Виноградов вылечил ее».

Мать до конца дней говорила о нем почти благоговейно. По переезде в Астрахань, где вся семья, за это время родился еще ребенок, Василий, голодала, так как ни отец, ни старший сын не могли найти работы, мать проявила удивительную предприимчивость, и на нее легли все заботы о пропитании четырех человек.

...

«Удивляла меня молчаливая стойкость матери, ее упрямое сопротивление нужде и нищете. Есть у нас на Руси какие-то особенные женщины, они всю жизнь неутомимо борются с нуждою, без надежды на победу, без жалоб, с мужеством великомучениц перенося удары судьбы. Мать была из ряда таких женщин. Она снова начала печь и продавать пироги с рыбой, с ягодами. Как мне хотелось, бывало, съесть пяток этих пирогов. Но мать берегла их, как скупой сокровище, даже мухам не позволяла трогать пироги. Торговлей пирогами не прокормишься. Тогда мать начала мыть посуду на пароходах и приносила оттуда объедки разной пищи: необглоданные кости, куски котлет, куриц, рыбу, куски хлеба. Но и это случалось не часто. Мы голодали».

Ф. И. пришлось уехать от семьи, самому пробивать себе дорогу, а родители переехали в Самару. Проездом Ф. И., сам голодный, в тужурке, надетой на голое тело, пришел навестить родителей:

...

«Их не было дома… На дворе, грязном и тесном, играл мой братишка. Он провел меня в маленькую комнату, нищенски унылую. Было ясно, что родители живут в страшной бедности. А как я могу помочь им! Пришел отец, постаревший, худой. Он не проявил особенной радости, увидав меня, и довольно равнодушно выслушал мои рассказы о том, как я жил, что собираюсь делать.

– А мы плохо живем, плохо, – сказал он, не глядя на меня. – Службы нет… – Из окна я увидал, что во двор вошла мать с котомкой через плечо, сшитой из парусины, потом она явилась в комнате, радостно поздоровалась со мной и, застыдившись, сняла котомку, сунула ее в угол.

– Да, – сказал отец, – мать-то по миру ходит».

Однажды, когда Ф. И. играл в театре Петра в «Наталке Полтавке», ему подали телеграмму, в ней было сказано: «Мать умерла, пришли денег. Отец».

Ф. И. несколько раз, говоря про мать, подчеркивает, что она была «обыкновенной русской женщиной». Но все же образ этой энергичной и доброй, предприимчивой женщины рисуется нам светлым и сильным. Много ценных наследственных задатков получил от нее сын. И если бы мы узнали что-либо об ее родителях, то, может быть, загадка выдвиженства Ф. И. Шаляпина значительно разъяснилась бы.

IV. Н. П. Кравков

К генеалогиям выдвиженцев, представителей искусства, я считаю полезным присоединить родословную выдвиженца-ученого. Скончавшийся два года тому назад профессор Военно-медицинской академии Н. П. Кравков относится к плеяде славных русских естествоиспытателей. Очерк его замечательных работ в области фармакологии дан мною в некрологе, напечатанном в «Научном работнике» 1925 г. Оригинален его экспериментальный метод оживления органов (уха, пальца, сердца), отнятых или вынутых у живого организма или у трупа, путем пропускания через сосуды физиологического раствора солей. Оригинальны полученные им при помощи этого метода результаты относительно физиологического действия чрезвычайно сильно разведенных растворов, содержащих одну молекулу вещества на литр воды. Оригинальна методика извлечения из желез внутренней секреции приготовляемых ими веществ путем пропускания солевого раствора через сосуды этих желез. По учебнику Н. П. Кравкова до сих пор обучаются студенты-медики в наших высших школах.

Уже краткий очерк научных достижений Н. П. Кравкова убедительно доказывает, что перед нами оригинальный ум и могучий самобытный талант. Откуда он?

Продукт утонченного образования и удачно сложившихся внешних обстоятельств, среды и обстановки? Или этот талант врожденный, развившийся без прямой зависимости от внешних условий, может быть, даже вопреки им? Эти вопросы очень интересно освещаются данными из биографии Н. П., сообщенными мне его вдовой К. Н. Кравковой, племянником С. А. Кравковым и сотрудницей-ученицей Крандиевской.

Братья и сестры Н. П. Кравкова также обнаружили высокие способности. Из пяти его братьев один состоит профессором Ленинградского университета, два других были врачами со степенью доктора медицины, двое скончались в молодом возрасте, будучи студентами. Племянник Н. П. Кравкова – молодой ученый, психолог.

Ясно, что всю семью можно признать талантливой, со способностями выше среднего. Нередко случается, что в интеллигентной семье все дети получают прекрасное образование, по традиции выбирают одну и ту же профессию и, благодаря поддержке родителей и родственников, добиваются житейских успехов, иногда превышающих их действительные личные заслуги и способности. Но в данном случае этого не было.

Родители Н. П. Кравкова были бедные, незаметные люди, по своему жизненному положению мало отличавшиеся от родителей Максима Горького и Ф. И. Шаляпина.

«Отец, Павел Александрович Кравков, был всю жизнь солдатом и дослужился до должности старшего писаря в рязанском воинском присутствии. Мать из крепостных крестьянок, Евдокия Ивановна, оставалась всю жизнь почти безграмотной, едва умела читать и до смерти подписывала свое имя печатными буквами. Материальные условия семьи были тяжелые. Писарское жалованье шло на удовлетворение самых скромных физических потребностей большой семьи. Дети с малого возраста должны были зарабатывать: пели по воскресеньям на клиросе, получая за это по 50 коп. – 1 р., что было уже немалым подспорьем в жизни. Жили на окраине провинциального города, в Троицкой слободке, под Рязанью, в д. Сатыриной, на задах маленького старенького флигелька с домохозяйкой «Митриевной», с завалинкой и лежавшим около нее толстым дубовым срубом-колодой, на котором посиживали, калякая и луща семечки… Если заболевал кто из детей, прибегали к домашним средствам: масло из лампады, топленое свечное сало в чаю, сахарная бумага, намазанная мылом, липовый цвет, малина; в затруднительных случаях – бабка или, наконец, «фершал».

«В гимназию мальчики поступили случайно. Под команду П. А. Кравкова, тогда уже старшего писаря, поступил «штрафованный» студент Покровский. За плату около 1 рубля в месяц он стал заниматься со старшим сыном Кравкова – Алешей – и, видя его недюжинную талантливость, стал уговаривать отца определить Алешу в гимназию. «Гамназия», до того незнакомое слово, явилась в его представлении как учреждение, где учится сын воинского начальника, Кострубо-Корицкий. Сначала отец не поверил, что сын его может сидеть рядом с сыном такого большого человека, рассердился, принял это за глумление над собою, даже побил Покровского. С трудом разубедили его (понадобилось даже вмешательство самого воинского начальника), и участь Алеши, а с ним и остальных детей была решена. Большую роль сыграла при этом мать. За малейшую провинность отец грозил отдать ребенка в «мальчики». Уже когда второй брат, Василий, был в 6-м классе, давал уроки и тем подрабатывал для семьи средства, с Кравковых, Василия, Александра, Николая и Константина, учившихся в рязанской гимназии, была сложена плата за право учения, что служило огромной подмогой к существованию семьи, состоявшей из 9 детей. Уже с третьего класса Николай Павлович дает уроки, репетируя отставших товарищей и опять-таки помогая семье поднять младшего брата Сережу.

Провинциальная гимназия восьмидесятых годов вряд ли блистала хорошими педагогами; классическая система не могла, конечно, заинтересовать будущего биолога. «По воспоминаниям старшего брата, Николай Павлович характеризуется в гимназическом возрасте как большой шалун и озорник. В силу такого своего темперамента, будучи уже в 6-м классе, Н. П. настолько увлекается охотой, что забрасывает ученье, перестает посещать уроки, и его за неуспешность увольняют из гимназии. Он готовится поступить в гусары вольноопределяющимся. От этого удержал его старший брат Василий, убедивший его снова приняться за ученье и окончить гимназию. Случайно ему попадается в руки книга И. М. Сеченова, он увлекается естествознанием и блестяще кончает гимназию в 1884 году» [99] .

Этот очерк первых двадцати лет жизни Н. П., составленный мною в подлинных выражениях лиц, близко его знавших, ясно показывает, что в тот период, когда складывался юноша, среда не очень-то ему благоприятствовала. Дети П. А. Кравкова пошли в науку не из подражания, не по проложенной дорожке, а вопреки внешним условиям, по внутреннему побуждению. Условия – «nurture» отнюдь не благоприятствовали им, но природа, «nature», победила.

Какова же была та природа, те наследственные особенности темперамента и умственных способностей, которые дети получили от своих родителей и их предков? Об отце мы знаем очень мало. Вот как характеризует его внук: «Павел Алексеевич умер 82 лет от роду; отличался хорошим здоровьем и выносливостью; любил похвастаться своей невосприимчивостью ко всяким заразам (напр., к холере); отличался чрезвычайной аккуратностью (все у него хранилось разложенным по рубрикам с особыми заголовками); в житейских отношениях не умел хитрить; внутренне был грубоват». В биографии Н. П., написанной его вдовой, очевидно, со слов покойного мужа, отцу его посвящаются следующие строки: «Простой, неподкупно честный, строгий исполнитель своего долга, мало разговорчивый, методичный, отец в жизни детей играл мало заметную роль. Безусловно, он не имел никакого влияния на их судьбу, считая, что вывести их в люди он может, устроив «мальчиками» в галантерейный магазин».

Мне кажется, что в семье недооценивали отца. Правда, он не получил образования: воспитывался в кантонистской школе николаевских времен, где обучали только грамоте и военной выправке, без влияния семьи и матери. Даже высокая природная мягкость и интеллигентность при таких условиях не могли найти выхода. Врожденная активность и самостоятельность характера были подавлены и выражались лишь в «неподкупной честности и строгом исполнении долга». Привитые ему при солдатском воспитании условные рефлексы военной дисциплины заставили его принять за издевательство над ним со стороны штрафованного студента предложение отдать сына в «гамназию», где он, сын простого солдата, будет сидеть на одной скамье с сыном воинского начальника. Но ведь он все-таки отдал сына учиться, и не одного только, но всех шестерых, и в течение ряда лет платил за их учение значительную часть своего заработка, хотя знал, что его материальное положение очень облегчилось бы, если бы удалось сразу определить детей в «мальчики» при галантерейном магазине. Да и то обстоятельство, что он из николаевских кантонистов сделался старшим писарем, показывает недюжинные способности: он был одним из немногих выдвинувшихся. И та методичность в исполнении своих обязанностей, о которой пишет внук, есть очень ценное наследственное свойство, за передачу которого его сыновья должны быть очень признательны: без этого свойства трудно быть хорошим ученым или хорошим врачом, без него трудно и учиться. В моем представлении фигура Павла Алексеевича рисуется сходной с обликом отца М. В. Ломоносова, архангельского крестьянина и рыбака, первого в своей деревне ходатая по всем делам, энергичного человека, погибшего в одной из дальних поездок на рыбную ловлю в Ледовитом океане. Много высоких генотипов, обладающих самыми ценными наследственными качествами, рассеяны в широких массах народа и не могут проявиться в яркой форме, задавленные тяжелыми внешними условиями, совершенно искажающими их фенотипы.

Мы живем в великое революционное время, когда упали перегородки между «высшими» и «низшими», когда всякий имеет право дерзать выйти на широкую дорогу деятельности, сообразно своим силам и способностям. В николаевские времена для П. А. Кравкова, исковерканного кантонистской муштровкой, должность старшего писаря была высшей доступной для него формой фенотипного проявления его врожденных способностей; в наши времена эта форма была бы совершенно иною.

О родителях П. А. в его семье ничего не известно. В кантонистские школы отбирались обычно дети-сироты, очень часто евреи или незаконнорожденные, подброшенные неизвестными матерями. На фотографии П. А. не видно ярких черт еврейского типа, нет их и у его детей. Кто были его родители, по-видимому, никто в семье не знал, не знал, кажется, и сам П. А.; всего вероятнее допустить, что он был незаконнорожденным, подкидышем.

О матери Н. П. в семье сохранились совершенно определенные воспоминания: «Евдокия Ивановна Кравкова отличалась незаурядными нравственными качествами. С высоким интеллектом, умная, гордая, самолюбивая, не легко сближавшаяся с людьми, социально выше ее стоявшими, дабы не столкнуться с оскорбительным для нее отношением покровительства, снисходительности, неблагосклонности, – только ей дети обязаны своим образованием. Детей она сама обшивала, стряпала и несла всю черную работу на дому». «Будучи почти безграмотной, едва умея читать и по-печатному подписывая свою фамилию, она прекрасно декламировала французские стихи, вставляя подчас и в обычную речь отдельные французские слова и целые выражения. Вспоминается она несравненной рассказчицей сказок, былин и легенд, которые все дети в тесной, маленькой комнатушке при еле мерцавшей перед образом лампаде слушали, затаив дыхание, с замиранием сердца, вздрагивая от каждого шороха».

Выдающиеся врожденные способности Е. И. Кравковой не подлежат сомнению. Многие из них мы находим и у Н. П., в комбинации с другими, полученными им от отца. Если воспитанная в условиях крепостного права, выданная замуж 15–16-летней девочкой за писаря, она при стесненных материальных условиях смогла себя проявить такой прекрасной матерью, то в условиях современности она, вероятно, попала бы и в высшую школу, могла бы избрать ученую карьеру и, возможно, совсем отказалась бы от семьи или ограничила бы ее одним-двумя детьми, как это делает большинство современных интеллигентных женщин. А ведь Н. П. был ее пятым сыном! Человечество должно быть признательно этой превосходной матери.

Е. И. Кравкова была незаконной дочерью крепостной девушки калужских дворян Писаревых. По современным генетическим представлениям, особый интерес, в смысле передачи наследственных свойств, представляет дед со стороны матери, так как от него можно ожидать передачи талантливому ребенку мужского пола X-хромосомы, играющей важную роль в определении врожденных наследственных свойств. Официально этот дед неизвестен, но, по семейным преданиям, им был известный историк и публицист К. Д. Кавелин. На фотографии членов Литературного фонда в группе выдающихся писателей сороковых годов (в том числе И. С. Тургенев) изображен К. Д. Кавелин, по своей фигуре и чертам лица очень напоминающий покойного Н. П. Кравкова в молодости.

Таким образом, восстановленная нами семейная хроника выдающегося ученого дает нам такой же любопытный генеалогический материал, как семейная хроника А. М. Пешкова-Горького. Родители Н. П. Кравкова – фенотипно незаметные люди оказались носителями в высшей степени ценных генов. Происхождение незаконнорожденной матери Н. П. в полной мере выясняет, откуда ее дети получили гены высокой ценности, а отсутствие сведений о происхождении отца позволяет думать, что и с этой стороны могла быть особенно благоприятная наследственность.

V. Леонид Леонов

Писатель Леонид Максимович Леонов сообщил мне подробные сведения о своей родословной. Он несомненный выдвиженец, из выдвиженческой семьи. Родился в 1899 г. и провел детские годы в Москве, в Зарядье, где его дед имел колониальную лавку и постоялый двор. Серую жизнь мелких торговцев Зарядья Л. М. описал в своем романе «Барсуки». Его дед с отцовской стороны Леон Леонович Леонов (род. в 1845, умер в 1917 г.) был из крепостных крестьян Сергиевского Посада и вышел на волю только в 1861 году. Всю жизнь оставался неграмотным, но счет знал и 49 лет проторговал в одном и том же доме – не любил менять места. Даже из дома почти не выходил, только раз в неделю в баню да по праздникам в Чудов монастырь. Добился некоторого достатка и уважения в округе, извозчики до сих пор помнят его постоялый двор. Внук помнит его крепким, небольшого роста стариком. В молодости выпивал, но внук ни разу не видал его пьяным. Был религиозным, заставлял внука читать Киевский Патерик; иногда всплакнет, слушая. Внука никогда не бил и вообще был характера мягкого при внешней суровости. Любил раздавать милостыню нищим и оборванцам с Хитровки; когда его хоронили, много хитровцев пришло проводить его гроб на кладбище.

Женат он был на крестьянке Пелагее Антоновне (III, 6) также неграмотной. У них было два сына: старший Максим Леонович (IV, 10), отец писателя, и младший Иван (IV, 9). Вначале дед не хотел учить сыновей грамоте; когда Максим стал приставать к отцу, отказал наотрез: «Мы были неграмотны, и ты будешь таким же». Мальчик тайком от отца достал Псалтырь и стал учиться грамоте у дьячка. Позднее дети попали в школу, Максим кончил двухклассную сельскую школу, а Иван какое-то училище для торговых служащих, вроде Московского «Мещанского», где приобрел прекрасный каллиграфический почерк и стал «грамотеем». Иван вернулся в деревню, крестьянствовал, а позднее переехал в город Тарусу и занимал выборные должности. Женился первый раз на крестьянке и второй раз на мещанке г. Тарусы, от которой имеет трех малолетних детей.

Табл. 3. Генеалогия Леонида Максимовича Леонова, (V, 9).

Если деда Л. М. Леонова можно в известной мере назвать выдвиженцем, то для отца его такая квалификация уже не подлежит сомнению. Л. М. называет его «крестьянским поэтом-самоучкой, журналистом». Сначала он был репортером в «Раннем утре» и «Русском слове» и писал стихи, был председателем Суриковского литературно-музыкального кружка. В 1905 году принял участие в революционном движении, печатал и распространял прокламации и подпольные газеты, многократно бывал арестован и сидел в тюрьме. В семье его за это называли «арестантом». В 1910 году он был сослан в Архангельскую губернию и здесь решил основать газету; приступив к изданию ее, он имел в кармане всего 11 рублей 50 к.

И все-таки дело пошло, и до сих пор устроенная им типография является лучшей в городе.

Несмотря на свою революционность, Максим Леонович был человеком мягким, «примиренцем». Первая его жена, Федосова, была родом из Архангельска, куда он ездил свататься из Москвы; от этого брака было пять детей (V, 9–13), из которых трое умерло: младший сын от скарлатины (2 лет), дочь Елена – от дифтерита 8 лет, и сын Николай, от воспаления мозга после ушиба головы и падения в реку (10 лет). Старший сын Леонид Максимович (V, 9), писатель, его брат Борис (V, 11), поверитель палаты мер и весов, – оба физически здоровые, крепкие, сильные молодые люди.

Мать писателя М. П. Леонова получила образование в пансионе и была в молодости красивой живой женщиной. Ей пришлось перенести нелегкую трудовую жизнь, в особенности когда муж-революционер, подолгу сидевший по тюрьмам, а затем сосланный в Архангельск, совсем оставил семью. На ее попечении оказались пятеро малолетних детей. Правда, материально помогали оба деда, но заботы о воспитании лежали на матери, которая всячески стремилась дать им образование. Обоих оставшихся в живых сыновей она поместила сначала в городское училище. Когда Леонид успешно закончил, школу, его отправили к родным в деревню, но мать хлопотала о дальнейшем образовании, вызвала мальчика по телеграфу на конкурсный экзамен и поместила в 3-ю Московскую гимназию. Расходы увеличились, надо было самой зарабатывать; она служила кассиршей. Всю жизнь отдала детям.

Родословная матери Л. М. Леонова нам известна полнее, чем родословная его отца. Род Петровых ведет начало от Петра Дорофеевича Петрова, крепостного крестьянина деревни Еськино Любименского уезда Ярославской губернии. В семье рассказываются легенды о его физической силе и храбрости. Был охотником, ходил один на медведя. Однажды поймал медвежонка и подарил встретившемуся на дороге «чужому» помещику. Когда «свой» барин об этом узнал, разгневался, заковал провинившегося богатыря в «рогатку». Тот упросил кузнеца расковать его на ночь, сходил в лес за вторым медвежонком, снова заковался и с рогаткой поднес медвежонка барину.

П. Д. много зарабатывал своим промыслом – доставлением своих и сибирских рябчиков в Москву. В начале XIX века он откупился от помещика, выстроил в деревне большой дом в два этажа. Дом существует и поныне и поражает своими размерами среди деревенских изб: сложен из огромных бревен, наверху – 5 комнат, внизу омшаник и прочие службы. Все диву дивовались постройке. Был он старообрядцем, грамотным. Нашлась его большая переписка, интересные письма к нему сына Якова. Сохранился и писанный масляными красками портрет: красивое живое лицо с огромными выразительными глазами; так Васнецов писал апостолов.

О сыновьях Василии (II, 1) и Якове (II, 2) сведений не сохранилось; по-видимому, они крестьянствовали в отцовском доме и придерживались старой веры.

У В. П. Петрова было 4 сына, из которых, однако, только трое оставили потомство. Андрей Васильевич был сельским «грамотеем», любил писать письма. Племянница называет его в письмах «олимпийским дядюшкой». Был крепкий «головастый» человек, торговал неудачно, жил и умер (в 1906 г.) в деревне. Жена его Вера Семеновна, из старообрядческой семьи, в доме устроила молельню, собрала много старых книг и икон. У них было пять сыновей и две дочери: 1) Сергей Андреевич – служил приказчиком в лавке, алкоголик, оставил двух беспризорных сыновей, из которых младший «глуповат», но, может быть, не от природы: его ребенком бык поднял на рога. 2) Петр Андреевич (IV, 3), тоже алкоголик, был десятником, трое детей. 3) Алексей Андреевич (IV, 4), аккуратный служака, работает в транспортной конторе, выпивает умеренно. Любит книгу, имеет библиотеку. Женат, бездетен. 4) Николай Андреевич (IV, 5) – сторож. Любит литературу, знает наизусть много поэм Некрасова, Пушкина. Бессемейный. 5) Василий Андреевич (IV, 6) – был писарем, оставил прекрасную библиотеку в полном порядке. Был убежденным атеистом, читал Ренана. Не пил. Его сын, коммунист (V, 8), занимал должность председателя волисполкома, был любим населением, но запьянствовал и за дебоши исключен из партии. 6) Ольга Андреевна (IV, 7) – вековуша. Несмотря на преклонный возраст работает в поле, как рядовая крестьянка. Прекрасно декламирует наизусть «Евгения Онегина», «Русские женщины». Порой собирает для работы подростков и занимает их чтением наизусть пушкинских «Песен западных славян». 7) Анна Андреевна (IV, 8) замужем за Б. М. Леоновым, братом писателя (V, 11).

Другой сын В. П. Петрова – Александр Васильевич (III, 1) – имел галстучное дело в Москве. Его внучка – Анна Евгениевна Петрова (V, 1) – получила высшее образование, работала в Париже и потом в Москве, была первой женщиной, получившей в Московском университете золотую медаль за студенческую работу, так что факультету пришлось хлопотать перед министром Кассо об особом разрешении о выдаче медали женщине вопреки всяким прецедентам. В настоящее время она занимается психологическими исследованиями и состоит доцентом I М. Г. университета, опубликовала ряд интересных работ по психологии; ее племянница – дочь сестры Л. Е. Прасоловой – студентка I М. Г. университета (VI, 1).

Петр Васильевич Петров (III, 7), отец матери писателя, был тоже несомненным выдвиженцем, по отзыву внука. Колоссального роста, веса и силы – гнул серебряные рубли. Он вышел из деревни, поселился в московском Зарядье, открыл торговлю всяким браком. Особенно набожным не был, перешел в православие, по-видимому, из практических соображений. Читал газеты («Раннее утро») и следил за политикой. Замечательно играл в шашки. Крутой, суровый характер, вспыльчивый. В зрелом возрасте пил запоем. Много культурнее другого деда Л. Леонова (III, 4), большой хлебосол: на праздниках собирал много гостей даже во фраках и цилиндрах. Внучат любил и заботился о них, никогда не бил. Умер в 1918 г. от удара, 70 лет от роду. Жена Петра Васильевича, Марья Ивановна Петрова (III, 8), жива до сих пор (75 лет). Здоровая, общительная, с мягким характером. Любит книгу, до сих пор читает газеты. Очень религиозна. Трудно ей было ладить с дедом. Из семьи московских купцов Зениных.

У Петра Васильевича и Марьи Ивановны Петровых, кроме матери Л. М. Леонова, было еще две старших дочери. Старшая – Надежда Петровна Кульчицкая – вдова, была замужем за белостокским чиновником, имела двух детей, из которых младший сын был слабым, рахитиком, болезненно религиозным, вообще ненормальным; умер в 1916 году 25 лет от роду. Ее вторая сестра, Екатерина, была также психически ненормальной. Порой отказывалась от пищи, откладывала ее для мышей, которых очень любила. Прорицала, ее считали блаженной. Умерла в 1902 году.

Мы видим здесь яркую картину постепенного выдвиженчества двух семей. В некоторых ветвях они до сих пор тесно связаны с крестьянством. Но другие ветви, начиная с третьего поколения, переходят в город и прочно здесь устраиваются. Старшие Петровы еще старой веры, крепкие, физически здоровые, даже могучие люди, хотя с большой склонностью к алкоголизму. Окружающая среда дает только один способ выдвинуться – торговлю, которая и выводит их в город. Но даже у оставшихся в деревне членов семьи Петровых мы видим высокое развитие интеллектуальных способностей – развитие центра речи и логического мышления. Оно сказывается в их ранней грамотности – еще Петр Дорофеевич Петров, крепостной крестьянин начала XIX века, грамотей, пишет и получает письма. Его внуки и правнуки любят книгу: читают газеты, следят за политикой; Андрей Васильевич – «олимпийский дядюшка», его сын, Василий Андреевич-деревенский атеист, читающий Ренана. Дочь, Ольга Андреевна, на полевых работах занимает подростков, декламируя им на память лучшие произведения Пушкина. Отец Л. М. Леонова сам писатель, поэт и революционер, редактор газеты, председатель Суриковского кружка. Если бы эта семья развивалась в другой среде, то, может быть, многие члены ее достигли бы широкой известности и сумели бы в более совершенной форме проявить в фенотипе свой ценный генотип. Для евгениста эта родословная представляется не менее богатой с генотипической точки зрения, чем помещичьи дворянские семьи, давшие крупных талантов. И нам отнюдь не приходится удивляться тому, что в последних поколениях она дает нам такого талантливого своеобразного молодого писателя, как Л. М. Леонов, и женщину-доцента А. В. Петрову. Может быть, генотипно они и не более одарены от природы, чем некоторые из их близких предков, но развились они в иных условиях, в иной среде, более благоприятной для фенотипного проявления их генотипа.

Алкоголизм многих старших членов родословной является как будто не причиной, а следствием неполного проявления ценных наследственных способностей. Когда могучая физическая сила и высокий интеллект не могут найти в окружающих их условиях сколько-нибудь полного применения, их избыток находит выход в алкоголизме. Несколько случаев психической ненормальности, в особенности в семье Петра Васильевича Петрова (IV, 14 и V, 14), по-видимому, никакого отношения к алкоголизму П. В. не имеют: он начал пить после рождения младшей дочери. В этом отношении родословная Петровых – Леоновых напоминает родословные всех крупных талантов, не исключая А. С. Пушкина и Л. Н. Толстого, в семьях которых мы ведь также наблюдаем психически больных. С точки зрения генетики это обстоятельство легко находит себе объяснение: гены, необходимые для развития психического таланта, в известных комбинациях с другими генами создают генотип психически больного.

VI

В заключение привожу краткие сведения по родословным некоторых писателей, выдвиженцев нового времени. Я пользуюсь главным образом сборником автобиографий современных русских писателей, изданным изд-вом «Современные проблемы», Москва, 1926.

Приходится очень пожалеть о том, что большинство авторов, принявших участие в этом сборнике, совершенно не знакомо с задачами евгеники и проблемой наследственности. Большинство из них в своих автобиографиях ограничивается рассказами об индивидуальном развитии своего фенотипа. Какой-нибудь учитель, научивший грамоте, писатель, оказавший влияние своими произведениями, представляются этим авторам гораздо более заслуживающими упоминания, чем их родители, передавшие им самое ценное – гены. Во многих биографиях родители вовсе не упоминаются. Иногда мельком отмечается, что отец был «крестьянин», а о матери в большинстве случаев – ни слова. Только в редких случаях писатель говорит о своем деде, и такие биографии особенно интересны, несмотря на краткость. Вот что сообщает, напр., о своем происхождении С. Т. Григорьев:

...

«Мой прадед – Патрикий – «царев ямщик», приписан был к Хотиловскому Яму – в молодости: балагур, гусляр и песенник, под старость – знахарь и колдун. Куженкина деревня на Петербургском шоссе до сей поры помнит Патрашку-колдуна и зовет нас, его потомков, Патрашкиными. Дед мой, Григорий Патрашкин, в навигацию ходил за водолива (лоцмана) на барках Тихвинской системы по «канавам», в другое время плотничал. Пловец отличный и рыбарь: с острогой, ночью, с лодки, при костре. Отец мой, Тимофей Григорьев, был паровозным кочегаром на Рыбинской дороге, откуда, уже будучи женат на моей матери, Марине, дочери путевого сторожа, Андрея Будки (у Бологого), перешел на постройку Сызранско-Моршанской дороги; тут он получил паровоз, и, в должности машиниста, ездил на нем 25 лет, сделав за это время около 500 000 километров, т. е. обогнув 15 раз землю по экватору. В год своего 25-летнего юбилея отец мой попал под паровоз и, получив тяжелое увечье, оставил службу. Он был страстный читатель и с непонятной мне тогда гордостью говорил, что на его учение было в итоге истрачено на копейку бумаги и на грош гусиных перьев».

Любопытна также автобиография Всеволода Вяч. Иванова:

...

«Родился в поселке Лебяжьем Семипалатинской области на краю Киргизской степи – у Иртыша. Мать, Ирина Семеновна Савицкая, родом из ссыльно-каторжан польских конфедератов, позднее смешавшихся с киргизами. Отсюда мое инородческое, да и у всех сибирских казаков много монгольского. Отец, Вячеслав Алексеевич, «незаконнорожденный» сын туркестанского генерал-губернатора (фамилию запамятовал, кажется, Кауфман) от экономки Дарьи Бундовой. Отец воспитывался в приюте, оттуда бежал и стал приисковым рабочим. Позднее он самоучкой сдал на сельского учителя, – он знал семь восточных языков, но его судьба неудачна случайно – молодого совсем его убил брат мой Палладий».

Это не единственный случай «незаконного рождения» в рассматриваемом сборнике. Д. А. Крептюков рассказывает о себе:

...

«Мать – покрытка. Сынок – безбатченко. Сначала – учитель – не то дьяк из кладбищенской церкви, не то тот самый, на долю которого лампадки тушить доставалось. Детские игры – на левадах, в лесках, в ярах под Сквирой. Беспримерный, безгранично любимый Вакула Выхрестенко – друг и товарищ буйного детства. Мать – мелкая поденщица, промышлявшая стиркой, перед праздничным варевом, работой на огородах».

Кто отец, конечно, неизвестно. Немного известно о родословной поэта Сергея Есенина. Его отец был бедный крестьянин, а семья многочисленная, и поэтому Сергей с двух лет был отдан на воспитание довольно зажиточному деду со стороны матери. О деде сам он дает такой отзыв:

...

«Это был удивительный человек. Яркая личность, широкая натура, «удивительный мужик». Дед имел прекрасную память и знал наизусть великое множество народных песен, но главным образом – духовных стихов…»

И далее:

...

«Дед мой, замечательный человек, был старообрядческим начетчиком. Книга не была у нас совершенно исключительным и редким явлением, как во многих других избах. Насколько я себя помню, помню и толстые книги в кожаных переплетах. О воспитании внука дед говорил: «Плох он будет, если не сумеет давать сдачи». И то, что я был забиякой, его радовало. Вообще крепкий человек был мой дед. Небесное – небесному, а земное – земному. Недаром он был зажиточным мужиком».

Про бабушку свою (мать матери) он рассказывал следующее:

...

«Бабка, которая меня очень баловала, была очень набожна, собирала нищих и калек, которые распевали духовные стихи. С восьми лет бабка таскала меня по разным монастырям, из-за нее у нас вечно ютились всякие странники и странницы».

Характеристика обоих родителей матери, конечно, скудная, но все же можно заключить из нее, что дед был выдвиженцем.

Я счел возможным привести эти немногие данные в надежде, что написанные мною строки обратят на себя внимание наших выдвиженцев. Может быть, пока еще не поздно, они постараются собрать, сведения о своих ближайших предках и сами сравнят их с окружающей средой: были ли они рядовыми или выдвигались из среды по уму и характеру? Очень важно при этом обратить внимание на характеристику родителей матери. Это не случайность, что у М. Горького и дед и бабка со стороны матери были такими замечательными выдвиженцами, что дедом Кравковых по матери был Кавелин, что Есенин выдвигает также родителей своей матери. Генетики знают, что только мать, а не отец, передает своему сыну X -хромосому, которую сама она получила от отца или матери. С этой X -хромосомой она передает сыну иногда тяжелые наследственные заболевания, как, напр., кровоточивость – гемофилию, а вместе с тем, вероятно, и многие высокие душевные качества, способности, таланты. И так как эти способности обычно проявляются особенно ярко в фенотипе мужчин, то внук нередко бывает наиболее похож на отца своей матери. Рассмотренные нами генеалогии выдвиженцев ярко характеризуют богатство русской народной массы ценными генами. Отец, мать, оба деда и бабка М. Горького, мать, а может быть, и отец Кравковых, дед и бабка Есенина – все были незаурядными, высоко одаренными от природы людьми. В жизни своей они проявили лишь в слабой степени свои наследственные способности, и в этом виновата внешняя среда: крепостнический строй царского абсолютизма не дал возможности этим ценным генотипам облечься в соответствующую фенотипную форму. Мы видим здесь особенно наглядно огромное значение социальной среды, гальтоновского принципа «nurture». Перед современной социальной гигиеной, приобретающей в настоящее время в СССР широкое распространение, стоит огромная благодарная задача: дать возможность выжить и в полной мере физически развиться рождающимся детям. Если бы во времена, когда создавалась семья бабушки М. Горького, социальная гигиена в области охраны материнства и младенчества была поставлена на большую высоту, не умерли бы 15 детей из рожденных ею 18, и, может быть, теперь род Кашириных гордился бы не одним Максимом Горьким. Его братья и сестры, братья и сестры Ф. И. Шаляпина также погибли от недостатка ухода; это вина социального строя того времени. И Горький, и Шаляпин, и Есенин не получили школьного образования, соответствующего их высоким способностям. Может быть, благодаря их исключительной одаренности они дали нам из-за этого не меньше, чем дали бы в том случае, если бы им удалось нормально закончить среднюю и высшую школу. Но при меньшей природной одаренности они без хорошей школы могли бы фенотипически недоразвиться. Может быть, двоюродный брат Горького, А. М. Каширин, при других условиях, при других школах, не остался бы бродягой, а нашел подходящее место и оказался бы фенотипно полезным человеком. Было бы величайшим преступлением со стороны евгеники недооцениватъ огромного значения социальной гигиены, физической культуры и воспитания. С точки зрения евгеники каждый социальный строй оценивается прежде всего в связи с тем, в какой мере он обеспечивает полное фенотипное проявление всех ценных наследственных особенностей генотипов. Что касается генотипного состава русского народа, то рассмотренные нами генеалогии убеждают нас, что он обладает очень хорошими генами. Не из отобранных слоев интеллигенции, аристократии и крупной буржуазии вышли Горький, Шаляпин, Кравков и Есенин, а из глубины народных масс. Оказалось, что нам не приходится для объяснения ценности их генотипов прибегать к гипотезе их возникновения мутационным порядком. Их генотипы – лишь счастливые комбинации генов, широко рассеянных в массах русского народа. Основные наследственные способности гения – энергия, работоспособность, предприимчивость, творчество в связи с физическим здоровьем и выносливостью – являются характерными для значительного % народных масс и закреплены длительным отбором в борьбе за существование в течение тысячелетней истории. Гены, усиливающие развитие мозгового центра речи и связанных с ним способностей логического мышления в его разнообразных оттенках, практически, может быть, не очень высоко оценивались в главной массе крестьянского населения, и несложный обиход крестьянского хозяйства не давал носителям этих генов возможности проявить их фенотипно в достаточно яркой форме, Если носители этих генов обладали одновременно и ценными генами темперамента – энергией и предприимчивостью, – они уходили в город, создавая здесь прежде всего городскую интеллигенцию. Обособление так наз. высших классов – аристократии, духовенства, буржуазии и городской интеллигенции – путем отбора из общей, главным образом крестьянской и рабочей, массы населения у нас началось лишь в очень недавнее (по биологическому летосчислению) время. Биологически эти «высшие» классы были обособлены от крестьянской массы далеко не полно и благодаря смешанным бракам (по большей части, конечно, юридически «незаконным»), гены – усилители мозгового центра речи и высших способностей логического мышления – непрерывно вливались обратно в породившую их крестьянскую массу. Вероятно, немало незаконнорожденных детей оставили А. С. Пушкин, М. Ю. Лермонтов, А. Герцен и Л. Н. Толстой во времени их бурной молодости, когда они, по выражению А. С. Пушкина, «приносили жертву Бахусу и Венере, волочась за хорошенькими актрисами и субретками» и, конечно, также за крестьянскими красавицами [100] . Такие краткие связи быстро ими забывались, и они сами при жизни могли не знать, что у них есть дети, может быть, крепостные крестьяне, как не знал Нехлюдов в «Воскресении», что от него родился ребенок. Много влилось в русское крестьянство и инородческой крови, напр., в 1812 году, когда пленные французы с их высоко развитыми центрами речи распространялись по всей России, доходили даже до Балахны, родины деда и бабки Горького. Крепки были цепи, сковывавшие в течение веков русское крестьянство, и высока была стена, отделявшая его в социальном смысле от привилегированных классов. Но в биологическом отношении этой перегородки не существовало, и народная масса, богатая ценными генами темперамента, все время впитывала в себя и гены – усилители высших интеллектуальных способностей. Поток выдвиженцев – талантов и гениев, идущий из глубины русской народной массы, показывает, что она обладает драгоценным «генофондом».


Русский евгенический журнал Н.К. Кольцова. За 1922–1930 годы вышло 7 томов

Том I. Под редакцией Н. К. Кольцова. Госиздат, 1922–1924. Обложка с фрагментом родословной Ч. Дарвина – Ф. Гальтона. Вып. 1-й, 1922, 1500 экз.; вып. 2-й, 1923, 3000 экз.; вып. 3-4-й, 1924, 2000 экз.

Том II. РЕЖ, издаваемый при участии Русского Евгенического Общества. Под редакцией Н. К. Кольцова и Ю. А. Филипченко 6 раз в год. Госиздат, М., 1924. Простая обложка. Вып. 1-й, 2000 экз.; вып. 2-3-й, 2200 экз. [Общего оглавления нет; заявленных 4, 5, 6-го вып. – нет.]

Том III. Под редакцией Н. К. Кольцова, П. И. Люблинского и Ю. А. Филипченко (ответ. ред. Н. К. Кольцов). М.-Л. Госиздат. 1925, Вып. 1-й – 1000 экз.; вып. 2 – 1225 экз. [В оглавлении вып. 3-4-й – не указан.]

Том IV. Госиздат. 1926. Вып. 1-й; вып. 2-й; вып. 3-4-й – по 1000 экз.

Том V. 1927. Вып. 1-й; вып. 2-й; вып. 3–4 – по 1000 экз. [Без общего оглавления.]

Том VI. Главнаука, Госиздат. 1928. Вып. 1-й – 1500; вып. 2-3-й – 1200; вып. 4-й – 1200 экз.

Том VII. 1929–1930. Вып. 1-й – 1000; вып. 2-3-й – 1000; вып. 4-й – 1200 экз.

СОДЕРЖАНИЕ

Том I, вып. 1-й, 1922.

Отдел I.

Н. К. Кольцов. Улучшение человеческой породы – 3–27.

Т. И. Юдин. Наследственность душевных болезней (История и современное состояние вопроса) – 28–38.

А. В. Горбунов. Влияние мировой войны на движение население Европы – 39–63.

Н. К. Кольцов. Генеалогия Ч. Дарвина и Ф. Гальтона – 64–73.

A. С. Серебровский. Генеалогия рода Аксаковых (По посмертным бумагам С. И. Гальперин) – 74–81.

B. В. Бунак. Евгенические опытные станции, их задачи и план их работ – 82–97.

Отдел II. В. В. Бунак. О деятельности Русского Евгенического Общества за 1921 г. – 99–101. Рефераты 14 немецких работ и книг по наследственности у человека и евгенике – 102–105 (Т. Ю.)

Том I, вып. 2-й, 1923.

Отдел I.

A. С. Серебровский. О задачах и путях антропогенетики – 107–116.

Т. И. Юдин. Учение о конституциях в патологии и его значение для евгеники – 117–136.

B. В. Бунак. Методы изучения наследственности у человека. Критическое исследование. С 9 таблицами – 137–200.

М. В. Волоцкой. О половой стерилизации наследственно дефективных – 201–222.

В. В. Бунак. Новые данные к вопросу о войне, как биологическом факторе – 223–232.

Отдел II.

Н. К. Кольцов. Потери в составе населения Европы в годы мировой войны – 233–234. М. В. Волоцкой. Антропотехническое проекты Петра I (историческая справка) – 235–236.

Г. В. Соболева. Несколько данных из био-санитарной статистики детских домов г. Москвы – 236–238.

В. В. Бунак. Об использовании био-санитарных данных архивов педагогических, лечебных и т. п. учреждений – 238–239.

Отдел III. Рецензии и статьи Н. К. Кольцова, Т. И. Юдина, В. В. Бунака – 240–250.

Том I, вып. 3-4-й, 1924.

Отдел I.

Н. К. Кольцов. Генетический анализ психических особенностей человека – 253–307.

