Электронная библиотека
Форум - Здоровый образ жизни
Саморазвитие, Поиск книг Обсуждение прочитанных книг и статей,
Консультации специалистов:
Рэйки; Космоэнергетика; Биоэнергетика; Йога; Практическая Философия и Психология; Здоровое питание; В гостях у астролога; Осознанное существование; Фэн-Шуй; Вредные привычки Эзотерика




Мария Згурская
50 знаменитых загадок Средневековья


По странам и континентам


Средневековый бестиарий

Сон разума рождает чудовищ.

Франциско Гойя

Странные, страшные, мистические и чудесные создания населяли мир средневекового человека. Жутковатые обитатели средневековых бестиариев. Уродливые фигуры, сидящие на карнизах соборов. Зловещие тени, прячущиеся в глубине церковных хоров. Вервольфы, оборотни, амфисбены, василиски, химеры, мантикоры и единороги. В средневековой литературе различных жанров, бестиариях, энциклопедиях, в записках путешественников и миссионеров весьма часто описываются экзотические человекообразные и зооморфные существа. Они воспроизводятся в иконографии, скульптурах романских и готических соборов, книжных миниатюрах того времени. И сегодня о них написано множество художественных и даже научных книг, снято немало щекочущих нервы фильмов. Между тем факты из описанных как быль историй свидетельствуют о происшествиях, перед которыми многие из фильмов ужасов выглядят детскими сказками, рассказываемыми перед сном. На страницах потускневших от времени летописей порой можно найти упоминания о многом, что кажется чудесным, невозможным и необъяснимым.

В изображении всяких загадочных и странных созданий проявилась существенная черта образа мышления Средневековья: его любовь к чудесному и фантастическому. Средневековое воображение заселяло чудовищами дальние и неизведанные территории. География химерического концентрировалась на Востоке. Обитая, вообще-то, по всему свету, чудовища явно предпочитали Индию и Эфиопию (сливавшиеся в воображении средневекового человека почти воедино). Индия вообще со времен Александра Македонского рисовалась страной чудес. Однако сама традиция не ограничивается средневековым периодом — ее истоки следует искать ранее. Своих чудовищ Средневековье унаследовало в основном от античности. Версии можно видеть на арабском Востоке (рассказы о Синдбаде-мореходе), в позднесредневековой живописи (полотна Босха и Брейгеля).

Уже древние греки сублимировали многие инстинктивные страхи в образах мифологических чудовищ — грифонов, сирен и т. д., но также рационализировали их вне религиозной сферы: античные писатели придумали расы чудовищных людей и животных, которыми они заселили далекий Восток. Геродот в своих «Историях» рассказывал о сатирах и кентаврах, о красных муравьях-золото-искателях исполинского размера, о змеях с крыльями летучих мышей и пр. В IV веке до н. э. греческий писатель Ктесий Книдский описал сказочных чудовищ Индии. Около 300 года до н. э. другой грек — Мегасфен — собрал в трактате об Индии известные его времени сведения о чудовищах. В этих сочинениях впервые появляются описания диковинных народов и существ, которые потом будут так долго волновать воображение людей европейского Средневековья. Здесь и обитающие на Востоке безротые существа, питающиеся запахом жареной рыбы и цветочным ароматом (леуманы), и люди с длинными ушами и одним глазом, и люди с головой собаки, из пасти которых вместо человеческой речи вырывается собачий лай (киноцефалы). Средневековый человек не только не мыслил себя в отрыве от своих чудовищ — он даже признавал свое родство с ними. Было известно, что фавны — прямые потомки древних пастухов, а киноцефалы и вовсе наши братья по духу. Обсуждая с пресвитером Римбертом животрепещущий вопрос о том, стоит ли крестить псоголовых, монах Ратрамн приходит к выводу, что, конечно же, стоит: ведь они по всем приметам обладают мыслящей душой и представлениями о нравственности[1].

Сведения этих писателей почти полтора тысячелетия были единственным источником знаний об Индии и других азиатских странах. Их позаимствовали в I веке Страбон и Плиний Старший в качестве основы географических описаний, а в III веке писатель Юлий Солин составил компиляцию из всех таких сочинений — «Собрание достопамятных вещей». В Средние века описаниям чудовищ были посвящены произведения специального жанра, так называемые бестиарии, повествующие о животных — вымышленных и реальных. Эти рассказы о чудовищах сопровождались толкованиями в духе христианской символики. Традиции античной «химерической» гибридизации в них иногда перекликаются с христианской догматикой. Например, трое из четырех евангелистов ассоциировались с животными: Иоанн — орел, Лука — бык и Марк — лев (символом Матфея был ангел). Заметим, что среди всех реальных животных наибольшую популярность в готических бестиариях имел лев. Образ этого существа некогда служил метафорой для восхваления ассирийских и персидских царей. Христианская церковь унаследовала эту традицию, отождествляя льва с Христом — «королем иудейским». Богословы сравнивали льва, который якобы заметал свои следы хвостом, со Спасителем, незримо странствующим среди людей. Считалось, что если львица родит мертвых львят, то через три дня к ним придет отец-лев и оживит их. Еще одним распространенным поверьем было то, что больной лев мог исцелиться, съев обезьяну (олицетворение зла в раннехристианском символизме). И наконец, люди полагали, что лев всегда спит с открытыми глазами, представляя собой образец бдительности и осторожности, — именно поэтому статуи львов охраняли памятники, могилы и входы в церкви, а также удерживали в зубах дверные ручки-кольца. Однако готический лев также мог обозначать и нечто негативное. Так, если львиная голова украшала дверные пороги либо держала в зубах ягненка, такой «царь зверей» был воплощением дикой злобы (в определенных случаях — гордыни, одного из смертных грехов). Другие символические животные из готического бестиария — овен (пастырь, ведущий стадо), собака (преданность), лиса (хитрость, искусность, реже — смерть), обезьяны (грехопадение человека), коза (всеведение) и козел (плотский грех).

Описания животных черпались в основном из «Естественной истории» Плиния Старшего. Другой источник этих заимствований — возникший в Александрии во II веке «Физиолог», содержащий 49 рассказов об экзотических животных, деревьях, камнях и пр. В частности, эти сочинения были широко использованы Исидором Севильским в его «Этимологиях». В XII–XIII веках описания чудовищ становятся неотъемлемой частью энциклопедических трактатов (получавших название «Образ мира» или «Зерцало»). Цель подобных сочинений — воссоздать естественную историю мира со дня творения. В них включались специальные разделы о далеких странах, в частности об Индии, с соответствующими описаниями чудовищ. Так, например, разделы «О чудовищах» или «Об Индии и ее чудесах» можно найти у Рабана Мавра, Гонория Августодунского, Винцента из Бове, Альберта Великого, Гервасия Тильберийского, Варфоломея Английского, Брунетто Латини и др. В эпоху крестовых походов хронист Фульхерий Шартрский и писатель Жак Витрийский увлекались описанием сказочных животных, которых крестоносцы не замедлили открыть в Святой земле. В литературе того времени можно ознакомиться с генеалогией монстров, их физиологией и анатомией, особенностями поведения, питания и размножения. Даются и практические советы: как правильно охотиться на чудовищ (хелка надо ловить, когда он спит, а убить можно не иначе, как разрубив ему голову) и как использовать различные части их тел (там, где будет сожжен клок шерсти крохотного слона, никогда не появится дракон, а пепел оноса, смешанный с его же кровью, — эффективное средство от сумасшествия и камней в мочевом пузыре).

Например Борхес в своей «Книге вымышленных существ» писал: «По своему многообразию мир фантастических существ должен был бы превосходить реальный, ведь фантастическое чудовище — всего лишь комбинация элементов, встречающихся у живых существ, а количество таких комбинаций практически бесконечно. Мы могли бы произвести на свет бесчисленное множество существ, созданных из рыб, птиц и рептилий. Нас ограничивали бы только два чувства — пресыщение и отвращение. Общее число чудовищ велико, но подействовать на воображение могут совсем немногие. Фауна людской фантазии гораздо беднее фауны Божьего мира».