Н. Чулков. Род графов Толстых – 308–320.

A. Г. Галачьян и Т. И. Юдин. Опыт наследственно-биологического анализа одной маньякально-депрессивной семьи – 321–342.

Б. Н. Маньковский . К наследственности пароксизмального паралича – 343–347.

B. В. Бунак. К антропометрической характеристике потомства сифилитиков – 348–357.

В. В. Бунак. Несколько данных по био-антропологии мари (черемис) – 358–362.

Отдел II. Евгенические заметки

Ю. А. Филипченко. Шведский государственный институт расовой биологии – 363–364.

Ю. А. Филипченко . Руководящие положения немецкого Общества расовой гигиены – 364–366.

Том II, вып. 1-й, 1924.

Отдел I.

Н. К. Кольцов. Влияние культуры на отбор в человечестве – 3–19.

Ю. А. Филипченко. О влиянии скрещивания на состав населения – 20–27.

Т. И. Юдин. Сходство близнецов и его значение в изучении наследственности – 28–49. М. В. Волоцкой. К истории евгенического движения: книга В. М. Флоринского «Усовершенствование и вырождение человеческого рода» 1866 г. – 50–55.

Исаак Шпильрейн. Об одном случае наследственного дефекта – 56–57.

Отдел II.

М. В. Волоцкой. Евгенические заметки – 58–60.

Г. Лундборг. Шведский институт расовой биологии – 61–62.

Б. Вишневский. Вторая международная выставка по евгенике – 63–65.

В. В. Бунак. Из отчета деятельности Русского Евгенического Общества за 1922 г. – 66–67.

Отдел III. Критика и библиография – 68–72.

Том II, вып. 2-3-й, 1924.

Отдел I.

Г. П. Сахаров. Внутренняя секреция и наследственность – 75–102.

В. Геккер. О наследовании музыкальных способностей – 103–116.

В. В. Сахаров . Разбор музыкальных генеалогий, собранных на евгеническом семинарии проф. Н. К. Кольцова – 117–125.

Т. И. Юдин и Ф.Ф. Детенгоф. Опыт генетического анализа схизоидного комплекса – 126–141.

B. В. Бунак. Материалы для сравнительной характеристики санитарной конституции евреев – 142–152.

C. С. Вермель. Преступность евреев – 153–158.

Н. К. Кольцов . Новейшие попытки доказать наследственность благоприобретенных признаков – 159–167.

Отдел II.

Г. В. Соболева. Из посемейных обследований в Звенигородском уезде – 168–170.

Н. К. Кольцов. Размножаемость во Франции – 171–174

Отдел III. Критика и библиография – 175–180.

Том III, 1925, вып. 1-й.

Отдел I.

П. И. Люблинский, проф. Евгенические тенденции и новейшее законодательство о детях – 3–29.

Ю. А. Филипченко. Евгеника в школе – 31–35.

B. П. Осипов, проф. К вопросу о мерах физического оздоровления потомства – 37–44.

C. Н. Давиденков , проф. К классификации и генетике семейных нейродистрофий – 45–60.

Ю. А. Нелидов. О потомстве барона Петра Павловича Шафирова (с таблицей) – 61–65.

Н. В. Попов и О. В. Красовская. Случай самоубийства в дегенеративной семье – 67–71.

Отдел II.

Н. К. Кольцов. Евгенические съезды в Милане в сентябре 1924 г. – 73–78.

Современное состояние вопроса о стерилизации в Швеции – 78–81.

Евгеническая стерилизация в Германии – 81–82.

Размножение семей американских студентов – 82–84.

Новости евгенического движения – 84–85.

Отчет о деятельности Р.Е.О. за 1924 год – 85.

Отдел III.

Новые журналы – 87–88.

Заграничные популярные сводки по евгенике – 88–90.

Новые работы по вопросам наследственности приобретенных свойств – 91.

Новые книги – 92–95.

Том III, 1925, вып. 2-й.

Отдел I.

Томас Морган. Наследственность у человека (Пер. Е. К. и М. Е. Эмме) – 99–114.

Г. Д. Патлис (Харьков). К наследственности клешнеобразной аномалии конечностей у человека (с 11 рис. и 1 генеалогической табл.) – 115–119.

В. В. Бунак. О смешении человеческих рас – 121–138.

Отдел II. Ю. А. Филипченко . Обсуждение норвежской евгенической программы на заседании Ленинградского Отделения Р.Е.О. – 139–143.

Отдел III.

Новые журналы – 145–150.

Новые книги – 150–152.

Том IV, 1926, вып. 1-й.

Отдел I.

Г. В. Соболева. Результаты обследования 105 пар близнецов г. Москвы (с 6-ю таблицами) – 3–22.

В. В. Бунак. О морфологических особенностях одно– и двуяйцевых близнецов – 23–51.

Отдел III. Новые журналы – 53–60

Том IV, 1926, вып. 2-й.

Отдел I.

П. И. Люблинский. Современное состояние евгенического движения – 63–75.

A. М. Терешкович. Наследственность у преступников – 76–84.

Отдел II.

Е. З. Строгая. К вопросу о наследовании музыкальных способностей – 85–88.

B. К. Хворостухин и В. К. Хворостухина. К вопросу о нормальной продолжительности жизни людей в XVII и XIX веке – 88–92.

Отдел III.

Новые журналы – 93–94.

Новости евгенической литературы – 95–100.

Том IV, 1926, вып. 3-4-й.

Отдел I.

Н. К. Кольцов. Родословные наших выдвиженцев – 103–143.

П. И. Люблинский. Рождаемость и проблема населения в современном обществе – 144–177.

Отдел III.

Новые журналы – 178–182.

Новые книги – 183–188.

Том V, вып. 1-й, 1927.

Отдел I.

Н. П. Чулков. Генеалогия декабристов Муравьевых – 3–20.

П. Ф. Рокицкий. Бакунины – 21–24.

З. Г. Франк-Каменецкий. О своеобразной наследственной форме глаукомы в Иркутской губернии – 25–36.

Отдел II.

Программа практической евгенической политики – 37–40.

Р. Ф. Мадрен. Распределение изоааглютинина в Китае. Сообщение о 1500 исследованиях кровяных групп – 41–43.

Г. В. Соболева . К вопросу о расовой изогемоагглютинации у китайцев – 44.

П. Л-ский. Проект норвежского закона об иммиграции – 45–46.

Том V, вып. 2-й, 1927.

Отдел I.

Проф. П. И. Люблинский. Брак и евгеника (О контроле над здоровьем лиц, вступающих в брак) – 49–89.

Отдел II.

Д-р Д. И. Ласс. Брак и деторождение (По анкетным материалам одесских вузов) – 90–92.

Проф. Кутанин. Отчет о работе Саратовского отделения Русского Евгенического Общества – 93–96.

Отдел III.

Новые журналы – 97–100.

Новые книги – 101–103.

Том V, вып. 3-4-й, 1927.

Отдел I.

В. В. Аксенов. К вопросу о наследственности синдактилии у человека – 105–112.

В. Золотарев. Родословные А. С. Пушкина, гр. Л. Н. Толстого, П. Я. Чаадаева, Ю. Ф. Самарина, А. И. Герцена, кн. П. А. Кропоткина, кн. С. Н. Трубецкого. С 6 генеалогическими таблицами – 113–132 (Приложения: 6 таблиц).

Проф. Н. В. Попов . К вопросу о связи одаренности с душевными болезнями (По поводу работ д-ра Сегалина и др.) – 133–154.

Отдел II. П. И. Люблинский. Новое в вопросе о стерилизации дефективных – 155–162.

Отдел III. Новые журналы – 163–171.

Том VI, выпуск 1-й, 1928.

Отдел I.

А. В. Горбунов – Размножаемость московской интеллигенции по данным анкеты Русского евгенического о-ва – 3–53.

Отдел II.

М. П. Кутанин – Отчет о деятельности Саратовского отделения Русского евгенического о-ва за 1925 год – 54–55.

С. Н. Давиденков – Генетическое бюро при М.О.Н. и П. – 55–56.

Отдел III. Новые журналы – 57–59. Новые книги – 59–63.

Том VI, выпуск 2-3-й, 1928.

Отдел I.

Я. Я. Рогинский – Учение о характере и эволюция – 65–106.

Ю. А. Нелидов и Н. К. Эссен – Предки и потомки академика Карла-Эрнста Бэра – 107–119 (К столетнему юбилею со дня избрания К. Э. фон-Бэра академиком.)

Отдел II. К. Гурвич . – Указатель литературы по вопросам евгеники, наследственности и селекции и сопредельных областей, опубликованной на русском языке до 1/I-1928 г. – 121–143.

Том VI, выпуск 4-й, 1928.

Отдел I.

Д. Н. Жбанков.  – Потомство выдающихся людей – 145–163.

Н. К. Кольцов.  – О потомстве великих людей – 164–177.

B. Золотарев.  – Декабристы (Опыт анализа наследственных задатков) – 178–195.

Н. К. Кольцов.  – Два случая наследственной аномалии пальцев – 196–202.

C. В. Любимов.  – Предки графа Витте – 203–213.

Отдел II. Наследственность при генуинной эпилепсии – 214.

Том VII, Выпуск 1-й, 1929.

Отдел I.

П. И. Люблинский . Охрана материнства и развод – 3–38.

Т. И. Юдин и М. Н. Ксенократов. Зависимость клинического течения маниакально-депрессивного психоза от особенностей наследственной структуры личности (Клинико-генеалогическое исследование) – 39–62.

Отдел II. Деятельность Генетического бюро при Московском обществе невропатологов и психиатров – 63–68.

Том VII, выпуск 2-3-й, 1929.

Отдел I.

Н. К. Кольцов . Задачи и методы изучения расовой патологии – 69–87.

Г. В. Соболева. Заикание как наследственное заболевание – 88–107.

С. Г. Левит и Н. Н. Малкова. Новая мутация у человека – 106–112.

Отдел II. Краткий отчет о деятельности Общества по изучению расовой патологии и географического распространения болезней – 113.

Отдел III. Новые журналы – 114–116.

Том VII, Выпуск 4-й, 1930.

Отдел I.

В. В. Бунак. Термин «раса» в зоологии и антропологии – 117–132.

В. В. Аксенов. О семейном гигантизме – 133–143.

Отдел II.

Г. В. Соболева . Врожденное отсутствие зубов – 144–146.

П. Ф. Рокицкий . Редкое искусственное уродство рук и ног – 147.

П. Ф. Рокицкий . Удлинение жизни немецкого населения – 148.


Глава III БЮРО ПО ЕВГЕНИКЕ

Покинем на время Кольцова и Москву и переместимся в Петроград.

«Основными вопросами, занимавшими все наше внимание, были два: о русской интеллигенции и об ее наиболее одаренных представителях, которых благодаря этому можно подвести под категорию талантов», – писал Юрий Александрович Филипченко (1882–1920) [101] , организатор и глава кафедры генетики Петроградского университета и Бюро по евгенике, излагая евгеническое кредо в статье «Интеллигенция и таланты».

В интересе к изучению количественных признаков статистическими методами, обращенном на человека, заключен исток его евгенической деятельности. При поддержке А. Е. Ферсмана он организовал Бюро по евгенике, подразделение Комиссии по изучению естественных производительных сил России при Российской академии наук. Филипченко занялся учетом интеллектуального потенциала страны (а также анализировал радикальные евгенические программы). Он провел обследование ученых Петрограда и статистический анализ членов Императорской академии наук в Санкт-Петербурге за 80 лет [102] . Главной работой этого цикла стала статья «Интеллигенция и таланты» [103] . Бюро издавало «Известия», с 1922 по 1930 год вышло 8 выпусков.

Чисто государственными мерами для поддержания достаточной численности как рядовой интеллигенции, так и ее высоко одаренного ядра, утверждал Филипченко в статье «Интеллигенция и таланты», следует признать: уничтожение всех тех барьеров правового, экономического и идейного характера, которые мешают переходу в ряды интеллигенции выходцев из различных классов общества; количественная политика населения, поощряющая размножение представителей всех классов, кроме явно дефективных элементов; поощрение размножения интеллигенции.

В статье «Наши выдающиеся ученые» Филипченко формулирует убеждение, которое привело его к занятиям евгеникой: «лица, которых можно признать выдающимися учеными, делаются такими не под влиянием своих собственных усилий или каких-либо случайных обстоятельств, а под влиянием той силы, которая больше всего делает каждого из нас тем, что он есть, т. е. наследственности. Подобно многому другому, и выдающиеся ученые рождаются, а не творятся».

Медико-евгеническая программа Филииченко, включавшая изучение наследственности образованного класса путем анкетных обследований, генетическое и евгеническое просвещение, подачу советов евгенического характера, исключала вмешательство в структуру естественно сложившихся работоспособных биологических систем. Таким образом, она, как и программа Кольцова, существенно отличалась от одновременной американской магистральной евгеники с расистскими и антииммиграционными предпочтениями.

Филипченко и Кольцов, принадлежа к одному поколению, с разницей в 10 лет, и занимаясь близкими, но не совпадающими, научными проблемами, имели ряд черт сходства, – но и различия.

Филипченко был близок к социалистам-революционерам, участвовал в событиях 1905 года, был арестован и в тюрьме готовился к государственным экзаменам.

Кольцов симпатизировал народным социалистам. В 1920 году он допрашивался по делу «Тактического центра» и был приговорен к смертной казни. Кольцов провел в тюрьме ночь после приговора, накануне объявления об отмене казни, и сделал там «одно дополнительное наблюдение, показывающее, какое влияние на вес тела человека производят душевные переживания» (эта история изложена прямым текстом в 1-м выпуске «Известий Института экспериментальной биологии», 1921).

Кольцов, в молодости романтик, в зрелые годы был классиком. Научная строгость сочеталась с открытостью (по отношению к ученикам и сотрудникам) и с артистизмом (недаром он был связан родством с замечательным театральным деятелем К. С. Алексеевым – Станиславским). Перед моими глазами сейчас возникает картина: Кольцов сидит в своей излюбленной позе, поджав одну ногу; мимо проходит одна из самых младших его учениц и спрашивает: «Николай Константинович, кого Вы больше любите, Лермонтова или Пушкина?» Учитель отвечает: «В молодости я любил Лермонтова, а теперь Пушкина». Типичная поза Филипченко: за письменным столом, склонился над корректурой очередного издания той или иной из своих книг. Беседуя со многими генетиками старшего поколения, я ни от кого не слышал, чтобы Филипченко позволил себе отвлечься на посторонние разговоры.

Филипченко был классиком, строгим и, пожалуй, суровым. Молодые московские зоологи, обласканные приветливостью Кольцова, трепетали, читая доклады в присутствии Филипченко. Сотрудники Филипченко, влюбленные в патрона, относили его к тем, «кто умеет карать и миловать». Один из них, Ф. Г. Добржанский, с другой стороны Атлантики писал дорогому патрону и другу о размолвках, их причине и усилиях избежать этого: «Эту причину я усматриваю в наличии у меня известной (умной или глупой – иной вопрос) своей линии и своих взглядов на вещи и в свойстве Вашего характера, не допускающего или допускающего с трудом присутствия вблизи субъекта с указанными выше свойствами».

Оба они, Кольцов и Филипченко, строго относились к научным утверждениям коллег. В ответ на «Закон гомологических рядов…» Н. И. Вавилова (1920 и 1922), имевшего дело с одним лишь наследственным параллелизмом, Филипченко дал в 1925 г. анализ трех форм параллелизма в живой природе: обязанного либо наследственности, либо среде, либо структурным ограничениям. Вавилов принял его поправку и включил ее в последующие издания «Закона». Это едва ли не единственный случай, когда Филипченко критиковал коллегу в печати. Впрочем, был еще один: критика основанной на унаследовании влияний среды биосоциальной евгеники. Но в обоих случаях Филипченко защищал неколебимые убеждения автогенетика. Когда же сотрудница А. С. Серебровского в публичном заседании в упоении рассказывала о том, как он ловко провез через границу гены кроликов «рекс» в гетерозиготах (внешне выглядевших как дикий тип), так обманув таможню, то Филипченко гневно оборвал ее, заявив, что ученый должен заниматься наукой, а не контрабандой.

Научные учреждения трех видных биологов, Н. И. Вавилова, Ю. А. Филипченко, Н. К. Кольцова, были организованы на трех разных принципах. У Филипченко было маленькое Бюро, время от времени расширявшее пространство, которое оно занимало, но имевшее штат из трех, кажется, сотрудников, так что патрон был связан непосредственно с каждым из них. Такая структура была слабо защищена от внешних воздействий, и любое вмешательство извне, скажем, в ходе Культурной революции, могло привести к тому, чтобы Бюро было закрыто. Это не произошло лишь за ранней смертью Филипченко.

Вавилов создал грандиозную научную империю, или «федерацию научных институтов» (как говорил Ф. Г. Добржанский), с сотнями сотрудников. Директор ВИРа проводил заседания ученого совета в Кремле; газеты сообщали о его путешествиях. Такое блестящее предприятие, вполне возможно, вызывало зависть даже руководителя государства, И. В. Сталина. Конечно, Вавилов не мог быть в курсе дел каждого из сотрудников, он даже не «держал в руках» связи с директорами лабораторий. Так что когда Сталин решил разрушить империю Вавилова, его лейтенанты заменили одного за другим заместителей директора, воспользовались институтом аспирантуры для внедрения подрывных элементов и поставили в партком людей, которые руководили разрушением.

Кольцов играл ведущую роль в борьбе за автономию науки в русских университетах (а В. И. Вернадский в Академии наук). Вместе с дружески настроенными коллегами Кольцов занимался созданием современной русско-немецкой зоологической школы; его усилия были прерваны войной 1914 года. Он нашел другой способ реализовать свое устремление ввести физико-химический метод в биологию (и интерес к евгенике и биологии человека) и организовал институт экспериментальной биологии, утвержденный Временным правительством в бытность Вернадского товарищем министра народного просвещения. Ради успеха института и своих учеников Кольцов пожертвовал своей научной работой. Блестящий организатор, Кольцов четко выстраивал для института диверсифицированную внешнюю среду и структурировал среду внутреннюю. Старшие ученики Кольцова, возглавившие лаборатории, подбирали по сродству сотрудников из младших его учеников. Такая структура сделала небольшой институт чрезвычайно устойчивым – в ходе атак периода Культурной революции на основе отчужденных от него структур, проблем и сотрудников было создано пять (!) самостоятельных научных учреждений, но Кольцовский институт сохранял индивидуальность и тогда, и весь период гонений 1930-х. И даже через четверть века после смерти Кольцова Б. Л. Астауров, один из его ближайших учеников и друзей, смог из остатков ИЭБ организовать при Академии наук Институт биологии развития им. Н. К. Кольцова, продолживший общую стратегию кольцовского ИЭБ в новой научной ситуации [104] .

Филипченко был сосредоточен на собственных исследованиях. Он приобрел влияние на русских зоологов и ботаников следующего поколения благодаря ряду учебников по наследственности, изменчивости и эволюции, которые он многократно переиздавал. Несколько сотрудников Бюро по евгенике Филипченко и аспирантов его кафедры работали в области его научных интересов; в «Известиях Бюро» печатались исключительно работы Ю. А. и его сотрудников. Бюро несколько раз меняло название и направление, и к концу дней Филипченко (19 мая 1930-го) оно именовалось Лабораторией генетики.

Весной 1930 г., когда это последнее наименование не было еще известно Кольцову («я не знаю, как Ю. А. Филипченко назвал по-новому свой отдел…»), он выступил с проектом создать Институт прикладной генетики, объединив свой Генетический отдел МО КЕПС (его высоко оценивает Ком. Академия и Наркомзем РСФСР, но ему «приходится плохо от Ленинской Сельхоз-Академии») с Бюро по генетике КЕПС Филипченко («…но конечно, мы сумеем вступить с ним в должный контакт и распределить темы»), и писал об этом В. И. Вернадскому [105] .

Ю. А. Филипченко умер в том же месяце. Институт прикладной генетики не состоялся. Николай Иванович Вавилов, так сказать, усыновил маленькую Лабораторию генетики – и растворил ее в своей грандиозной научной империи.

Но не всю. Основной сотрудник Ю. А. – приехавший из Киева сложившимся зоологом Феодосий Григорьевич Добржанский, дальний родственник Ф. М. Достоевского (см. «Хронику рода Достоевского» М. В. Волоцкого, 1933), – был тогда в лаборатории Т. Моргана, куда он уехал в 1927 г. по стипендии Фонда Рокфеллера. Продлевая командировку, он страстно желал вернуться к своему дорогому патрону и другу Филипченко. Красноречиво говорят об этом его обильные письма, до поздней весны 1930-го, последних дней Ю. А. Филипченко. Вавилов с обычным для него энтузиазмом звал Добржанского в Ленинград: лаборатории не оборудованы, придется читать лекции и писать учебники, жить пока что негде, но быт как-нибудь устроится (и всегда все устраивалось), зато перспективы – грандиозны!

Вавилов и Добржанский встретились на VI Интернациональном конгрессе генетики в Итаке (США) в 1932-м. Теперь уже Вавилова всюду сопровождали два молодых человека, не давая им откровенно пообщаться. Как-то в обед, в столовой самообслуживания, Вавилов и Добржанский заметили два свободных места среди занятых, перемигнулись и подхватили свои подносы. Молодые люди заметались, но делать было нечего. Вавилов велел Добржанскому не возвращаться – ни в коем случае! [106] Добржанский ежегодно продлевал советский паспорт, он был отобран в 1937-м, когда Наркоминдел собирал советских подданных из-за границы (а Наркомвнудел отправлял их в ГУЛАГ).

Несмотря на различие темпераментов, Филипченко и Кольцов были партнерами в ряде начинаний. Восстанавливая научную прессу, Кольцов и Филипченко в 1924 г. издали том I-й журнала «Бюллетень МОИП. Отдел экспериментальной биологии. Новая серия». (В 1925-м Кольцов продолжил его как «Журнал экспериментальной биологии, Серия А».) Филипченко регулярно печатался в кольцовском «Русском евгеническом журнале», начиная с двух статей в 3–4 выпуске I тома, и был в его редколлегии со II тома. I том, с замечательной обложкой (см. илл.), вышел в 1922–1924 гг. под редакцией Кольцова.

22 февраля 1921 г. Филипченко получил от Кольцова анкету по наследственности человека (ее составил антрополог В. В. Бунак для врачей-евгенистов) и в тот же день ответил, сравнивая ее со своей (для опрашиваемых лиц) и рассказывая впечатления от первых опытов работы по анкетированию. Московская анкета «много полнее» (Ю. А., напр., упустил из вида братьев и сестер). Филипченко аргументирует: «наша русская память на родственников очень коротка», но все же «принятый Вами порядок кажется мне более правильным, и, вероятно, в будущем я буду держаться его – может быть, в несколько иной (факультативной) форме». Далее он говорит, что сила московской анкеты есть в то же время ее слабость: «Она полна, но зато и сложнее моей, а наш русский человек… плохо разбирается даже в самых простых вещах».

Филипченко раздает анкеты для распространения в Доме ученых, в Доме искусств. Он обращается к Максиму Горькому, тот адресует его к М. И. Бенкендорф (она уезжает в Ревель), затем к М. С. Олонкиной (она больна) и т. д.

Филипченко обсуждает подробности анкет. Он далее сетует: «за 2 месяца из 2000 ученых только 250 ответили!» Он хочет собрать с 1000 ответов, чтобы вышла интересная работа. «Это дело так меня захватило, что редкий день я не посвящаю ему хотя бы часа, двух, да и результаты даже на небольшом материале получаются крайне интересные, – пишет он и восклицает: – Я никогда не думал найти такие яркие доказательства вырождения нашего «мозга страны» [107] ».

Переписка Кольцова с Филипченко дает представление о различии их характеров. Кольцов великий объединитель, он стремится соединить усилия всех достойных людей, заинтересованных в одном деле. Филипченко стремится работать один, он порой ревнует к успехам других и недоволен, что его достижения недостаточно высоко оценены. Кольцов сделал Филипченко руководителем своего Евгенического отдела, тот в сентябре 1920 г. из отдела ушел. Дневниковая запись от 1 ноября 1920 г.: «свидание в Д. Уч. с Н. К. Кольцовым и соглашение, что я действую в Петрограде независимо от Москвы» [108] . В феврале 1921-го он открыл собственное Бюро: «Связался теперь благодаря милой поддержке А. Е. Ферсмана с Кепсом, и моя скромная квартира носит теперь громкое название «Бюро по Евгенике К.Е.П.С. при Р.А.Н.» Быть может, это немного поможет, т. к. сделал это больше из соображений необходимости иметь вывеску и флаг, работаю же по-прежнему один и пока думаю обойтись без сотрудников, ибо подходящих найти трудно, а с неподходящими много возни». Впрочем, летом 1921-го у него уже три сотрудника: Д. М. Дьяконов (он вскоре умрет), Т. К. Лепин и Я. Я. Лус, а с декабря 1925-го – Ф. Г. Добржанский.

Кольцов предлагает объединение, в письме от 26 сентября 1922 г., приложенном к первому выпуску I тома «Русского евгенического журнала». Но нет, Филипченко через два с половиной года возглавит Ленинградский филиал РЕО, который будет работать автономно.

Посвящение 1-го выпуска «Известий бюро»

Журналы он тоже не хочет объединять (как пишет в ответном письме от 8 октября 1922 г.). № 1 его «Известий» уже сдан в печать и выйдет в свет как самостоятельное издание Бюро. Он соглашается с Кольцовым, что «два евгенических журнала для России излишняя роскошь», но справедливо замечает: «если Русский евгенический журнал сохранит и дальше тот же характер, что и его № 1 (прочитанный мною с большим интересом), то наши издания будут довольно непохожи друг на друга: у Вас ведь преобладают широкие общие статьи, чем № 1 напомнил мне «The Eugenics Review» [109] , доступный для самой широкой публики, тогда как мы дадим в своем № 1 нечто вроде «Bulletins» Дэвенпорта – довольно сухой отчет о полученных нами результатах, которые представляют интерес гл. обр. для специалистов». Кроме того, «у нас сейчас нового ничего нет и может быть лишь в результате этой зимы, т. е. к будущему году…». Филипченко деликатен: «…а до тех пор достаточно времени, чтобы поговорить о плане предлагаемого Вами соединения и обсудить, удобен ли он для обеих сторон или нет…» Он высоко ценит характер отношений с Кольцовым: «На Рождество мы ведь во всяком случае увидимся лично на съезде и тогда удобно будет все обсудить» [110] .

«Известия» Бюро по евгенике печатали работы по наследственности человека в первых трех №№ из восьми (в 1922, 1924 и 1925 годах); в остальных были статьи только по наследственности и изменчивости растений и животных. После 1925 года в России был лишь один евгенический журнал, который печатал рецензии на брошюры и книги Филипченко и помещал его статьи и заметки, до и после 1925 года.

Филипченко воспользовался магистерской диссертацией 1912 г., чтобы заключить, в согласии с К. Бэром, что различные высшие таксоны характеризуются разными типами эмбрионального роста. В «Положениях» к диссертации он заявил убеждения: «…Процесс эволюции организмов необъясним ни так называемыми факторами Ламарка, ни подбором, а является одной из коренных особенностей живых существ… Допуская возможность сведения отдельных жизненных процессов на чисто механические причины, мы едва ли будем в состоянии объяснить последними жизнь какого-либо организма в ея целом» (Фонд Филипченко в Публичной библиотеке Петербурга). Иными словами, он сделал выбор в пользу автогенеза Бэра – но не эктогенеза Ламарка или Дарвина, в пользу системного подхода Бэра – и против механизма и витализма. В 1924-м Ю. А. издал в своих переводах с немецкого и латыни наиболее важные фрагменты работ Карла Бэра.

Занимаясь изучением гибридов диких и домашних форм у проф. Ильи Ив. Иванова в заповеднике «Аскания-Нова», Филипченко сосредоточился на количественных признаках с полимерным наследованием (но не на лабораторных мутациях – артефактах, с позиций большинства натуралистов), поскольку эти нормальные признаки живущих в природе видов составляют эволюционно значимую часть изменчивости.

«Подводная часть айсберга», заявленная в «Положениях», выглянула на поверхность в мысли Филипченко о необходимости различать «микро-» и «макроэволюцию» как самостоятельные области научного исследования (4-е изд. «Изменчивости…» 1929 г. и ее немецкий вариант 1927 г.): «…современная генетика, установив сущность мутаций и комбинаций, безусловно приподняла завесу над эволюцией биотопов, жорданонов и линнеонов. Однако кроме этой, так сказать микроэволюции, существует эволюция более крупных систематических групп, своего рода макроэволюция, и она-то, безусловно, лежит вне поля зрения генетики, хотя и наиболее интересна для эволюционной теории». (В «Происхождении…» нет слова эволюция, то есть макроэволюция: Дарвин интересовался микроэволюцией, «происхождением видов».)

О «микро-» и «макроэволюции» писали также два других автора. Вдохновленный картиной наследственности, физиологии и развития гомеозисной мутацией «aristopedia», опубликованной Е. И. Балкашиной в 1927 и 1929 гг., Рихард Гольдшмидт развил идею «hopeful monster» и макромутаций, долженствующих обеспечить образование высших таксонов внезапными скачками. В случаях Филипченко и Гольдшмидта это была всего лишь постановка вопроса. Тем временем Н. В. Тимофеев-Ресовский не только различил две эти области, но и создал экспериментальную и концептуальную основу, выработал стратегию исследований и создал стройное учение о микроэволюции. Его работа дала одно из двух оснований для оформления будущей всеобъемлющей теории, – другое возникнет, когда будут вскрыты механизмы и создано учение о макроэволюции.

Такая самая общая теория была мечтой Филипченко. Некоторые авторы полагали, что он упустил из виду новую научную идеологию Четверикова (которая разрешила противоречие между генетикой Моргана и отбором Дарвина и дала основу разработке теории микроэволюции). Но Филипченко был знаком с этими идеями, как они изложены на Съезде зоологов в Москве в мае 1925 г. и в статье 1926 г. Экспериментальный анализ природных популяций дрозофил, проведенный группой Четверикова, дал ему основание признать «совершенно ошибочной высказываемую некоторыми мысль, что геновариационная изменчивость как бы скользит по поверхности видовых признаков, являясь характерной формой изменчивости разновидностей, но что помимо этих мелких отклонений существует «некоторая сущность» организмов, не могущая изменяться геновариационно». Напротив, Филипченко утверждал, что признаки высших систематических категорий определяются не генами, а «плазмоном». Н.Н. Медведев, тогда аспирант, а после биограф Филипченко, получил в первой экспериментальной работе на дрозофиле результаты, говорящие в пользу позиции, изложенной Четвериковым. Он предъявил учителю эти результаты как опровержение гипотезы «плазмона». «Ну, что ж, будем переучиваться, если дело обстоит так», – ответил Филипченко.

Молекулярно-биологические и цитогенетические исследования последней трети XX века дали интересные результаты, которые, как представляется, можно трактовать в пользу реальности плазмона Филипченко. Его реплику «…будем переучиваться…», в ответ на ранние опыты Медведева, можно трактовать по-разному. Она, возможно, лишь поощрение ученика, едва вступившего на путь исследователя, – ведь Филипченко не изменил позицию до конца дней своих. Последнюю статью, напечатанную в 8-м выпуске «Известий Бюро» следом за извещением о его кончине 19 мая 1930 г., он завершил выводом – словно завещанием: «Существуют два типа различий между родственными друг другу формами. Одни появляются при развитии сравнительно поздно и обусловливаются отдельными элементами генома; другие возникают при развитии с самого начала и, являясь характерными для различных родов, сводимы, вероятно, к общей структуре белков протоплазмы и ядра половых клеток, взятых в целом, или к плазмону, неразложимому, в отличие от генома, на отдельные элементы».

Первая треть XX века в умственной жизни России прошла под знаком напряженного ожидания «конца дней», чаяния Нового Мира и Нового Человека, радикально отличного от человека актуального, словом – гения. Когда-то гениальность связывали с безумием, с величиной или строением мозга (и возникли пантеоны элитарных мозгов), затем с более тонкими методами цитоархитектоники большой коры, но в начале XX века на первый план вышли особенности генетического строения гения.

Основатель евгеники Френсис Гальтон был чрезвычайно одаренной и настолько разносторонней личностью, что последователи, продолжавшие ту или иную линию его пионерских работ в соответствии со своими склонностями, могли не вполне понимать друг друга (как это и случилось на его родине с менделистами и биометриками). Кольцов продолжал широкую традицию евгеники Гальтона, и его евгеника привела к созданию экспериментальной генетики популяций, генетики человека и медицинской генетики. Филипченко развивал более специальную биометрическую линию Гальтоновской евгеники, а можно сказать, Пирсоновскую евгенику. (В начале 1970-х Н. Н. Медведев сделал попытку продолжить евгенику Филипченко: без одиозного наименования это была честная демографическая статистика.) О различии стилей двух русских пионеров евгеники не скажешь лучше, чем это сделал Филипченко при сравнении «Русского евгенического журнала» и «Известий Бюро по евгенике».

Кольцов и Филипченко задали должный уровень обсуждения круга проблем наследственных творческих способностей человека. На 1920-е годы приходится много замечательных работ, но еще больше поспешных обобщений, не имевших достаточного научного обоснования, обращенных к широкой публике. «РЕЖ» критиковал старую идею Мореля о вырождении (ей была посвящена книга врача И. К. Кондорского) и другую, о биологической трагедии женщины (в лекциях и книге проф. Нелидова), небрежное использование Сегалиным понятий генетики в его «Клиническом архиве» и, конечно, идею наследования приобретенных свойств и ее сторонников.

Филипченко настойчиво критиковал неоламаркизм. В Комакадемии одно время обсуждалась «биосоциальная» (она же «пролетарская») евгеника, опиравшаяся на опыт физкультурников, воспитателей, физиологов. Ее лидеры ставили во главу угла влияние среды и утверждали, что думать так выгодно пролетариату (за два-три поколения им удастся, с помощью тренировки, гигиены и улучшения питания и условий жизни, резко улучшить массы трудящихся в физическом и умственном отношениях). Им возразил Филипченко (и независимо Кольцов), что если бы влияние среды наследовалось, то угнетение в чреде веков большинства населения России должно было привести к его наследственной неполноценности.

«Клинический Архив Гениальности и Одаренности (Эвропатологии), посвященный вопросам патологии гениально-одаренной личности, а также вопросам одаренного творчества, так или иначе связанного с психопатологическим уклоном [и т. д.]» Г. В. Сегалина (5 томов за 1925–1930 гг.) включал статьи разного достоинства. Там печатались занятные патографические очерки, встречались содержательные работы дельных авторов, были и небрежные статьи дилетантов-энтузиастов. Тексты Сегалина демонстрировали его претензии на роль лидера в изучении высших умственных способностей человека. В статье, открывавшей журнал, он попытался, так сказать, поставить на место конкурентов – евгенические журналы, и указал на евгенику как угрозу одаренности (по его мнению, евгенический идеал исключает психические болезни, которые он трактовал как условие таланта).

В конце 1926 г., когда первые книжки журнала дошли до Москвы, Н. В. Попов прочел в заседании Русского евгенического общества доклад с критикой работ Сегалина и общего направления «Клинического архива». Обширный текст был напечатан в «РЕЖ» в 1927 г. (том V, вып. 3–4). Такой отклик не входил в планы Сегалина. Он ответил (т. IV, вып. 3, 1928) двумя статьями с критикой – не Попова, не Кольцова или «РЕЖ», – а работ Филипченко по статистическому обследованию людей интеллектуального труда Петрограда, упирая на то, что евгеника ученых не может, по его мнению, работать без эвропатологии.

Но эти статьи были – ничто, рядом с публикацией в университетской многотиражке: Твист. «Лекции господина Филипченко» («Студенческая правда», 14 января 1929). Большой авторитет Филипченко и его влияние среди биологов Ленинграда сделали его мишенью жестокой травли, организованной И. И. Презентом, которая привела к его ранней смерти (19 мая 1930). Жена и сын, Надежда Павловна и Глеб, пережили Ю. А. на 12 лет: они умерли в начале 1940-х в блокадном Ленинграде.

* * *

Приводим содержание 8 №№ журнала «Известия Бюро по евгенике» за 1922–1930 гг. и главные работы Ю. А. Филипченко по евгенике.


Наши выдающиеся ученые{9} Ю.А. Филипченко

«Der Schutz der geistigen Arbeiter, und

speziell der hochbegabten, ist eine

Hauptaufgabe der Rassenhygiene».

Lenz

Если с точки зрения евгеники группа ученых, как один из типичных представителей нашей интеллигенции, представляет особенный интерес, то в еще большей степени это можно сказать про тех немногочисленных, избранников, таланта, которых можно назвать выдающимися учеными. Однако как выбрать последних, не впадая при этом в нежелательный субъективизм?

Нельзя не признать, что в этом отношении мне улыбнулось исключительное счастье. В декабре 1921 года при Комиссии по улучшению быта ученых было организовано особое совещание из ряда специалистов для разделения всех петербургских ученых на группы по выдаче им так называемого дополнительного академического обеспечения.

Согласно особой инструкции при этом было установлено 5 категорий научных специалистов:

а) начинающие молодые ученые;

б) самостоятельные преподаватели и научные работники высших учебных заведений и научных учреждений;

в) крупные ученые с большим научным и научно-учебным стажем;

г) выдающиеся ученые, являющиеся инициаторами и виднейшими представителями в России крупных научных направлений и школ;

д) ученые мирового значения, а равно крупнейшие представители данной науки.

Таким образом, четвертая и пятая группа этой классификации и заключает в себе тех, кого можно назвать выдающимися учеными.

Конечно, при включении в эти группы одних и не включении других были сделаны ошибки, без которых не обходится ни одна человеческая работа. Однако самый состав комиссионного совещания гарантировал в этом вопросе большее беспристрастие и объективизм, чем если бы подобный выбор был сделан как-нибудь иначе. Во всяком случае, вторичный пересмотр списков полгода спустя, уже при несколько ином составе совещания и других условиях, внес в первоначальную редакцию состава двух высших групп ученых лишь очень незначительные изменения за исключением некоторых дополнений и перемещений.

Всего в четвертую и пятую группу первоначально было зачислено несколько больше 100 петербургских ученых. Этот первоначальный список (а не окончательный, который был утвержден в Москве) и послужил основой для моего специального обследования выдающихся ученых Петербурга, где их, конечно, гораздо больше, чем в других городах России. Однако при этом мною были сделаны некоторые существенные отступления от списка, которые должны быть оговорены.

Что касается до представителей пятой (высшей) группы, то они были включены в мой личный список подлежащих опросу лиц целиком – их оказалось 24 человека. Напротив, из четвертой группы я исключил всех медиков и инженеров, как представителей не столько теоретического, сколько более прикладного знания, которые в силу этого, мне казалось, не могут быть непосредственно сравниваемы с представителями других специальностей. Совершенно несомненно, что выдающийся хирург, гинеколог, инженер путей сообщения и т. п., даже если он является профессором и ученым, резко отличается по всем своим способностям и укладу ума от выдающегося философа, математика, историка и т. д. При этом сокращении число лиц из четвертой группы уменьшилось до 56 человек.

Словом, составленный мною для себя руководящий список содержал 80 имен различных представителей теоретического знания, среди которых и были распространены анкетные листы с рядом вопросов о них самих, о их предках, супругах, детях, причем многие из этих вопросов не ставились совсем в первоначальной анкете среди всех ученых вообще. Характер этих вопросов будет совершенно ясен из дальнейшего, почему мы можем здесь их не перечислять.

Всего мною было получено после 8 месяцев довольно энергичных усилий по сбору этого ценнейшего материала 60 ответов. Однако я решил пойти и дальше и быть более строгим, чем работавшее над этим вопросом совещание. Будучи членом обоих сессий последнего, я имел возможность учесть те оттенки научной квалификации лиц, включенных в четвертую группу, которые одного из них позволяют поставить уже на границе пятой, а другого приближают, напротив, к третьей. Разбив затем всех ответивших мне лиц по главным специальностям, я отвел слабейших (если можно так выразиться) представителей выдающихся ученых каждой, в результате чего у меня осталось только 50 анкет.

Если бы можно было опубликовать имена этих 50 лиц, которым, как и всем ответившим на анкету, позволяю себе высказать и здесь мою самую глубокую благодарность, то, вероятно, самый строгий критик должен был бы признать, что мною, действительно, было обследовано все то наиболее выдающееся, чем по праву может гордиться наша петербургская популяция ученых. Однако – «nomina sunt odiosa», почему мы приведем здесь лишь распределение их по специальностям.

Если сравнить это распределение по специальностям с распределением по специальностям петербургских ученых вообще (таблица XXII предыдущей статьи), то окажется, что разницы между ними нет – соотношение числа физико-математиков и представителей гуманитарных наук приблизительно одно и то же.

Таблица I. Специальности

...

1 Понимая под этим, как и дальше, упомянутых выше 80 лиц.

2 Понимая под этим, как и дальше, только 50 лиц.

Переходам к возрасту выдающихся ученых (все они были мужского пола), для которого имеются следующие данные:

Таблица II.

Определяя для каждого из этих рядов его среднюю величину (М) и квадратическое уклонение (?), получаем весьма близкие величины

Таким образом, выдающиеся ученые являются в среднем на 10 лет старше всех ученых вообще (см. таблицу II предыдущей статьи), а средний год их рождения весьма близок к среднему году рождения всех ученых, родившихся до 1880 года (с. 16) – обстоятельство важное для сравнения детности тех и других.

При рассмотрении второго вопроса, о происхождении выдающихся ученых, мы будем различать, как делали и для всех ученых вообще, с одной стороны, место рождения и происхождения их (понимая под последним место рождения отца), а с другой, национальность.

Данные для места рождения и происхождения приводятся в следующей таблице, отвечающей таблице под тем же номером в предыдущей статье [111] .

Таблица III. Место рождения и происхождения

Здесь, прежде всего, бросается в глаза, что первое место даже в смысле места рождения занимает центр с Поволжьем, т. е. исконно великорусские губернии. Второе заметное отличие от таких же данных для всех ученых вообще – это более слабая роль уроженцев Западного края: в качестве места происхождения он перемещается со второго места на третье, а в качестве места рождения – с третьего на пятое; нечто подобное испытывает и Петербург. Вообще по месту своего происхождения около половины обследованных нами выдающихся ученых происходят из чисто великорусских губерний и около четверти из украинских и вообще южнорусских: для всех ученых вообще соответствующие цифры несколько ниже (0,40 и 0,17).

Вопрос о происхождении жен выдающихся ученых на основании данных анкеты не мог быть выяснен с такой же полнотой, почему мы не приводим относящихся сюда цифр. Отметим лишь, что здесь, вероятно, чисто случайно, первое место принадлежало уроженкам Южной России (31 %), затем центральных губерний (27 %) и Петербурга (16 %), но было не вполне ясно, откуда родом их отцы.

Относительно национальности выдающихся ученых и их жен мы могли извлечь из анкеты следующие данные:

Таблица IV. Национальное происхождение

По поводу этих данных следует заметить, что национальное происхождение жен характеризовалось (обычно очень кратко) самим автором анкеты, а относительно своего собственного он сообщал более подробные данные о национальности своего отца, матери, а также о примеси иноплеменной крови у предков. Поэтому процент жен чисто русского происхождения кажется нам несколько больше истинного, а жен смешанного происхождения несколько ниже его, ибо в некоторых случаях примесь иноплеменной крови у предков, вероятно, не отмечалась. Что касается до национального происхождения самих выдающихся ученых, то процент часто русских элементов здесь почти такой же, как и у всех ученых вообще (56 и 57,3), напротив, лиц смешанного происхождения заметно больше (26 вместо 16,7), а чисто иностранного заметно меньше (18 вместо 26), чем в общей популяции Дома ученых. Таким образом, здесь приходится отметить несколько меньшее участие иностранного элемента, что же касается до характера последнего, то среди лиц смешанного происхождения им чаще всего является немецкий или шведский (в 9 случаях из 13), а среди чистых иностранцев еврейский (в 4 случаях из 9). Заметим, что отмечаемая некоторыми чисто русскими лицами возможность отдаленного участия татарской крови не принималась нами во внимание, как отчасти входящая в понятие «русского». Относительно выдающихся ученых у нас имелись данные и о их сословном происхождении, приводимые ниже в следующей таблице.

Таблица V. Сословное происхождение (сословие отцов)

Если сравнить эти данные с известной статистикой Декандоля для иностранных членов Парижской Академии наук, согласно которой 41 % их происходил из высших слоев общества, 52 % – из верхов среднего сословия и только 7 % из низшего сословия, то нельзя не признать, что наши петербургские выдающиеся ученые происходят из гораздо более демократической среды. Для общей популяции петербургских ученых мы располагали данными о профессии как их отцов, так и отцов их супругов (см. таблицы VII и VIII предыдущей статьи). При этом оказалось, что более квалифицированными профессиями занималось 36 % отцов ученых и около 29 % отцов их супругов. Для выдающихся ученых мы можем привести данные о профессиях не только их отцов и отцов их жен, но и их братьев. Эти данные приводятся вместе в следующей таблице.

Таблица VI. Профессия

Мы видим, таким образом, что процент представителей более высоко квалифицированных профессий не только превосходит среди отцов выдающихся ученых такой же процент для отцов их жен, но и значительно выше соответствующего процента для отцов всех ученых вообще (46 % и 36 %). Еще выше, как и следовало, впрочем, ожидать, поднимается он среди братьев выдающихся ученых, большинство которых занято более высоко квалифицированными профессиями. Говоря о профессиях, нельзя обойти молчанием вопроса о профессии жен выдающихся ученых. Мы видели уже, что у всех ученых вообще приблизительно две трети жен заняты домашним хозяйством, а около одной трети заняты особой профессией, причем ею чаще всего является педагогическая и медицинская (см. табл. X предыдущей статьи и с. 14). Вот такие же данные для выдающихся ученых.

Таблица VII. Профессия

Здесь особенного различия с отношениями у всех ученых вообще уже не наблюдается. Так же, как и там, часть жен, а может быть, и сестер-педагогов правильнее, вероятно, причислить к домашним хозяйкам, так что последних и здесь, будет около двух третей. Распределение остальных жен и сестер по другим профессиям носит приблизительно тот же характер, насколько этого допускают наши малые цифры. Заметим еще, что жены-ученые имеют обычно одну специальность с мужем. Переходим к детности выдающихся ученых, из которых, как видно и из других приведенных выше цифр, женаты 45, т. е. 90 %. Число детей у них видно из следующей таблицы.

Таблица VIII. Детность выдающихся ученых

Получается та же картина, что и у всех ученых вообще. Определяя среднюю величину этого рода, получаем М = 2,22 для всех и М = 2,85 для одних детных, тогда как соответствующие средние для общей популяции ученых 1,78 и 2,51. Словом, размножение выдающихся ученых идет тем же темпом, как и всех ученых вообще, причем этот темп трудно признать мало-мальски нормальным. Прежде чем анализировать дальше этот вопрос, сообщим некоторые сведения о детях выдающихся ученых, сравнимые с тем, которые были приведены для всех ученых вообще в таблицах XIII–XVI предыдущей статьи.

Таблица IX. Пол детей

Здесь, таким образом, никакого различия со всеми учеными и с обычной нормой нет.

Таблица X. Годы рождения детей

Если определить здесь среднюю величину ряда и его квадратическое уклонение, то мы получим:

...

М… 1894 год

?… около 12 лет.

Таким образом, здесь средний возраст родителей и детей отличается, как и в общей популяции ученых, приблизительно на 30 лет.

Благодаря молодости многих из детей выдающихся ученых, а также из-за событий последних лет сведения об их профессиях отличаются, как и для детей всех ученых вообще, большой неполнотой. Приведем, однако, и эти данные.

Таблица XI. Профессии детей

Как и у детей всех ученых вообще, здесь наблюдается заметное преобладание наиболее высококвалифицированных профессий над всеми другими. В частности, среди сложившихся детей выдающихся ученых чуть не половина оказывается учеными же – обстоятельство, представляющее большой интерес, но отчасти ослабляемое скудостью наших данных по этому вопросу.

Таким образом, как в отношении числа детей, так и в отношении их различных качеств (пол, возраст, профессия) наши выдающиеся ученые не отличаются заметно от всех ученых вообще. Особенный интерес в силу этого приобретают некоторые дополнительные подробности, установленные для выдающихся ученых и оставшиеся невыясненными для всей популяции.

Прежде всего, является ли низкая детность ученых результатом падения рождаемости, наблюдаемого почти всюду за последнее время, или они происходят сами от малодетных родителей? На это отвечает следующая таблица, в которой указано, сколько детей имели отцы выдающихся ученых.

Таблица XII. Детность отцов

Средняя величина этого ряда равна 5,11, т. е. число детей у отцов выдающихся ученых было в среднем почти в два раза больше, чем у них самих.

Что это резкое падение рождаемости выдающиеся ученые разделяют со всеми учеными вообще, видно из того, что и по данным В. М. Штейна среднее число детей у представителей одесской профессуры близко к двум, а у их отцов было около шести [112] .

Чем, однако, обусловливается это падение рождаемости – тем, что мы имеем дело с учеными, как таковыми, или с учеными, как с частью нашей интеллигенции? На этот вопрос отвечает следующая таблица, где приведены данные о числе детей у братьев и сестер выдающихся ученых, причем здесь взяты лишь те из них, у кого, как и у родителей, были дети.

Таблица XIII. Детность братьев и сестер

Если откинуть последний – единственный в своем роде и, несомненно, редкий случай семьи из 12 детей, то среднее число их у сестер выдающихся ученых падает до 3,17. Таким образом, сильное падение рождаемости по сравнению с предыдущим поколением отнюдь не является уделом только ученых, а свойственно в той же степени и другим группам нашей интеллигенции, вызываясь экономическими, а также другими причинами. В последнем убеждает нас то обстоятельство, что никакой связи между числом детей у выдающихся ученых и числом детей у их отцов нет: бездетные и малодетные ученые происходят как от малодетных, так и от многодетных отцов, и процент корреляции здесь близок к нулю (= +0,055). Чрезвычайно интересен вопрос, каким по счету ребенком был выдающийся ученый у отца, данные о чем приводятся в следующей таблице.

Таблица XIV. Каким по счету ребенком был выдающийся ученый в семье отца

Этот вопрос обсуждался уже в цитированной выше работе Штейна по данным для одесской профессуры в связи с учением Пирсона о низких качествах первенцев. Напротив, все данные Штейна указывают на решительное предрасположение к профессуре именно у первенцев, и то же самое говорят наши цифры. В самом деле, если мы вернемся к таблице XII, то увидим, что 12 из 50, или одна четверть, отцов выдающихся ученых имела 1 и 2 детей, следующие 13, т. е. вторая четверть, – 3 и 4 детей, еще 13, или третья четверть, – 5–6 детей, а все остальные, т. е. последняя четверть, свыше 6 детей. Иначе говоря, этот ряд разделяется медианой и двумя квартилями в духе Гальтона таким образом:

Ясно, что при отсутствии особого предрасположения к данной профессии среди ее представителей должно быть в четыре раза больше первых и вторых сыновей в семье, чем седьмых, восьмых и т. д., и вообще шансы при этом распределяются так:

Отсюда легко вычислить ожидаемое число для каждой из этих 4 групп при общем числе, равном 50, и сравнить их с действительными или наблюдаемыми цифрами. При этом имеем:

Таким образом, наблюдаемые цифры значительно ниже ожидаемых в правой половине ряда и значительно выше в пределах первого квартиля. Последнее обусловливается именно обилием первенцев (23), а отнюдь не вторых сыновей (9), так что и наши данные решительно говорят за то, что у первенцев гораздо больше шансов стать выдающимися учеными – по крайней мере, почти половина наших выдающихся ученых состоит из первенцев.

В анкетах для выдающихся ученых были поставлены специальные вопросы о наличии выдающихся родственников, с одной стороны, и дефективных, с другой. Первый из этих вопросов ставился, кроме того, и по отношению к жене выдающегося ученого.

Конечно, в понятие «выдающегося» человека может вкладываться самый разнообразный смысл, однако когда на данный вопрос отвечают лица, признаваемые довольно согласно за «выдающихся ученых», то мы вправе ожидать большего единообразия, чем если бы на это отвечали какие-нибудь другие лица. Вот почему эти данные представляют особенный интерес.

Характерно, прежде всего, что наличие выдающихся родственников самих ученых отмечено в 40 анкетах и отсутствует лишь в 10, что же касается до их жен, то среди них обладают выдающимися родственниками лишь 20 и не имеют их 25. Эти цифры, конечно, говорят сами за себя.

В каком, однако, родстве находятся эти выдающиеся родственники к ученым и их женам? На это отвечает следующая таблица.

Таблица XV. Выдающиеся родственники

Конечно, эти данные слишком малочисленны, чтобы строить на них какие-либо выводы. Однако здесь заметно бросается в глаза большее влияние рода матери, а не рода отца, особенно если учесть два обстоятельства, а именно что родственники по матери обычно менее известны, с другой же стороны, многими несомненно несколько переоцениваются качества отца. Нельзя не отметить, что и Штейн на основании своего материала склоняется к тому, что преобладают случаи передачи даровитости по женской линии над мужской, т. е. «что проводником даровитости является женщина» [113] . Что касается до дефективных родственников, то наличие их не указано (но большей частью с пометкой – неизвестно) в 28 анкетах и отмечено в 22. О характере этих родственников дает представление следующая таблица.

Таблица XVI. Дефективные родственники выдающихся ученых

Если мы вспомним, что согласно данным таблицы XVII предыдущей статьи к общей популяции ученых как алкоголизм, так и душевные болезни свойственны приблизительно 12 % семей, то распространение алкоголизма у родственников выдающихся ученых почти не выходит из пределов этой общей нормы, но зато распространении душевных болезней превышает ее почти в три раза. Невольно вспоминаются слова Гальтона о частом распространении сумасшествия среди родни высоко одаренных людей, нашедшие себе затем подтверждение в работах и других исследователей.

Среди нашего материала дефективные родственники (кроме алкоголиков) попадались опять-таки значительно чаще по женской линии, чем по мужской. Быть может, при передаче психических уклонений от нормы, как в сторону плюса, так и в сторону минуса действительно имеет место ограниченная полом наследственность? Этот вопрос, конечно, пока может быть нами только поставлен чисто предположительно.

Нам остается сказать еще несколько слов об энергии и здоровье выдающихся ученых, с одной стороны, и об их специальных способностях, помимо научно-исследовательской, с другой.

В нашей анкете, между прочим, имелся такой вопрос: «Принадлежите Вы к людям крепкого или слабого здоровья, повышенной или пониженной энергии?» Характерно, что из 50 лиц 34 признали себя людьми крепкого здоровья, а 32 – людьми повышенной энергии (в половине всех ответов соединились оба этих качества), тогда как слабое здоровье было отмечено лишь в 6 анкетах, а пониженная энергия всего в 3. Мы не склонны, однако, придавать этим цифрам особенного значения, так как среди лиц «пониженной энергии» – оказались два таких имени, которыми особенно гордится русская наука и которые приписали себе это качество едва ли с достаточными основаниями.

Интереснее распределение специальных способностей (помимо научно-исследовательской) среди выдающихся ученых. Они были отмечены авторами 39 анкет, тогда как в 11 анкетах эти способности не были указаны, из чего однако ни в коем случае не следует, что они отсутствуют, хотя бы даже писалось «нет». Вот каково распределение этих способностей.

Таблица XVII. Специальные способности

Помимо того, несколькими лицами были отмечены память и педагогические способности, но то и другое, вероятно, имеется у большинства.

В большинстве случаев эти способности наблюдались не одиночно, а в различных сочетаниях друг с другом, для анализа которых наш материал, во-первых, слишком мал, а во-вторых, вопрос этот тесно связан с вопросом о наследовании данных способностей, разбор которого уже не входит здесь в нашу задачу.

Из рассмотрения же приведенных выше цифр вытекает, как нам кажется, что значительная часть наших выдающихся ученых является, во-первых, хорошими организаторами, во-вторых, лицами, обладающими литературный талантом, и, в третьих, не лишенными и чисто художественных способностей.

Таковы те данные, которые можно было извлечь чисто статистическим путем из предпринятого нами обследования выдающихся ученых Петербурга. К чему же приводит нас этот во многом неполный и, может быть, даже бледный очерк?

Прежде всего, по многим своим особенностям выдающиеся ученые не отличаются сколько-нибудь заметно от всех ученых вообще. Это справедливо для распределения их по главным специальностям, вопросов, связанных с происхождением, если трактовать их в самых общих чертах, не останавливаясь на деталях происхождения и профессии жен и, наконец, детности, т. е. числа, пола и профессии детей. Основываясь на данных Штейна для одесской профессуры, мы думаем, что и резкое падение рождаемости у выдающихся ученых и их братьев и сестер по сравнению с прошлым поколением, а также преобладание среди выдающихся ученых первенцев свойственны (последнее, быть может, в несколько меньшей степени) и всем вообще ученым.

Однако между обследованными нами выдающимися учеными и всеми учеными вообще имеются и некоторые различия. Прежде всего, здесь бросается в глаза полное отсутствие женщин: при распределении ученых по группам академического обеспечения ни одна из женщин-ученых не была включена в пятую и в четвертую группу, да и в третью уже довольно обширную группу их было включено очень немного. Затем средний возраст выдающихся ученых заметно превышает средний возраст всех ученых вообще: вместо пятидесятилетнего у последних мы сталкиваемся почти с шестидесятилетним у первых.

Еще интереснее три других обстоятельства, которые должны быть особо отмечены. Во-первых, среди выдающихся ученых наблюдается большее богатство русскими элементами, как в смысле места их происхождения, так отчасти и национальности по сравнению с общей популяцией. Во-вторых, значительно больший процент их имел отцов, занятых более высококвалифицированными профессиями, что в еще большей степени бросается в глаза у братьев выдающихся ученых. В-третьих, у них наблюдается заметное обилие как выдающихся, так и душевнобольных родственников, причем в обоих этих отношениях как будто род матери имеет большее значение, чем род отца.

Эти последние обстоятельства убеждают нас лишний раз в том, что лица, которых можно признать выдающимися учеными, делаются такими не под влиянием своих собственных усилий или каких-нибудь случайных обстоятельств, а под влиянием той силы, которая больше всего делает каждого из нас тем, что он есть, т. е. под влиянием наследственности. Подобно многому другому, и выдающиеся ученые рождаются, а не творятся.

Эта несомненная истина вызвала те глубоко правильные слова Ленца, которые мы позволили себе поставить в виде эпиграфа к настоящей статье: «Защита работников интеллигентного труда и особенно наиболее одаренных из них является одной из главных задач евгеники».

Особенно следует памятовать эту бесспорную истину теперь у нас в России. Мы не можем пройти молчанием, что за те 10 месяцев, которые прошли с момента составления первого списка ученых четвертой и пятой группы до отпечатания этих строк, из включенной в эти группы сотни лиц 7 уже унесены смертью, а 3 совсем покинули пределы России. И это теперь, когда внешние условия жизни, безусловно, сильно изменились к лучшему, а сколько выдающихся ученых было потеряно Россией за предыдущие четыре года!

Никакой естественный прирост не может, конечно, восполнить этих потерь, и если последние будут продолжаться в той же пропорции и дальше, то очень скоро мы можем дойти до того отсутствия талантливых людей в нашей среде, которое Пирсон глубоко правильно считает «худшим из зол, могущих постигнуть нацию».


Действительные члены Академии наук за последние 80 лет (1846–1924){10} [114] Т. К. Лепин, Я. Я. Лус, Ю. А. Филипченко

АКАДЕМИИ НАУК

по случаю ее 200-летнего юбилея посвящают авторы

В первых двух номерах «Известий Бюро по евгенике» была сделана попытка подвести итоги тому евгенически ценному матерьялу, который представляют из себя современные представители науки и искусства в Ленинграде. Настоящая работа рассматривает тот же вопрос уже, так сказать, в историческом разрезе, специально останавливаясь на тех виднейших представителях русской науки, которые были объединены в своей деятельности вокруг Академии наук за последние 80 лет ее существования. Остановимся прежде всего на составе действительных членов Академии наук за все 200 лет ее деятельности, и тогда нам станут гораздо яснее предмет и границы настоящего исследования.

1. Состав действительных членов Академии наук за 200 лет

По этому вопросу нам не приходилось производить каких-либо самостоятельных изысканий, так как он обстоятельно разработан в труде Б. Л. Модзалевского, изданном Академией в 1908 году [115] , из которого мы и заимствуем все приводимые ниже данные.

Первые действительные члены Академии наук были назначены в январе 1725 года: это были профессор математики Яков Герман и профессор физики Христиан Мартини. Затем в течение 1725 года в состав академии вошел ряд других лиц, и к концу этого года в ней было уже 16 действительных членов. Все это были иностранные, по большей части довольно крупные ученые, но среди них не было ни одного русского, и академия носила чисто немецкий характер.

Так же обстояло дело и в течение следующих лет: за время с 1725 по 1749 год в академию вошло 57 действительных членов, из которых 6, т. е. 101/2%, были русскими. Приведем имена этих первых русских академиков, а также годы их избрания и кафедру:

...

Ададуров В. Е. – 1733 – ад. высшей математики.

Теплов Г. Н. – 1742 – ад. по ботанике.

Ломоносов М. В. – 1742 – ад. физического класса, позже проф. химии.

Тредьяковский В. К. – 1745 – проф. элоквенции.

Крашенинников С. П. – 1745 – ад., позже проф. натуральной истории.

Попов Н. И. – 1748 – проф. астрономии.

В течение двух следующих четвертей XVIII века приток русских сил стал значительно больше; среди академиков появляются имена Румовского, Лепехина, Озерецковского, Зуева, Соколова и других, однако и за эти 50 лет из 51 академиков, вошедших в состав Академии наук, только 19, т. е. около одной трети, были русскими (см. дальше таблицу I). В общем же за первые 75 лет существования академии, приходящиеся на XVIII век, было избрано 108 действительных членов, из которых на долю русских пришлось только 25 мест, т. е. всего 23 %.

Положение дел осталось тем же самым и в первой четверти XIX века: как видно из приводимой дальше таблицы I, за первые 100 лет существования Академии Наук в нее вошло 138 действительных членов, русских же среди них было только 34, т. е. 24!/2 %. Напомним, что в то время и все научное руководство Академией наук находилось в чисто немецких руках; на «престоле» непременного секретаря прочно сидела «династия Эйлера», правившая академией в течение 87 лет: Иоганн Альбрехт Эйлер, сын великого Леонарда Эйлера, был конференц-секретарем с 1769 до 1800 года, затем его заменил в должности непременного секретаря муж его дочери Н. И. Фус (Fuss), бывший непременным секретарем до своей смерти в 1825 году, после чего эта должность перешла к его сыну П. Н. Фусу – также до самой его смерти в 1855 году.

В 1841 году в жизни Императорской академии наук произошло очень важное событие: с ней была слита в виде Отделения Русского языка и Словесности Российская Академия, заключавшая в своем составе исключительно русские элементы. Благодаря этому за период времени с 1825 по 1849 год, как видно из таблицы I, на 28 иностранцев, вошедших в состав Академии наук, пришлось уже 29 русских академиков, из которых 20 были до 1841 года членами Российской академии. В списках академиков именно с этого года появляются имена митрополита Филарета, Арсеньева, Вяземского, Жуковского, Крылова, Панаева, Погодина и др.

Конечно, первоначально от этого общий характер двух других отделений академии изменился довольно мало, но уже начиная с 1846 года при пополнении личного состава членов академии начинают появляться преимущественно русские имена. Укажем для примера, что тогда как с 1842 по 1845 год в академию были избраны Бетлинг, Гельмерсен, Куник, Лобанов, Мурчисон и Миддендорф, с 1846 по 1849 год вошли в состав академиков Кочетов, Коркунов, Ковалевский, Рупрехт и Срезневский.

После 1850 года в Академию наук нередко избирались лица, носившие немецкие фамилии, но это были большею частью уже не иностранцы, приехавшие в Россию из Германии и других стран, а лица, родившиеся в России от обрусевших в ней иностранцев, и делать различие между русскими и иностранными членами академии становится уже довольно затруднительно. Во всяком случае между 1850 и 1874 годами настоящих приезжих иностранцев среди академиков было уже не больше десятка. Словом, с середины прошлого века Академия наук становится уже действительно Российской, хотя это наименование было присвоено ей только в 1917 году.

О движении личного состава академиков по двадцатипятилетиям дает наглядное представление следующая таблица, составленная нами по «Списку членов Императорской Академии наук» Б. Л. Модзалевского, дополненному позднейшими данными [116] .

Таблица I. Число действительных членов Академии наук, входивших в ее состав по двадцатипятилетиям

2. Границы и характер настоящего исследования

Таким образом, история Академии наук в смысле состава ее действительных членов естественно распадается на два периода: период иностранный – до 40-х годов прошлого столетия, когда большинство академиков (около трех четвертей всего состава) были иностранцами, и период русский – после 1850 года, когда вновь избираемые члены оказывались в громадном большинстве русскими. Границей этих двух периодов можно принять 1845–1846 годы, потому что, как выше было отмечено, именно начиная с 1846 года среди списка новых академиков начинают преобладать русские имена.

С точки зрения евгеники обследование академиков первого из этих периодов (1725–1845) не менее интересно, чем обследование академиков второго (1846–1924). Однако разработка материалов по этим двум периодам должна носить уже довольно различный характер. Относительно академиков первого периода центр тяжести должен лежать не столько в выяснении их происхождения (которое для многих теперь и установить уже довольно трудно), сколько в изучении судьбы и характера их потомства. Напротив, при обследовании академиков второго периода мы, главным образом, должны обратить внимание на их собственный генезис, а уже затем на их потомство, которое у многих еще не могло достаточно выявить себя.

В настоящей работе мы остановимся исключительно на академиках второго периода, вошедших в состав академии за последние 80 лет ее существования, так как они гораздо ближе к нам и тем самым более интересны. К тому же и собирание данных об этой группе лиц гораздо легче изучения академиков первого периода и особенно судьбы их потомства. Последняя задача много труднее, и Бюро по евгенике не надеялось выполнить ее сколько-нибудь успешно; к тому же за нее предполагало взяться другое лицо.

Таким образом, в дальнейшем мы будем иметь дело лишь с теми действительными членами Академии наук, которые вошли в ее состав после 1845 года. Число их равно 150, что составляет 44 % общего числа академиков за 200 лет существования Академии наук.

Для собирания сведений об этих лицах нами была выработана особая анкета с рядом вопросов о самом академике, его родителях и других родственниках по восходящей и боковой линиям, а также о жене данного лица и ее родных и об их детях и внуках. Характер этих вопросов будет вполне ясен из дальнейшего изложения.

Для заполнения подобных анкет нами был широко использован прежде всего литературный материал, т. е. некрологи, различные юбилейные издания [117] , а также curricula vitae и другой архивный материал, имевшийся в Конференции и в Архиве Академии наук. Однако эти данные не давали ответа на целый ряд интересующих нас вопросов. Ввиду этого пришлось обратиться к собиранию сведений путем личного опроса и заполнения анкет или самими академиками, или близко знавшими их лицами. Относительно ныне здравствующих академиков сделать это было нетрудно, так как все они чрезвычайно охотно отозвались на обращение к ним Бюро по евгенике и сообщили все нужные для нас сведения. Гораздо труднее было собрать многие нужные для общей картины данные относительно умерших членов академии, которые, конечно, среди подлежащих нашему изучению 150 лиц составляли большинство. И здесь нам на помощь пришли прежде всего все нынешние академики, охотно сообщавшие нам все, что им было известно об их умерших товарищах и предшественниках. Столь же незаменимой оказалась помощь в этом деле и других лиц, близко знавших покойных академиков, и прежде всего их ближайших родственников и друзей. Только благодаря этой исключительной внимательности и сочувствию к нашей работе всех упомянутых здесь лиц последняя могла быть доведена до конца и ей удалось придать известную законченность.

Прежде чем переходить к изложению полученных нами данных, мы пользуемся случаем выразить здесь нашу самую глубокую благодарность всем тем лицам, которые пришли нам на помощь в этой работе и которых так много, что мы затрудняемся назвать здесь имена их всех. Впрочем, одно имя должно быть все же особо отмечено – это имя непременного секретаря академии С. Ф. Ольденбурга, которому мы обязаны больше, чем кому-либо другому, и который от самого начала нашей работы – почти два года тому назад – и до самого ее окончания следил за ней с живейшим вниманием и давал нам множество полезных советов и указаний, которых нельзя было найти ни в каких источниках.

3. Время рождения и группировка нашего материала

Хотя с точки зрения статистического исследования цифра 150 и очень невелика, но для целей евгенической работы нашу группу академиков непременно нужно разбить на подгруппы, чтобы получить в них более однородный материал. Если не сделать этого, нам придется рассматривать вместе весьма несходные друг с другом элементы. Например, в нашем общем материале имеются, с одной стороны, академики Кочетов и Павский, родившиеся оба в 1787 году, а с другой, академики Крачковский, Ферсман и Успенский, родившиеся все в 1883 году. Расстояние между годами рождения тех и других равно 96 годам, т. е. той цифре, которая обычно отделяет друг от друга три человеческих поколения – иначе говоря, первые два могли бы относиться к последним трем, как прадеды к правнукам.

Если мы обратимся прежде всего к годам рождения всех наших 150 академиков, объединив их по десятилетиям, то оказывается, что наилучшая и наиболее естественная группировка получится при разделении их на четыре группы, каждая из которых охватывает приблизительно 20 лет, т. е. одну четверть подлежащего нашему рассмотрению периода времени. Эти группировка приводится в таблице II.

Таблица II. Годы рождения

Однако эти четыре периода, обозначенные в таблице как 1, 2, II и III, заключают в себе различное число лиц: на два последних приходится точно по 50 человек, тогда как два первых заключают каждый лишь по половине этого числа. Вот почему, как это указано и в таблице, мы предпочитаем объединить 1 и 2 вместе в период I, и тогда приведенные в таблице данные позволяют сделать следующие выводы:

...

Период I 1846–1883 преобладание (60 %) среди избираемых лиц, родившихся в 10-х и 20-х годах прошлого столетия;

Период II 1883–1905 преобладание (58 %) лиц, родившихся в 30-х и 40-х годах его;

Период III 1906–1924 преобладание (76 %) лиц, родившихся в 50-х и 60-х годах XIX века.

Экстраполируя, не трудно предсказать, что в ближайшую четверть века это преобладание перейдет к лицам, родившимся в эпоху 70-х и 80-х годов, которые наложат на нее так же свой отпечаток, как на период времени между 1906 и 1924 годами лег отпечаток лиц, родившихся в 50-х и 60-х годах, и т. д.

Это деление наших 150 академиков по трем группам, каждая по 50 человек (своего рода «терцили» в духе Гальтона), для нас очень важно, и в дальнейшем мы все время будем иметь его в виду, обозначая эти группы в следующих таблицах римскими цифрами I, II, III.

Не менее важно и другое деление наших 150 академиков – по их специальностям. В этом отношении проще всего держаться деления Академии наук на ее три отделения: Физико-Математических наук, Исторических наук и Филологии, Русского языка и Словесности. В дальнейшем мы будем пользоваться для них сокращенными обозначениями ФМ, ИФ, PC. Приток академиков по этим трем отделениям в течение наших трех периодов представлен в таблице III.

Таблица III. Годы рождения

Эта таблица говорит еще довольно мало о более узких специальностях наших академиков. Ввиду этого мы произвели распределение их по отдельным предметам, воспользовавшись для отделений ФМ и ИФ существующим на этих отделениях делением на кафедры, причем для удобства некоторые близкие кафедры соединялись нами в одну рубрику. Что касается до отделения PC, где разделения на кафедры нет, то группировку по специальностям мы произвели, пользуясь любезными указаниями академика В. М. Истрина, которому позволяем себе и здесь высказать нашу глубокую благодарность. Все эти данные сведены в следующей таблице.

Таблица IV. Распределение по кафедрам и специальностям

Как видно из этой таблицы, отделения ИФ и PC имеют связующее звено в лице русской истории. И действительно, тогда как академики Калачов, Дубровин, Васильевский, Лаппо-Данилевский, Ключевский и другие состояли членами отделения ИФ, академики Булгаков (митрополит Макарий), Соловьев, Бестужев-Рюмин и еще некоторые были членами отделения PC.

Быть может, в некоторых отношениях было бы даже правильнее соединить академиков обоих гуманитарных отделений в общую группу и противопоставлять их академикам отделения ФМ. Однако, как мы дальше увидим, между представителями отделений ИФ и PC замечается ряд интересных различий, почему при группировке академиков по специальностям мы будем придерживаться деления их по трем отделениям, не останавливаясь на распределении по отдельным кафедрам. Вместе с делением по нашим трем периодам – I, II, III – группировка по трем отделениям – ФМ, ИФ и PC – будет фигурировать почти во всех следующих таблицах.

К этим двум группировкам – по времени избрания и по основной специальности – было чрезвычайно заманчиво присоединить и третью: по степени научной квалификации. Не может быть сомнения в том, что в некоторых случаях в состав академии входили лица, научные заслуги которых были не так велики, в других же случаях мы имеем в лице того или иного академика ученого, являющегося гордостью не только русской, но и мировой науки. Достаточно сопоставить имена Чебышева и Алексеева, бывших в одно даже время академиками по кафедре математики, Шахматова и Кочетова, А. О. Ковалевского и Штрауха и многих других, чтобы справедливость этого замечания стала бы ясна сама собой.

Наша работа во много раз выиграла бы, если бы мы могли выделить из общей совокупности 150 академиков хотя бы 20–30 наиболее выдающихся имен и сумели бы уловить некоторые характерные особенности этих последних. Однако подобная работа квалификационного характера чрезвычайно трудна, и едва ли она оказалась бы под силу и гораздо более компетентной коллегии, чем авторы настоящего очерка.

Поэтому мы были вынуждены отказаться от этого намерения и ограничиваемся только двумя установленными выше группировками. По многим вопросам нам придется, однако, отмечать имена тех или других членов академии, и некоторые из этих имен будут, конечно, говорить сами за себя.

4. Возраст при избрании и продолжительность жизни

Вслед за вопросом о времени рождения наших академиков естественно встает вопрос о том возрасте, который имел каждый из них при избрании в действительные члены Академии (не делая в этом отношении различия между тем, избиралось ли данное лицо адъюнктом, экстраординарным или ординарным академиком). Данные по этому вопросу, разбитые, с одной стороны, по нашим трем периодам, с другой, по трем отделениям Академии, приводятся в следующей таблице, в которой возрасты объединены по пятилетиям и наверху указан лишь центральный год для каждого такого пятилетия (27 вместо 25–29, 32 вместо 30–34 и т. д.).

Обращаясь к рассмотрению данных этой таблицы, мы должны констатировать прежде всего, что возраст избираемых в Академию заметно повышается от первого периода к третьему, что лучше всего видно по приведенным справа данным о приблизительном среднем возрасте для каждой группы (эти средние для удобства нами здесь округлены до единицы или половины). Несомненно, это повышение возраста является продолжением процесса, начавшегося значительно раньше 1845 года, так как в XVIII веке число академиков, не достигших 30 или 40 лет, было значительно больше. В нашем материале средний возраст избираемых оказался равным 48,36 годам, тогда как И. И. Янжул указывает в своей работе, что средний возраст всех вступивших в Академию с 1725 по 1907 год составляет 39 л. 6 м. 20 дн., т. е. на 9 лет меньше (других данных на этот счет он, к сожалению, не приводит). То же самое и без всякого вычисления средних наглядно видно, если мы сопоставим число академиков, имевших при избрании возраст моложе 40 лет: в течение нашего периода I таких было избрано 21 (42 %), в течение периода II–11 (22 %) и в течение периода III – только 4 (8 %).

Что касается до распределения по отделениям, то средний возраст избираемых по отделениям ФМ и ИФ довольно близок друг к другу и ниже общего среднего возраста. Напротив, члены отделения PC избираются в среднем на несколько лет старше, как это видно из приблизительных средних, сопоставленных в таблице V.

Таблица V. Возраст при избрании в Академию

В дополнение к последней приведем имена тех академиков, которые были избраны или моложе 35 лет, или старше 65, и год их избрания. Итак, были избраны:

С другой стороны, были избраны:

Этих имен достаточно, чтобы показать, что какой-либо определенной зависимости между возрастом избрания и научною квалификацией академиков, по-видимому, не существует. Как среди избираемых в более молодом, так и среди избираемых в более преклонном возрасте попадаются и более крупные, и менее известные имена. Если Марков, Шахматов и Коржинский вступили в члены академии очень молодыми, то Бредихин, И. П. Павлов, П. Г. Виноградов, М. М. Ковалевский и другие были избраны, имея под 60 или даже за 60 лет от роду. Вообще, по-видимому, возраст избрания в академию есть производное самых различных обстоятельств, причем здесь имеют значение и самые случайные причины (вроде, например, наличности вакантной кафедры), так что установить какую-либо зависимость между ним и чем-либо другим чрезвычайно трудно.

Продолжительность пребывания действительных членов в Академии с чисто евгенической точки зрения менее интересна. К тому же вопрос этот уже был обстоятельно разобран в его работе И. И. Янжулом, который приходит к заключению, что средняя продолжительность пребывания в академии ее членов заметно увеличилась: в XIX веке она составляла 20 л. 8 м. 18 дн., тогда как в XVIII веке только 16 л. 5 м. 3 дн.

В той же работе подробно разбираются все данные о продолжительности жизни академиков, умерших до 1907 года (по данным списка Б. Л. Модзалевского). Однако здесь наши данные, охватывающие и те 17 лет, которые прошли с 1907 года, представляют больший интерес, почему мы и приводим их здесь полностью в виде таблицы VI, в которой продолжительность жизни умерших членов академии (103 из наших 150) также объединена по 5-летним периодам. Заметим, что в этой таблице наши периоды II и III соединены вместе, так как из действительных членов, избранных в период II, скончалось 42 лица и из академиков, выбранных в течение периода III, – 11, т. е. умерших за эти два периода оказывается почти столько же, сколько и академиков периода I, из которых теперь уже никого нет в живых.

Данные этой таблицы представляют также очень большой интерес, если разобраться в них более подробно. Прежде всего из них видно, что средняя продолжительность жизни в пределах каждого из различаемых нами здесь периодов по 40 лет каждый очень близка у представителей всех трех отделений Академии. Правда, в первом из этих периодов она кажется несколько выше у членов отделения ИФ, но это объясняется всецело тем, что оба других отделения потеряли по одному из своих сочленов в еще очень молодом возрасте: математик Е. И. Золотарев скончался, имея всего 31 год отроду, а историк русской литературы П. П. Пекарский – 44 года от роду.

Таблица VI. Продолжительность жизни

Точно так же если мы сравним среднюю продолжительность жизни академиков, избранных в течение периода I (до 1883 года), с продолжительностью жизни избранных во второй и третий период (после этого года), то мы увидим некоторое понижение, но очень небольшое – всего на каких-нибудь 11/2 года.

Последний результат может показаться неожиданным, если вспомнить, что после 1917 года, в годы гражданской войны и холода и голода у нас в Петербурге, Академия наук потеряла ряд крупнейших ученых, умерших еще в полном расцвете их научной деятельности. Достаточно вспомнить имена академиков Б. А. Тураева (скончался 52 лет от роду в 1918 году), А. С. Лаппо-Данилевского и А. А. Шахматова (скончались оба в возрасте 56 лет в 1919 и 1920 году), А. М. Ляпунова (скончался 61 года от роду в 1918 году), В. И. Палладина (скончался в возрасте 63 лет в 1922 году), М. А. Дьяконова и В. М. Шимкевича (скончались оба в возрасте 64 лет в 1919 и 1923 году), а также некоторых других. Однако, как видно по средним, преждевременная смерть всех этих лиц понизила среднюю продолжительность жизни всех умерших из избранных в периоды II и III по сравнению с средней продолжительностью представителей периода I очень незначительно. Если же исключить из общего числа 53 умерших академиков тех 11 лиц, которые умерли после 1917 года, не достигнув возраста 65 лет, то средняя продолжительность жизни оставшихся 42 лиц будет точно такая же, как для нашего первого периода (68 лет с небольшим).

Таким образом, нужно признать, что средняя продолжительность жизни академиков за весь подлежащий нашему рассмотрению период в 80 лет оставалась на одном и том же уровне, примерно в 67 лет, который нельзя не признать довольно высоким, особенно в наших русских условиях. Если мы сравним эти данные с данными, заключающимися в работе И. И. Янжула, то, согласно последнему, оказывается, что продолжительность жизни академиков, избранных в XVIII веке, составляла 58 лет, а для избранных в первые две четверти XIX столетия она поднялась до 631/2 и 691/2 лет. Примерно на последнем уровне она стоит и за обследованное нами время. Поэтому мы можем только присоединиться к тому выводу, который делает Янжул, именно, что «продолжительность жизни гг. академиков, по неопределенным для нас причинам, удлиняется и увеличивается, и нынче она гораздо длиннее, чем была в начале XVIII века» (цит. соч. с. 291).

Уже из нашей таблицы VI видно, что из 103 академиков, продолжительность жизни которых в ней указана, только 5 человек (Е. И. Золотарев, С. И. Коржинский, П. П. Пекарский, П. С. Билярский и В. К. Ернштедт) скончались, не достигнув 50-летнего возраста, и, напротив, 15 человек прожили свыше 80 лет. Приведем здесь имена и возраст смерти последних:

...

4 Наиболее долголетний академик за все время существования академии.

5. Высшее образование и деятельность до избрания в Академию

Переходя к вопросу о происхождении наших академиков, мы начнем с их, если можно так выразиться, духовного происхождения, т. е. с того, питомцем какой школы является каждый из них. При этом вопрос о средней школе не представляет для нас интереса, так как все 150 человек прошли высшую школу, данные о чем сведены в следующей таблице.

Как видно из этой таблицы, первое место в деле подготовки наших наиболее выдающихся ученых принадлежит Петербургскому и Московскому университетам, каждый из которых выпустил около 30 % наших академиков. Среди остальных университетов выделяются в этом отношении Казанский, Дерптский и Харьковский, хотя оба первых играли в этом отношении большую роль в прежнее, чем в последнее время. Значительно ниже их стоит Киевский университет Св. Владимира, а остальные (Виленский, Варшавский и Новороссийский) дали всего только по одному академику каждый. В общем же эти 6 университетов дали меньше трети того, что дали Московский и Петербургский университеты вместе (27 академиков против 42 и 45). Общее же число лиц, являющихся питомцами русских университетов, равно 114, т. е. 76 %, а если присоединить сюда и заграничные университеты, то последняя цифра поднимется до 82 %.

Таблица VII. Высшее образование

...

5 К лицам, окончившим Петербургский университет, отнесены и окончившие Историко-Филологический институт: их было 4 человека.