Сознание средневекового человека было населено многочисленными образами различных мистических созданий, якобы существующих абсолютно реально. Чего стоит, например, гуль — жуткая тварь с мерзкой внешностью и запахом, гробокопатель и пожиратель разлагающихся останков, не гнушавшийся, однако, и какой-нибудь свежатинкой, скажем, странниками из торгового каравана, забредшего в посещаемые гулями местности (некрополи и кладбища, руины, подземелья, лабиринты). В особенно больших количествах гулей якобы можно встретить на местах схваток, недавних побоищ. Женская форма гуля способна принимать внешность прелестной девицы для того, чтобы без лишних хлопот приканчивать неосторожных. «Очаровательны» также гравейры с костяными гребнями на черепе, мощными зубами, которыми они дробят кости, и длинным тонким языком, чтобы вылизывать оттуда разложившийся мозг и жир.

А вот для особенных ценителей экзотики — скоффин, или кокатриксия, орниторептилия, то есть не пресмыкающееся, но и не птица. У него тело ящерицы, крылья нетопыря, а морда и нош, как у петуха. Ниже длинной шеи у него — кожистые бусины, огромные, в два раза превосходящие по размерам индюшачьи. В раскинутых крыльях в среднем больше четырех футов. Нападая, он атакует в прыжке, выставив когти, щелкая клювом, а также использует длинный хлыстообразный хвост, сбивая им с ног и орлиным клювом приканчивая жертву.

Диковинная живность в изобилии населяла сушу и море, воздух и огонь, поверхность земли и преисподнюю. Для средневекового человека, впрочем, саламандры и гарпии были ничуть не более вымышленными, чем крокодилы и гиппопотамы, с которыми они на страницах тогдашних трактатов и соседствуют. Люди же «черные телом, совсем как эфиопы», конечно, поражали воображение, но, в общем, были явлением одного порядка с панотиями (владельцами огромных, как одеяло, ушей), скиоподами и бамиями (у которых рот и глаза на груди), не говоря уже о давным-давно известных киноцефалах-песьеголовцах, — то есть чем-то совершенно естественным: живущими, как сказал монах Ратрамн, «на самом деле не вопреки законам природы, но выполняющими свое предназначение, ибо законы природы установлены Господом».

Вера в чудовищ оставалась чрезвычайно стойкой на протяжении всего Средневековья, поскольку велико было уважение к мудрости древних. Но с точки зрения христианства чудовища представляли собой загадку. Средневековый образ мира имел строго упорядоченный иерархический характер — мир мыслился Божьим творением, где все твари располагаются в символической иерархии. Чудовища занимают в этом универсальном миропорядке совершенно непонятное место, находясь за пределами упорядоченного мира. Над этой загадкой ломали голову многие Отцы церкви. Уже Августин утверждал, что чудовища — неотъемлемая часть тварного мира и созданы Творцом не по ошибке. А вот Бернар Клервоский отказывался размышлять над этой проблемой, полагая, что творение Бога так велико, что его не может вместить ум человека. Оставляя в стороне острый вопрос о том, создал ли чудовищ Бог или дьявол, средневековые авторы предпринимали немало усилий для того, чтобы придать им христианский колорит и морально-религиозные истолкования.

На протяжении всего Средневековья отношение церкви к чудовищам было неоднозначным, оно колебалось между признанием их творениями Бога (некоторые, например киноцефалы, даже фигурируют в драмах литургических) и осуждением веры в них как языческого предрассудка. Античные химеры имели право вести в своем язычестве вполне хаотическое существование, но жизнь чудищ христианского мира была очень осмысленной: каждое что-нибудь символизировало. Стремясь вписать чудовищ в христианскую концепцию, их рассматривали как религиозные и моральные символы: великаны интерпретировались как воплощение гордыни, пигмеи — смирения, леуманы — монахов, киноцефалы — ссор; огромные чудовища были символом изобилия и т. д. Безносые люди обозначали «глупцов, лишенных носа разборчивости», а шестирукие жители Индии — «усердных, которые трудятся, чтобы обрести жизнь вечную». И даже бородатые женщины с «плоскими приплюснутыми головами» не оскорбляли взора, а напротив, символизировали «людей добропорядочных, которых с прямого пути церковных предписаний не склонить ни любовью, ни ненавистью».