Из высших учебных заведений неуниверситетского характера нужно отметить роль Духовных академий, давших в общей сложности 7 академиков (все по отделению Русского языка и Словесности). Из этих 7 лиц 4 являются питомцами Петербургской академии, 2 – Московской и 1 – Казанской. Почти то же самое число академиков (по 6 человек) дали, с одной стороны, две Военных академии (Артиллерийская и Морская), а с другой, Горный институт, из которого вышло несколько крупных геологов. Наконец, в наш первый период (до 1883 года) 4 из избранных в это время действительных членов были питомцами Александровского (б. Царскосельского) лицея. Участие других высших учебных заведений (Нежинский филологический институт, Технологический институт, Рижский политехникум) было совсем незначительно (дали всего по одному академику).

В связи с разобранными здесь данными сейчас же встает и другой вопрос: чем занимались наши 150 академиков после окончания высшего учебного заведения и до избрания их членами Академии наук? Конечно, их главным делом была научно-исследовательская работа; но в каких именно формах протекала последняя? Разбор данных, имевшихся в собранных нами анкетах, показал нам, что здесь лучше всего различать 4 категории: 1) профессура, в высших учебных заведениях, 2) педагогическая деятельность в гимназиях, если она не являлась начальным стажем для работы в высшей школе, 3) работа в ученых учреждениях (музеях, библиотеках, архивах и т. п.) и другие формы государственной службы, 4) отсутствие определенной службы при свободных занятиях наукой в качестве «Privatgelehrter». Распределение по этим категориям дано в таблице VIII.

Таблица VIII. Деятельность до избрания в академию

Данные этой таблицы говорят сами за себя. В наш период I академики из профессуры составляют 70 %, а в период III последняя цифра поднимается до 96 % – вообще же за все подлежащее нашему рассмотрению время 82 % академиков были до того профессорами высших учебных заведений.

Что это были за учебные заведения – тоже не лишено интереса. При разработке материала по этому вопросу мы столкнулись с тем фактом, что некоторые из академиков были профессорами не в одном, а в двух, трех и даже более университетах последовательно. Рекордным в этом отношении является перемещение нашего знаменитого зоолога А. О. Ковалевского, который, начав с доцентуры в Петербургском университете (1866 г.), был последовательно профессором в Казанском (1868 г.). Киевском (1869 г.), Новороссийском (1874 г.) и, наконец, Петербургском университете (1890 г.).

Однако подобных случаев оказалось немного, главное же, такие перемещения совершались обычно из одного провинциального университета в другой, или же данное лицо переходило в Петербургский университет из провинциального приблизительно в одно время с избранием его членом Академии наук. Ввиду этого мы решили для упрощения дела объединить провинциальные университеты в одну рубрику и не считать службы в Петербургском университете одновременно или почти одновременно с пребыванием в Академии. При этом получились следующие данные.

Таблица IX. Профессура академиков в высших учебных заведениях

...

6 Эта цифра ниже действительной, так как академики, перешедшие из провинциальных университетов в Петербургский незадолго до их избрания или после избрания в академию, сюда не причтены.

Эти данные вполне гармонируют с данными таблицы VII. Там мы видели, что 76 % наших академиков являются питомцами наших русских университетов, здесь мы видим, что 69 % их были до избрания в академию профессорами в этих университетах – опять-таки, главным образом, в Петербургском и Московском [118] . Факт этот не имеет особенно большого евгенического значения, но его не мешает иметь в виду, когда заходит речь о судьбе наших университетов и об их ценности для государства. Не будь наши университеты тем, чем они были за последние три четверти века, еще большой вопрос, могло ли быть у нас столько выдающихся ученых, которые украшали собою Академию, и могла ли бы, говоря словами одного из первых русских академиков, «собственных Платонов и быстрых разумов Невтонов российская земля рождать»? Во всяком случае, что наши академики – плоть от плоти и кость от кости наших университетов, – факт, стоящий вне всяких сомнений, и факт – настойчиво повторяем это – имеющий важное общественное значение.

Кроме той основной должности, о которой до сих пор была речь, наши академики выполняли много и других обязанностей как до избрания их в Академию, так и после этого избрания. При этом дело идет, главным образом, о таких функциях, которые самым тесным образом связаны с научной и педагогической работой: деятельность в различных ученых обществах, директорство в научных и исследовательских учреждениях, выборные должности административного характера в высших учебных заведениях и т. п.

Нередко, однако, академики выступали и на таких должностях, которые имеют уже более отдаленное отношение к науке и носят чисто административный характер. Укажем в виде примера на должности сенатора, занимавшиеся некоторыми членами Академии наук (В. П. Безобразов, Н. В. Калачов и др.), попечителей учебных округов (В. В. Вельяминов-Зернов, Н. А. Лавровский, Н. Я. Сонин), директоров департамента (В. В. Латышев) и даже министров (А. С. Норов, Н. X. Бунге). С другой стороны, мы видим некоторых из наших академиков выполнявшими чисто общественную работу в виде гласных земства или гласных думы или входившими в последние годы перед революцией членами Государственного Совета по выборам.

Однако эта – все же побочная – деятельность наших академиков не представляет для нас особого интереса, почему мы и не даем для нее специальной таблицы и не будем останавливаться на ней более подробно, а перейдем вместо этого к другим более важным для нас вопросам.

6. Место рождения и происхождения

При разработке материала по ленинградским ученым и представителям искусства [119] мы различали, во-первых, место рождения данного лица и, во-вторых, его место происхождения, понимая под последним место рождения отца, которое в очень многих случаях совпадает с местом рождения деда и вообще является более характерным. Так же мы поступим и здесь, при разработке материала по нашим академикам.

При этом мы разобьем всю Россию, как это делалось нами и в упомянутых выше работах, на несколько главных областей, а именно:

северную, куда относятся все северные и северо-восточные губернии от Псковской до Пермской,

центр и Поволжье, обнимающие губернии кругом Москвы и приволжские губернии, кончая Саратовской [120] ,

западный край в составе отошедших от нас теперь Финляндии, Прибалтийских провинций, Польши и Литвы, а также части Белоруссии, южную Россию, т. е. Украину, Новороссию и юго-восточные губернии.

Кавказ, Сибирь и Туркестан.

Ленинград, т. е. Петербург старого времени, выделяется нами в особую рубрику, точно так же, как и заграница.

Таблица X. Место рождения

При подобном делении данные о местах рождения и происхождения наших 150 академиков приобретают следующий характер.

Эти данные представляют наибольшее отличие от таких же данных для ленинградских ученых и представителей искусства, во-первых, гораздо более сильным участием лиц, родившихся в центре России и на Поволжье, и, во-вторых, более слабым – уроженцев Петербурга и западного края. В частности, в центральных губерниях родилось 39 лиц (26 %) – из них в Москве 14 (91/3%) – в Приволжских губерниях 19 (122/3%) и 2 лица (11/3%) были родом из Уфы и Оренбурга. Если присоединить к ним 91/3% лиц, родившихся в северной области, то окажется, что половина всех наших академиков родилась в великорусских губерниях, тогда как среди ленинградских ученых и художников таких оказывается только треть.

Впрочем, данные о месте рождения менее характерны – гораздо важнее в этом отношении место происхождения, к которому мы теперь и перейдем, хотя последняя графа таблицы X уже говорит нам, что у наших академиков между местом рождения и местом происхождения замечается очень большое совпадение – большее, чем в каком-либо другом обработанном нами материале.

Эти данные лишь подтверждают и усиливают то, что было подмечено нами при разборе данных о местах рождения.

Таблица XI. Место происхождения

В самом деле, и с точки зрения места происхождения 48 % наших академиков оказывается родом из центра или Поволжья (33 % из центральных и 15 % из приволжских губерний), тогда как среди ленинградских ученых и художников таких было только около 30 %. Уроженцев Петербурга оказывается гораздо меньше, чем среди ленинградских ученых и художников, причем здесь должна быть отмечена еще одна характерная подробность. Оказывается, что среди 8 лиц, отцы которых родились в Петербурге, у 6 деды были родом из-за границы, т. е., в сущности, Ленинград, с точки зрения места происхождения наших академиков, должен быть объединен в одну категорию с западным краем и заграницей. Что касается до двух последних рубрик, то западный край, как место происхождения, представлен среди академиков слабее, чем у ленинградских ученых (и так же, как среди художников), а заграница – сильнее (и почти так же, как среди художников). Разбивая наши области на три категории – великорусскую, украинскую и западно-заграничную, мы получим следующее любопытное сопоставление:

Отмеченное уже нами раньше сходство между ленинградскими представителями науки и искусства выступает при этом особенно ярко, и в то же время мы видим, чем отличаются от них обследованные нами теперь члены Академии наук. Хотя они собирались в академию со всех концов России, среди них резко преобладают уроженцы великорусских губерний и зато гораздо меньше элементов, происходящих из нашего бывшего западного края и заграницы. Словом, с этой точки зрения Российская академия наук вполне оправдывает свое имя. 7. Национальное и сословное происхождение

Рождение и даже происхождение в той или иной области нашей родины не решают еще, конечно, вопроса о национальности данного лица, между тем последняя представляет очень большой интерес.

Этим вопросом, как было отмечено уже выше, занимался в своей работе И. И. Янжул, но его критерий национального происхождения не совпадает с нашим, так как он основывался при этом, главным образом, на месте рождения [121] . Для нас же национальность определяется тем, какого происхождения были предки данного лица, т. е. его отец, мать и, если известно, деды и бабки. Если в двух-трех предшествующих поколениях нет указаний на примесь иноплеменной крови, мы признаем данное лицо «чистым» русским, хотя бы даже отмечалось, как у представителей некоторых семей, что их род ведет свое начало от такого-то выходца заграничного или татарского происхождения. Если один из родителей или дедов (соответственно бабок) является лицом иностранного происхождения, мы признаем данное лицо имеющим смешанное происхождение. Если оба родителя несомненно иноплеменного происхождения, мы считаем данное лицо иностранцем, хотя бы оно и даже его родители родились в России. Такого критерия мы держались при обследовании ленинградских ученых и представителей искусства, и его же мы применили к анкетам наших академиков, причем получили данные, приведенные в табл. XII.

Данные этой таблицы требуют одной оговорки. Материал по академикам нашего периода I собирался нами, главным образом, по литературным источникам, тогда как для сведений об академиках двух последних периодов нами широко применялся и личный опрос. Установить смешанное происхождение того или иного лица удается обычно лишь последним путем, отчего для периода I получилась столь незначительная цифра лиц смешанного происхождения – 6 % при 26 % для периодов II и III. Мы не сомневаемся, что в действительности она значительно выше, т. е. известная часть лиц, признанных нами среди академиков этого периода чистыми русскими, имела, вероятно, на самом деле смешанное происхождение. Таким образом, общий процент «чисто русских» элементов среди наших академиков, вероятно, несколько ниже 59 %, а процент лиц смешанного происхождения несколько выше 20 %. Вероятно, последний стоит в этом отношении посредине между его величиной у ленинградских ученых (17 %) и у ленинградских представителей искусства (33 %), будучи близок к его величине у обследованных нами ленинградских выдающихся ученых (26 %).

Таблица XII. Национальное происхождение

Напомним, что в популяции отцов ленинградских студентов лиц смешанного происхождения оказалось только 3 % [122] , и мы поставили это в связь с гораздо меньшей одаренностью данной популяции. Данные по академикам подтверждают нашу точку зрения об известной связи между одаренностью и смешанным происхождением. Позволяем себе привести здесь имена тех академиков наших двух последних периодов (II и III), относительно которых установлено их смешанное происхождение [123] .

Что касается до характера того элемента, который оказывается примешанным у этих лиц к русскому, то им чаще всего является немецкий (9 случаев) и польский (7 случаев), другие – шведский, греческий, сербский, румынский, грузинский, английский – встречаются только в единичных случаях.

Точно так же среди чисто иностранных членов Академии из 32 лиц 22 оказались немцами; шведы, поляки и евреи были представлены каждые 2 лицами, а представители хорватов, финнов, латышей всего одним лицом каждый; наконец, один из академиков имел сложное происхождение от смешения двух далеких народностей (шотландской и грузинской).

Во всяком случае, как видно из всех этих данных, участие иностранного элемента среди членов Академии наук за последние 80 лет ее существования отнюдь не выше, чем в других группах нашей интеллигенции, хотя бы среди ленинградских художников и ученых.

Переходя к вопросу о сословном происхождении наших академиков, мы должны прежде всего отметить, что при этом принималось во внимание сословие их отцов, а не дедов и других предков. Эта оговорка необходима в силу следующих соображений. Иногда, например, опрашиваемое лицо указывает, что оно происходит из духовного звания, между тем из других данных видно, что священниками были его дед и прадед, отец же был врачом. Между тем в русском дореволюционном праве для подобных лиц существовал совершенно определенный термин – разночинец, и им гораздо правильнее пользоваться в данном случае. Такими же разночинцами будут внуки крестьян, если отцы их уже не состояли в податном сословии, или дети выходцев из-за границы, если они у нас не получили дворянства, и т. д.

Имея это в виду, можно представить все данные о сословном происхождении наших академиков в виде следующей таблицы.

Таблица XIII. Сословное происхождение

Сравнение этих данных с нашими другими данными затрудняется тем, что у нас нет таких же данных о ленинградских ученых, а при разработке анкет представителей искусства мы не выделяли группы разночинцев. Вообще же для ленинградских художников получились следующие цифры: дворян – 49 %, духовного звания – 4,2 %, купеческого звания – 5,2 %, мещан – 26 % и крестьян – 15,6 %.

Несомненно, цифры для дворян, мещан и крестьян здесь несколько больше действительных, так как к ним причтена и часть таких элементов, которые выделяются нами теперь в качестве разночинцев. Но даже и с этой поправкой бросается в глаза гораздо большая демократичность происхождения ленинградских представителей искусства по сравнению с академиками. На прежние податные сословия (мещан и крестьян) у академиков приходится 4 %, а у художников больше 40 %, – во всяком случае, не меньше 30 %, даже если выделить из них разночинцев.

Что еще следует здесь особо отметить – это малое участие лиц из купеческого сословия как среди наших академиков, так и среди ленинградских представителей искусства (и среди тех и среди других около 5 %). Напротив, выходцы из духовного звания составляют среди художников только 4 %, а среди академиков около 15 %, да еще среди разночинцев имеются процентов 6–7 таких, которых можно было бы тоже противопоставить этим 4 % у представителей искусства.

Позволяем себе в заключение привести здесь имена академиков, происходящих из наших «непривилегированных» сословий – духовенства, купечества, мещан и крестьян.

Эта табличка прекрасно иллюстрирует различное отношение выходцев из духовного и купеческого звания к физико-математическим и гуманитарным наукам: тогда как детей священников мы видим преимущественно на отделении ИФ и особенно PC, почти все потомки купцов за одним-единственным исключением являются членами ФМ. 8. Профессия отцов и братьев

Однако сословие родителей далеко не всегда говорит достаточно ясно о той среде, из которой вышло данное лицо, и для этого гораздо лучше воспользоваться другим критерием – профессией отца, как мы это уже делали в наших прежних работах, разделяя все профессии (довольно условно, конечно) на две группы: с большей и с меньшей квалификацией (см. таблицу XIV).

Данные этой таблицы чрезвычайно любопытны, так как по ним видно, что наши академики отнюдь не происходят из какой-либо особо интеллигентной среды. Напротив, число отцов, принадлежавших к более квалифицированным профессиям, составляет у них в среднем 30 %, тогда как у обследованных нами ленинградских ученых оно равнялось 36 %, а у представителей искусства даже 45 %. Однако этим небольшим различиям едва ли следует придавать особенное значение. Дело в том, что, как видно из нашей таблицы XIV, у художников чрезвычайно велик процент отцов, занимавшихся художественными же профессиями, тогда как среди отцов академиков, особенно наших периодов I и II, было много дворян, отнесенных по профессиям в рубрики помещиков и военных, среди которых было довольно много и широко образованных людей. Напротив, для академиков нашего периода III процент отцов из более высоко квалифицированных профессий даже несколько выше, чем для ленинградских ученых.

Словом, не будет ошибкой принять, что наши академики происходят из той же среды, как и представители других интеллигентных профессий, например ученые и художники, причем примерно около одной трети их отцов являются сами интеллигентами же. Для других групп населения это отношение, как показало нам обследование ленинградских студентов, гораздо ниже.

Что касается до отдельных профессий, то среди отцов академиков бросается в глаза более заметный процент ученых же, что, конечно, вполне естественно, военных и помещиков, о чем мы уже говорили, и, наконец, духовенства. Впрочем, во всем этом трудно видеть что-либо особо характерное для данной группы.

В собранном нами материале имелись данные о профессии не только отцов, но и братьев наших академиков, причем совершенно точные указания имелись также для 150 человек. Эти данные в нашем обычном порядке – по периодам и отделениям – приводятся в таблице XV.

Таблица XIV. Профессия отцов

К сожалению, подобных данных для всех ленинградских ученых у нас не имеется, но для ленинградских представителей искусства они есть, и, как видно из таблицы, процент братьев, занятых высококвалифицированными профессиями, одинаков у академиков и у ленинградских художников, составляя примерно 60–65 %. Таков же он оказался, по нашим данным, и в небольшой сравнительно группе выдающихся ученых [124] . Таким образом, насколько для наших академиков характерно, что около трети их отцов заняты более квалифицированными – как говорят, интеллигентскими – профессиями, настолько же характерно и то, что этим профессиям посвящают себя примерно две трети их братьев. Однако эти черты являются у них общими с другими группами нашей интеллигенции, которые были нами раньше обследованы.

Таблица XV. Профессия братьев

Главное различие между братьями художников, с одной стороны, и наших академиков, с другой, заключается, как видно из таблицы XV, в том, что первые посвящают себя, главным образом, художественным же профессиям (25 % на художественные профессии из всех 64 % на более высоко квалифицированные), тогда как среди братьев академиков преобладают профессии ученых, педагогов и врачей (35 % из 61 %). Инженеров заметно больше среди братьев художников, а военных среди братьев академиков. Отметим еще, что среди братьев академиков сравнительно очень много ученых же (почти 17 %), что, подобно обилию братьев-художников у представителей искусства, свидетельствует о наследственности как научно-исследовательского, так и художественного таланта. Еще яснее это будет из других данных, к которым мы теперь и перейдем. 9. Выдающиеся родственники

Понятие «выдающегося человека» принадлежит к числу чрезвычайно трудных и спорных – и все же мы не можем не пользоваться постоянно этим понятием, когда речь заходит о высокоодаренных людях. Для разрешения вопроса – имеет ли большая одаренность наших академиков наследственный характер или какое-либо иное происхождение – нужно внимательно пересмотреть всех их ближайших родственников и поискать, не будет ли среди них довольно большого числа тоже выдающихся людей. В этом случае наследственный характер их одаренности станет если и не вполне доказанным, то в высокой степени вероятным. Напомним, что именно этим путем около 50 лет тому назад Гальтон и показал впервые, что талант является наследственным.

При разработке нашего материала мы для упрощения дела решили считаться только с ближайшими родственниками академиков в пределах 3–4 первых степеней родства, т. е. с отцами, дедами и прадедами, дядями (а иногда и племянниками), братьями родными и двоюродными и т. д. Более отдаленные предки представляют для нас меньше интереса, тем более что и известны-то они лишь у немногих академиков. Что касается до детей и внуков последних, то о них мы будем говорить дальше.

Данному обзору выдающихся родственников приходится придать именной характер, что мы и сделаем в порядке наших отделений и периодов, заранее оговорившись, что в этом обзоре должно быть немало пропусков и недочетов.

...

ФМ

I из 23 академиков у

Д. М. Перевощикова

старший брат – писатель, проф. Дерптского унив., член Российской академии

О. В. Струве дед по отцу – видный филолог и математик; отец – выдающийся астроном, академик; брат отца – филолог и поэт, доцент Дерптского унив.; один из братьев – химик; среди детей другого брата (племянников) один – директор Межевого института, другой – видный политико-эконом, профессор и академик (см. дальше подробную родословную этой семьи)

Г. В. Абиха дед по матери – известный химик Клапрот

П. Л. Чебышева младший брат – профессор Артиллерийской академии

О. И. Сомова брат – писатель и любитель искусства, сын этого брата – знаменитый художник К. А. Сомов Л. И. Шренка старший брат – минералог, прив. доц. Дерптского университета и поэт

Ф. Б. Шмидта старший брат – химик, профессор Дерптского университета

А. С. Фаминцына младший брат – композитор, профессор Московской консерватории

II из 21 академиков у

А. П. Карпинского

один брат отца – выдающийся горный инженер, деятель по геологическим исследованиям и добыче золота; другой брат отца – ботаник и палеонтолог; брат бабушки со стороны матери – П. П. Аносов – горный инженер, открыл металлографический метод исследования

Н. Н. Бекетова старший брат – ботаник, профессор Петербургского унив.; внук этого брата – поэт Александр Блок; по восходящей линии родство с известным иконографом П. П. Бекетовым и баснописцем Дмитриевым (см. дальше подробную родословную этой семьи)

А. А. Маркова младший брат – выдающийся математик (умер 28 лет от роду)

A. О. Ковалевского младший брат – знаменитый палеонтолог Владимир Ковалевский

Н. Я. Сонина двоюродные братья со стороны матери Владимир (драматург) и Василий (писатель) Ив. Немировичи-Данченко

Б. Б. Голицына дед по отцу обладал исключительным музыкальным дарованием

П. В. Еремеева отец – преподаватель Горного института, автор технического словаря

М. А. Рыкачева старший брат – литератор

Ф. Н. Чернышева один из братьев – первоклассный оперный певец, другой – литератор-народник; третий – один из первых русских марксистов

B. В. Зеленского сын сестры А. Потебня – профессор Томского университета

А. А. Белопольского двоюродный дед по отцу – врач, новатор, труд которого сожжен по распоряжению цензуры; его сын – известный философ-позитивист

Е. С. Федорова старший брат – инженер, имевший ряд печатных трудов; выработал модель летательного аппарата

A. М. Ляпунова отец – известный астроном; один из братьев – известный композитор и профессор Петербургской консерватории, другой – филолог-славист, академик; двоюродные братья – химики А. М. и К. М. Зайцевы; двоюродный племянник – математик и академик А. Н. Крылов и др. (см. дальше подробную родословную этой семьи)

И. П. Бородина младший брат – выдающийся инженер, автор многих специальных работ

III из 23 академиков у

B. И. Вернадского

отец – экономист, профессор; дед – врач и масон; троюродный брат – В. Г. Короленко

Н. В. Насонова старший брат – выдающийся врач, был оставлен при университете, но рано умер

И. П. Павлова два брата ученые: один – химик и профессор, другой зоолог (умер молодым)

В. А. Стеклова отец – магистр богословия, ректор семинарии; дядя (брат матери) – Н. А. Добролюбов Н. С. Курнакова сын сестры бабки по матери – химик Л. А. Чугаев В. Н. Ипатьева единоутробный брат – химик Л. А. Чугаев

А. Н. Крылова см. родственников А. М. Ляпунова

А. Е. Ферсмана брат матери – известный химик Кесслер; брат деда по матери – зоолог Кесслер А. Ф. Иоффе сестра матери – доктор истории и профессор в Бостоне

A. Н. Северцова отец – известный зоогеограф и исследователь Средней Азии; двоюродный брат – географ А. А. Борцов

B. Л. Комарова один брат отца – энтомолог, другой – литератор Я. В. Успенского отец и старший брат – ученые-востоковеды

П. П. Сушкина брат матери – литератор

C. П. Костычева отец – известный агроном, проф. Лесного института; сестра матери – проф. консерватории

Таким образом, по отделению ФМ из 67 академиков у 36, т. е. у 54 % этого числа, мы можем отметить выдающихся родственников. Переходим к другим отделениям.

...

ИФ

I из 10 академиков у

A. А. Шиффнера

брат матери – проф. римского права Петерб. унив. Шнейдер

B. В. Вельяминова-Зернова отец – литератор

B. П. Безобразова двоюродный брат со стороны матери – анархист М. П. Бакунин

II из 17 академиков у

К. Г. Залемана

дядя – академик Петербургской академии художеств, его сын – академик Дрезденской академии художеств П. В. Никитина младший брат – проф. Горного института

Н. Х. Бунге брат отца – медик, проф. Московского унив., два двоюродных брата (сыновья другого брата отца) – профессора Дерптского унив., один – известный юрист, другой – ботаник и путешественник по Азии; сын последнего – зоолог и путешественник

А. С. Лаппо-Данилевского брат музыкант и композитор

C. Ф. Ольденбурга брат (единственный) – выдающийся педагог и статистик П. К. Коковцева отец – профессор Института инженеров путей сообщения; прадед по отцу – ученый-топограф М. А. Дьяконова брат отца – выдающийся физиолог-химик (умер молодым); брат матери – профессор агрономической химии Казанского унив. В. И. Сорокин

III из 13 академиков у

Н. Я. Марра

отец – ботаник, ввел чайную культуру на Кавказе

П. Г. Виноградова отец – выдающийся педагог

М. И. Ростовцева отец – известный физиолог-классик и педагог; старший брат – музыкант

П. Б. Струве см. родственников О. В. Струве

С. Ф. Платонова отец – выдающийся техник, организатор типографий М. М. Богословского брат отца – известный духовный проповедник И. Ю. Крачковского отец – историк-этнограф; брат – художник; сестра – писательница; брат матери – художник архитектор; брат деда по матери – астроном.

Таким образом, из 40 академиков отделения ИФ у 17, т. е. у 421/2% этого числа, мы должны отметить наличие выдающихся родственников.

...

РС

I из 17 академиков у

И. И. Срезневского

отец – профессор Демидовского юридического лицея, затем Харьковского университета М. П. Булгакова племянник – физик, профессор Петербургского университета Я. К. Грота дед по отцу – духовный писатель и историк; сестра – писательница

А. Ф. Бычкова брат – известный педагог, автор учебников

М. И. Сухомлинова отец – химик, профессор Харьковского университета А. Н. Веселовского брат – историк литературы, профессор Московского университета; сын этого брата – писатель

II из 12 академиков у

Л. Н. Майкова

отец – художник, мать – писательница, из братьев Аполлон – поэт, Валериан – литературный критик; в более отдаленном родстве по восходящей линии писатель и поэт Майковы Н. А. Лавровского младший брат – филолог-славист, профессор Харьковского университета, двоюродный брат – И. А. Вышнеградский – профессор Технологического института, позже министр финансов

К. Н. Бестужева-Рюмина двоюродный брат деда – историк М. Ф. Щербатов

А. А. Шахматова отец – видный юрист, сенатор; брат отца – композитор; сестра – писательница

A. Н. Пыпина двоюродный брат со стороны матери – Н. Г. Чернышевский Ф. Ф. Фортунатова один брат – историк, профессор Московского унив.; другой брат – агроном и статистик, профессор Петровско-Разумовской академии

И. Н. Жданова младший брат – профессор классической филологии

B. И. Ламанского один брат – директор Технологического института, другой – профессор физики Ф. Е. Корша отец литератор

III из 14 академиков у

Н. П. Дашкевича

дядя – историк всеобщей литературы, проф. Линиченко

В. М. Истрина брат матери и его сын – ученые

Н. А. Котляревского отец – филолог-славист, профессор Коевского унив.; брат матери – художник Сорокин, сестра матери – общественная деятельница Усова

В. Ф. Миллера отец – литератор, поэт-переводчик

В. Н. Перетца дед – декабрист; брат отца – профессор эстетики и поэт

В. С. Иконникова племянник – известный инженер-строитель Белелюбский М. Н. Розанова три брата ученые (гигиенист – астроном – историк литературы); двоюродный брат отца – известный археолог, его внук – выдающийся хирург

М. Н. Сперанского двоюродный брат – выдающийся историк и историк педагогики

Б. М. Ляпунова см. родственников А. М. Ляпунова.

Таким образом, и из 43 академиков отделения PC 24, что составляет около 56 %, имели выдающихся родственников. Из всех же подлежащих нашему рассмотрению 150 членов Академии наук у 77, т. е. у 51,3 %, нам удалось установить наличие выдающихся родственников по восходящей и боковым линиям, что нужно особенно подчеркнуть, так как нисходящее потомство их, т. е. дети и внуки, не принимались пока нами совсем во внимание. При этом мы обращали внимание на лиц, выдававшихся в области или науки или искусства, оставляя в стороне выдающихся администраторов, военных и т. п., что опять-таки суживало полученные нами данные.

Последние, как нам кажется, с полной несомненностью говорят за то, что более высокая одаренность большинства наших академиков есть, несомненно, их наследственное свойство, разделяемое ими и со многими из их родственников. Тот же вывод, как мы увидим дальше, полностью подтверждается и путем изучения характера потомства наших академиков, что придает этому заключению особую доказательность.

Однако среди приведенных выше родственников наших академиков фигурируют лица, одаренные частью научно-исследовательским, а частью различными художественными талантами: не говорит ли это за то, что передается по наследству только одаренность, а не ее особый характер.

Последнее заключение было бы справедливо в том случае, если бы у наших академиков не было бы других специальных способностей кроме научно-исследовательского таланта. Между тем на самом деле мы видим как раз обратное.

Разумеется, собрать сведения о специальных способностях наших академиков помимо их научно-исследовательского таланта – задача еще более трудная, чем выяснение их выдающихся родственников. Однако мы все же попытались ее выполнить, причем получили данные, приведенные в следующей таблице, где дана сводка по отношению лишь к академикам нашего периода II и III, изученным в этом отношении лучше, чем академики периода I.

Данные эти едва ли могут претендовать на какую-либо исчерпывающую полноту, тем более что наличие этих способностей отмечено в наших анкетах только у 55 из 100, и очень вероятно, что у многих из остальных 45 академиков тоже имелись некоторые специальные способности того же рода. Однако и приведенных данных достаточно, чтобы признать наших академиков весьма высокоодаренной группой, притом в самых разнообразных направлениях, что объясняет нам появление среди их ближайших родственников лиц, заметно выдававшихся не только в научной, но и в других областях.

Таблица XVI. Специальные способности

10. Семейное состояние

Прежде чем переходить к разбору данных о потомстве наших академиков, мы должны остановиться на их семейном состоянии, т. е. выяснить, сколько было среди них холостых и женатых, бездетных и детных, а также число детей у последних. Данные о брачном состоянии и о детности или бездетности сведены в таблице XVII.

Следует отметить, что данные о семейном состоянии академиков нашего периода I, т. е. избранных до 1883 года, не отличаются особенной полнотой, почему при подведении общего итога мы предпочли ограничиться данными о двух последних периодах, причем эти суммарные данные и сравниваются с такими же данными для обследованных нами раньше ленинградских ученых и представителей искусства.

Впрочем, в данном случае это сравнение едва ли имеет особое значение – по двум причинам. Во-первых, среди ленинградских ученых и художников имеется довольно заметный процент женщин (13 % и 19 %), семейное состояние которых носит уже несколько иной характер, а во-вторых, в этих двух группах было довольно много и сравнительно молодых элементов, размножение которых еще не закончилось, чего отнюдь нельзя сказать про наших академиков.

Таблица XVII. Семейное состояние

Специально относительно последних приходится отметить довольно большое число лиц (38 из 100, относящихся к двум последним периодам, и 44 из всех 150 – при 11 неввмененных), которые оказываются холостыми или, состоя в браке, не оставили потомства. Приведем здесь и имена этих лиц.

Таким образом, добрая треть наших академиков не озаботилась о передаче своих ценных наследственных зачатков потомству. Но как обстоит дело с размножением двух других третей их? На это отвечает следующая таблица, в которую включены и бездетные, но женатые академики.

Таблица XVIII. Детность

Прежде всего и здесь нужно отметить, что данные о детях академиков периода I, вероятно, не отличаются исчерпывающей полнотой, почему общий итог подводится и здесь лишь для академиков периода II и III.

Их детность в общем нельзя не признать очень низкой, раз в среднем она равна 2 с небольшим ребенка для всех женатых и 3 с небольшим для детных (несколько больше для периода II и несколько меньше для периода III). С этими данными для академиков вполне сравнимы данные для ленинградских ученых и художников, приведенные также в таблице XVIII: правда, средние для них немного ниже средних для академиков, но не следует забывать, что все эти лица по большей части моложе последних и среди них немало женщин. Между тем когда мы попытались определить детность только тех ленинградских ученых, которые старше 40 лет, то оказалось, что средняя величина ее равна для всех женатых 2,02 и для одних детных 2,62 ребенка (см. нашу статью в № 1 «Известий Бюро»).

Таким образом, в смысле своей детности наши академики не отличаются сколько-нибудь заметно от других групп нашей интеллигенции, и размножение их идет столь же ослабленным темпом, как и у всех вообще ленинградских ученых и у представителей искусства. При таком темпе размножения не может быть и речи о поддержании этой группы населения своими силами на той же высоте (для чего нужно в среднем свыше 3 детей на семью или даже свыше 4 детей, если много холостых), и данная группа может существовать лишь при поддержании ее притоком новых сил извне.

11. Детность отцов и братьев. Место в семье В наших работах о выдающихся ученых и о представителях искусства мы имели возможность сравнить их детность с детностью, с одной стороны, отцов, с другой, братьев и сестер, и убедились, что у их отцов она была выше 5 детей на семью (5,11 для отцов выдающихся ученых, 5,66 для отцов художников), тогда как у братьев, а отчасти и у сестер носила столь же пониженный характер, как и у обследованных нами лиц. Кроме того, для этих двух групп нашей интеллигенции нам удалось установить заметное преобладание первенцев над другими детьми. Ввиду интереса всех этих вопросов мы попытались выяснить их и для наших академиков.

Данные о детности отцов, а также и братьев академиков, относящихся к нашему периоду I, удалось установить с такими пробелами, что мы предпочли от них вообще отказаться и ограничиться лишь подобными данными для академиков наших периодов II и III. Детность их отцов представлена в следующей таблице.

Таблица XIX. Детность отцов

Таким образом, здесь наблюдается совершенно то же, что и у обследованных нами ленинградских выдающихся ученых и художников, а именно детность свыше 5 детей на семью, которую нельзя не признать вполне достаточной. Иначе обстоит дело у братьев академиков, из которых нам удалось собрать данные о 84 лицах.

Таблица XX. Детность братьев

Достаточно сравнить эти данные с такими же данными для самих академиков, приведенными в таблице XVIII, чтобы убедиться в их полной идентичности. Действительно, средние для академиков II и III периода – 2,28 (у всех женатых) и 3,15 (только у детных), а соответствующие средние для их братьев 2,38 и 3,05. Очевидно, размножение братьев академиков ничем не отличается от размножения их самих и идет столь же слабым темпом – примерно раза в два слабее, чем в предыдущем поколении. Причина этого совершенно ясна, раз мы знаем, что около 2/3 братьев академиков занято такими же высоко квалифицированными профессиями и тоже, значит, относится к интеллигенции.

Словом, при разборе детности отцов и братьев наших академиков мы нашли то же самое, с чем мы столкнулись уже при разборе этих вопросов сперва у ленинградских выдающихся ученых, а затем и у ленинградских представителей искусства. Очевидно, это черты, общие для различных групп нашей интеллигенции.

Остановимся в заключение на вопросе, каким ребенком по порядку рождения был каждый академик в семье своего отца, на что отвечает таблица XXI.

Главный интерес этой таблицы заключается не в ее абсолютных числах, а в сопоставлении наблюдаемых чисел с теми, которые можно ожидать на основании детности отцов. Последние выведены нами при этом следующим образом.

Детность отцов имеет согласно таблице XIX вид следующего ряда:

Разобьем этот ряд на 5 равных частей или «пентилей» по 17–18 вариант в каждом и тогда будем иметь такое распределение:

Таблица XXI. Каким по счету ребенком был каждый академик в семье отца

Очевидно, у каждого данного лица из этих семей быть первым или вторым ребенком в семье 5 шансов из 15, третьим – 4 шанса из 15, четвертым или пятым – 3 шанса из 15, шестым, седьмым или восьмым – 2 шанса и свыше чем восьмым – только 1 шанс из 15. Подобным же образом обращая внимание на соотношение отцов с 1 и с 2 детьми или с 4 и 5 детьми, можно сказать, что на долю первого или четвертого ребенка приходится 3 шанса против 2 шансов на долю второго и пятого. Отсюда не трудно определить ожидаемые числа для каждого места в семье и сравнить их с наблюдаемыми числами:

Отсюда ясно видно, что совпадение наблюдаемых чисел с ожидаемыми более или менее имеет место лишь для четвертого и пятого ребенка. Для младших, начиная с шестого, и для третьего места в семье наблюдаемые числа значительно ниже ожидаемых, напротив, для первенцев и вторых сыновей значительно выше – примерно в 2 раза.

Так как наш счет велся по семье отца, то первенцев оказалось только 37, но к ним можно присоединить еще четырех, бывших первенцами у матери, но являвшихся у отца 3 – вторыми и 1 – четвертым ребенком. В этом случае число первенцев поднимается уже до 40 %.

Нельзя не отметить, что то же самое мы нашли и среди выдающихся ученых, где первенцев было около 40 %, и у художников, где их было около 30 %. Очевидно, имеется какой-то сложный комплекс условий – частью социальных, частью, быть может, и биологических, которые благоприятствуют особенно первенцам выдвигаться на жизненной арене.

Позволяем себе привести здесь список тех академиков, которые являются первенцами (не только у отца, но и у матери), причем звездочкой отмечены единственные дети в семье.

10. Супруги академиков

Для суждения о детях наших академиков необходимо, конечно, сообщить предварительно некоторые данные и об их матерях – супругах наших академиков. К сожалению, далеко не во всех анкетах – особенно относящихся к академикам нашего периода I – эти сведения имелись в достаточно полном виде. Однако все же мы могли извлечь из них данные по трем отдельным вопросам: о национальном происхождении, о профессиях отцов и о выдающихся родственниках в семьях супруг академиков.

Что касается прежде всего до национальности жен, то она интересна не столько сама по себе, сколько по той связи, которая, быть может, имеется и здесь между национальным происхождением обоих супругов – самого академика и его жены.

В общей сложности у нас имелись данные о национальном происхождении 113 жен академиков, которых мы разделили на наши три обычные группы, «чисто русских», смешанного происхождения и иностранного происхождения. Так как распределение этих данных по отделениям академии и нашим трем периодам не имеет большого значения, мы ограничиваемся здесь лишь построением обычной таблицы корреляции, которая и дает сразу ответ о связи между происхождением академиков и их супруг.

Таблица XXII. Корреляция между национальным происхождением академиков и их жен

Определяя на основании этой таблицы по формуле Бравэ коэффициент корреляции, получаем

...

r  = +0,3853 ± 0,0811

Таким образом, известная связь между национальностью мужа и жены здесь имеется, но она безусловно меньше, чем в других обследованных нами группах ленинградской интеллигенции. Напомним, что тот же коэффициент корреляции у отцов и матерей студентов оказался равен 88 %, а у ленинградских ученых почти 64 %. Очевидно, при вступлении в брак академиков национальный подбор между супругами играл меньшую роль, чем в других группах населения, почему в их семьях должно рождаться и больше детей смешанного происхождения.

Однако, несмотря на это, соотношение чисто русских, смешанных и иностранных элементов среди жен академиков почти такое же, как и среди самих академиков (см. данные, приведенные в той же таблице XXII). То же самое было найдено нами и раньше – среди ленинградских ученых, а также у родителей студентов.

Указания относительно профессии отцов были собраны нами только для 86 супруг академиков. Приведем их здесь по нашим трем периодам без разделения по отделениям Академии.

Данные этой таблицы интересны в том отношении, что, как видно из них, процент отцов, занятых более высококвалифицированными профессиями, среди жен академиков не только не ниже, а даже немного выше, чем у самих академиков. Различие между ними не настолько велико, чтобы ему можно было придавать серьезное значение, но все же нельзя не отметить, что у ленинградских ученых и представителей искусства отношения были как раз обратные.

Таблица XXIII. Профессия отцов жен

Это обстоятельство наглядно свидетельствует, что жены академиков происходят, как и сами академики, из высококультурной среды, почему мы вправе ожидать и у них выдающихся родственников. Это ожидание вполне подтверждается, и в общем к приведенному выше списку выдающихся родственников академиков мы можем присоединить здесь такой же список выдающихся родственников их жен.

...

ФМ

У супруги академика

А. М. Бутлерова

дядя – С. Т. Аксаков, двоюродные братья – К. С. и И. С. Аксаковы

А. П. Карпинского отец – профессор Академии художеств П. Л. Брусницын и дед – штейгер на Урале Л. И. Брусницын, новатор в области золото-россыпного дела

С. И. Коржинского прабабка по отцу – Ганнибал, сестра матери А. С. Пушкина; брат матери – выдающийся архитектор Дюшен Н. Я. Сонина брат – историк литературы, профессор Варшавского университета Яковлев

М. А. Рыкачева братья отца – писатели Ф. М. и М. М. Достоевские; родной брат – гистолог, прив. доцент Медицинской академии А. А. Достоевский (умер молодым); двоюродный брат – музыкант Ф. М. Достоевский

A. М. Ляпунова брат отца – физиолог И. М. Сеченов; брат матери – астроном М. В. Ляпунов (отец А. М. Ляпунова) – см. также родословную семьи Ляпуновых И. П. Бородина двоюродный брат – академик В. Н. Перетц

B. И. Вернадского отец – известный деятель, юрист; брат – создатель судебных уставов С. И. Зарудный И. В. Насонова брат деда – севастопольский адмирал Корнилов; брат – историк, профессор Политехникума А. А. Корнилов Н. И. Андрусова отец – знаменитый археолог Шлиман (производивший раскопки Трои)

А. П. Павлова сама супруга – палеонтолог М. В. Павлова

А. Н. Крылова брат – профессор медик Филатов

A. Н. Северцова отец – зоолог, профессор Московского унив. С. А. Усов; брат – выдающийся врач-терапевт, прив. доцент Московского университета

Я. В. Успенского брат матери – физик В. К. Истомин

ИФ

B. П. Безобразова

дед по матери – писатель Д. Б. Мертваго; сама супруга – писательница

Н. П. Кондакова двоюродный брат – профессор философии Киевского университета Гиляров

A. С. Лаппо-Данилевского отец – выдающийся земский деятель; брат – врач-гигиенист Д. Д. Бекайрюков

C. Ф. Ольденбурга брат матери – известный педагог К. К. Сент-Илер; его сын – К. К. Сент-Илер – зоолог, профессор Воронежского университета

М. А. Дьяконова брат – педогог и литератор С. А. Порецкий

Н. Я. Марра брат матери – этнограф А. И. Селиванов

B. В. Бартольда брат – ориенталист, профессор Петербургского университета В. А. Жуковский

У супруги академика

П. Б. Струве

отец – известный педагог и автор учебников А. Я. Герд

Б. А. Тураева брат – филолог-классик, профессор Тифлисского университета Г. Ф. Церетели

C. Ф. Платонова через деда матери писательница Мария Башкирцева

PC

Я. К. Грота

отец – П. Н. – и брат отца – В. Н. Семеновы – писатели; брат – географ П. П. Семенов-Тян-Шанский; сестра бабки по отцу – поэтесса А. И. Бунина; через нее родство с писателем И. И. Буниным; сама супруга – писательница

С. М. Соловьева отец – моряк В. П. Романов, автор нескольких работ по географии; двоюродный дед – философ Г. С. Сковорода

К. Н. Бестужева-Рюмина брат – историк, профессор Казанского университета С. В. Ешевский

A. А. Шахматова отец – профессор государственного права Петербургского университета А. Д. Градовский; брат матери – гигиенист, профессор С. В. Шидловский

Н. А. Котляревского дед со стороны матери – художник Колпаков

B. Ф. Миллера брат – академик Н. В. Насонов

В. Н. Перетца брат – публицист К. И. Арабажин, дядя – математик, профессор Московского унив. – Бугаев, его сын – писатель Андрей Белый

Б. М. Ляпунова отец и его брат – химики, прив. – доцент и профессор Казанского унив. К. М. и А. М. Зайцевы; брат – математик, профессор Политехнического института А. К. Зайцев; дядя – астроном М. В. Ляпунов (отец Б. М. Ляпунова) – см. родословную семьи Ляпуновых.

Мы не сомневаемся, что этот список имеет еще больше пропусков и недочетов, чем приведенный выше список выдающихся родственников самих академиков. Однако и в таком виде он чрезвычайно показателен. В самом деле, мы в состоянии отметить выдающихся родственников у 32 супруг академиков. Число жен академиков, о которых нам вообще что-либо известно, равно 114, – значит, выдающиеся родственники отмечены здесь в 28 % всех случаев, тогда как среди академиков они наблюдались в 51 % случаев. На самом деле, конечно, обе этих цифры значительно ниже действительных, так как о родственниках многих академиков периода I и их жен у нас совсем не было данных.

Однако и полученные нами оба числа нельзя не признать очень высокими и свидетельствующими о большой одаренности тех семей, из которых вышли как сами академики, так и их супруги. Совершенно естественно ожидать поэтому, что и среди потомства академиков окажется довольно много одаренных лиц, – вопрос, к которому мы и должны теперь перейти.

13. Дети и внуки

Как видно уже из таблицы XVIII, мы располагаем сведениями о детях только 90 академиков из всех наших 150; 44 из них не оставили вообще потомства, относительно 11 вопрос этот не выяснен, и, наконец, про 5 лиц мы вообще только и знаем, что у них были дети, но – какие и сколько именно, точно не известно. Те же 90 академиков, о которых имеются точные данные, оставили в общей сложности 285 детей – около 3 в среднем на каждого отца, – и от них произошло уже 177 известных нам внуков – приблизительно по 2 в среднем на каждого деда. Распределение этих детей и внуков по нашим трем периодам приводится в таблице XXIV, где также указан и пол этих потомков академиков.

Среди данных этой таблицы больше всего бросается в глаза преобладание сыновей над дочерями. Проще всего его можно объяснить, конечно, сравнительно малыми числами, хотя это же самое мы наблюдали и у ленинградских представителей искусства. Придавать этому какое-либо особое значение, однако, едва ли возможно.

Таблица XXIV. Дети и внуки

Гораздо интереснее вопрос о профессиях детей. Здесь мы для большей сравнимости этих данных с профессиями отцов и братьев академиков (см. таблицы XIV и XV) остановимся лишь на профессиях сыновей, тем более что число дочерей, имевших самостоятельную профессию, было очень невелико. Впрочем, и среди них было несколько писательниц и лиц, занимавшихся научной работой.

Как видно из таблицы XXV, у нас имеются данные о профессиях только 105 сыновей академиков из известных нам 162. Остальные 57 или были слишком молоды и не успели еще избрать себе профессии, или же (относительно очень немногих) нам не удалось ее установить.

Та же таблица показывает нам, что число лиц, занятых более высоко квалифицированными профессиями, гораздо выше у сыновей академиков, чем среди их братьев и особенно их отцов – факт, уже подмеченный нами при обследовании выдающихся ученых и представителей искусства и являющийся, по-видимому, общим. Нельзя не отметить, что число лиц, занятых более высоко квалифицированными профессиями, как мы их называем, среди детей ученых и художников отнюдь в общем не меньше, чем среди детей наших академиков: у детей ученых оно близко к 80 %, а у детей художников – к 81 %. Однако главное отличие от последних у сыновей академиков заключается в том, что среди них почти 44 % посвятили себя научной деятельности (у детей всех ленинградских ученых только 18 %), точно так же как 58 % детей ленинградских представителей искусства являются сами музыкантами, художниками, литераторами или артистами. Конечно, немалую роль в этом приходится отнести на долю традиции, но безусловно здесь имеет известное значение и предрасположение к известной профессии, т. е. чисто внутренние, наследственные задатки.

Таблица XXV. Профессия сыновей

Приведем здесь список тех детей наших академиков, которые посвятили себя работе в области науки или литературной деятельности.

...

ФМ

У академика

О. В. Струве

2 сына – астрономы: один – профессор Кёнигсбергского, другой – профессор Харьковского университета; старший сын – статистик и математик, его сын (внук) – египтолог – см. родословную этой семьи

Н. Н. Зинина младший сын – математик

О. И. Сомова сын – математик, профессор Варшавского университета

К. И. Максимовича сын – литератор

О. А. Баклунда сын – геолог, профессор Уппсальского университета

Н. Н. Бекетова старший сын – профессор Харьковского технологич. института (архитектор), другой сын – химик

A. О. Ковалевского сын – доцент по технологии в Политехническом институте

М. А. Рыкачева один сын – экономист, другой – метеоролог

Е. С. Федорова сын – метеоролог

И. П. Бородина обе дочери – ученые: одна – историк, другая – историк литературы

B. И. Вернадского сын – профессор русской истории

Н. В. Насонова два сына – ученые: один – известный гистолог, другой – специалист по русской истории И. П. Павлова два сына – ученые: один – физик, другой – гистолог

Н. И. Андрусова сын – зоолог

В. И. Палладина оба сына – ученые: один – физиолог, профессор Харьковского сельско-хоз. института, другой – химик, преподаватель Ленинградского педагогического института

B. Н. Ипатьева сын – химик

C. Г. Навашина сын – ботаник

A. Н. Северцова сын – зоолог, преподаватель Московского университета

ИФ

У академика

О. М. Ковалевского

сын – физиолог, профессор Казанского университета

К. С. Веселовского сын – статистик, редактор «Вестника финансов»

B. П. Безобразова сын – византинист, приват-доцент Московского университета; дочь – писательница и лектор по философским вопросам

В. П. Васильева сын – математик, профессор Казанского университета

B. К. Ернштедта сын – специалист по сравнительному языкознанию, научный сотрудник академии; одна дочь – хранитель Эрмитажа, другая – научный сотрудник Геологического комитета

C. Ф. Ольденбурга сын – экономист, историк-публицист

М. А. Дьяконова два сына – зоологи, третий – экономист, дочь – египтолог

Н. Я. Марра сын – лингвист

С. Ф. Платонова сын – химик, две дочери – ученые: одна – специалист по народной словесности, другая – историк

PC

У академика

И. С. Кочетова

сын – профессор сельского хозяйства в Харьковском университете

И. И. Срезневского один сын – статистик, другой – преподаватель Лицея и Института путей сообщения, третий – профессор физики и метеорологии Дерптского университета, четвертый – писатель, дочь – писательница; оба последние – члены-корреспонденты Академии наук

Я. К. Грота один сын – профессор философии Московского университета; другой – славист, профессор Варшавского университета

А. Ф. Бычкова один сын – библиотекарь Публичной библиотеки, член-корреспондент Академии наук; другой – имеет печатные труды библиографического характера

С. М. Соловьева один сын – писатель Всеволод Соловьев; другой – философ Владимир Соловьев; одна из дочерей – писательница; другая – поэтесса; один из внуков – филолог-классик и поэт

И. В. Ягича сын – доцент Медицинского факультета Венского университета

A. А. Шахматова три дочери – научные сотрудники Академии наук

B. И. Ламанского сын – профессор географии и геологии

В. Ф. Миллера один сын – ориенталист, другой – ботаник, профессор в Иваново-Вознесенском политехникуме

В. С. Иконникова дочь – поэтесса

М. Н. Розанова сын и дочь – научные сотрудники Румянцевского музея

Таким образом, мы установили у 38 из наших академиков наличие детей, посвятивших себя работе в области науки или литературы. Относя это число к общему числу детных (95), получаем 40 % – число достаточно большое. Нельзя не обратить внимания еще и на то, что из этих 38 лиц две трети их (25) фигурировали также в списке академиков, имеющих выдающихся родственников, а около трети (14) и в списке таких же матерей, – и эти факты, конечно, говорят сами за себя.

Если сравнить теперь этих детей академиков с их восходящими и боковыми родственниками, также посвятившими себя работе в области науки, литературы и искусства, то это сравнение будет, пожалуй, к невыгоде детей, так как среди других родственников замечается больше всем известных имен. Однако при этом не следует упускать из вида двух обстоятельств: во-первых, многие из детей стоят еще в самом начале своей научной карьеры и трудно предвидеть, что они дадут в будущем, а во-вторых – что еще более важно, – здесь дело идет только об одном поколении, а там дело шло о двух-трех. К тому же нельзя отрицать и того, что если мы подберем группу очень высоко одаренных лиц и затем сравним с ними их детей, то последние всегда, естественно, окажутся много слабее первых, ибо одаренность не принадлежит к числу простых и тем более доминирующих признаков, так что ее отнюдь нельзя ожидать в качестве частого явления у потомства. Самый же характер преобладающей деятельности у сыновей академиков говорит в пользу того, что научно-исследовательский талант, без которого данная деятельность невозможна, принадлежит к числу наследственных признаков, хотя, конечно, при выборе ими профессии играла заметную роль и традиция.

Внуки наших академиков представляют для нас гораздо меньше интереса, так как большинство из них так еще молодо, что о них трудно сказать что-либо определенное. Однако и здесь имеется одна сторона, на которой небезынтересно остановиться.

В общей сложности у нас имелись данные о внуках 93 академиков, причем один из этих академиков родился еще в XVIII столетии, и мы не будем дальше останавливаться на его потомстве, остальные же 38 родились в период времени от 1810 до 1864 года. Сопоставим данные о числе детей, внуков и правнуков у этих академиков, разбив их по десятилетиям годов их рождения. При этом у нас получаются данные, приведенные в таблице XXVI.

Таблица XXVI [125]

Как видно по средним из числа детей, академики, имеющие внуков, размножались более сильно, чем их общая популяция. Однако возрастание числа внуков по сравнению с сыновьями стоит безусловно ниже нормы. Если даже откинуть академиков, родившихся в 50-х и 60-х годах, мы получим общую цифру 150 внуков на 24 академика, что даст в среднем 6,25 внука на человека, а при четырех в среднем детях этого безусловно мало. При таком темпе размножения ни одна группа населения не может поддерживать себя на прежнем уровне – между тем это безусловно еще наиболее сильная в смысле размножения часть наших академиков и все остальные размножались и размножаются гораздо слабее!

Если мы поставим условием, чтобы для признания размножения мало-мальски правильным число детей было бы не ниже 3, а число внуков не ниже 6, то этому условию удовлетворят всего 11 академиков. Очевидно, о мало-мальски нормальном размножении тех видных представителей науки, которые были действительными членами Академии наук, не может быть и речи: это, вероятно, самая слабая сторона их из всех тех, с которыми мы могли познакомиться по нашему материалу.

14. Несколько родословных

В заключение мы приведем здесь несколько родословных, которые представляют пример скопления целого ряда выдающихся лиц в одной семье на протяжении нескольких поколений. Подобные родословные, конечно, не представляют собою чего-либо обычного среди наших академиков – они резко бросаются и здесь в глаза, что не делает их, однако, менее интересными.

Родословная № 1 относится к семье Струве. Семья эта чисто немецкая и происходит от филолога и математика Якова Струве, бывшего в конце XVIII века директором гимназии в Альтоне. В конце первой четверти XIX века его два сына появляются в России, причем особенно выделяется из них Василий Яковлевич Струве, создатель Пулковской обсерватории и действительный член Академии наук. В следующем поколении среди его 7 сыновей наиболее видная фигура – Оттон Васильевич Струве, тоже директор Пулковской обсерватории и академик. Среди детей последнего, в третьем поколении, мы видим одного математика и двух астрономов – профессоров Кёнигсбергского и Харьковского университетов, а среди детей его брата – одного математика и одного экономиста, тоже академика П. Б. Струве. В четвертом поколении пока определился только один ученый – египтолог В. В. Струве.

Родословная № 2 относится к семье Грот. В своих корнях семья эта носит тоже чисто немецкий характер. Ее основатель был в первой половине XVIII века герцогским адвокатом в Голштинии, а его сын Иоаким Грот переселился в 1760 году в Петербург, где и пробыл почти 40 лет пастором в Василеостровской лютеранской церкви. Его сын Карл служил в Министерстве финансов и имел 4 детей, одним из которых был известный филолог и академик Яков Карлович Грот. Я. К. Грот был женат на Н. П. Семеновой, представительнице русского дворянского рода (ее мать была француженка), уже давшего несколько писателей [126] (см. родословную). Родной брат Н. П. Семеновой – наш знаменитый географ П. П. Семенов Тян-Шанский, родоначальник обширной семьи, которая уже не помещена на родословной, хотя среди ее членов было тоже несколько видных ученых (братья А. П. и В. П. Семеновы Тян-Шанские и др.). Среди детей Я. К. Грота мы видим двух известных ученых – профессора философии Н. Я. Грота и профессора-слависта К. Я. Грота. Н. Я. Грот вступил в брак с дочерью академика Н. А. Лавровского, происходящего из священнического рода Тверской губернии. (Род этот является тоже весьма одаренным, так как к нему относятся кроме Н. А. Лавровского его брат – известный славист и профессор Харьковского университета П. А. Лавровский и их двоюродный брат И. А. Вышнеградский.) Этот брак оказался очень плодовитым, и от него произошло 8 детей и 18 внуков, так что размножение потомков Я. К. Грота резко выделяется по своей интенсивности среди наших академиков. Подробная разработка этой семьи с евгенической точки зрения представляет, несомненно, очень большой интерес.

Родословная № 3 относится к семье Соловьевых. Это уже почти чисто русская семья. В ее первом поколении мы видим протоиерея Михаила Соловьева, женатого на дочери чиновника, и украинца В. П. Романова из харьковских дворян, моряка по профессии и географа-любителя [127] , женатого на обрусевшей (православной) польке Е. Ф. Бржеской. Сын Михаила Соловьева – наш знаменитый историк и академик Сергей Михайлович Соловьев, женатый на дочери Романовых – Поликсене. От их брака родилось 12 детей, в том числе романист Всеволод Соловьев и философ Владимир Соловьев, а также 2 дочери – Мария и Поликсена, одна из которых была переводчицей и писательницей (замужем за сыном академика, профессором П. В. Безобразовым), другая – поэтессой и художницей. Один из внуков С. М. Соловьева – поэт и ученый (филолог-классик).

Родословная № 4 относится к семье Бекетовых. В первом поколении ее мы видим помещика Н. А. Бекетова, бывшего в молодости моряком и женатого на Якушкиной. Обе эти фамилии относятся к дворянству, и среди предков Н. А. Бекетова известен писатель XVIII века Никита Афанасьевич Бекетов, с которым в родстве находились баснописец Дмитриев и историк Карамзин. Мать Якушкиной была англичанка, почему мы и относим эту семью к семьям смешанного происхождения. Среди детей Н. А. Бекетова мы видим двух крупных ученых – ботаника Андрея Николаевича Бекетова и химика Николая Николаевича Бекетова. Первый был женат на русской – Е. Г. Карелиной, дочери известного натуралиста и путешественника, которая сама была известной переводчицей. Среди их детей мы видим трех несомненно одаренных литературным талантом, и сыном одной из их дочерей является поэт Александр Блок. Семья Бекетовых интересна для целей специального евгенического обследования и тем, что в ней рядом со случаями одаренности нередки и случаи душевных заболеваний, на чем мы здесь останавливаться уже не будем.

Наконец, родословная № 5 относится к семье Ляпуновых. Это тоже дворянская семья почти чисто русского происхождения – правда, с небольшой примесью немецкого элемента, во втором и третьем поколении которой мы видим, во-первых, известного астронома, директора Казанской обсерватории Михаила Васильевича Ляпунова и его трех сыновей: Александра Михайловича – математика и академика, Сергея Михайловича – композитора и профессора Консерватории и Бориса Михайловича – слависта и академика. Через одну сестру М.В. Ляпунова эта семья состоит в свойстве с Сеченовыми, в том числе с знаменитым физиологом И.М. Сеченовым, а через его другую сестру с семьей Зайцевых, давшей на протяжении двух поколений трех физиков и одного математика (см. родословную). Наконец, через дочь брата М.В. Ляпунова все эти лица находятся в свойстве с семьей Крыловых, причем сыном этой сестры является академик А. Н. Крылов. Академики А. М. и Б. М. Ляпуновы женаты на своих родственницах – Сеченовой и Зайцевой, – но эти браки, особенно интересные с евгенической точки зрения, остались бездетными. С. М. Ляпунов женат на внучке известного составителя словаря В. И. Даля и имеет 7 детей, некоторые из которых обнаруживают частью научно-исследовательские, частью музыкальные способности.

15. Заключение

Мы пришли к концу поставленной нами задачи, и теперь можно подвести некоторые итоги, имея при этом в виду уже произведенные нами раньше обследования других групп ленинградской интеллигенции – ученых и художников [128] .

Отметим прежде всего те несколько пунктов, которые не требуют сравнения их с данными, полученными для этих групп, так как эти пункты касаются только одних академиков.

(1) Разбивая все подлежащее нашему рассмотрению время на 3 периода – до 1883 года, с 1883 года по 1905 и с 1906 года по 1924, мы замечаем, что в первом из этих периодов в действительные члены Академии избирались главным образом лица, родившиеся в 10-х и 20-х годах прошлого столетия, во втором – родившиеся в 30-х и 40-х годах его и в третьем – родившиеся в 50-х и 60-х годах XIX века (табл. III).

(2) Средний возраст при избрании в Академию заметно повышается от первого из этих периодов к третьему, будучи равен соответственно 43–49 – 53 годам (табл. V).

(3) Напротив, средняя продолжительность жизни умерших членов академии остается в течение всего этого времени приблизительно на одном уровне, будучи равна приблизительно 67 годам (табл. VI).

(4) По характеру полученного ими высшего образования 76 % наших академиков являются питомцами русских университетов, причем 58 % падает на долю Петербургского и Московского университетов; 18 % их учились в других русских высших учебных заведениях и только 6 % в заграничных университетах (табл. VII).

(5) Что касается характера деятельности наших академиков до избрания их членами Академии наук, то 82 % среди них были профессорами высших учебных заведений, и, в частности, 69 % профессорами наших университетов – главным образом Петербургского и Московского (табл. VIII и IX).

Переходя к другим пунктам, представляющим интерес в смысле их сравнения с данными, полученными раньше для ученых и художников, мы должны отметить следующее:

1) Как и среди последних, среди наших академиков наблюдается около половины лиц чисто русского происхождения и довольно значительный процент лиц смешанного происхождения – больший, чем среди ленинградских ученых, но меньший, чем среди ленинградских представителей искусства (табл. XII); корреляция между национальным происхождением академиков и их жен меньше, чем в других группах населения (табл. XXII).

2) В смысле места происхождения среди наших академиков 56 % происходят из великорусских губерний, 15 % из южнорусских и 29 % из Петербурга, западного края и заграницы, тогда как соответствующие цифры для ученых и художников таковы: 39–40 % – 16–17 % – 42–43 % (см. табл. Х и XI).

3) По своему сословному происхождению наши академики гораздо менее демократичны, чем ленинградские художники, – так как среди них на долю выходцев из мещан и крестьян приходится всего 4 %, тогда как у представителей искусства не менее 30 % (табл. XIII).

4) По характеру среды академики происходят из такой же довольно интеллигентной среды, как и ленинградские ученые и художники: как у последних, около одной трети их отцов и около двух третей братьев заняты более высоко квалифицированными профессиями (табл. XIV и XV). Такова же и та среда, из которой вышли их жены (табл. XXIII).

5) Помимо научно-исследовательского таланта наши академики, подобно ученым и художникам, обладают рядом других специальных способностей (табл. XVI). Среди их ближайших родственников, как и среди ближайших родственников их жен, имеется ряд выдающихся ученых, литераторов и представителей искусства, имена которых приведены в тексте.

6) Детность наших академиков так же низка, как и у ленинградских ученых и представителей искусства, – около двух детей в среднем на каждого женатого и около трех детей на каждого детного (табл. XVII и XVIII). Эту низкую детность академики, подобно выдающимся ученым и представителям искусства, разделяют со своими братьями (табл. XX), тогда как детность их отцов, как и у отцов выдающихся ученых и у отцов художников, была свыше 5 детей на семью (табл. XIX). Столь же невелико у академиков и число имеющихся у них внуков (табл. XXVI).

7) Как и среди представителей искусства, а также среди выдающихся ученых, среди академиков бросается в глаза более заметное участие первенцев (табл. XXI).

8) Подобно детям ленинградских ученых и художников, очень значительный процент сыновей академиков (74 %) посвящает себя высококвалифицированным профессиям (табл. XXV). При этом 44 % сыновей академиков являются сами учеными же – подробный список их приводится в тексте.

Все эти данные, как нам кажется, рисуют общую картину той высокоодаренной группы ученых, которая в течение последних 80 лет была объединена в своей деятельности вокруг нашей Академии наук.


Интеллигенция и таланты{11} Ю.А. Филипченко

Работой об академиках заканчиваются наши исследования представителей ленинградской интеллигенции – главным образом, ученых и деятелей искусства. Мы не хотим сказать, что в этой области делать более нечего: напротив, здесь стоит на очереди ряд интереснейших вопросов, однако вопросы эти требуют иных способов исследования кроме тех чисто статистических, которыми мы до сих пор пользовались. Между тем при тех средствах работы, которыми располагает Бюро по евгенике, идти дальше в этом направлении чрезвычайно трудно, почему мы и считаем, что нами сделано в этой области все то, что было в наших силах. Небесполезно поэтому подвести здесь некоторые итоги: быть может, в них не будет особенно много нового, но во всяком случае с ними придется считаться, как с результатом 5-летней работы над довольно обширным материалом.

Основными вопросами, занимавшими все время наше внимание, были два: о русской интеллигенции и об ее наиболее одаренных представителях, которых благодаря этому можно подвести под категорию талантов.

Что такое интеллигенция, не требует, конечно, длинных пояснений. Мы понимаем под этим представителей тех профессий, занятие которыми связано с большой умственной работой и требует, с одной стороны, долгой выучки, с другой, наличия известных способностей. Конечно, определение это далеко не совершенно, но такова уже судьба почти всех определений. В данном случае это обстоятельство лишено особого значения, так как объем понятия «интеллигенция» отличается сравнительно большой определенностью: к интеллигенции обычно относятся такие профессии, как ученые, педагоги, врачи, инженеры, общественные деятели, музыканты, художники, литераторы, артисты, причем перечисленными профессиями дело обычно и исчерпывается.

Конечно, не во всех перечисленных сейчас профессиях тот интеллигентский оттенок, который им свойствен, выражен одинаково ярко. Отчасти из-за этого мы не останавливались специально на врачах, педагогах и инженерах, а сосредоточили наше внимание на ученых и представителях искусства, считая, что то, что найдено для последних, будет более или менее справедливо и для первых, но, быть может, только в менее резкой степени.

В конце нашей статьи о представителях искусства, а также в статье о результатах анкеты среди студентов [129] мы пытались уже установить, какие именно черты характеризуют нашу интеллигенцию, как таковую, и с этими же особенностями мы столкнулись и теперь при разработке материала по академикам.

Главные из этих особенностей, как мы можем их теперь формулировать, сводятся к следующим пунктам:

1) около половины лиц чисто русского происхождения и довольно заметный процент лиц смешанного происхождения (17–33 %) – в смысле национальном;

2) заметное преобладание лиц, происходящих из великорусских губерний, – в смысле местном;

3) происхождение значительной части из весьма интеллигентной среды;

4) слабое размножение – падение детности не менее чем в два раза по сравнению с предыдущим поколением;

5) очень большой процент детей, посвящающих себя интеллигентным профессиям;

6) сравнительно высокая одаренность в смысле обладания специальными способностями;

7) более сильное распространение некоторых болезней – особенно душевных заболеваний.

Однако не менее важное значение, чем интеллигенция в ее целом, имеет тот небольшой сгусток, который всегда имеется в ее недрах и который и обозначается именем выдающихся людей или талантов. Именно с этим материалом мы имели дело в нашей статье о выдающихся ученых; было их довольно много и среди обследованных нами представителей искусства и, наконец, среди академиков последних трех четвертей века. Эти лица в общем вполне удовлетворяют всем отмеченным здесь особенностям интеллигенции, но отличаются от большинства ее представителей своею высокою, иногда исключительною, одаренностью и в то же время громадною работоспособностью, что так резко и выделяет их из общего уровня.

Откуда берутся эти люди и какова их дальнейшая судьба, в смысле характера их потомства? Вот тот вопрос, на который должна ответить евгеника.

Со времени выхода в свет «Наследственности таланта» Гальтона и его исследования об английских ученых не может быть сомнения в том, что таланты не делаются, а родятся, т. е. что в процессе их возникновения наследственность важнее среды, или, как выражался Гальтон, природа («nature») более действительна, чем питание («nurture»). Однако это решает вопрос еще в слишком общей форме, для детального же разбора его мы должны учесть следующие моменты.

Конечно, если мы сравним обыкновенного, среднего человека, не обладающего никакими особыми талантами, с каким-нибудь чрезвычайно высоко одаренным человеком, то разница между ними будет резко бросаться нам в глаза. Однако если собрать данные об одаренности нескольких сот людей, стоящих выше среднего уровня, то мы наверное найдем целый ряд переходов от среднего человеческого типа к наиболее высоко одаренным людям. Чтобы несколько разобраться в этом в высшей степени сложном материале, здесь более, чем где-либо, необходима известная классификация, которую впервые и попытался дать Гальтон.

Как известно, он установил ряд различных классов одаренности, которые поднимаются от среднего класса А вверх, как бы налегая один на другой и уменьшаясь при этом в своей относительной численности. По расчетам Гальтона представители класса А встречаются примерно как 1 из каждых 4 людей, представители класса В — как 1 из 6, представители класса С — как 1 из 16 и т. д., пока мы не дойдем до класса X, к которому относятся наиболее одаренные люди, встречающиеся каждый примерно как 1 на миллион других менее одаренных людей.

Для Гальтона в его время было еще неясно, почему здесь имеет место подобное распределение и в чем состоит тот наследственный механизм, который вызывает его. Современная генетика может ответить на этот вопрос уже гораздо более определенно.

Мы знаем теперь, что многие особенности человека обусловливаются так называемыми однозначными факторами, которые, накопляясь у одной особи во множественном числе, заметно усиливают эффект, производимый каждым из них в единственном числе. Так наследуется, по-видимому, цвет кожи, рост и, можно думать, те духовные особенности человека, от которых зависит и его одаренность.

Очевидно, различные степени последней и обусловливаются, скорее всего, числом тех однозначных факторов одаренности, которые скопились в оплодотворенном яйце после соединения его с живчиком. А мы знаем, что распределение таких факторов в процессе размножения управляется той же численной законностью, которая лежит в основе всех явлений изменчивости и которую называют законом Кетле. Благодаря этому и распределение различных степеней одаренности в человеческом обществе должно следовать тому же закону Кетле, как это указал впервые Гальтон.

Таким образом, по существу схема Гальтона совершенно верна, но она повела к ряду недоразумений, самое главное из которых заключается в следующем. Некоторые – особенно у нас за последнее время – склонны смешивать классы одаренности Гальтона с классовой структурой общества и толковать дело так, что будто бы, согласно взгляду Гальтона и некоторых других представителей евгеники, внизу помещаются наименее одаренные классы (например, пролетариат и крестьянство), а наверху представители так называемых высших классов, из которых-де, согласно этой точке зрения, главным образом и формируются таланты.

Едва ли нужно говорить, что подобное толкование совершенно ошибочно. Чтобы лучше всего выяснить истинное положение вещей, удобнее всего, как нам кажется, воспользоваться такой схемой (см. рис.).

Человеческое общество лучше всего сравнить не с лестницей из ряда последовательных ступенек, а с кругом, разбитым на ряд секторов, причем эти секторы – не доходящие при том, как видно на рисунке, до центра – и представляют собою отдельные классы общества. В центральной же части круга лежит небольшой круглый или овальный участок, который является, по существу, производным всех этих классов-секторов, но отграничен от всех них, – и этот-то центральный участок и представляет из себя интеллигенцию. Наконец, в самом центре его лежит небольшое темное пятно, как бы центральное сгущение, нерезко отграниченное от остальной части внутреннего круга: этот центральный сгусток и представляет собою наиболее выдающихся представителей интеллигенции, то, что называют талантами.

С этой схемой полностью соединима и схема различных классов одаренности Гальтона в виде ряда все повышающихся и в то же время суживающихся ступенек, но только мы должны представить себе столько же гальтоновских лестниц, сколько у нас в круге имеется секторов, так что в каждом из них имеется своя собственная, ведущая к общему центру круга. Тогда низшие классы одаренности (скажем A, B, С, D) окажутся лежащими по периферии круга и заполняющими его отдельные секторы, причем все они имеются в каждом секторе, а высшие классы одаренности (Е, F, G, Н…) сосредоточены в центральном участке, который является производным всех классов-секторов; наконец, небольшое центральное пятно содержит то, что Гальтон обозначал, как класс X.

Действительно, с нашей точки зрения, среди представителей решительно всех классов общества рассеяны те наследственные зачатки, или гены на языке современного учения о наследственности, от счастливого сочетания или комбинации которых зависит и большая «интеллигентность» их обладателя. Однако у громадного большинства представителей каждого общественного класса эти зачатки встречаются в разрозненном, рассеянном виде (как это показано и на нашем рисунке в виде точек), и той комбинации их, которая нужна для занятий какой-либо из интеллигентных профессий, не получается.

Однако теперь учением о наследственности точно установлено, что если у отдельных особей той или иной группы их встречаются отдельные гены а, b, с, d и т. д., то в процессе размножения непременно будут возникать сочетания и по 2 таких гена ( ab, ас, ad и т. д.), и по 3 ( abc, abd, acd и др.), и даже по 4 ( abcd ). Так постоянно происходит и в данном случае, причем в результате этого как раз возникают те сочетания наследственных задатков, которые необходимы для того, чтобы их обладатель мог бы стать представителем художественной профессии или общественным деятелем, ученым, врачом и т. п.

Мы сказали – «мог бы стать», а не «стал бы» – совершенно сознательно. Ведь для того, чтобы стать интеллигентом, каждый из представителей известного класса должен, так сказать, деклассироваться, т. е. перешагнуть из своего сектора-класса в тот центральный отдел круга, который отделен от них всех чертой. А эта граница, как показано и на нашем рисунке, имеет неодинаковую толщину в различных секторах.

Достаточно вспомнить те условия, в которых находилось наше крестьянство или пролетариат еще сравнительно недавно, чтобы учесть, насколько трудно было даже одаренным представителям этих классов преодолеть все встречавшиеся на их пути препятствия, чтобы стать интеллигентами. Немудрено, что среди академиков, избранных за последние 80 лет, только 2 % приходится на долю детей крестьян и столько же на долю детей мещан. Нередко к классовому примешивался и иной мотив: вспомним, например, недавнее положение у нас евреев, для которых ряд путей был почти закрыт. Наоборот, для дворян двери всех учебных заведений были широко открыты, и естественно, что наша русская интеллигенция в течение десятков лет формировалась преимущественно из дворян.

Не всегда, однако, дело шло при этом о чисто внешних и материальных препятствиях. Нередко очень важную роль при этом играет и общее настроение той среды, из которой должны пробиваться в ряды интеллигентов отдельные лица. Едва ли, например, можно сказать, что духовенство было поставлено при царском режиме в лучшие условия, чем купечество, – по отношению к возможности поступления его детей в учебные заведения оно находилось несомненно даже в худшем положении, так как существовала определенная тенденция прикреплять детей духовенства к духовным учебным заведениям. И все же, несмотря на это, процент выходцев из духовного звания был довольно велик среди наших ученых и среди академиков. И, напротив, выходцев из купеческого сословия оказалось всего около 5 % как среди представителей искусства, так и среди наших академиков. Тут, очевидно, были виноваты не столько чисто внешние препятствия правового и материального характера, сколько внутреннее настроение среды – однако и оно играло роль барьера, отделявшего купеческий класс от интеллигенции.

Таким образом, мы видим, что интеллигенция является производным всех классов общества и чисто принципиально каждый класс общества может принимать в ее образовании одинаковое участие, хотя фактически большее участие принимают и здесь всегда правящие классы. Таково обычное происхождение интеллигенции, но раз она уже образовалась, то, спрашивается, какова ее дальнейшая судьба, – конечно, в смысле судьбы и потомства: остается ли и оно в недрах самой интеллигенции, в центральном отделе круга, или переходит в другие слои общества?

Раз мы признали интеллигенцию возникающей в результате удачного сочетания или комбинации известных генов, то ответ на этот вопрос очень прост: судьба ее будет такова же, как и всякой другой комбинации. Предположим, дело идет об рецессивных генах а, b, с, d, e, f, g, из которых уже образовались различные сочетания по три гена: abd, сеf, deg, асе и т. д. В дальнейшем здесь, очевидно, вполне возможны три случая:

1) число этих генов остается тем же самым, т. е. равным трем, и меняются лишь отдельные гены, входящие в состав комбинаций;

2) число рецессивных генов уменьшается в результате расщепления после скрещивания с формами, имеющими прикрывающие их доминантные гены А, В, С, D, Е, F, G;

3) число рецессивных генов в некоторых комбинациях благодаря скрещиванию форм, имеющих различные рецессивные гены, и последующему расщеплению становится больше, поднимаясь с 3 до 5, 6, даже 7.

Эти три общих возможности применительно к судьбе интеллигенции выражаются в следующем:

1) потомство остается подобно исходным формам интеллигентами же;

2) потомство теряет часть нужных для последнего наследственных задатков и возвращается к прежнему состоянию – в один из секторов круга;

3) потомство обогащается новыми наследственными задатками и, сильно выделяясь среди других интеллигентов, попадает в разряд талантливых людей, в наше центральное сгущение.

Конечно, последний случай – и в теории и на практике – очень редок, чем и объясняется чрезвычайно малый процент высокоталантливых людей. Первый случай, как показывают наши исследования, по-видимому, наиболее частый, так как и среди всех вообще ученых, и среди академиков, и среди представителей искусства мы видели, что до 80 % их детей продолжают идти в смысле своей профессиональной деятельности по стопам родителей. Однако эта столь высокая цифра в своей значительной части вызывается, как нам кажется, отнюдь не наследственным предрасположением, а традицией, и на самом деле, мы думаем, процент детей у интеллигентов, которые сохраняют отцовскую комбинацию интеллигентских генов (в смысле их числа), едва ли выше 50 %, а другие 50 % являются менее одаренными в данном отношении. Возможно ли при таких условиях поддержание численности интеллигенции на одном уровне собственными силами?

Нам думается, что ни в коем случае нет, как показывает следующий небольшой расчет. Примем, что интеллигенция размножается с той быстротой, которая признается достаточной для поддержания населения на известном уровне, т. е. 3–4 ребенка на семью. При этом 1 000 интеллигентов произведут свыше 3 000 детей, из которых до взрослого состояния достигнут, допустим, ровно 3 000. Половина их – мужчины, половина женщины, причем лишь половина каждой половины сохраняет наследственные задатки на прежней высоте. Значит, при этом 1 000 отцов-интеллигентов оставят государству лишь 750 таких же сыновей. На самом же деле, как показывают все наши исследования, наша интеллигенция размножается ровно в два раза слабее, – очевидно, при этом мы можем ждать от 1 000 отцов уже только 375 таких же, как они, сыновей. Отсюда ясно, что, будучи предоставлена собственным силам, наша интеллигенция уж через 3–4 поколения сойдет совершенно на нет.

Таким образом, существование достаточного числа интеллигентов, столь нужных для государства, зависит в значительной степени от притока в интеллигенцию новых сил из различных классов общества. Что же нужно для того, чтобы приток этот шел достаточно интенсивно и нормально?

Одно из необходимых для этого условий вытекает из всего того, что было изложено выше: это ослабление того барьера, который отделяет круг интеллигенции от различных классов общества, уничтожение всех тех преград, которые мешают одаренным представителям каждого класса уходить из него и переходить в ряды интеллигентов. Не следует думать, что здесь дело идет только об одном правовом элементе, благодаря которому переход в интеллигенцию из того или иного класса бывает затруднен. Как ни сильна бывает подобная преграда, опыт прошлого говорит нам, что при достаточной энергии ее все же можно преодолеть. Не менее важными, чем правовое положение, являются известные материальные условия, чисто экономический момент, препятствующий иногда тоже этому, – хотя все же и с ним можно иногда справиться, но безусловно еще важнее это внутреннее настроение среды, отсутствие в ней самой тяги к знанию и тесно связанным с ним интеллигентским профессиям, благодаря чему, например, купечество при отсутствии правовых преград и полных материальных возможностях дало всего каких-нибудь 5 % как среди обследованных нами представителей искусства, так и среди наших академиков. Эту преграду может разрушить лишь широкое распространение просвещения, осуществимое лишь при достаточно демократическом строе, который всегда уничтожает и другие из указанных нами преград. В отношении этого условия теперь мы находимся, конечно, в лучшем положении, чем находились еще сравнительно недавно.

Однако имеется и еще одно условие, тоже чрезвычайно важное, но о котором, к сожалению, легко забывают: это наличность достаточно сильного размножения всех слоев общества, которое тоже является стимулом, толкающим часть подрастающих представителей различных классов в ряды интеллигенции. Предположим, что в населении уже прочно установилась пресловутая Zweikindersystem: разве можно ждать при этом, чтобы в крестьянстве образовалась достаточно сильная тяга к переходу его детей в ряды интеллигентных профессий, разве государство может равнодушно отнестись к тому, чтобы дети рабочих переходили в ряды интеллигенции и количество представителей рабочего класса заметно сократилось бы в следующем поколении? Нам думается, что там, где падает сильно рождаемость, там всегда под влиянием чисто экономических причин неизбежно должно уменьшаться течение из различных классов в ряды интеллигенции.

Падение рождаемости вообще чрезвычайно опасно для государства и в ряде других отношений, почему лично мы являемся убежденными сторонниками того, что называют количественной политикой населения. Последняя не встречает сочувствия даже у многих видных представителей евгенического движения, которые указывают на то, что гораздо важнее заботиться о качестве, чем о количестве. Последнее совершенно справедливо, но как овладеть качеством? Это ведь чрезвычайно трудно, а количественная политика населения есть уже нечто гораздо более реальное. Там же, где есть надлежащее количество, будет и качество: это уже своего рода аксиома.

Многим кажется странным говорить о количественной политике населения у нас в СССР. Мы не думаем этого – напротив, убеждены, что ближайшие переписи рассеют иллюзию, будто размножение и теперь, после войны, идет – по крайней мере, в европейской части СССР. – прежним темпом. А поздно начинать думать о борьбе с опасностью, когда она, что называется, уже на носу. Вот почему мы настойчиво высказываемся и у нас за количественную политику населения (с исключением из нее тех элементов, с размножением которых вообще нужно бороться) и считаем ее одним из основных условий для процветания и нашей интеллигенции.

Однако до сих пор мы говорили почти все время только о последней и не останавливались на том центральном сгустке наиболее талантливых людей, который всегда имеется в недрах интеллигенции. Откуда он берется и какова его дальнейшая судьба?

Для решения вопроса о происхождении данного сгустка одних наших наблюдений уже недостаточно, и мы должны учитывать все то, что известно о происхождении выдающихся людей. При этом оказывается, что в громадном большинстве случаев их ближайшие предки – отцы, деды – относились уже к числу интеллигентов и нередко среди них появлялись как бы «предтечи» данного высокоталантливого лица, одаренные, очевидно, теми же способностями, как и последнее, но в значительно более слабой степени. Исключения из этого правила, как и везде, где дело идет о человеческих отношениях, конечно, имеются, но они очень редки и объясняются чаще всего тем, что предки данного лица по чисто внешним причинам не могли выявить своих способностей.