В списке наиболее часто упоминаемых средневековыми писателями чудовищ — единорог, свирепое и дикое животное, которое, по словам Ктесия Книдского, может приручить только непорочная дева (потому единорог рассматривался как символ чистоты и даже символ Христа). Ктесий, а вслед за ним и средневековые авторы сообщали, что в Индии из рога этого животного делали сосуды, которые разбивались, когда в них наливали отраву. Именно поэтому синьоры стремились заполучить рог единорога.

Впрочем, некоторые чудовища оставались лишь знаком экзотического мира, как, например, мантикора — животное с головой женщины, туловищем льва и хвостом скорпиона; у нее голубые глаза, три ряда длинных зубов и красный острый язык, используемый как жало. К такому же миру чистой экзотики относится сциапод — существо огромных размеров, укрывающееся в пустыне от жары в тени собственной единственной ноги: во время проливного дождя или под палящими лучами солнца он ложится на землю и поднимает вверх ногу, которая служит ему зонтиком. При помощи своей ноги сциапод может также быстро передвигаться.

Перечисление экзотических животных дополнял список чудовищных народов: макробы (исполинских размеров люди, ростом от 10 до 12 футов, отличающиеся необыкновенным долголетием), ихтиофаги (жители Центральной Азии, питающиеся исключительно рыбой), аримаспы (человекообразные существа с вывороченными вовнутрь ступнями, имеющие по 8 или 16 пальцев на каждой ноге), левкокроты (существа, превосходящие всех остальных по скорости передвижения, имеющие тело осла, львиную грудь и огромную пасть до ушей, а голосом подражающие человеку), гиппоподы (существа с лошадиной ногой, также обладающие способностью очень быстро передвигаться) и т. д.

Описания этих чудовищ были частично заимствованы из античной традиции, частично возникли в лоне средневековой культуры. Постепенно в Средневековье сформировалась традиция считать, что все твари созданы по образу и подобию Бога, а все, что отдаляется от божественного образа, чудовищно. Бытовало мнение, что чудовищное обличье макробов, ихтиофагов — отражение их душ, которых, видимо, не коснулось слово Божье, и потому они скорее принадлежат царству зла. Этот стереотип легко срабатывал в сознании путешественников, знакомившихся с неизвестными народами. Людям, посещавшим Центральную Азию, достаточно было лишь отметить такую черту азиатских народов, как привычка питаться змеями или черепахами, чтобы воспринимать их как чудовищ. Так возникают образы чудовищных народов в трактатах путешественников и миссионеров.

Со временем образы чудовищ проникают и в иконографическую традицию. Европейская церковная архитектура XII–XV веков породила немало странных существ, внешний вид которых говорит о нездоровой, но, бесспорно, богатой фантазии древних зодчих. Эти каменные, металлические и деревянные чудовища являются теми немногими представителями средневекового зверинца несуществующих монстров, которые могут быть с полным правом названы готическими. Уже в X–XIII веках они изображаются на капителях и порталах романских соборов. Их можно видеть в скульптурном убранстве французских храмов в Везеле и Оне. На тимпане собора в Везеле изображено чудовище с огромными ушами; под изображением — новозаветная максима: «Идите по всему миру и проповедуйте Евангелие всякой твари» (Марк 16, 15). С осуждением отзывался о подобных изображениях знаменитый Бернар Клервоский: «Что означает это смешное уродство?.. эти нечестивые обезьяны… чудовищные кентавры, играющие на арфе ослы… существо с несколькими телами и одной головой… или существо с несколькими головами и одним телом… здесь четвероногое существо со змеиным хвостом… там рыба с хвостом четвероногого?..». Критика и явный интерес — видимо, такое двойственное отношение к изображению всяческих странных бестий характерно для средневековой церковной традиции в целом.