Подобное положение вещей вполне гармонирует с тем, что мы говорили выше о наследственном генезисе талантов. Последние появляются в тех случаях, когда произошло счастливое сочетание нужных для этого однозначных факторов одаренности, которые можно обозначить, например, буквами а, b, с, d, e, f, g, h. He может быть никаких сомнений в том, что подобный подбор нужных для этого генов имеет гораздо больше шансов осуществиться там, где мы имеем уже возникшие раньше сочетания abc, ade, cfgh и т. д., чем там, где подобных сочетаний еще нет. Ведь восьмерку гораздо легче составить из двух четверок или тройки и пятерки, чем из четырех двоек или восьми единиц.

Мы не отрицаем, таким образом, возможности перехода представителя периферического сектора нашего круга сразу в самый его центр, но считаем подобный случай чрезвычайно редкой и исключительной возможностью. Напротив, и здесь нормальным путем будет переход из периферического сектора в более широкий круг интеллигенции, а оттуда через 2–3 поколения перемещение потомка одного из весьма многих рядовых интеллигентов в центральный сгусток.

Таким образом, последний является почти всегда производным интеллигенции, и чем сильнее, богаче, разностороннее одарена последняя, тем больше и талантливее будет ее центральный сгусток, и, наоборот, при бедности интеллигенцией трудно ждать появления большого числа талантов.

Переходя к вопросу о судьбе последних в смысле судьбы их потомства мы должны, в отличие от того, что было установлено выше для интеллигенции в целом, отметить, что здесь, по-видимому, имеется только один путь – именно вниз, вернее, к периферии: в недра или интеллигенции, или одного из наших периферических секторов-классов. Случаев такого рода, чтобы у чрезвычайно талантливого отца были столь же талантливые дети, почти совсем неизвестно, а если их иногда и указывают, то это уже совершенно из ряду вон выходящие случаи или же при проверке оказывается, что отца и детей все же отнюдь нельзя ставить на одну доску.

С точки зрения генетики оно совершенно и понятно: редкая комбинация из рецессивных генов abcdefgh… может сохраниться в потомстве лишь одинаковых в этом отношении родителей, а насколько возможен такой случай в действительной жизни? Таким образом, наш центральный сгусток никогда не поддерживается собственными силами – он всегда питается ими извне, из недр окружающей его и сливающейся с ним интеллигенции. Выдающиеся таланты ценны для государства сами по себе, а отнюдь не как производители, да многие из них и весьма плохо выполняют эту функцию.

Таким образом, для того, чтобы у нас в недрах интеллигенции имелся бы особенно ценный сгусток высокоталантливых людей, необходимы прежде всего те же два условия, которые были отмечены для интеллигенции в ее целом. Однако к ним присоединяется здесь и третье условие – именно поддержка размножения самой интеллигенции на надлежащей высоте, так как если она размножается чересчур слабо, уменьшаются заметно шансы нарождения талантов. Ведь – при прочих равных условиях – всегда больше шансов, что особенно высоко одаренный талант появится в потомстве тех, у кого уже произошло известное скопление нужных для этого наследственных задатков, чем там, где этого еще нет. Не забудем, что на одного Ломоносова, на которого столь охотно ссылаются противники нашей точки зрения, приходится не один даже десяток высокоодаренных лиц, вышедших из недр интеллигенции.

В чем может выражаться эта поддержка размножения интеллигенции со стороны государства – мы не будем здесь останавливаться, так как вопрос этот, как и вопрос о приемах количественной политики населения, относится уже к области практической евгеники, мы же разбираем здесь вопрос в его общей, чисто теоретической форме, а для последней сказанного здесь совершенно достаточно.

Подводя итоги, мы можем выразить их в виде следующих положений.

1) Наша интеллигенция есть производное всех классов общества, возникающее прежде всего благодаря счастливому сочетанию наследственных зачатков.

2) Сама по себе интеллигенция размножается слабо и не может поддерживать себя собственными силами на том же уровне, требуя все время притока свежих сил извне.

3) Судьба потомства интеллигенции бывает троякая: оно частью сохраняется на том же уровне, частью возвращается в другие классы, наконец, из него же формируется небольшое количество особенно выдающихся талантливых людей.

4) Этот небольшой сгусток талантов, имеющийся всегда в недрах интеллигенции, никогда не размножается дальше в себе: его потомство возвращается обычно в недра рядовой интеллигенции или в другие классы, а в следующем поколении это ядро талантов формируется снова из наиболее одаренных потомков интеллигентов обычного типа.

5) Чисто государственными мерами для поддержания достаточного количества как рядовой интеллигенции, так и ее высокоодаренного ядра следует признать:

а) уничтожение всех тех барьеров правового, экономического и идейного характера, которые мешают переходу в ряды интеллигенции выходцам из различных классов общества;

6) количественная политика населения, поощряющая размножение представителей всех классов, кроме явно дефективных элементов;

в) поощрение размножения интеллигенции.


Известия Бюро по Евгенике Ю.А. Филипченко. 8 выпусков за 1922–1930 годы

СОДЕРЖАНИЕ

№ 1

Известия Бюро по Евгенике Комиссии по изучению естественных производительных сил России при Российской Академии Наук. № 1. Петроград. 1922. 112 стр. 13 схем. 1500 экз. Содержание на английском.

Бюро по Евгенике. – 3-7

Ю. А. Филипченко. Статистические результаты по наследственности среди ученых Петербурга. – 8-21.

Ю. А. Филипченко . Наши выдающиеся ученые. – 22–38.

Ю. А. Филипченко и Т. К. Лепин. К вопросу о наследовании цвета глаз и волос. – 39–63.

Д. М. Дьяконов. О приемах оценки корреляции между альтернативными признаками. – 64–71.

Д. М. Дьяконов и Я. Я. Лус. Распределение и наследование специальных способностей. – 72-112

№ 2 Известия Бюро по Евгенике Комиссии по изучению естественных производительных сил России при Российской Академии Наук. № 2. Ленинград. 1924. 85 стр. 750 экз. Содержание на английском.

Д. М. Дьяконов. Некролог. – 3–4.

Ю. А. Филипченко. Результаты обследования ленинградских представителей искусства. – 5-28.

Ю. А. Филипченко . Некоторые результаты анкеты по наследственности среди ленинградских студентов. – 29–48.

Я. Я. Лус. К вопросу о наследовании роста и сложения. – 49–59.

Т. К. Лепин. К вопросу о наследовании близорукости. – 60–66.

Ю. А. Филипченко . О влиянии скрещивания на состав популяции. – 67–84.

№ 3 Известия Бюро по Евгенике Комиссии по изучению естественных производительных сил при Академии Наук СССР. № 3. Ленинград. 1925. 101 стр. 1 рис. 1500 экз. Резюме на английском.

Т. К. Лепин, Я. Я. Лус и Ю. А. Филипченко. Действительные члены бывшей Императорской, ныне Российской Академии за последние 80 лет (1846–1924). – 3-82. Ю. А. Филипченко. Интеллигенция и таланты. – 83-101.

№ 4 Известия Бюро по Евгенике Комиссии по изучению естественных производительных сил СССР при Академии Наук. № 4. Ленинград. 1926. 127 стр. 4 рис. 1500 экз. Резюме на английском, немецком.

Бюро по Генетике и Евгенике. – 3–4.

Ю. А. Филипченко. Изменчивость количественных признаков у мягких пшениц. – 5-58.

Т. К. Лепин. Изменчивость у хренового листоеда ( Phaedon cochleariae F.) – 59–96.

Д. М. Дьяконов. Диморфная изменчивость как результат сложной реакции нормы. – 97-104.

Г. М. Пхакадзе. Изменчивость в связи с половым и партеногенетическим размножением у Daphnia pulex.  – 105–111.

А. И. Зуйтин. Возрастная изменчивость при партеногенезе в чистой линии Dixippus morosus F. – 112–127.

№ 5 Известия Бюро по Генетике и Евгенике Комиссии по изучению естественных производительных сил Союза при Академии Наук СССР. № 5. Ленинград. 1927. 126 стр. 4 черт. 750 экз. Резюме на английском.

Ю. А. Филипченко . О поглощающем влиянии скрещивания. – 1–38.

Я. Я. Лус. Видовые гибриды яка (Poephagus grunniens) и крупного рогатого скота (Bos taurus).  – 39–78.

Ф. Г. Добржанский. К вопросу о наследовании мастей у киргизской лошади. – 79–108.

Т. К. Лепин. Географическая изменчивость персидских пшениц. – 109–125.

№ 6 Известия Бюро по Генетике Комиссии по изучению естественных производительных сил Союза при Академии Наук СССР. № 6. Ленинград. 1928. 164 стр. 1000 экз. Резюме на английском.

Ю. А. Филипченко. О мнимых случаях простого расщепления. – 1–32.

Б. И. Васильев. Географическая изменчивость мягких пшениц. – 33–46.

Т. К. Лепин. Изменчивость количественных признаков у твердых пшениц. – 47–88.

Я. Я. Лус. О наследовании окраски и рисунка божьих коровок Adalia bupunctata L. и Adalia decempunctata L. – 89–163.

№ 7 Академия Наук СССР. Комиссия по изучению естественных производительных сил Союза. Известия Бюро по Генетике. № 7. Ленинград. 1929. 107 стр. 900 экз. Резюме на английском.

Ю. А. Филипченко. Гены и развитие формы колоса у пшеницы. – 1–30.

Б. И. Васильев . К цитологии спельтоидов. – 31–40.

Т. К. Лепин. Наследование количественных признаков у твердых пшениц. I. – 41–68.

Я. Я. Лус. К генетике яка и его гибридов с крупным рогатым скотом. – 69–96.

А. И. Зуйтин. Об особенностях сперматогенеза у Drosophila melanogaster.  – 97-107.

№ 8 Академия Наук СССР. Комиссия по изучению естественных производительных сил Союза. Известия Бюро по Генетике. № 8. Ленинград. 1930. 158 стр. 900 экз. Резюме на английском.

Ю. А. Филипченко. Еще раз к вопросу о генах и развитии колоса у пшениц. – 1-18.

Т. К. Лепин. Наследование количественных признаков у твердых пшениц. II. – 19–46.

Н. Я. Федорова. Гибридизация овса (Avena sativa) с овсюгом (Avena fatua) . – 47–62.

И. И. Соколов. Хромосомы в сперматогенезе домашнего козла (Capra hircus).  – 63–76.

А. И. Зуйтин . Гистологическое строение семенников у гибридов между яком (Poephagus grunniens) и крупным рогатым скотом (Bos taurus).  – 77–90.

Ф. Г. Добржанский. Исследование над интерсексами и суперсексами у Drosophila melanogaster . – 91-158.


Глава IV ФИЛИАЛЫ ЕВГЕНИЧЕСКОГО ОБЩЕСТВА

В работе Русского Евгенического общества желали участвовать врачи, биологи и другие специалисты из разных регионов России; они образовывали автономные общества, которые получали статус и присоединялись к РЕО.

1-й выпуск I тома «Русского евгенического журнала» был с интересом принят специалистами и публикой. 17 июля 1922 г. профессор Гигиенического института Медакадемии в Одессе Н. Н. Костямин писал Н. К. Кольцову, что вполне присоединяется к основной мысли журнала – «это сознание неотложной необходимости изучения расы, выработка методов положительной евгеники и проведение в жизнь мер, направленных к улучшению и совершенствованию расы и развитию Расовой Гигиены». Он сетует, что в Одессе профессора-медики не понимают смысла евгеники, а литературы совершенно нет. «Между тем совершенно необходимо вести широкую пропаганду «евгеники», ибо для Сов. России нужны новые люди, нужно совершенствование (физическое, духовное и моральное) растущего поколения, – этого оплота нашей расы, нужно подготовлять кадры работников по этому руслу, надо просветить общество в глубоком значении и важности по вопросам наследственности, разумного брака, по развитию и воспитанию работающего элемента, чтобы создать гармонично развитых, сильных телом и духом граждан» [130] . Таким образом в 1923 г. было образовано Одесское филиальное отделение Русского евгенического общества в составе 8 человек.

В 1922 г. проф. А. А. Кронтовский, известный впоследствии как автор полезного руководства [131] , организовал в Киеве Бюро по изучению наследственности человека, а позже – Кабинет по изучению наследственности и конституции при Киевском санитарно-педологическом институте. Бюро и Кабинет работали автономно, но Кронтовский поддерживал связи с Кольцовым и Филипченко.

В том же 1923 году возникла Комиссия Русского евгенического общества по изучению еврейской расы (6 человек). РЕО, в частности, организовало экспедицию в западные районы страны для обследования еврейского населения. Вскоре в Ленинграде была создана Комиссия по изучению биологии и патологии евреев при Еврейском историко-этнографическом обществе. Она продолжала деятельность Комиссии РЭО («при евгеническом обществе в Москве еще недавно работала особая Комиссия по изучению психо-физики и биологии евреев, причем комиссия эта концентрировала в своем составе ряд крупных научных имен с проф. Кольцовым во главе») и работала теперь как партнер РЕО. В 1912 г. эта группа врачей была в «Обществе сохранения здоровья еврейского населения» (ОЗЕ).

Новая комиссия выпускала сборники «Вопросы биологии и патологии евреев»; в редакционную коллегию входили д-р В. И. Биншток, д-р А. М. Брамсон, проф. М. М. Гран, проф. Г. И. Дембо. Редакционное введение было посвящено задачам научных сборников: «“Вопросы биологии и патологии евреев” представляют особый общий научный интерес. Если требуется «экспериментальный» национально-этнический (народный) организм для изучения самых разнообразных вопросов биологии и патологии вообще, то вряд ли можно подыскать более удачный организм, чем еврейский…» Во введении отмечено: «…биологически еврейский народный организм выявляет крайности своей биологической конституции: с одной стороны, явления физической деградации, по мнению некоторых, граничащих с вырождением, с другой стороны, явления необычайной физической устойчивости, закаленности, биологической иммунности. Устанавливается определенное несоответствие, дисгармония между соматической и нервно-психической сферами. Уязвимость нервно-психической конституции и высокая одаренность уживаются в еврейском организме». Подобные исследования имеют «громадный научно-общественный интерес и значение в национальном смысле…» Кроме того, «проблема социально-биологической реконструкции еврейской массы Советской России является жизненно-актуальной и требует научных наблюдений, изысканий, монографических работ». Поэтому «настоятельно выступает мысль об организации специального научного общества по изучению биологии и патологии». Общество работало при поддержке Озет, Орт (О-ва ремесленно-земледельческого труда среди евреев), Джойнт, Фербанд Озе. Содержание сборников «Вопросы биологии и патологии евреев» мы приводим ниже. Наиболее интересные доклады, вышедшие из комиссии, появлялись в «Русском евгеническом журнале». Здесь печатается одна из таких статей.

В 1923–1924 гг. было создано большое (44 человек) Саратовское отделение РЕО с проф. М. П. Кутаниным во главе [132] ; члены Саратовского отделения печатали доклады и в «Журнале» Кольцова, и в «Архиве» Сегалина, и в различных медицинских журналах.

20 февраля 1924 г. состоялось организационное собрание Ленинградского отделения РЕО в Доме ученых; присутствовало 25 человек и 30 приглашенных. 30 апреля Ленинградский губисполком утвердил устав отделения, и 13 мая 1924 г. состоялось его первое заседание под председательством проф. Ю. А. Филипченко [133] . Доклады, зачитанные в заседаниях отделения, печатались в «Известиях Бюро по евгенике» или «Русском евгеническом журнале», отчеты о заседаниях – в «Журнале».

У евгеники Филипченко и Кольцова были характерные отличия. Идеал Кольцова – Homo creator , человек творческий, неважно, из какого он социального слоя. Филипченко занимал вопрос лишь «о русской интеллигенции и об ее более одаренных представителях», и он видел в евгенике способ самоидентификации русской интеллигенции в новых, неведомых и враждебных условиях жизни в большевистском государстве. Кольцов подчеркивал различие между геном и признаком, искал способов использовать влияния среды, уменьшающие или снимающие внешний эффект патологических мутаций, и в этой связи говорил о «евфенике». Филипченко не считал евфенику заслуживающей внимания: «…выдающиеся ученые рождаются, а не творятся».

Невропатолог и евгенист, основатель неврогенетики Сергей Николаевич Давиденков (1880–1961), автор монографий «Наследственные болезни нервной системы» (Харьков, 1925; Москва, 1932), «Проблема полиморфизма наследственных болезней нервной системы. Клинико-генеалогическое исследование» (Ленинград, 1934), итоговой в ряде отношений монографии «Эволюционно-генетические проблемы в невропатологии» (Ленинград, 1947) и др., занимался клиническим полиморфизмом наследственных болезней и генетической гетерогенностью нозологических единиц. 8 января 1922 г. Н. К. Кольцов, по договоренности с С. Н. Давиденковым, направил наркому здравоохранения Н. А. Семашко докладную записку об организации Невро-генетического бюро с проектом резолюции: «1. При Институте Экспериментальной Биологии НКЗ учреждается Центральное Невро-генетическое Бюро, ставящее своею целью собирание и изучение материалов по наследственным аномалиям нервной системы человека и животных. Бюро работает в помещениях и на средства Института. Во главе Бюро стоит заведующий, в сверхштатной должности. Научная деятельность Бюро координируется коллегией из 4-х лиц, представителей общей медицины, генетики и невропатологии. 2. Заведывание Невро-генетического Бюро предположено предоставить проф. С. Н. Давиденкову. Научную коллегию при Бюро предположено организовать в составе: Проф. Н. К. Кольцова, проф. В. В. Бунака, проф. Г. И. Россолимо и проф. С. Н. Давиденкова».

Н. А. Семашко в тот же день прочел записку, подчеркнул красным карандашом фрагмент, который привлек его внимание (среди многочисленных болезней нервной системы имеется «не менее 1/4 тяжелых органических страданий, обусловленных не действием внешней среды, а определенными и притом наследственными болезненными задатками, приводящими всегда к тяжелой инвалидности, а часто и к преждевременной смерти»), и наложил резолюцию: «Переговорить с проф. Давиденковым» [134] . В тот момент проект не был реализован, однако в декабре 1927 г. Московское общество невропатологов и психиатров им. А. Я. Кожевникова постановило учредить «Генетическое бюро» при обществе. Заведующим был избран С. Н. Давиденков. Бюро работало на базе психиатрической клиники I МГУ [135] .

Один из множества нереализованных проектов говорит о широкой популярности медико-евгенических идей. В феврале 1931 г. группа работниц фабрики «Искусственное волокно» составила проект организации ДЗР – Дадим Здорового Ребенка. Они тогда же обратились к врачам и научным работникам с просьбой помочь сформулировать их предложения. «На наш запрос никто не откликнулся», – писали они в манифесте, посланном Н. К. Кольцову 24 июля 1932 г.

«Идея ДЗР родилась в рабочей массе и была в рабочей массе проверена…» Авторы манифеста не биологи и не врачи: «…Когда у нас родилась идея создания ДЗР, мы даже не знали слова “евгеника”». Они сетуют: «…У нас, в настоящее время, вместо того, чтобы разрабатывать принципы советской евгеники на службу рабочему классу, открещиваются от евгеники вообще. И вместе с практикой буржуазной евгеники (восхваление голубой крови, белой кости), вместе с критикой левых загибов (проект массового искусственного оплодотворения женщин в СССР), огульно охаяны и сами евгенические принципы улучшения человеческого рода путем сознательного полового подбора». Они достойно аргументируют свою позицию: «В настоящее время у нас вычеркнуты или почти сведены на нет факторы наследственности, что является также неверным, ибо человек подвластен не только среде, но и в большей степени наследственности, и одними улучшениями социальных условий ликвидировать наследственные болезни нельзя».

Деятельность организации ДЗР должна делиться, по задачам, на периоды: 1-й – пропагандистский, 2-й – организационный. Последний период имеет характерную для времени перспективу «конечный, целевой – практическое осуществление лозунга “Дадим Здорового Ребенка”, с проекцией на “Дадим Талантливого Ребенка”, с проекцией на “Дадим Гения”» [136] .

Они оговариваются: «Об этом периоде мы говорить пока не можем…» Но проект ДЗР был не преждевременным, напротив, он опоздал: к 1931 году евгеническое движение в СССР закончилось.

Вторая эмблема евгеники построена на символике французской революции


Преступность евреев {12} [137]  Из Научного кабинета по изучению личности преступника и преступности С.С. Вермель

Преступность евреев издавна занимала разных исследователей. И понятно почему. Еврейское население, вкрапленное более или менее значительными массами в толщу других народов, представляло, казалось, самый подходящий материал для выяснения роли расового фактора в этиологии преступности. Кроме того, ни для кого не секрет, что среди нееврейских народов вкоренилось убеждение, что еврейская раса в моральном отношении стоит ниже других народов, и определением коэффициента преступности евреев думали подтвердить или опровергнуть это положение. Известно, что этот всеобщий взгляд на еврейский народ часто служил оправданием и прикрытием для всевозможных репрессивных мер, предпринимавшихся разными правительствами против евреев. Так, у нас в России, в 80-х годах прошлого столетия была назначена специальная комиссия, так наз. Паленская комиссия, которая для выяснения морального облика евреев занялась, между прочим, определением преступности их. Обработка статистических данных за четырехлетие 1880–1883 гг. показала, что среднее ежегодное число осужденных евреев для всей России (3172) составляло около 4 % всего числа осужденных, и для черты оседлости (2879) – 13,2 %. Это число почти вполне соответствовало численности евреев в государстве.

Предубежденная, а потому недовольная таким объективным показанием цифр комиссия высказала предположение, что такая сравнительно низкая преступность евреев зависит от искусства евреев скрываться от суда и следствия, укрывать своих преступников и т. п., что в действительности число преступлений должно быть гораздо выше, причем комиссия не заметила, что ее статистика методологически не выдерживает никакой научной критики и что вообще статистика преступности не может ничего дать для выяснения морального облика данного коллектива, так как число «пойманных воров» нисколько не соответствует действительному их числу. Какова же в действительности преступность евреев? По единогласному мнению всех невропатологов и психиатров, нервные и душевные болезни среди евреев встречаются чаще, чем у других народов. Далее, евреи составляют почти исключительно городское население. По своим занятиям они, главным образом, ремесленники, торговцы и лица так наз. либеральных профессий… По своему ужасному экономическому положению, как подтверждают все серьезные исследователи, еврейская масса – в России (времен царизма и «черты оседлости»), Галиции, С.-Американских Соединенных Штатах (Нью-Йорк, Чикаго), Лондоне – превосходит все, что известно относительно пролетариата других народов. Кто не знает так наз. «потогонной системы» еврейских рабочих в Лондоне и Америке, кто не знает ужасающей нищеты больших городов бывшей черты оседлости! Достаточно указать на один факт, что бывали годы, когда в Одессе благотворительной помощью к празднику Пасхи пользовались до 60 % всего населения этого города. Означенные три фактора – психопатия, урбанизм и пауперизм – a priori должны породить большую преступность еврейского населения. Относительно самоубийств статистика подтверждает это априорное предположение, так как число самоубийств среди евреев в некоторых местах действительно как будто немного больше. Верно ли это и для преступности и как найти ответ на этот вопрос? Статистические данные, приводимые в литературе, страдают такими методологическими дефектами, что с объективно-научной точки зрения ими пользоваться не следует. В самом деле, когда сравнивают число преступников на 100 000 русских и 100 000 евреев, то сравнивают несравнимые величины. Среди 100 000 русских – 80 000 жителей деревни, земледельцев, среди 100 000 евреев – почти все горожане, а нам известно, что городское население дает больший коэффициент преступности, чем сельское. Сравнивать надо, значит, городское население русское с городским населением еврейским. И этого еще мало. Мы знаем, что каждый класс, каждая профессия имеет свою преступность. И если мы хотим определить и выявить расовый фактор в чистом виде, мы должны сравнивать русское торговое население с еврейским торговым населением; русских ремесленников с еврейскими ремесленниками, и притом сравнивать те и другие группы при равных условиях, ну, хоть в территориальном смысле. Нельзя сравнивать ремесленников или торговцев евреев, живущих в Бердичеве или Витебске, с ремесленниками или торговцами русскими из Пензы или Калуги. Только при этих условиях, составляющих элементарные требования статистической науки, можно было бы найти ответ на поставленный выше вопрос. Но таких данных пока не имеется. Имеются в небольшом количестве статистические данные, только отчасти приближающиеся к этому требованию. Так, для Германии собраны данные о преступности евреев в сравнении с процентом их участия в той или другой социальной группе:

Для Голландии. Начальник отдела криминальной статистики де-Росс в своей работе констатирует, что во всей Голландии было осуждено на 100 000 за разные преступления:

Зато в Амстердаме, где имеется большое число рабочих и шлифовальщиков драгоценных камней, осуждены:

Мы видим, таким образом, что так наз. «специфические» для евреев преступления, с уравниванием социальной структуры еврейского населения, становятся все незаметнее и выравниваются с преступностью прочего населения. Но количественно все-таки они меньше, чем у христиан.

Относительно Голландии мы имеем новые данные:

Ж. Сурмондт (G. Г. Suermondt) в своей работе о преступности евреев в Голландии за пятилетие 1911–1915 гг. нашел, что на 10 000 осужденных оказалось 28 у католиков, 22 – у протестантов и 20 – для евреев. По роду преступлений он вычислил, что на 100 000 евреев, с одной стороны, и 100 000 неевреев – с другой, число осужденных представляется в следующем виде:

То же самое наблюдается в Лондоне. Прежде всего замечается непрерывное уменьшение преступности евреев из года в год:

Если считать еврейское население Лондона в 140 000, то получим 338,7 на 100 000 евреев. Это для Англии очень низкий процент. Если обратиться к России и произвести статистические вычисления по вышеуказанным принципам, т. е. сравнить преступность городского населения еврейского и нееврейского в одной и той же губернии, то увидим, что, например:

...

В Виленской губ. за 1885 г. евреи составляли 66,2 % всего городского населения, а осужденных было 52,1 %, т. е. на 10 000 евреев – 14, а неевреев 26,9.

В Ковенской губ. за 1885 г. евреи составляли 80,4 %, а осужденных было 50,1 %, т. е. на 10 000 евреев – 8,9, неевреев – 36,5.

В Гродненской губ. – 80,5 %, осужденных 66,6 %, т. е. на 10 000 евреев – 10,6, не-евреев – 22,5.

Все это показывает, что при более или менее точной обработке статистического материала, в общем, преступность евреев повсеместно меньше, чем христиан: что касается характера ее, то, как удачно выразился Рунин, «христиане совершают преступление посредством кулака (физическими средствами), евреи – посредством ума».

Где же причина этого явления? Чем объяснить такой непредвиденный результат, такое противоречие между ожидаемой a priori преступностью (Soll-Criminalit?t немцев) и действительной (Ist-Criminalit?t)? Есть, конечно, факторы в еврейской жизни, которые действуют в противоположном вышеуказанном (психопатии, урбанизм и пауперизм) направлении. Так, напр., слабое развитие алкоголизма среди евреев, несомненно, играет чрезвычайно важную роль в смысле уменьшения преступности. Но эти обстоятельства, вместе взятые, не в состоянии были бы нейтрализовать таких грозных и решающих факторов, как психопатии, урбанизм и пауперизм.

Проф. Франц Лист, устанавливая факт, что: 1) общая преступность евреев существенно благоприятнее, чем у христиан; 2) что она исключительно благоприятна в отношении одних деликтов и исключительно неблагоприятна при других, – приходит к заключению, что это есть результат профессионального фактора, особенностей еврейских занятий, что это не расовая особенность, а особенность социального положения расы.

По методу, примененному впервые Р. Вассерманом (Rudolf Wasserman), предполагаемая преступность (Soll-Criminalit?t) евреев относится к действительной (Ist-Criminalit?t) как 1: x ; «специфическая» преступность евреев x получится при делении действительной преступности на предполагаемую.

Если бы преступность евреев была только профессиональной, тогда она ничем не отличалась бы от прочей, т. е. равнялась бы 1. А между тем мы видим в действительности совсем иное: в одних случаях она меньше, в других – больше. И тут-то, по нашему мнению, выступает, между прочим, расовый фактор, или, лучше, национальное влияние. Слово «нация» не следует никоим образом понимать в чисто биологическом смысле. Мы знаем, что чистых рас нет, и даже наиболее изолировавшаяся и насильственно изолированная от других народов еврейская нация, – и та имеет в своих жилах немало чужеродной крови. Термин «нация» мы теперь понимаем, как сложный культурно-психологический комплекс, в который кроме чисто биологических элементов входят прошлое народа, его исторические переживания, его религия, быт, нравы, воззрения и вообще все то, что называется культурой и что трансформирует примитивного человека в данный духовно-культурный тип.

С этой точки зрения еврейский народ представляется в высшей степени своеобразным и во многом отличным от других народов Европы. Прежде всего он имеет культуру, насчитывающую уже около 4 тысяч лет, и когда многие народы современной Европы, среди которых он теперь живет, находились еще на весьма низкой ступени развития, он уже создавал такие мировые духовные ценности, как Библия, Пророки, Псалмы, создавал христианство, завоевавшее потом весь мир. Потеряв свою политическую независимость и рассеявшись по всему свету, он в течение почти двух тысяч лет жил и живет в положении необходимой самообороны, борясь за свое существование и выдерживая постоянный натиск окружавших его народов. Ясно, что за это время, когда он повсюду жил в ничтожном меньшинстве и вечном страхе за свою жизнь, воинственные инстинкты древнего человека, его агрессивность постепенно бледнели, угасали и в известной степени атрофировались. Быть может, тут играло роль еще и то, что после падения Иерусалима вся наиболее воинственная часть народа была перебита и уничтожена. Правда, это, быть может, и развило в еврействе то, что обычно называют трусостью и что, с другой стороны, можно считать потерей дикого задора, драчливости, кровожадности хищника. Не забудем, что евреи в течение веков почти не принимали участия в войнах, которые наполняют всю историю Европы последних двух тысяч лет. Преступление против личности есть проявление агрессивных инстинктов человека, инстинктов нападения, и вполне естественно, что евреи, в течение тысячелетий ведущие мирную, культурную жизнь и совершенно не проявлявшие никакой агрессивности, в значительной степени заглушили в себе те инстинкты, которые в конечном счете служат последним толчком в механизме преступления. Если за все десятилетие 1892–1901 гг. в Германии не было осуждено ни одного еврея за поджог, предумышленное убийство, детоубийство, отравление, то это достаточно говорит за исчезновение кровожадных инстинктов у евреев. Косвенным доказательством этого предположения может служить следующее обстоятельство. Говорят, – достоверных фактов пока еще не имеется – что в последнее время замечается усиление еврейской преступности, что среди бандитов, налетчиков – много евреев и что они проявляют особую жестокость. Если это так, то это должно признать влиянием истории последних тридцати лет. С 90-х годов прошлого столетия среди еврейского населения ведется сильная пропаганда борьбы и активности. Естественно, что эта масса, бесправная и преследуемая, наиболее угнетенная и больше всех заинтересованная в свержении режима, от которого она больше всех страдала, что эта масса, нервная и истеричная, а потому и легко внушаемая, страстно поддалась этому призыву и трансформировала свою обычную «трусость» и пассивность в «храбрость», воинственность и агрессивность. А примеры храбрости евреев в истории последнего времени общеизвестны. Министр Плеве, лучше всех знавший еврейское рабочее движение, как-то сказал: «Говорят, что евреи трусливы; мне кажется, что нет народа более храброго, чем они». И это не фраза. Евреи за это время обнаружили необыкновенную храбрость. Вспомним разные покушения, совершенные евреями в последние десятилетия, разные смелые побеги из тюрем и проч., и проч. Я знаю случай, когда в квартиру моих пациентов-евреев ворвались вечером двое бандитов с револьверами в руках и хотели было приступить к грабежу. В комнате, кроме хозяйки дома, в это время сидел один ее знакомый, молодой низкорослый и тщедушный еврей, по фамилии Гольдштейн. Он схватил одного из бандитов на руку, вырвал у него револьвер и тут же одним выстрелом уложил его на месте. Этот случай был описан в газетах. Я не помню, чтобы подобные случаи имели место среди более храбрых неевреев. Все это, на мой взгляд, вспышка заглохшего было у евреев инстинкта воинственности и нападения. Возможно и вероятно, что это обстоятельство имело влияние и на усиление еврейской преступности, если только действительно такое усиление имеет место.

Данные наших обследований в «Научном кабинете для изучения преступности» говорят следующее:

На 1357 человек неевреев оказалось евреев 87, т. е. 5,4 %.

Эти цифры ничего определенного не дают. Большинство – мелкие преступники, обвиняемые в краже и мошенничестве. Интересно, что почти все – прибывшие из провинции, главным образом из Украины, которая пережила ужасающие еврейские погромы и страшный голод. Неграмотных и малограмотных среди них довольно много. Выводов никаких из этих цифр сделать нельзя, разве только тот, что в данном случае преступность евреев, в общем, не больше нееврейской, что по характеру своему она ничем не отличается от того, что нам уже известно о еврейской преступности вообще.

Литература: G. Г. Suermondt. Revue de droit p?nal et de criminologie, 1924, № 1.

Еврейская энциклопедия. T. XII, с. 902–910, откуда мы заимствовали приведенные данные; там имеется еще много доказательных цифр такого же характера, но мы их не приводим ввиду их однородности.

Franz v. Lizst. Das Problem der Kriminalit?t der Juden. Giessen, 1907.

Rudolf Wassermann. Beruf Konfession und Verbrechen. M?nchen, 1907.

M. H. Гернет. Моральная статистика. M., 1922, с. 148.


Вопросы биологии и патологии евреев Редакционная коллегия: д-р В. И. Биншток, д-р А. М. Брамсон, проф. М. М. Гран, проф. Г. И. Дембо. Сб. 1–3 (3-й сб. в 2-х вып.), 1926–1930

СОДЕРЖАНИЕ

Сб. I. Л., «Практическая медицина», 1926, 1000 экз., 207 с.

О задачах научных сборников «Вопросы биологии и патологии евреев» – 3-6

I. В. И. Биншток. К вопросу об одаренности евреев – 7-29

II. В. И. Биншток и С. А. Новосельский. Евреи в Ленинграде 1900–1924 гг. – 30–63

III. Х. Б. Брауде. Материалы по естественному движению еврейского населения в Москве за 48 лет (1870–1917) – 64–68

IV. М. М. Патлажан. Материалы к изучению санитарного состояния еврейского населения г. Одесса – 69–80

V. В. И. Биншток. Евреи в Гомельской губ. – 81–86

VI. В. И. Биншток. Евреи в Амстердаме – 87–94

VII. М. М. Гран. Ближайшие задачи научно-исследовательских работ в связи с переходом евреев к земледелию – 95–101

VIII. М. М. Гран и Г. С. Матульский. Опыт санитарной характеристики еврейской деревни – 102–140

IX. С. Н. Жавелин и Ф. И. Александрова. К вопросу о заболеваемости еврейской рабочей молодежи туберкулезом – 141–161

X. Л. П. Шмульян. Слепота среди евреев Одещины – 162–166

XI. М. М. Патлажан. Материалы по туберкулезу у евреев инвалидов г. Одессы – 167–171

XII. М. М. Патлажан. Физическое состояние подростков рабочих г. Одессы в 1923 г. – 172–193

XIII. Рефераты напечатанных статей на немецком языке – 194–203.

Сб. II. Л., Изд. «Еврейского историко-этнографического о-ва», 1928, 2000 экз., 279 с.

От редакции – 3–4

I. М. М. Гран. К вопросу о методологии биологического изучения расы и нации – 5–10

II. В. Рубашкин. «Группы крови» в антропологии – 11–23

III. Л. А. Баринштейн. Некоторые данные о кровяных группах у славян и евреев – 24–26

IV. М. С. Лейчик. Кровяные группы евреев переселенцев Одещины – 27–38

V. Л. Л. Рохлин и Р. Д. Рохлина. Семейно-амавротическая идиотия – болезнь Tay-Sachs\'a – 39–51

VI. З. С. Левин. Экссудативный диатез у белорусских и еврейских детей в Минске – 52–57

VII. Б. Биншток-Гринберг. К вопросу о физическом развитии еврейских детей – 58–60

VIII. М. М. Патлажан. Заболеваемость детей грудного и дошкольного возраста застрахованного населения г. Одесса – 61–68

IX. М. Ш. Штекелис. Материалы к изучению туберкулезной проблемы у евреев – 69–92

X. М. Э. Беркович. К вопросу о распространении венерических болезней среди городской еврейской молодежи – 93–97

XI. Г. О. Гольдблат и И. Л. Генкин. К вопросу об относительно большой обращаемости евреев за врачебной помощью – 98–101

XII. М. М. Гран. «Родословные» в приложении к изучению биологии и патологии евреев – 102–117

XIII. Л. Г. Зингер . Численность и распределение еврейского населения по всему миру – 118–124

XIV. Л. Г. Зингер . Движение еврейского населения СССР – 125–139

XV. Я. Лещинский. Движение еврейского населения в России за 1897–1916 гг. – 140–175

XVI. В. И. Биншток и С. А. Новосельский. Евреи в Ленинграде – 176–188

XVII. С. А. Вайсенберг. Движение еврейского населения Зиновьевска (Елизаветграда) за 1901–1925 гг. – 189–204

XVIII. Г. Д. Финкельштейн . Естественное движение еврейского населения г. Одесса – 205–216

XIX. Ц. О. Шабад. Смертность и рождаемость евреев в Вильне за пятилетие (1921–1925) – 217–227

XX. А. Габрилович. Биология у древних евреев – 228–236

XXI. Я. Б. Эйгер. Т.И. Кацнельсон, как историк древнееврейской медицины – 237–240

XXII. Обзоры и рефераты текущей литературы – 241–258

XXIII. Рефераты напечатанных статей на немецком языке – 259–277

Сб. III., вып. 1. Л., 1930. Изд. «Еврейского историко-этнографического о-ва», тир. 1200, 180 с.

I. В. М. Коган-Ясный . Патология эндокринной системы у евреев – 3–19

II. В. Я. Рубашкин и Л. И. Лейзерман . Группы крови и болезни – 20–28

III. С. С. Заболотный. Группы крови у караимов и крымчаков – 29–37

IV. Е. М. Семенская . Кровяные группы среди грузинских евреев – 38–46

V. С. А. Ройзман . О состоянии электролитов в сыворотке крови туберкулезных детей –47–51

VI. Гершон Левин . К вопросу о роли расовых факторов в повышенной сопротивляемости евреев к туберкулезу – 52–59

VII. Г. Зеликман . Туберкулез среди школьников разных национальностей – 60–74

VIII. А. Г. Айзикс . Санитарно-бытовое обследование еврейского местечка – 75–98

IX. Г. Д. Финкельштейн . Браки евреев в Одессе – 99–108

X. И. Яхинсон . Задачи научно-педагогической работы в еврейской среде – 107–111

XI. А. Г. Юз . Сравнительное исследование интеллекта и психики еврейских и нееврейских школьников Лондона – 112–117

XII. А. О. Гершензон. К вопросу о физическом состоянии новорожденных еврейских детей в Одессе – 118-124

XIII. С. Пелер. Предельные размеры и смертность еврейских новорожденных в Палестине – 125-133

XIV. С. Н. Слуцкий. Евреи в БССР – 134-152

XV. Л. Г. Зингер. Еврейское население г. Москвы – 153-164

XVI. Некрологи – 165-167

XVII. Обзоры и рефераты – 168-179

Сб. III, вып. 2, Л., 1930. Изд. «Еврейского историко-этнографического о-ва», 1200 экз., 223 с.

I. С. Р. Дихтяр. Деклассированное еврейство г. Минска – 3-59

II. Н. П. Кеворков и М. К. Мартюкова. Материалы к вопросу о расовом биохимическом индексе бухарских (туземных) евреев – 60-61

III. М. С. Софиев. Материалы по обследованию туземных (бухарских) евреев г. Старая Бухара – 62-71

IV. И. Д. Кессер. Подворное обследование Керминитского еврейского квартала (махалля) – 72-75

V. Я. Н. Петропавловский. Материалы к росто-весовой таблице для евреев и неевреев – 76-84

VI. А. М. Габинский. Материалы к сравнительной характеристике физического развития еврейского населения Украины – 85-107

VII. Д. В. Кантор К вопросу о значении национального момента в этиологии близорукости – 108-116

VIII. И. Я. Морейнис. Трахома в еврейских колониях Зиновьевского округа – 117-122

IX. И. Я. Гамарник. К вопросу о семейных невродистрофиях у евреев – 123-126

X. З. С. Левин. Семейная амавротическая идиотия среди евреев Белоруссии – 127-147

XI. М. М. Патлажан. Сравнительная болезненность типо-литографов г. Одесса в национальном разрезе – 148-156

XII. Л. С. Каминский . Естественное движение еврейского населения в СССР в 1926 г. – 157-173

XIII. А. С. Нордштейн. Еврейское население г. Ростова-на-Дону – 174-180

XIV. Г. Д. Финкельштейн. Смертность в Одессе – 181-196

XV. И. М. Гордон. Очерк санитарной культуры у древних евреев – 197-204

XVI. Обзоры и рефераты – 205-221


Глава V ГЕНЕАЛОГИИ И ПАТОГРАФИИ

Генеалогический анализ, наследие геральдических генеалогий, имеет целью выяснить характер наследования определенных болезней, физических и психических свойств, включая специальные таланты. Клинико-генеалогические исследования – непременная часть практики невропатолога и психиатра. Это видно, напр., по подзаголовку монографии С. Н. Давиденкова «Проблемы полиморфизма наследственных болезней нервной системы. Клинико-генеалогический анализ» (Ленинград, 1934) [138] или монографии А. Галачьяна «Наследственные закономерности при шизофрении. Клинико-генетическое исследование» (М., 1937). Генеалогический анализ – важная тема книги проф. А. А. Кронтовского «Наследственность и конституция» (Киев, 1925), других книг и множества статей.

Общий интерес представляют родословные выдающихся людей, таких культурных героев, как Александр Сергеевич Пушкин и Лев Николаевич Толстой. Однако когда родословная сопровождается патографиями, то ценность ее существенно повышается.

Общее определение патографии – медицинская биография, или биография на фоне истории болезни данного лица [139] . Несомненно, писателям и их персонажам посвящено основное внимание патографов [140] , и в более узком значении патография – раздел психиатрии, изучающий изображения психических расстройств в художественном творчестве, а также влияние различных заболеваний на само творчество деятелей культуры [141] . Патография как жанр существует в русской психиатрической литературе лет 100 или более. Чтобы составлять патографии литераторов, полководцев, изобретателей или художников, нужно одновременно быть психиатром, литературоведом, историком или специалистов в той области, в которой прославился персонаж, а также и самому нужно быть литератором. По иронии судьбы, один из первых, если не первый русский патограф В. Ф. Чиж [142] литературным даром не обладал.

Среди русских патографических работ назову следующие: Д. А. Аменицкий. «Эпилепсия в творческом освещении Ф. М. Достоевского» (Сб. Памяти П. Б. Ганнушкина, M.-Л., 1934); П. М. Зиновьев. «О задачах патографической работы» (Журнал им. С. С. Корсакова, 1927) и «Душевные болезни в картинах и образах» (М., 1927); П. И. Карпов. «Творчество душевнобольных и его влияние на развитие науки, искусства и техники (M.-Л., 1926) и «Творчество заключенных» (М., 1929); С. А. Суханов. «Патологические характеры» (СПб., 1912); H. Н. Баженов. «Психиатрические беседы на литературные и общественные темы» (М., 1903) и мн. др., а также «Хроника рода Достоевского, 1503–1933» (М., 1933) М. В. Волоцкого, включающая 370 персонажей. Разумеется, сюда относится «Генетический анализ психических особенностей человека» Н. К. Кольцова (1924, см. гл. II).

К этой теме определенное отношение имеет учение о конституциях, но я не буду ее касаться. Лишь бегло замечу, что все русские (как и европейские) исследователи в этой области были под впечатлением замечательной книги Эрнста Кречмера «Строение тела и характер». В ней он выделил пикнический, астенический и атлетический типы. Книге и классификации типов Кречмера предшествовала (менее популярная) книга французского антрополога Клода Сиго с его респираторным, дигестивным, мышечным и церебральным типами. В США царила более поздняя типология У. Шелдона: эндо-, мезо– и эктодермальный типы.

Книга Кречмера вышла в Берлине в 1921 г. и выдержала 24 прижизненных издания, в русском переводе – в Москве со 2-го издания в 1924 и 1930 гг., в Киеве в 1924 г. с третьего. В качестве приложения к переводу книги Ф. Вейндрейха «Раса и строение тела» (Л., 1929) дан обзор Б. Н. Вишневского «Русские работы по поводу конституции человека».

В 1970-е и 1980-е годы В.П. Эфроимсон разрабатывал круг вопросов, обозначенных в очерке «Эволюция альтруизма», по преимуществу проблему генетики гениальности, лишь вскользь намеченную в 1971 г. Я наблюдал поистине титаническую работу Владимира Павловича, составившего (путем просмотра всех книг Ленинской б-ки на это тему по крайней мере на шести языках) колоссальное количество патографий выдающихся людей – при явном недостатке, порой отсутствии, материалов для таких изысканий.

Эфроимсон сосредоточил усилия на поисках вероятных биохимических механизмов повышенной умственной активности. Он включил в книгу «Генетика гениальности» [143] патографии нескольких сотен талантов и гениев с определенными особенностями (гиперурикемия, гипоманиакальность, синдромы Марфана и Морриса). То есть он дал попытку анализа генетического и биохимического уровней регуляции, обеспечивающих выдающиеся способности. Эфроимсон указывал и особенно подчеркивал роль регуляторов иного свойства, социальной преемственности, и особенно социальной востребованности гениев и высших талантов. Он, однако, сознавал, что механизмы повышенной активности суть лишь факторы реализации тех или иных уже наличных способностей, которые не вносят ясности в происхождение данных способностей.

Мы помещаем здесь ряд родословных из «Русского евгенического журнала», включая краткую родословную Гальтона – Дарвина, Пушкина, Толстого, Карла Бэра, С. Ю. Витте, Бакуниных и др. С тех пор как они были опубликованы в 1920-е годы, ряд родословных несомненно пополнился дополнительными данными. Но нам интересно именно то, что было сделано в рамках Русского евгенического общества и его «Журнала». Конечно, статья Кольцова «Родословные наших выдвиженцев» (1926, см. гл. II) также относится к данной теме.

Мы печатаем патографию Велимира Хлебникова, составленную В. Я. Анфимовым по впечатлениям от общения в 1919 году, когда поэт сам пришел в его клинику, в надежде укрыться от мобилизации в Гражданскую войну (прототип ухода Мастера в романе М. А. Булгакова), и «Опыт характерологического анализа рода», методологическую заключительную главу XII «Хроники рода Достоевского» М. В. Волоцкого.

Патографиям был посвящен «Клинический архив и т. д.» Г. В. Сегалина. Сегалин страстно желал разрешить загадку дисгармонии между уязвимостью нервно-психической конституции и высокой одаренностью евреев. Когда кто-либо возвышается, то весь народ идет книзу, – это один подход к задаче. Другой подход, вышедший из моды и утерявший эвристический потенциал, но по какой-то прихоти привлекший Сегалина, зависит от понимания таланта как отклонения от нормы и рассуждения, что всякий выдающийся человек ненормален, то есть психически болен.

Мы ограничиваемся содержанием 5 томов 1925–1930 гг., потому что А. П. Кормушкин в Петербурге перепечатывает избранные публикации «Клинического архива», а также потому, что уровень статей весьма разнороден и та или иная статья не даст уравновешенного представления о характере журнала. Тем временем именно содержание остается не вполне доступным даже профессионалам.


Генеалогия Ч. Дарвина и Ф. Гальтона{13} [144] Н. К. Кольцов

Два имени тесно связаны с евгенической идеей, и трудно назвать третье, равного с ними достоинства и равного значения в короткой истории евгеники. Это, во-первых, величайший биолог XIX века Чарльз Дарвин, без которого самая идея облагорожения человеческой расы не могла бы возникнуть; во-вторых, Фрэнсис Гальтон, впервые придавший понятию евгеники определенную форму и по справедливости считающийся отцом нашей молодой науки [145] . В своих четырех главных книгах: «Наследственный гений», «Английские ученые», «Исследования о способностях человека» и «Природная наследственность» Ф. Гальтон настойчиво проводит ту мысль, что «тот же самый закон, который управляет наследственностью роста и цвета глаз, в равной степени применим и к артистическим и умственным способностям». И он еще яснее формулирует эту идею, когда, говоря о своих исследованиях по генеалогии членов Royal Society, приходит к такому выводу:

«Результаты моих изысканий доказывают существование в стране незначительного числа более или менее изолированных наследственных центров, вокруг которых концентрируется значительная часть всех наиболее способных элементов нации, которые все более и более рассеиваются по мере удаления от этих наследственных центров» [146] .

Гальтон резко подчеркивает, что главным источником таланта является «nature», т. е. природа, наследственная основа умственных и душевных способностей; противоположное условие – «nurture», т. е. воспитание, – является лишь дополнительным фактором.

«В состязании за превосходство между природой и воспитанием первая обнаруживает бoльшую силу. Бесполезно настаивать на том, что ни та, ни другая в одиночку недействительны; наивысшие естественные задатки при недостаточном питании могут погибнуть; но и самая лучшая обстановка не может подавить дурных природных физических свойств, слабого мозга, грубых наклонностей. Различия в воспитании накладывают определенную печать на природные качества солдата, священника или ученого, но одного воспитания недостаточно для того, чтобы переломить более глубокие черты индивидуального характера» [147] .

В настоящее время эти взгляды пользуются широким распространением и кажутся почти старой, давно установленной истиной. Но не таково было отношение к ним, когда они впервые были высказаны. И Пирсон, в виде эпиграфа к своей большой монографии о Гальтоне, ставит следующие слова Ч. Дарвина:

«Я склонен согласиться с мнением Фрэнсиса Гальтона, что воспитание и окружающая обстановка производят лишь слабое влияние на способности человека, большинство которых в действительности являются врожденными».

Приведенная выше мысль Ф. Гальтона, что таланты в каждой стране появляются родственными гнездами, находит эффектное подтверждение в его собственной генеалогии. Ф. Гальтон был двоюродным братом Ч. Дарвина, и оба были внуками известного ученого медика и поэта Эразма Дарвина. На обложке «Русского евгенического журнала» изображена эта поучительная генеалогия. Отец Ч. Дарвина Роберт Уоринг Дарвин был сыном Эразма Дарвина от его первого брака с Мэри Говард; мать Фрэнсиса Гальтона была дочерью Елизаветы Кольер, второй жены Эразма Дарвина. Таким образом, Ч. Дарвин и Ф. Гальтон были кузенами, или – как выражаются более точно англичане – полукузенами.

Семья Эразма Дарвина жила в полном довольстве, не нуждаясь; детям давалось хорошее образование. Возникает вопрос: не этим ли внешним условиям «nurture» и непосредственному влиянию Эразма Дарвина и его традиций надо приписать главную причину того, что два его внука стали великими натуралистами?

Вот что Ф. Гальтон пишет о своей школе: «Литературная пища, которой снабжала меня школа, была для меня совершенно непереварима; это был для меня период застоя, который я долго оплакивал, так как мне жадно хотелось учиться и я мог бы многому научиться, если бы нашелся подходящий руководитель».

Не менее определенно высказывается и Ч. Дарвин: «Школа, как средство воспитания, была для меня просто пустым местом».

Столь же резки и отзывы обоих кузенов об университетском курсе и Кембридже, который им также ничего не дал, кроме товарищей и связей.

Оба внука родились уже после смерти своего знаменитого деда, и потому он и не мог иметь на них непосредственного влияния. Чарльз Дарвин читал «Зоономию» деда, и в первый раз, по его собственному свидетельству, книга произвела на него большое впечатление; но когда он «снова прочел ее через 10–15 лет, то был сильно разочарован». Ф. Гальтон свидетельствует, что он никогда не мог прочесть этой книги, так как для него «была невыносима напыщенная и осмеянная поэзия этой книги, а спекулятивный характер ее физиологии отталкивал». Ф. Гальтон пишет далее в письме к деКандолю: «Мой ум томился под бременем старой телеологии, хотя и возмущался против нее, но я не видел выхода, пока меня не освободило появление в свет «Происхождения видов» Дарвина».

В атмосфере этой старой телеологии росли и воспитывались Ч. Дарвин и Ф. Гальтон. И если позднее они ушли от нее и сделались борцами за новое мировоззрение, то семейные традиции и воспитание – «nurture» – были здесь решительно не причем.

Признавая слабость влияния на развитие внуков традиций Эразма Дарвина, верный биограф Гальтона Пирсон придает тем большее значение наследственным способностям деда. Анализируя жизнь и труды Эразма Дарвина, Пирсон видит в нем «очень интересный характер, почти гениального человека»; он находит в нем «что-то пророческое», признавая, однако, что талант его не мог развиться во всей полноте, так как он жил в глухой провинции, отрезанный от общения с людьми науки и отдавая все свое время практической медицине: Эразм Дарвин был наиболее популярным медиком в своем округе. Кроме того, Эразм Дарвин обладал недюжинными механическими способностями, изобрел ветряной двигатель для растирания красок; интересовался астрономией, в частности вопросом о кометах; пытался открыть прививку против кори и, кажется, вызвал такою прививкой смерть своей дочери в 1764 году и тяжелую болезнь сына – Роберта Уоринга. «Сообразно нашим современным взглядам на наследственность, – пишет Пирсон, – мы думаем, что Чарльз Дарвин и Фрэнсис Гальтон почерпали свои способности из того же резервуара, как Эразм Дарвин, но дед был только каналом, по которому текли эти наследственные способности, а не источником их».

Поток высоких наследственных способностей Эразма Дарвина paзлился в его потомстве рукавами разной ширины. От первого брака с Мэри Говард у него были четыре сына и дочь, из которых только три сына дожили до зрелого возраста. Старший сын Чарльз Дарвин, тёзка своего великого племянника, умер на 20-м году жизни, и лишь после его смерти был выпущен в свет его труд о гное и слизи; но так как эта работа была редактирована его отцом Эразмом Дарвином, то по ней трудно судить о способностях Чарльза. Второй сын д-ра Эразма Дарвина, носивший его имя – Эразм Дарвин-младший, интересовался статистикой, однако трудов не оставил. Третий сын, подобно отцу, известный врач Роберт Уоринг Дарвин, был отцом великого Чарльза. Он не оставил миру продуктов своего личного творчества, но сын высказывает очень высокое мнение о его личных качествах.

От второго брака Э. Дарвина с Елизаветой Кольер, вдовою Сакверель-Поля, родилось семь детей, большинство из которых не проявило индивидуальных творческих способностей и, по-видимому, не дали миру значительного потомства. Из них выделяются двое: Виолетта Дарвин, мать Фрэнсиса Гальтона, и сэр Фрэнсис Сакверель Дарвин, врач, натуралист, археолог, писатель и выдающийся страстный путешественник – несомненная творческая сила первого ранга. Он странствовал по берегам Средиземного моря, был в Африке и Азии, бесстрашно боролся с эпидемией чумы в Смирне, по возвращении на родину превратил свое поместье в зоологический парк, заселенный дикими животными.

Переходя ко второму поколению потомства Эразма Дарвина, мы останавливаемся только на двух ветвях. От брака Роберта Уоринга Дарвина с Сусанной Веджвуд родилось шесть детей, – пятый по счету был великий Чарльз; остальные пятеро, четыре сестры и одни сын, не могут быть причислены к творцам среди человечества и не дали пока замечательного потомства. От брака Виолетты Дарвин с Самуэлем Терциусом Гальтоном родилось девять детей, из которых только три сына. О творческих способностях восьми старших нельзя сказать ничего определенного, но девятый был Фрэнсис Гальтон.

Третье поколение потомства Эразма Дарвина представляет, по-видимому, интерес только в семье Чарльза Дарвина. От брака его с кузиной Эммой Веджвуд родилось десять детей, из которых трое сыновей должны быть отнесены к выдающимся: сэр Джордж Д. – знаменитый астроном: Дж. Фрэнсис Д. – ботаник, работавший вместе с отцом, а после его смерти выпустивший пять томов его переписки; и Леонард Д., евгенист, бессменный председатель Английского евгенического общества, выпустивший недавно большую книгу, посвященную современному положению дарвинизма.

Наконец, в четвертом поколении мы также видим в семье Джоржа Д. выдающегося молодого математика-физика.

Рассматривая таб. I, на которой в сокращенном виде представлено потомство Эразма Дарвина (опущены третье и четвертое поколения, от некоторых, не представляющих интереса, членов второго поколения), мы видим в этой семье необычайное обилие выдающихся личностей, не менее семи «творцов» жизни высокого ранга, и между ними двух, к которым может быть приложена квалификация мировых гениев. Если бы мы остановились более подробно на характеристике каждого отдельного члена семьи, в особенности женщин, мы отметили бы еще ряд лиц, возвышающихся над средним уровнем. Но все же перед нами типичная картина менделевской расщепляемости признаков: творцы в каждом поколении представляют лишь небольшую часть всех членов семьи. Ни один брак в этой родословной, как и следовало ожидать, не представляет сочетания равноценных по отношению к таланту и гомозиготных личностей. И, несмотря на это, из 48 помещенных в таблицу членов семьи, из которых 10 не дожили до взрослого возраста, не менее семи, т. е. более 1/7 взрослых творческих талантов. Отсюда приходится вывести, что или наследственный творческий талант определяется лишь небольшим количеством наследственных задатков – генов, что очень мало вероятно; или же что мы имеем в этой родословной исключительное сочетание необычайно одаренных наследственно производителей. Последнее заключение оправдывается, когда мы переходим к изучению происхождения пяти наследственных потоков, слившихся в двух первых поколениях: Эразма Дарвина, Мэри Говард, Елизаветы Кольер, Сусанны Веджвуд и Самуэля Гальтона. I. Род Дарвинов удалось проследить вверх лишь до середины XVI столетия, когда они значились по церковным записям мелкими землевладельцами (yeoman class). Таким образом. Дарвины вышли из крестьянства. Толчком к возвышению рода послужил, может быть (если здесь не имела места мутация), брак Вильяма Дарвина (1620–1675) и Анны Ирль, отец которой, местный общественный деятель, имеет среди своих потомков выдающегося английского романиста Бульвер-Литтона. Возможно, что и мать Эразма Д., Елизавета Гилл, внесла в род ценную кровь: кажется, она была образованной женщиной, говорила по-латыни, что для того времени может свидетельствовать о наследственных задатках. Из ее сыновей не только Эразм, но и старший Роберт Уоринг Д. были уже выдающимися людьми. Последний опубликовал серьезный биологический труд под заглавием: «Principia botanica or Introduction to the sexual Botany of Linnaeus», выдержавший несколько изданий.

II. Мэри Говард, первая жена Эразма Д., внесла в род также ценные наследственные задатки. Ее бабка была Пенелопа Фолей, принадлежавшая к семье крупных железопромышленников, выдвинувшихся благодаря своей личной энергии и создавших большое состояние. Томас Фолей (1617–1677) учредил госпиталь, в котором доныне висит его портрет. Бабка Пенелопы Фолей была дочерью лорда Пажет [148] , и через нее Пирсону удалось распространить дерево предков Чарльза Дарвина далеко в глубь средних веков, более чем на пятьдесят поколений. Наверху этого дерева мы видим Карла Великого и всех каролингов. Русский читатель, просматривая это дерево, отметит, что в числе предков Ч. Дарвина значится и жена Генриха I Французского Анна Ярославовна, значит, можно сказать, что в Ч. Дарвине удержалась, может быть, и частица русского происхождения. Конечно, ничтожно мала вероятность того, что из 24 хромосом, полученных Филиппом I от Анны, хотя бы одна попала целиком в яйцевую клетку, из которой развился Ч. Дарвин. Но если мы допустим, что у человека широко распространено явление перекреста хромосом по Моргану, то вероятность прямой связи между Чарльзом Дарвином и Ярославом Мудрым отнюдь не исключена. Но все же, вероятно, внешнее сходство между последними портретами Дарвина и русским типом старика, в частности Льва Толстого, не более как случайность (таблица 2).

Обширное родословное дерево Ч. Дарвина (через Пенелопу Фолей) среди многих сотен имен включает все крупные династии средних веков – всех французских королей, начиная с Пипина, норманских герцогов, англосаксонских королей, Саксонский дом и т. д. Здесь и Фридрих Барбаросса, и Вильгельм Завоеватель, и др. Автор этой родословной таблицы, Пирсон, просит читателя «не смотреть на эту таблицу, как на забавный tour de force». Он думает, что, напротив, она иллюстрирует принцип, неоднократно высказанный самим Гальтоном: «Те, кто делал историю Европы, принадлежат к немногим наследственным линиям, и эти линии тесно связаны между собою кровным родством. Выдающиеся лидеры человечества: судьи, спикеры палаты общин, коммерческие деятели, воины, дипломаты, промышленники, – все они связаны кровно с современными вождями человечества, творцами идей, которые руководят прогрессом человечества, с людьми, как Дарвин и Гальтон».

III. Мать Ч. Дарвина – Сусанна Веджвуд была дочерью Джоссиа Веджвуда, крупного фабриканта гончарных изделий. Родословная этой семьи быстро затеривается среди мелкого крестьянства, из которого она выдвинулась благодаря личной энергии мутационным порядком. Джоссиа Веджвуд своими изобретениями создал крупную отрасль английской промышленности, занимающую первое место в мире. В науке он известен изобретением пирометра (1782 г.), в течение своей жизни он нажил крупное состояние и основал кругом своего завода целый город – Этрурию.

Сам Чарльз Дарвин был женат на своей кузине по матери Эмме Веджвуд, и, может быть, этому вторичному притоку ценной крови с теми же самыми генами обязано появление ряда выдающихся талантов в его семье, что далеко не всегда имеет место в семьях гениальных людей.

IV. Вторая жена Эразма Дарвина Елизавета Кольер была, по-видимому, незаконной дочерью герцога Портморского Чарльза Коллиара («Beau Collyear») и гувернантки его детей, относительно которой известно только ее имя Кольер. Если сам «красавец» Коллиар был только любитель лошадей, то род его дал многих выдающих представителей, воинов, отважных рыцарей, искателей приключений и ученых. Наследственные качества воинов и рыцарей сказались в Фрэнсисе Сакверель Дарвине и Фрэнсисе Гальтоне врожденной любовью к путешествиям.

Прапрадед красавца Коллиара сэр Генри Севиль (1549–1622) был наиболее ученым англичанином своего времени, основателем севильской кафедры геометрии и астрономии в Оксфорде, а другой прапрадед сэр Вильям Седлей основал в Оксфорде кафедру естественной философии.

Что касается матери Елизаветы Кольер, то Пирсону не удалось проследить вполне точно ее генеалогию. По-видимому, она происходит из фермерской семьи и, возможно, сродни Иеремии Кольеру, который известен своим отказом от присяги (the famous non juror) и которого Маколей называет «великим мастером сарказма и риторики».

Наличность в родословной Дарвина неузаконенного деторождения показывает, с какими трудностями приходится всегда считаться при изучении наследственности человека, и, конечно, не менее часто законное рождение не соответствует естественному и только запутывает генеалогическую, в биологическом смысле, картину.

V. Генеалогия отца Ф. Гальтона Самуэля Тертиуса Гальтона разработана Пирсоном особенно подробно и может служить образцом биологической генеалогии. Все 16 прапрапрадедов его установлены: Гальтоны, Батт, Буттон, Барклай, Фрим и пр. Из них 11 (а может быть, 13) принадлежали к квакерам («Society of Friends»), к которым принадлежал и отец Ф. Гальтона. Нас не интересует здесь вопрос, в какой мере образ жизни и традиции квакеров отразились на воспитании Фрэнсиса Г. Но не подлежит сомнению, что секта квакеров сложилась из людей определенного умственного склада, в некоторых чертах напоминающего историю наших русских раскольников. Эту секту создавали не средние люди, которые всегда охотно идут за большинством по линии наименьшего сопротивления, но люди сильные духом, обладающие упорством и готовностью за свои убеждения, за свое дело пожертвовать своим спокойствием и своим благосостоянием, а порою и жизнью. Многие из предков Гальтона подвергались подобно нашим раскольникам тяжким гонениям за свою веру. Эта сила характера у некоторых сочеталась с значительной физической силой и выносливостью (капитан Роберт Барклай прошел 1000 миль в 1000 часов), и оба качества – и моральную и физическую стойкость – Пирсон находит и в Ф. Гальтоне.

Большинство родословных линий Самуэля Терциуса Гальтона удается проследить лишь только до пятого поколения. Почти все они вышли из крестьянства; черты характера, выразившиеся в том, что они примкнули к гонимой религиозной секте, сказались, как и у наших раскольников, деятельным участием в расцвете промышленной жизни страны. Почти во всех этих квакерских родословных мы находим крупных промышленников, торговцев и банковских деятелей, которые собирали большие состояния, теряли их и с упорством снова принимались за работу. Несколько членов семьи были миллионерами. Некоторые проявили себя, как ученые, напр., Самуэль Гальтон, дед Фрэнсиса Г.

В Обществе квакеров браки между членами были широко распространены, а потому естественно, что типичные для них особенности и черты характера часто усиливались, и по отношению ко многим признакам получалась гомозиготность. Нельзя не присоединиться к мнению Пирсона, что Фрэнсис Гальтон своими способностями был обязан не только генам с материнской стороны, связывавшим его с Ч. Дарвином, но и генам отцовским, и последним, может быть, даже в большей степени. Кроме уже упомянутой твердости характера и выносливости он получил с этой стороны и религиозный дух; не будучи приверженцем существующих религий, он основал собственную, евгеническую, которую открыто называл религией и которую он проповедует с ревностью пророка.

Мать С. Т. Гальтона была из квакерского рода Барклай, имела прапрабабкой Катерину Гордон, высокоаристократического происхождения, так что ее происхождение вплетается в генеалогию средневековых династий и дворянских семей, к которой принадлежат также предки Елизаветы Кольер и Мэри Говард.

Пирсон, заключая свои генеалогические исследования, останавливается подробно на сравнении физических и психических способностей Ч. Дарвина и Ф. Гальтона и разбирает, какие именно качества обязаны своим происхождением отдельным родовым линиям. Но до настоящего времени генотипный состав отдельных психических способностей человека остается еще не разъясненным, и мы еще ничего не знаем о том, как эти гены ведут себя при скрещиваньи. Поэтому я не буду останавливаться на любопытных соображениях Пирсона о том, какие особенности в характере Ф. Гальтона ведут свое происхождение от аристократической крови Катерины Барклай-Гордон, какие от непреклонных и трудолюбивых квакеров и чем он обязан роду наблюдательных философов и медиков Дарвинов. Генеалогия Ч. Дарвина во многом похожа на генеалогию Ф. Гальтона: кроме общего предка Эразма Д. мы находим здесь и аристократическую родословную Мэри Говард, переплетающуюся с родословными Е. Кольер и К. Гордон, и энергичных промышленников в лице Фолей и Веджвуда; только религиозный дух, унаследованный Ф. Гальтоном от квакеров, не отмечен особо ни у самoгo Ч. Дарвина, ни у его предков. Но я остановлюсь на общем вопросе о том, откуда возникают в человечестве гении и большие таланты.

Порою нам может показаться, что гении возникают внезапно, мутационным порядком. Из наших русских гениев Ломоносов представляет как будто бы яркий пример такой мутации. Но мы знаем очень мало об его предках; может быть, и из его предков были выдающиеся творцы и таланты, но в закинутой на далекий север деревне они разменяли свои таланты и творческую энергию на мелочи. Ведь и сам М. В. Ломоносов, если бы случайно не попал в Петербург, остался бы, вероятно, в неизвестности. То же следует сказать и о крестьянских предках во всех пяти линиях, ведущих к Ч. Дарвину и Ф. Гальтону: может быть, творческий гений появился здесь мутационно в одном из последних поколений, а может быть, он уже и в средние века имелся кое-где налицо, но не мог проявиться вследствие неподходящих условий. Ведь если бы сам Ч. Дарвин или Ф. Гальтон родились во времена Карла Великого в семьях не высшего сословия, они вряд ли смогли бы проявить свои врожденные задатки в полной мере: были бы в лучшем случае духовными лицами, жрецами. Ч. Дарвин сам одно время думал сделаться священником, но из него вышел бы, вероятно, плохой священник, тогда как Ф. Гальтон имел все задатки к тому, чтобы при соответствующих условиях сделаться главой новой секты или даже религии и погибнуть за свое дело.

Изменение экономических и политических условий при переходе к Новым векам производит расслоение в низшем сословии: наиболее одаренные элементы с врожденным творческим талантом имеют возможность выдвинуться. И мы видим, что в трех родословных нашей семьи эти элементы выдвигаются на поле промышленной или торговой деятельности, а предки Э. Дарвина становятся врачами и учеными.

Но для того, чтобы создался гений, недостаточно одного или немногих наследственных задатков творчества. Необходимо сочетание большого числа их и притом необходимо, по-видимому, чтобы эти задатки или по крайней мере часть их, были влиты со стороны обоих родителей. Поэтому большое значение для семьи Дарвина – Гальтона имеет то обстоятельство, что через роды Говардов, Кольер и Барклай сюда вливаются потоки тех наследственных задатков, которые подбирались в течение ряда веков среди высшей аристократии и династий. Наследственные задатки величайших представителей средневековой аристократии были, конечно, во многих отношениях односторонними, и, конечно, ни Карл Великий, ни Ярослав Мудрый, ни другие творцы старых времен не могли бы стать Дарвинами, если бы появились в наше время и получили бы соответствующее воспитание. Им не хватало бы очень многого из тех наследственных способностей, которые в кровь Ч. Дарвина внесли его крестьянские и буржуазные предки.

Часто ставят вопрос, почему от гениев мы обычно не видим гениального потомства? Прежде всего потому, что они по отношению ко многим из своих доминантных свойств – гетерозиготны, а потому только части своих детей могут передать необходимые комбинации этих свойств. Во-вторых, передаваемые ими рецессивные признаки подавляются генами, полученными от другого родителя, если он не гениален в том же смысле. Великая удача семьи Дарвина – Гальтона в том, что здесь соединяются во всех ближайших браках родословные высокоодаренные. Но и здесь семья самого Ч. Дарвина выделяется резко, и не потому, что сам он величайший гений, а потому, что и жена его, его кузина, вносит в своих детей ряд тех же задатков, которые они получили от отца. Если от двух кузенов с наследственными задатками глухонемоты, хотя бы сами они и хорошо слышали, часто рождаются глухонемые, то от двух кузенов с наследственной гениальностью рождаются таланты, хотя бы оба родителя или один из них не проявляли своей гениальности.

Еще один существенный факт подчеркивает родословная Дарвина – Гальтона. Даже в лучших условиях брака вероятность появления гения и таланта невысока, и она реализуется по большей части лишь при большом числе детей. Чарльз Дарвин был пятым ребенком своего отца, Френсис Дарвин – девятым. Если бы их родители проявляли столь распространенные в современной интеллигенции неомальтузианские наклонности ограничения потомства, то человечество лишилось бы двух своих великих людей.

Ч. Дарвин выполнил свой долг перед человечеством и не только развил свой личный талант, но и оставил десять детей, потомство которых, можно надеяться, послужит еще для улучшения человеческой породы. Брак Ф. Гальтона остался бездетным; по Пирсону, бесплодие мужских потомков было врожденным свойством многих представителей рода Гальтонов. И это бесплодие ощущалось, вероятно, как великое личное несчастие творцом евгенической религии.


Род графов Толстых{14} [149] Н. П. Чулков

Немногие русские дворянские роды могут похвалиться таким обилием принадлежащих к ним деятелей науки, искусства, литературы и политики, как род Толстых. Он дал нам колосса не только русской, но и всемирной литературы – Льва Николаевича, талантливого поэта – Алексея Константиновича, скульптора и медальера – Федора Петровича, художницу – Екатерину Федоровну (Юнге), писательницу – Марию Федоровну (Каменскую), археологов и историков – Михаила Владимировича, Дмитрия Николаевича, Дмитрия Андреевича, Юрия Васильевича и Ивана Ивановича, поэтессу – Сарру Федоровну, музыкального критика и композитора Феофила Матвеевича, автора мемуаров «Исповедь священника» – сначала православного, потом католического священника Николая Алексеевича, министров – Дмитрия Андреевича (сначала народного просвещения, потом внутренних дел, он же обер-прокурор Синода), Ивана Матвеевича (почт и телеграфов), Ивана Ивановича (народного просвещения) [150] и Александра Петровича (обер-прокурора Синода), знаменитого сподвижника Петра I, дипломата – Петра Андреевича, военных деятелей – Петра Александровича и Александра Ивановича (Остерман-Толстой). Фамилию Толстого носит и современный известный писатель гр. Алексей Николаевич. По женской линии от Толстых происходят: поэт Ф. И. Тютчев, декабристы Голицын (герой романа Мережковского) и Ивашёв, князья Одоевские – Александр Иванович, поэт и декабрист, и Владимир Федорович, философ и писатель-энциклопедист. П. Я. Чаадаев, автор известных «Философических писем», и поэтесса А. П. Барыкова. В дальнейшем изложении я, однако, не буду касаться всех перечисленных Толстых, а ограничусь одной только ветвью – потомством первого графа Толстого, сподвижника Петра I, Петра Андреевича.

Один из факторов, создающих особенности данного рода, это – его племенное происхождение. По семейному преданию, Толстые происходят от некоего знатного мужа Индриса, выехавшего в середине XIV века в Россию из Цесарской земли, т. е. из Германии. Таким образом, по этому преданию выходит, что предок Толстых был немец. Впрочем, имя его показывает скорее литовское, чем немецкое происхожденье. Но кто бы он ни был, въезд его, если только таковой действительно был, произошел так давно, что Толстых XVII в. нужно признать чистокровными русскими.

Родоначальник той ветви Толстых, характеристика которой является предметом настоящей статьи, Петр Андреевич, был одним из замечательнейших деятелей времени Петра I, и поэтому личность его интересовала историков; его биографией занимались проф. Н. А. Попов и Н. П. Павлов-Сильванский [151] . Дальний родственник первой жены царя Алексея Михайловича, М. И. Милославской, он при воцарении Петра был сторонником царевны Софьи и одним из организаторов первого стрелецкого бунта, но затем перешел на сторону Петра. Уже немолодым, за 50 лет, Т. ездил в Италию обучаться морскому делу, а затем был в течение многих лет послом в Константинополе и долго сидел в заключении в Семибашенном замке. Он оказал громадную услугу Петру, доставив из-за границы бежавшего туда царевича Алексея, и был потом в числе судей и палачей последнего. По семейному преданию, царевич, умирая, проклял Т. и все его потомство до 25-го колена. Затем Т. стоит во главе Тайной канцелярии, т. е. заведует политическим сыском, при Екатерине I он – влиятельный член Верховного Тайного Совета, но за противодействие планам Меншикова возвести на престол сына погубленного Т. царевича Алексея лишен титула, чинов и имений и вместе со старшим сыном сослан в Соловецкий монастырь, где и умер в 1729 г. в возрасте 84 лет. По мнению Павлова-Сильванского, Т. был «олицетворением тонкого ума и коварства, своего рода театральный злодей Петровского царствования». Петру приписывается несколько изречений касательно П. А. Т. Так, он будто бы, хлопая Т. по голове, сказал: «Голова, голова, кабы не так умна ты была, давно бы я тебя отрубить велел». Слова эти, по всей вероятности, апокрифичны, но вот более достоверное мнение царя о своем сподвижнике: «Он очень способный человек, но ведя с ним дело, надо из предосторожности держать за пазухою камень, чтобы выбить ему зубы, если он вздумает укусить». Т. для достижения своей цели не стеснялся никакими средствами, но успехами своей служебной деятельности он главным образом обязан своему уму и работоспособности. Один из культурнейших русских людей своего времени, Т. отличался большой любознательностью и наблюдательностью, как показывает веденный им за границей подробнейший дневник, который занимает одно из первых мест среди подобного рода памятников Петровского времени. В этом дневнике он обнаружил также большой интерес к вопросам религии и обрядовое благочестие. В бытность послом в Константинополе Т. составил обстоятельное описание Турции.

П. А. Толстой владел многочисленными имениями, которых лишился при опале. Только незначительная часть их была возвращена его потомкам. Не обладая с тех пор очень крупными состояниями, Толстые принадлежали к среднему помещичьему классу. Многие из представителей рода были близки ко двору.

От брака со Степанидой Тимофеевной Дубровской П. А. имел сыновей Ивана (f 1728) и Петра (†1728), от которых пошли две ветви графов Толстых, причем старшая более многочисленна и талантлива, чем младшая. Иван Петрович от брака с П. М. Ртищевой (по другим сведениям – с княжной Троекуровой) имел 5 сыновей и 5 дочерей. Все сыновья имели потомство, но для нас представляет интерес только потомство второго сына – Андрея и четвертого – Федора, потому что о потомстве остальных сыновей мы имеем мало данных для характеристики. Из дочерей Ивана Петровича Прасковья – жена кн. Ив. Вас. Одоевского, прабабка вышеупомянутых князей А. И. и В. Ф. Одоевских, а Мария (1720–1793) – жена Петра Вас. Чаадаева, бабка П. Я. Чаадаева.

Об Андрее Ивановиче (1721–1803) известно только, что он, по-видимому, отличался большой сентиментальностью: Л. Н. Толстой рассказывает, что А. И. плакал однажды, когда его жена уехала из дому, забыв проститься с ним. Судя по надгробной надписи, он был человек религиозный: «От чрева матери к Тебе привержен был, о Боже мой, Тебе, сколько мог, служил». А. И., умерший в возрасте 82 лет, имел от брака с кн. Ал. Ив. Щетининой в течение 25 лет 23 детей, из коих зрелого возраста достигли 6 сыновей и 5 дочерей. Старший сын, Петр Андреевич (1746–1822), генерал кригс-комиссар, отличался по семейному преданию высокой нравственностью и непоколебимой честностью, казавшейся современникам преувеличенной. Подобно своему отцу, он женился очень молодым на Елиз. Егор. Барбот-де-Марни (1750–1809), родом немке, но, как показывает фамилия, – французского происхождения, и имел от нее 13 детей, из которых зрелого возраста достигли 5 сыновей и 2 дочери. Е. Е. была, по словам ее внучки, замечательная женщина: светлый ум и доброта соединялись в ней с серьезным образованием и талантливостью, выражавшейся в том, что она была замечательная рукодельница – плела шляпы, вышивала шелком на тонком батисте пейзажи, как бы рисованные тушью или акварелью, делала игрушки. Потомство П. А. и Е. Е. обладало художественными талантами, по всей вероятности унаследованными от матери. «Бабушка, – говорит одна из внучек Е. Е. (М. Ф. Каменская), – была художница в душе, и ее только влиянию надо приписать то диво, что в те времена в графской семье мог развиться такой художник, как мой отец (т. е. Федор Петрович)». Старшая дочь Вера (1776–1798), по мужу Шишкова, прекрасно рисовала, обладала литературным талантом, как показывают ее письма, играла на фортепиано, пела, сочиняла романсы; вторая дочь Надежда (1784–1867) была, подобно матери, большой рукодельницей. Старший сын Александр (1777–1819), в молодости гвардейский офицер, был известен своими шалостями, которые он позволял себе даже с Павлом I; второй сын, Владимир (†1824) – по показанию племянницы, «немножко рифмоплет», «великий дамский угодник, как все Толстые». Третий сын Константин (1780–1870) известен как отец поэта Алексея Константиновича (1817–1875). Человек слабохарактерный, мягкосердечный, религиозный, он 36 лет женился на 20-летней Анне Алексеевне Перовской (1796–1857) и вскоре по рождении сына был покинут женой; умер в глубокой старости.

Что касается самого поэта, то он мог бы, по мнению некоторых его биографов, служить примером шаткости выводов, основанных на генеалогических официальных данных. Дело в том, что существует мнение, поддерживаемое В. В. Розановым, П. И. Гнедичем, С. А. Венгеровым и др., что А. К. произошел от связи его матери с родным ее братом А. А. Перовским, известным в литературе под псевдонимом Антона Погорельского. Однако последний по времени биограф А. К. Толстого, А. А. Кондратьев [152] , пришел к выводу, что «легенда о романтическом происхождении поэта в лучшем случае представляет плод недоразумения», и приводит доказательства того, что и сам А. К. считал себя Толстым, а не Перовским. Между прочим, Кондратьев указывает на то, что А. К. унаследовал нос Толстых. Выводы Кондратьева поддерживает двоюродный племянник Толстого М. А. Жемчужников в своей статье «Легенда о происхождении А. К. Толстого». «Он унаследовал – говорит Жемчужников, – от матери прекрасные глаза, но большой нос с утолщением к концу был совершенно «толстовский», нос его великого родственника Льва Николаевича. Вообще в его сильной, но грубоватой фигуре было много общего с Львом Николаевичем. Если бы Алексея Толстого одеть в рабочую блузу, как мы привыкли представлять себе Л. Н., – это семейное сходство представилось бы еще рельефнее». По матери А. К. был отчасти малорусского происхождения: Перовские – незаконные дети министра народного просвещения при Александре I гр. А. К. Разумовского, сына гетмана. В семье Перовских было несколько членов с художественными талантами: как указано выше, писателем был дядя А. К. Алексей Алексеевич Перовский; в следующем поколении талантливостью отличались семья Жемчужниковых, сыновья сестры Анны Алексеевны, Алексей Михайлович, известный поэт, Владимир Михайлович, вместе с родным братом Алексеем и двоюродным А. Толстым создавший произведения Кузьмы Пруткова, и Лев Михайлович, художник. А. К. Т. отличался в молодости богатырским здоровьем и необыкновенной силой, но к 50 годам здоровье его расстроилось, и он умер от грудной жабы. Как человек, А. К. отличался благородством и душевной чистотой; его личность была в высшей степени изящная, но лишенная силы.

Четвертый сын Петра Андреевича, Федор (1783–1873), – даровитый, просвещенный и многосторонний художник, вице-президент Академии художеств, прекрасный живописец, скульптор, гравер и медальер, хороший математик и механик, писавший о самых разнообразных предметах, начиная от учебников гальванопластики до трактатов о нравственности в войске, выдумывавший рецепты для составления всевозможных вещей, напр. серных спичек. Ф. И. Буслаев называл его «русским Леонардо». Ф. П. имел также способности к гимнастике, верховой езде и балетным танцам и, по мнению его учителя Дидло, мог бы быть замечательным балетным артистом. Он отличался светлым умом, духовной и физической красотой (прямой нос, правильный профиль, но, по словам дочери, «выдающаяся, как почти у всех Толстых, нижняя челюсть») и был вполне уравновешенной натурой. Ф. П. писал мемуары, часть которых была напечатана в «Русской старине» 1873 г., и вел путевые записки, составившие 12 томов. В первом браке он был женат на Анне Фед. Дудиной (1792–1835), из небогатой купеческой семьи; она была немного художница: рисовала пером копии гравюр так искусно, что ее работу можно было принять за гравюру. Вторично Ф. П. женился 55 лет на Анаст. Ив. Ивановой (1817–1889), дочери армейского капитана; младшая дочь от 2-го брака родилась, когда отцу было 66 лет. Умер Ф. П. 90 лет. Дочь его от 1-го брака Мария Федоровна (1817–1898), жена писателя Павла Павловича Каменского, была автором драмы, романа и воспоминаний (напечатано в «Историческом вестнике» 1894 г.). Дочь Каменских Анна Павловна (1839–1893), в замужестве Барыкова, писала стихи, посвященные почти исключительно социальным темам, борьбе с буржуазным строем жизни [153] . Дочь Ф. П. от второго брака, Екатерина Федоровна (1843–1913), жена профессора-окулиста Э. А. Юнге, была художница и также написала свои воспоминания, напечатанные сначала в «Вестнике Европы» и затем вышедшие отдельно [154] . По словам издателя ее воспоминаний А. П. Новицкого, она имела сильно выраженный толстовский тип, но не унаследовала отцовской уравновешенности: в ее душе была раздвоенность, которая роднила ее с Достоевским.

Второй сын Андрея Ивановича, Иван Андреевич, ничем не замечателен. Из детей его сын Федор Иванович (1782–1846), известный под прозванием «американец», которое он получил после того, как в 1803 г., участвуя в качество волонтера в кругосветном плавании адмирала Крузенштерна, за постоянные проказы, нарушение дисциплины и беспокойный характер был высажен на берег в русско-американских владениях, а оттуда пробрался на Алеутские острова. Ф. И., отчаянный головорез и храбрец, до страсти любил дуэли, на которых, несмотря на пылкость характера, отличался замечательным хладнокровием, которое никогда не покидало его и в сражениях, и за картами. Он был yмен и обладал даром слова. Общество смотрело на него как на человека даровитого, но сомнительной нравственности. Грибоедов изобразил его в «Горе от ума» в таких словах:

Ночной разбойник, дуэлист.

В Кямчятку сослан был, вернулся алеутом.

И крепко на руку не чист, и т. д.

С годами Т. резко изменился, сделавшись уравновешенным и набожным. Он писал автобиографию, до нас не дошедшую. Ф. И. женат был на цыганке [155] . Из двух дочерей старшая Сарра (1821–1838), умершая в юности, была одарена поэтическим, музыкальным и художественным талантами, которые были, по свидетельству современников, необыкновенными (Катков считал ее даже гениальной), но была болезненна и психически ненормальна. Писала она на английском и немецком языках. Сестра «американца», Вера Ивановна Хлюстина, умерла 96 лет.

Из потомков третьего сына Андрея Ивановича, Василия Андреевича (1753–1824), известен его внук Николай Сергеевич (1812–1875), нижегородский земский деятель, сделавшийся писателем на пятом десятке жизни. Это был ретроградный писатель, писавший против освобождения крестьян и уничтожения телесных наказаний. Кроме того, он писал юмористические рассказы и свои воспоминания. В частной жизни Н. С. был человек с большими странностями и чудачествами [156] .

Переходим теперь к самой знаменитой семье Толстых, давшей нам «великого писателя земли русской» – семье четвертого сына Андрея Ивановича, Ильи Андреевича (1757–1820), изображенного в «Войне и мире» в лице гр. Ильи Андреевича Ростова. По словам его знаменитого внука, он был «человек ограниченный, очень мягкий, веселый и не только щедрый, но бестолково мотоватый, а главное доверчивый». После неудачного губернаторства в Казани, вызвавшего сенаторскую ревизию, И. А., как предполагают, кончил жизнь самоубийством. Жена его, Пелагея Николаевна (1762–1838), рожд. кн. Горчакова, была женщина недалекая, малообразованная и избалованная. И. А. и П. Н. имели двух сыновей и двух дочерей. Старшая дочь, гр. Александра Ильинична Остен-Сакен (†1841), была очень религиозна, постоянно читала жития святых и беседовала со странниками, юродивыми и монахами, жизнь вела простую, строго придерживалась правил христианства, избегала пользоваться чьими бы то ни было услугами, но сама старалась всем услужить. Вторая дочь, Пелагея Ильинична Юшкова (†1875), не обладала большим умом и также отличалась религиозностью, перешедшей у нее в ханжество: одно время она жила в монастыре. Сын Ильи Андреевича, Николай Ильич (1794–1837), отец Льва Николаевича, был живой, бойкий, часто насмешливый, но очень добрый, даже слабый человек; умер скоропостижно 43 лет. Н. И. был женат на княжне Марии Николаевне Волконской (1790–1830), некрасивой, застенчивой, но обладавшей высокими духовными качествами. Нисколько не дорожа чьим бы то ни было мнением, она сама никого никогда не осуждала. По природе вспыльчивая, М. Н. умела себя сдерживать. Она обладала даром интересно рассказывать детские сказки. М. Н. умерла от родов пятым ребенком – девочкой. Через мать свою, кн. Ек. Дм. Волконскую, рожд. кн. Трубецкую, она сама происходила от Толстых: ее бабка, кн. Варв. Ив. Трубецкая, – была дочь кн. Праск. Ив. Одоевской, рожд. гр. Толстой. Отец М. H., кн. Ник. Серг. Волконский, был нежный отец, хороший хозяин, человек умный и гордый, одаренный тонким эстетическим вкусом, любитель музыки. Декабрист С. Г. Волконский приходился ему двоюродным племянником и, следовательно, был троюродным дядей Льва Николаевича. Через мать Л. Н. был в родстве с другим гением русской литературы – Пушкиным: прапрапрадед Л. H., кн. Юр. Юр. Трубецкой, был женат на О. И. Головиной, сестра которой Евдокия Ивановна была за А. П. Пушкиным, прапрадедом поэта. Родство Толстого и Пушкина представляется в следующей таблице:

...

9 Г. А. Власьев. Род дворян Глебовых. М., 1911, с. 18. В таблице, приложенной к труду Б. Л. Модзалевского Род гр. Л. Н. Толстого, напечатано ошибочно Богданова, на основании родословной Головиных у Долгорукова (Росс. родосл. книга, III, 108).

Таким образом, Пушкин приходился четверородным дядей Льву Николаевичу.

И по отцу и по матери Л. Н. происходил от родовитейших русских фамилий. В этом отношении ветвь Толстых, к которой принадлежал Л. H., отличается от ветви Федора Петровича, самой демократичной по своим брачным связям.

Личность Л. Н. в отношении его наследственности, конечно, требует особого исследования, поэтому подробно этого вопроса я касаться не буду. Напомню только, что сам Л. Н. очень интересовался своими предками, и его записи о них, правда, не по его собственной инициативе, вошли в известный биографический труд Бирюкова [157] . Семейные воспоминания послужили, между прочим, материалом для «Войны и мира». Напомню еще, что Л. Н. вел дневник, что преобладающими интересами в его жизни были интересы религиозные, что у него было 13 человек детей, причем младший сын родился, когда ему было 60 лет, и что умер он 82 лет. Обратимся к братьям и сестре Льва Николаевича. Старшего брата, Николая Николаевича (1823–1860), Фет называл замечательным человеком, а Евг. Гаршин говорит о нем со слов И. С. Тургенева: «То смирение перед жизнью, которое Л. Толстой развивал теоретически, брат его применил непосредственно к своему существованию. Он жил всегда в самой невозможной квартире, чуть не в лачуге, где-нибудь в отдаленном квартале Москвы, и охотно делился всем с последним бедняком. Это был восхитительный собеседник и рассказчик, но писать было для него почти физически невозможно» [158] . Действительно, Н. Н. писал очень мало, и до нас дошли только его «Записки охотника», напечатанные в «Современнике». Он унаследовал многие нравственные черты матери: равнодушие к мнению людей, отсутствие тщеславия, нежелание судить других. Служа на Кавказе, Н. Н. пристрастился, к сожалению, к вину и умер от чахотки 37 лет. Другой брат, Дмитрий Николаевич (1827–1856) учился хорошо, очень легко писал стихи; от матери унаследовал вспыльчивость, но без ее уменья сдерживать себя, и равнодушие к чужому мнению. Будучи студентом, он чуждался света, проявлял большую религиозность и склонность к обществу людей обездоленных. Средний брат, Сергей Николаевич (1826–1904), имел те же черты лица, что и Л. Н.: тот же овал лица, тот же нос, те же выразительные глаза, те же густые нависшие брови, но в общем был тоньше и породистее, и в то время как Л. Н. был некрасив, С. Н. можно было назвать красавцем. По словам Ильи Толстого, его дядя Сергей по многим чертам характера напоминал старика Болконского из «Войны и мира», т. е., по всей вероятности, своего деда Волконского. В нем проявилась одна общая черта с братом Львом – сдержанность в выражении сердечной нежности, скрываемой под личиной равнодушия. В противоположность братьям Сергей Николаевич отличался безверием. По мнению Фета, основной тип братьев Николая, Сергея и Льва Т. тождественный: всем троим свойственно страстное увлечение. Единственная сестра их Мария Николаевна (1830–1912), бывшая замужем за своим троюродным братом гр. Валериан. Петр. Толстым, племянником «американца», была очень религиозна н кончила свои дни в монастыре 82 лет. Из детей Л. Н. отметим его сыновей Сергея Львовича, писателя и композитора, Илью Львовича, напечатавшего «Мои воспоминания», и Льва Львовича, писателя, автора ряда рассказов с автобиографическими чертами («Детство Яши Полянова» и др.) и гимназических воспоминаний (напечатаны в «Русских ведомостях» 1895 г.), и дочь Татьяну Львовну Сухотину, выступавшую в печати со своими воспоминаниями о разных событиях яснополянской жизни. Илья Львович физически представляет соединение толстовских черт с исленевскими (Исленевы-предки жены Л. Н., Софии Андреевны, рожд. Берс).

Пятый сын Андрея Ивановича, Федор Андреевич (1758–1849), известен своим громадным собранием славянорусских рукописей и старопечатных книг, которое могло бы дать нам право предположить в собирателе любовь к науке. Однако, по словам его племянника Федора Петровича, им руководило больше тщеславие, чем любовь к книге. По служебному положению он был сенатор, а по женитьбе на С. А. Дурасовой (†1821), одной из наследниц горнозаводчиков Твердышевых и Мясниковых, обладал огромным состоянием; умер на 92-м году. Его единственная дочь Аграфена Федоровна (1800–1879), жена грозного московского генерал-губернатора гр. А. А. Закревского, прославившаяся своим легкомысленным поведением, воспетая знаменитыми поэтами, была очень неуравновешенной натурой: веселость быстро сменялась у нее истерическими рыданиями. «Как Магдалина, плачешь ты, и, как русалка, ты хохочешь», писал о ней Баратынский. В другом месте он же сказал о ней:

Как много ты в немного дней прожить, прочувствовать успела!

В мятежном пламени страстей, как страстно ты перегорела!

А Пушкин так охарактеризовал ее:

С своей пылающей душой, с своими бурными страстями,

О, жены Севера, меж вас она является порой

И мимо всех условий света стремится до утраты сил, —

Как беззаконная комета в кругу расчисленных светил.

«Не глупая от природы – говорит ее биограф [159] , – подчинявшая своей слабой воле людей выдающегося ума и твердого характера, Закревская имела крупные недостатки, искупавшиеся высокими качествами сердца». Ее единственная дочь Лидия Арсеньева, в 1-м браке гр. Нессельроде, а во 2-м кн. Друцкая-Сокольнинская, унаследовала характер матери.

Последний сын Андрея Ивановича, Андрей Андреевич (†1844 г., 73 лет), имел сына и трех дочерей, из которых приобрела известность Александра Андреевна (†1904 г., 86 лет) благодаря своей дружбе с знаменитым своим племянником Л. Н. Толстым. Она занимала высокое положение при дворе – была камер-фрейлиной и воспитательницей дочери Александра II – и отличалась высокими душевными качествами и глубокой религиозностью в духе православной церкви, что сделалось впоследствии причиной некоторого охлаждения между нею и Л. Н. Воспоминания А. А. о Л. Н. и переписка с ним напечатаны в «Толстовском Музее», т. I.

Третья ветвь, как я сказал, не представляет для нас интереса. О родоначальнике четвертой ветви, Федоре Ивановиче, депутате Екатерининской комиссии уложения, известно только, что он был большой хлебосол и пользовался особенным уважением в своем кругу. Его старший сын Степан (1756–1809), сначала человек небогатый, по получении приданого за своей женой, кн. А. Н. Щербатовой (1756–1820), сумел хозяйственными оборотами значительно увеличить свое состояние. Жена его не имела ни ума, ни образования, была слабохарактерна, склонна к гневу, богомольна и суеверна (последние два свойства унаследовала от матери). Они имели много детей, из которых достигли совершеннолетия девять сыновей и три дочери. Семья была не дружна. Старший сын Владимир (1778–1825), красивый, умный, с отличными способностями, в особенности лингвистическими (но не к математике), большой любознательностью и эстетическим вкусом, погубил себя разгульной жизнью и страстью к вину. Женился по любви на своей троюродной сестре П. М. Сумароковой (†1825 г., 65 лет), то брак был несчастлив. В течение 5 лет у нее было пять беременностей, и только пятая окончилась благополучно рождением сына Михаила (после него было еще двое детей). Михаил Владимирович (†1896 г., 84 лет), доктор медицины, своей специальностью занимался недолго: человек глубоко религиозный, он был автором нескольких церковно-археологических исследований, популярных очерков по церковной старине и воспоминаний, напечатанных в «Русском архиве» 1881 г. («Мои воспоминания») и «Душеполезном чтении» 1892 и 1893 гг. («Хранилище моей памяти»). М. В. женился 38 лет на кн. Е. П. Волконской (1823–1881) и имел пять сыновей и двух дочерей, из коих зрелого возраста достигли три сына и дочь. Вскоре после свадьбы его жена заболела нервными болями лица, долго не поддававшимися лечению и исчезнувшими внезапно после одного очень продолжительного припадка. Родившийся вскоре после этого ребенок прожил только три дня. Младший из сыновей, одаренный прекрасными способностями, умер 9 лет от дифтерита, сопровождавшегося эпилептическими припадками.

Второй сын Степана Федоровича, Степан, отличавшийся бешеным характером, будучи офицером, дал своему начальнику пощечину в ответ на замечание и для избавления от наказания был объявлен сумасшедшим, впоследствии же под влиянием этого события действительно сошел с ума и прожил в умопомешательстве около 50 лет. Третий сын, Федор, был очень сварливого характера. Четвертый, Михаил, был очень красив собой, как и шестой сын, Александр, обладавший, кроме того, ласковым характером. Из шести детей Александра Степановича средний сын, Дмитрий, был слабоумен от рождения, а старшая дочь, Варвара Алекс. Потемкит (1815–1881), – по свидетельству двоюродного брата, М. В. Толстого, – «первая в Москве красавица». Седьмой сын Степана Федоровича, Андрей (†1830 г., 37 лет), отличался склонностью к шалостям и проказам. От брака со своей троюродной племянницей Прасковьей Дмитриевной Павловой (†1849), происходившей также от Толстых, он имел сына Дмитрия (1823–1889), известного государственного деятеля, синодального обер-прокурора, министра народного просвещения при Александре II и внутренних дел при Александре III, президента Академии Наук, историка, автора «Истории финансовых учреждений России» (1848), «Le Catholicisme romain en Russie» и ряда статей no истории просвещения в России. Дочь Дмитрия Андреевича, гр. София Дм. Толь (р. 1854) – автор quasi-исторических трудов: «Масонское дерево. Исторический очерк о заговоре декабристов», СПб., 1910 и «Ночные братья. Опыт исторического исследования о масонстве в Германии», СПб., 1912. Праск. Дм. Толстая была во 2-м браке за А. Я. Венкстерн; сын ее от этого брака Алексей Алексеевич Венкстерн (1855–1909) – шекспирист, а дочь Александра Алексеевна – беллетристка, писавшая под псевдонимом Стерн (†1920 г.).

Девятый сын Степана Федоровича, Петр (1798–1862), был ленив, беспечен и суеверен. Наружность его описывается так: невысокого роста, худощавый брюнет с продолговатым лицом, длинным носом и черными глазами под густыми толстовскими бровями. Он страдал нервными подергиваниями лица, рук, и ног. В семье это был деспот, державший в повиновении детей и жену, Елизавету Васильевну, рожд. Ильину (†1885), женщину капризную, эгоистичную, деспотичную с другими, но трепетавшую перед мужем. В отличие от большинства Толстых семья была не религиозная. Старший из их четырех сыновей, Василий, под гнетом отца запил, второй, Николай (1819–1887), – слабоумный вообще, сошел затем с ума и прожил 40 лет в лечебнице для умалишенных, третий – Александр (1821–1867), по отзыву племянницы, – «чудной души человек, строгой жизни, безупречный: умер от постепенного поражения спинного мозга». Единственная дочь Прасковья Петровна (1822–1867), по словам дочери отличавшаяся умом, красотой и способностями, обладавшая чудным голосом, пережила в юности несчастную любовь к известному драматургу Сухово-Кобылину, неудачно вышла замуж за кн. Г. Н. Вяземского и вскоре сошла с ума (дочь подробно описывает ее болезнь). Ее дочь Мария Григорьевна Назимова – автор «Из семейной хроники Толстых» («Историч. вестн.», 1902 г.). У Александра Петровича сын Николай (1849–1900), женатый на Александре Леонтьевне Тургеневой (родственнице декабриста), писательнице, матери современного писателя Алексея Николаевича Толстого. – Из дочерей Степана Федоровича старшая, гр. Елизавета Салтыкова, была умна, прекрасного характера и могла бы быть красива, если бы не толстый нос, младшая, Мария (1792–1874), по мужу Толстая, отличалась долголетием, а средняя, Аграфена (1788–1845), умная, хитрая, всецело подчинившая мать, которую ссорила с остальными детьми, страдала нервным расстройством.

Младший брат Степана Федоровича, Николай (1754–1820), человек очень религиозный, веселый и добросердечный, но крайне вспыльчивый, имел способности к рисованию и недурно играл на скрипке. От брака с кн. Н. А. Львовой, вполне проникнутой христианским духом, он имел восемь детей, из которых приобрел известность сын Дмитрий Николаевич Толстой-Знаменский († 1884 г., 78 лет), губернатор в нескольких губерниях и директор департамента исполнительной полиции, председатель Моск. общества истории и древностей российских, человек с глубоким умом и глубоко религиозный, занимавшийся археологией, богословием, историей и лингвистикой: им написаны воспоминания о детстве и о службе в Прибалтийском крае.

Младшая линия графов Толстых не столь многочисленна, как старшая, и беднее замечательными представителями. Родоначальник, Петр Петрович, от брака с дочерью гетмана Скоропадского имел двух сыновей, но потомство второго скоро угасло. Старший его сын, Александр († 1792 г., 73 лет), имел трех сыновей: Дмитрия († 1832 г., 81 года), Николая (1765–1816), человека довольно ограниченного, грубого и дерзкого, но тем не менее достигшего видного положения при дворе (обер-гофмаршал) и милостей Александра I, и Петра († 1844 г., 75 лет), занимавшего высокое положение в армии (главнокомандующий) и бывшего послом в Париже при Наполеоне I. Жена Петра Алекс., Мария Алексеевна (1772–1826), рожд. кн. Голицына, была, говорят, прототипом кн. Марии Алексеевны из «Горя от ума». У них было девять человек детей, из коих трое прожили более 80 лет (дочь, С. И. Апраксина, даже 86 лет), а двое сыновей-более 70 лет. Из них заслуживает внимания второй сын, Александр († 1873 г., 72 лет). На него оказал огромное влияние известный по биографии Гоголя ржевский протоиерей Матвей Константиновский, после знакомства с которым вся жизнь Толстого была посвящена внутреннему усовершенствованию и точному исполнению предписаний церкви. Он был женат на кн. А. Г. Грузинской, родственной с ним по духу, с которой жил по-братски. Супруги Толстые были самые близкие Гоголю люди в последние годы его жизни: он умер в их доме [160] . С 1856 по 1862 г. А. И. Толстой был обер-прокурором Синода.

Рассмотрев характеристические черты отдельных представителей рода Толстых, попытаемся сделать некоторые общие выводы.

Родоначальник графской ветви Толстых, Петр Андреевич, отличался, как мы видели, религиозностью или интересом к церковным вопросам. То же свойство замечается и во многих его потомках. Религиозность принимает у них различные оттенки – от безусловной верности правилам православной церкви до искания новых религиозных путей, как у Льва Николаевича. Некоторые представители рода уходили в монастырь, другие и в миру вели монашеский образ жизни.

Петр Андреевич вел дневник во время своего заграничного путешествия. И у его потомков мы видим любовь к ведению дневников, писанию мемуаров. Ни одна семья не оставила такого обилия литературных памятников этого типа, как Толстые. От XVIII века, правда, до нас ничего не дошло, но зато вот что дали Толстые XIX и XX вв.: записки оставили Федор Петрович и его дочери М. Ф. Каменская и Е. Ф. Юнге, автобиографии писали Алексей Константинович и «американец», Лев Николаевич всю жизнь вел дневники, из детей его отдали дань родовому свойству Илья Львович, Лев Львович и Татьяна Львовна; двоюродная тетка Л. Н., Александра Андреевна, написала свои воспоминания о нем, воспоминания писали Дмитрий Николаевич Толстой-Знаменский, Михаил Владимирович и Николай Сергеевич, а М. Г. Назимова, мать которой была Толстая, – автор «Семейной хроники Толстых».

Сильно развита у Толстых склонность к литературным и историческим занятиям. Литературные труды часто принимают исторический уклон (Лев Николаевич, Алексей Константинович), а изучение истории имеет церковный характер (Михаил Владимирович, Дмитрий Андреевич).

М. Г. Назимова в своей «Семейной хронике» говорит: «В семействе графов Толстых все женщины отличались красотой, высоким ростом и стройностью, все прекрасно одарены, даже талантливы. Мужчины, за малыми исключениями, ростом невысоки и некрасивы, многие одарены до гениальности, затем делятся на мало одаренных и на психических больных. В каждой семье каждого поколения есть психический больной, и это грустное явление повторяется веками». Лиц, страдающих душевными болезнями, мы встречаем, главным образом, в той ветви, к которой принадлежала сама М. Г. Назимова, и среди членов этой ветви, вероятно, и возникла легенда о проклятии царевича Алексея Петровича, которое выразилось в том, что в каждом поколении были психически ненормальные субъекты. Но и некоторые члены других ветвей рода отличались если не ненормальностью, то большими странностями.

Есть ли особый физический толстовский тип? По-видимому, некоторые физические особенности повторяются у разных представителей рода: так мы встречаем указания на выдающуюся нижнюю челюсть, как на характерную особенность Толстых, на «толстовский» нос, «толстовские» нависшие густые брови.

Толстые отличались долголетием. Родоначальник прожил 83 года. Оба сына его, правда, прожили недолго, но в дальнейших поколениях мы встречаем много примеров долгой жизни. Из известных нам 245 представителей шести первых поколений прожили более 70 лет 39 человек, т. е. 15,9 %. Этот процент в действительности, вероятно, гораздо больше, потому что нам известна продолжительность жизни только 94 лиц.

Наконец, обращает на себя внимание еще одна черта – плодовитость многих Толстых. Она выступает еще рельефнее, если мы сравним этот род с родами других сподвижников Петра I: в то время как роды графов Шереметевых и Головиных очень малочисленны, а графов Головкиных, Ягужинских, Мусиных-Пушкиных, баронов Шафировых совсем угасли, род графов Толстых имел до нашего времени до 400 представителей обоего пола. У сына родоначальника Ивана Петровича было 10 человек детей, у сына последнего Андрея Ивановича, по преданию, 23 от одной жены, у Петра Андреевича – 13, у Степана Федоровича – 12, Льва Николаевича – 13. Надо при этом принять во внимание, что дети, умершие в младенчестве, в большинстве случаев остаются неизвестными, и поэтому трудно учесть точно число детей у каждого из представителей рода [161] .

...

Поправка. В статье «Род графов Толстых», напечатанной в выпуске 3–4 первого тома «Русского евгенического журнала», указаны дети гр. Прасковьи Дмитриевны Толстой от второго брака с А. Я. Венкстерн – сын Алексей и дочь Александра (писательница Стерн). Указание это сделано на основании родословной Венкстернов, напечатанной в «Родословной книге дворянства Московской губернии», том I, с. 245–246. В действительности же Алексей Алексеевич и Александра Алексеевна Венкстерн – дети Алексея Яковлевича от второго брака с П. Н. Гарднер. Следует еще исправить опечатку в имени жены первого графа Толстого, которую звали Соломонидой, а не Степанидой.

( Русский евгенический журнал. Т. V, вып. 1 (1927), с. 20.)


О потомстве барона Петра Павловича Шафирова{15} Ю. Л. Нелидов

Заканчивая статью свою о роде графов Толстых, помещенную в № 3–4 тома Русского евгенического журнала, и отмечая особую плодовитость гр. П. А. Толстого, Н. П. Чулков, между прочим, упоминает, что род другого сподвижника Петра I, вице-канцлера барона П. П. Шафирова, совсем угас. Это указание автора справедливо только в строго генеалогическом смысле: род баронов Шафировых действительно угас в мужском колене, но зато по женским линиям он сильно разросся, и потомство дочерей вице-канцлера превышает 1000 человек, подробные статистические данные о которых мною приведены в прилагаемой таблице.

Шафировское потомство представляет интересный предмет для изучения с евгенической точки зрения, выявляя некоторые общие тенденции, которые легко могут быть прослежены до их источника. В приводимой мною родословной таблице я указываю на особо выдающиеся личности. Я умышленно опускаю целый ряд лиц, сделавших только блестящую служебную карьеру, ибо в данном случае требовалось бы тщательное историческое исследование для точного определения, в какой мере эта удачная карьера обусловливалась действительно природными дарованиями, а не являлась следствием счастливо сложившихся внешних обстоятельств.

Отец Шафирова был еврей, родом из Смоленска: после присоединения Смоленского края по Андрусовскому договору он переехал в Москву, где был крещен; из-за своего знания нескольких иностранных языков он взят был переводчиком в Посольский приказ; кроме службы, он занимался также и торговыми делами. Сам Петр Павлович Шафиров получил тщательное домашнее образование, он смолоду знал несколько иностранных языков и так же, как и отец, начал службу переводчиком в Посольском приказе. Петр I быстро оценил дарование молодого приказного, приблизил его к себе и со временем сделал его одним из ближайших своих сотрудников по иностранным делам, назначив его вице-канцлером. Шафиров был, несомненно, человек обширного ума, обладающий выдающимися дипломатическими способностями; способности эти всего нагляднее выявились в целом ряде переговоров, в которых он выказал изумительную гибкость ума, находчивость и умение пользоваться слабыми сторонами противника, но он всегда был послушным талантливым исполнителем чужой воли. Образцово поставленное им почтовое ведомство, целый ряд крупных коммерческих и промышленных предприятий, в которых он принимал непосредственное участие, указывают на недюжинные административные, финансовые дарования и предприимчивость. Дипломатическая переписка вице-канцлера, его переводы и иные труды свидетельствуют о литературном таланте, его оригинальные произведения носят публицистический характер и дают нам возможность судить о дедуктивной способности ума и строго логическом мышлении автора. Шафиров в полной мере воспринял дух реформ Петра и являлся деятельным проводником западноевропейских веяний; его домашняя обстановка, обширная и разнообразная библиотека служат показателями наличия культурных запросов. Наряду с этими положительными качествами, современники рисуют его интриганом, надменным, самоуверенным и подчас малоразборчивым в средствах действий. Вот представление о нравственном облике пробанда, которое мы можем себе составить на основании сохранившихся о нем многочисленных исторических материалов.

Перейдем теперь к потомству его. При самом беглом взгляде внимание сразу же приковывает к себе личность графа С. Ю. Витте. Этот незаурядный государственный деятель, конечно, выдвинулся только благодаря своим блестящим способностям. Доминанты как раз вполне совпадают, быть может, в несколько интерпозированном порядке, с доминантами пращура: это выдающийся администратор, предприимчивый финансист, несомненный дипломатический талант его выявляется так же, как и у Шафирова, в области ведения переговоров. Ни тот, ни другой не поражают, как Бисмарк, широтою концепции, – они легко ориентируются в обстановке данного момента, выказывают необычайную ловкость и находчивость и умело прибегают подчас к одному и тому же приему: использованию корыстных наклонностей противника. Есть полное основание предполагать, что гр. С. Ю. Витте не избег и некоторых отрицательных свойств своего знаменитого предка. Подобного комплекса мы уже больше в потомстве не встречаем: есть талантливые администраторы, заслуженные дипломаты, хорошие финансисты, отличные сельские хозяева и промышленники, зачастую выше среднего уровня, но столь ярких фигур уже нет.

Литературными дарованиями обладал целый ряд лиц, начиная с известного поэта-критика-публициста кн. П. А. Вяземского, этого высококультурного друга Пушкина, несомненно оказавшего на него большое влияние. Далее идут романистка Елена Андреевна Ган, писавшая под псевдонимом Зинаида Р., ее две дочери: Вера Петровна Желиховская, писательница детских рассказов, и Елена Петровна Блавацкая, известная теософка, автор целого ряда писаний на оккультные темы; военный писатель-публицист Ростислав Андреевич Фадеев (брат Е. А. Ган); Екатерина Александровна Сушкова, по мужу Хвостова, оставившая ценные мемуары; салонный водевилист и поэт гр. Феликс-Максимилиан Фредро, публицист-писатель Юрий Федорович Самарин; публицист-писатель кн. Владимир Петрович Мещерский – издатель «Гражданина», крайне эксцентричный гр. Федор Львович Соллогуб, – богато одаренная личность, давший, к сожалению, лишь несколько театральных постановок и юмористических стихотворений; писатель-археолог Юрий Васильевич Арсеньев; архивный деятель, писатель-генеалог Василий Сергеевич Арсеньев; профессор-писатель по философии кн. Сергей Николаевич Трубецкой; профессор-публицист-философ Евгений Николаевич Трубецкой; дипломат-публицист Григорий Николаевич Трубецкой; историк быта Павел Сергеевич Шереметев и, наконец, современный беллетрист-драматург Алексей Николаевич Толстой. В этом перечне мы легко усматриваем сильное качественное преобладание публицистики; красота описаний и звучность слога далеко уступают логичности мышления и дедуктивным способностям, как, напр., у братьев Трубецких. Литература, как видим, хорошо представлена во всех своих разнообразных отраслях, зато другие области искусства совершенно отсутствуют: мы не встречаем ни одного мало-мальски крупного композитора [162] , ни одного живописца, скульптора или художника-архитектора. Представители чистой науки также отсутствуют.

Широкие культурные запросы мы находим у целых семей, являвшихся в свое время такими духовными очагами, вокруг которых группировались представители искусства и науки. Укажем на семью графов Виельгорских с гр. Михаилом Юрьевичем Виельгорским во главе, – этим меценатом, другом и покровителем целой плеяды молодых писателей (Гоголя и др.), музыкантов, художников и ученых, дом которого, в свое время, был средоточием всего образованного и талантливого. Далее идет семья графов Строгоновых, давшая ряд знатоков и любителей искусства и археологии, собравших значительные художественные сокровища; из них гр. Александр Сергеевич был (как и отец его) незаурядным нумизматом, и гр. Григорий Сергеевич – глубоким знатоком Византии и итальянского средневековья. Закончим семьей Самариных, нравственное и культурное влияние которой во второй половине XIX в. распространялось далеко за пределы широкого семейного круга.

В политических своих воззрениях все потомство это было в полной мере законопослушно: государственные и общественные деятели и публицисты были в подавляющем большинстве строго консервативно – национального и церковного направления. Редкие исключения не шли далее ограниченной монархии, как, напр., гр. Павел Александрович Строгонов, личный друг и сотрудник Александра I в начале его царствования. Мы не видим ни одного потомка Шафирова ни между активными деятелями дворцовых переворотов XVIII в., ни среди участников в убийстве Павла I или заговора декабристов, равно как и в дальнейшем революционном движении. При этом надо иметь в виду, что потомство это влилось во многие семьи соучастников этих событий, напр. Трубецких, Волконских, Оболенских, Голицыных, но в революционных выступлениях принимали участие представители тех ветвей, которых как раз миновала шафировская кровь. Причастность Ф. Ф. Юсупова к убийству Григория Распутина отнюдь не может почитаться за революционное выступление.

Потомство это было не только покорно, но и крайне миролюбиво; мы имеем перед собой громадное преобладание гражданских чинов, и это в эпоху, когда почти все дворянство подвизалось на военной службе. Проявления личной храбрости мы также встречаем, напр., боевые заслуги вышеупомянутого гр. П. А. Строгонова в кампанию 1813–1814 г. были вполне почтены, и единственный сын его убит был в сражении при Красном; кавказская боевая деятельность Р. А. Фадеева также заслуживает внимания, но зато нет ни одного хоть сколько-нибудь заметного стратега или тактика. Единственный человек, выдвинувшийся не на гражданском поприще, адмирал С. С. Лесовский, ни в одной кампании не участвовал и назначен был управляющим морским министерством в силу своих крупных административных дарований.

Довольно своеобразно представлена область религиозно-мистических исканий, – та область, о которой, за отсутствием материалов, мы не можем судить у родоначальника. Наряду с некоторыми лицами, принявшими монашество, католическим аббатом гр. Болеславом Фредро [163] и строго церковным укладом семьи Самариных, мы имели бурное отклонение от церковных канонов в лице основательницы Теософского о-ва Е. П. Блавацкой, пытавшейся создать новую религию на основах индийской мистики [164] .

В заключение считаю нужным обратить внимание на крайне неравномерное распределение потомства Шафирова по нисходящим ветвям. В то время как от 4-й дочери (5-й или 6-й по старшинству ребенок) [165] происходят 502 ч., от младшей дочери и сына (4-й по старшинству) всего по 46 и 40. Такая же неравномерность наблюдается и в качестве: две ветви не дают никого выдающегося. Самые же яркие во всех отношениях личности: гр. С. Ю. Витте, кн. П. А. Вяземский и Е. П. Блавацкая – происходят от второй дочери, княгини Марфы Петровны Долгоруковой, которая, судя по сохранившейся переписке ее с сестрами, была из всех детей вице-канцлера наиболее энергичная, умная и развитая [166] .


Генеалогия декабристов Муравьёвых{16} [167] Н. П. Чулков

Муравьевы принадлежат к числу выдающихся русских дворянских родов. Многие представители этого рода оставили заметный след в истории России. Но в то время как другие дворянские роды – Толстые, Пушкины, Тургеневы, Тютчевы – дали нам первоклассных писателей, Муравьевы прославились главные образом на политическом поприще. Были среди них и писатели, но сочинения их в настоящее время потеряли всякое значение, кроме исторического, а сами они интересны как наиболее образованные и просвещенные люди своего времени. Из семьи Муравьевых вышли девять декабристов, а из шести основателей первого русского тайного общества четверо носили фамилию Муравьевых. Позднее трое Муравьевых были министрами. По женской линии происходит от Муравьевых один из мировых вождей революции – Бакунин.

Муравьевы принадлежат к среднему дворянству и до XVIII в. не дали ни одного чем-либо замечательного представителя. Они ведут свое происхождение от рязанского сына боярского Василия Алаповского, жившего в половине XV века. Старший сын его Есип – родоначальник Пущиных, а от второго его сына Ивана, по прозванию Муравей, пошли Муравьевы. Интересно, что Пущины занимают следующее место за Муравьевыми по числу членов рода, замешанных в деле декабристов. Иван Муравей был в числе тех детей боярских Центральной России, которые в конце XV века были поселены в Новгородской области на землях, конфискованных у новгородцев. Муравьевы владели там поместьями и вотчинами и служили по Новгороду в самом низшем разряде служилых людей Московского государства – городовыми дворянами и детьми боярскими, и только один представитель рода был испомещен [168] Иоанном Грозным в Московском уезде в числе избранной тысячи провинциальных дворян, а в XVII веке трое достигли более высокого служебного положения: двое были дворянами московскими и один стольником. О Муравьевых этого периода мы ничего не знаем, кроме их службы и земельных владений. В XVIII веке Муравьевы, как и все вообще дворяне, должны были служить в военной службе, причем они преимущественно служат инженерами, в артиллерии, во флоте, т. е. в таких родах службы, которые требуют большей интеллигентности и большего образования. Этим Муравьевы выделяются среди множества дворянских родов одинакового с ними социального положения. Род Муравьевых разделился на несколько ветвей. Та из них, к которой принадлежат декабристы, происходит от правнука Ивана Муравья – Федора Максимовича (I, 1) [169] , новгородского городового дворянина, убитого в начале XVII в. во время осады Новгорода шведами. От двух его сыновей – Феоктиста (II, 1) и Пимена (II, 2) – происходят две ветви, изображенные на прилагаемой таблице 1. В общем, от Федора Максимовича произошло по мужской и женской линиям около 600 человек, о которых имеются какие-либо сведения. Это, конечно, незначительная часть его действительных потомков (в особенности по женской линии), из коих о многих не сохранилось никаких сведений. На таблице представлены только наиболее видные представители рода.

Старшая ветвь, происходящая от Феоктиста Федоровича, малочисленнее, чем младшая. В XVIII в. самым выдающимся ее представителем был Николай Ерофеевич (ум. 1770 г.), инженер и математик (V, 1). По окончании Сухопутного шляхетского корпуса он был произведен в инженер-поручики и как лучший ученик был оставлен при корпусе для преподавания фортификации. По словам Н. И. Новикова в его «Опыте исторического словаря», Муравьев в молодости писал «весьма изрядные стихотворения, а особливо песни, которые весьма много похваляются»; он же – автор первого русского учебника алгебры («Начальные основания математики», СПб., 1752, ч. I; вторая часть должна была заключать геометрию, во не вышла в свет). В 1764 г. H. Е. был назначен главным директором при строении государственных дорог, а в 1766 г. как опытный геодезист участвовал в составлении инструкции о генеральном межевании. Службу он кончил в звании сенатора и должности рижского генерал-губернатора. По преданию, отличался необыкновенным бескорыстием. Единственный сын Николая Ерофеевича – Николай Николаевич (1768–1840) – также принадлежит к числу выдающихся русских людей (VI, 1). Воспитанник Страсбургского университета, где он изучал математику и военное дело, H. Н. служил в армии, в военное время проявил отвагу и решительность, впоследствии основал в Москве известное училище колонновожатых (офицеров генерального штаба), в котором получили образование многие декабристы. Он занимался также усердно сельским хозяйством и был одним из основателей Московского общества сельского хозяйства и руководителем занятий на учрежденной им образцовой ферме на Бутырках; им составлены примечания к переводу сочинения Теэра «Основания рационального сельского хозяйства». От брака с Александрой Михайловной Мордвиновой (1779–1809, табл. 2, с. 7, II, 1), H. Н. имел пять сыновей, из которых каждый был в каком-нибудь отношении замечателен.

Старший сын (VII, 1; табл. 2-ая, III, 1) – Александр Николаевич (1792–1863) – мистик-масон, один из учредителей тайных обществ – Союза Спасения и Союза Благоденствия, впоследствии отставший от общества и не принимавший участия в его деятельности, приведшей к декабрьскому восстанию. Во время следствия он выказывал сильнейшее раскаяние, почему был наказан только ссылкой в Сибирь, где был принят на службу и занимал различные административные посты. По возвращении в Европейскую Россию А. Н. продолжал службу, которую закончил в звании сенатора в Москве. Будучи в конце 1850-х гг. нижегородским губернатором, он явился настойчивым и упорным борцом с нижегородскими дворянами-крепостниками во время подготовки крестьянской реформы и поборником освободительных идей. Эта деятельность изображена В. Г. Короленко в одной из его статей. Наряду с положительными свойствами А. Н. Муравьев отличался скрытностью, лукавством и притворством. Вообще же это была, как определял еще П. И. Бартенев, натура сложная и любопытная.

Следующий за ним брат (VII, 2; табл. 2-я, III, 2) – Николай Николаевич (1794–1867) – боевой генерал, участник большинства войн первой половины XIX в., затем наместник и главнокомандующий на Кавказе, завершивший свое боевое поприще взятием Карса, почему и известен под названием Карсского в отличие от других Муравьевых. Один из образованнейших генералов русской армии, отличавшийся недюжинными военными дарованиями и многосторонними познаниями, он прекрасно знал несколько иностранных языков, в том числе еврейский, арабский и персидский. Ему принадлежит труд «Путешествие в Туркмению и Хиву в 1819 и 1820 гг.» (М., 1822) с атласом, где дано много новых географических сведений; он оставил также после себя интересные мемуары. В настоящем тайном обществе H. Н. не участвовал, однако в юности, учась в отцовском училище колонновожатых, он основал тайное общество, в которое вошли и будущие декабристы – Артамон и Матвей Муравьевы; члены этого детского тайного общества мечтали эмигрировать на Сахалин и основать там свободную республику. H. Н. Муравьев, строгий к самому себе, был очень строг и по отношению к подчиненным. Его твердый, прямолинейный и резкий характер создал ему много врагов. В частной жизни он был человек воздержный и строгих нравственных правил.

Третий брат (VII, 3; табл. 2-я, III, 3) – Михаил Николаевич (1796–18