Кого же изображали чаще всего?

Наиболее популярными готическими монстрами являются горгульи (франц. gargouille, англ. gargoyle — от позднелатинского gargulio — глотка) и химеры. Их часто путают, называя горгулий химерами и наоборот. Различие между ними весьма условно, однако оно скрывает в себе некоторые весьма любопытные секреты происхождения этих классических представителей готического бестиария.

Химера средневековых бестиариев — это не легендарное чудовище из древнегреческой мифологии, а скорее общеизвестный принцип создания фантастических существ путем соединения частей тела каких-либо несхожих животных в одно целое.

Самое известное упоминание о Химере содержится в шестой песне «Илиады». Там описывается огнедышащее существо — дочь Ехидны и Тифона, имевшее туловище козы, хвост змеи, а переднюю часть, как у льва.

О Химере говорится в седьмой песне «Энеиды» Вергилия. Комментатор Сервий Гонорат выдвинул гипотезу, согласно которой «химера» является метафорой, обозначающей одноименный вулкан в Ликии: у его основания живут змеи, на склонах пасутся козы, а наверху горит огонь и, вероятно, имеется логово львов.

Готические химеры совершенно не похожи на свой многоликий древнегреческий прототип. Они приобрели всемирную известность благодаря статуям, изображающим человекообразные фигуры с крыльями летучих мышей, козлиными рожками или змеиными головами, лебедиными шеями или орлиными когтями, установленным у подножия башен собора Парижской Богоматери. Древние греки считали, что Химера вызывает штормы, всяческие опасности на земле и на море. Средневековые архитекторы отошли от хтонической сущности этого чудовища, используя химеру в качестве аллегорического воплощения человеческих грехов (падшие души, которым был запрещен вход в церковь и которые были превращены в камень за все свои земные грехи). Слово «химера» употребляется также во многих европейских языках для обозначения ложной идеи, пустого вымысла, а также какого-либо фантастического существа-гибрида.

Готическая химера ничем не отличается от горгульи — это та же уродливая тварь с телом обезьяны (или человека-горбуна), козлиными рогами, крыльями летучей мыши и т. п. Разница заключалась в том, что горгулья представляла собой особый элемент архитектурного дизайна, призванный выполнять не только художественные, но и вполне бытовые функции. Горгульи прикрывают удлиненные водостоки готического собора (либо сами выступают в качестве таковых, выводя осадочную влагу из пасти, — вспомним латинскую этимологию слова «горгулья»), благодаря которым дождевая вода льется на землю на определенном расстоянии от фундамента здания и не подмывает его. Иначе говоря, горгульи — это дренаж, оформленный в виде какой-либо гротескной фигуры.

Несмотря на то что горгульи являются типичными готическими чудовищами, их собственное происхождение уходит корнями в глубь веков — к Древней Греции и Египту. Цивилизация Древнего Египта знала рекордное по тем временам количество зооморфных богов, а египтяне были одними из первых народов, начавших активно применять образы подобных существ в живописи и архитектуре. Греческая мифология также активно эксплуатировала истории о различных гибридных созданиях (не имевших, в отличие от персонажей египетских верований, статуса высших божеств). О Химере было сказано выше, также здесь будет уместно вспомнить гарпий, кентавров и грифонов (грифов). Статуи последних украшали крыши греческих хранилищ и даже простых домов — ведь считалось, что грифы охраняют легендарное золото Зевса в Скифии (территория северного Причерноморья) от аримаспов — бойких одноглазых людей, постоянно пытавшихся украсть его.

Водосточные желоба как элемент устройства домов Древней Греции встречались нечасто, однако в том случае, если они выходили не по углам крыши, а под ней (в середине стены), тогда водосток оформлялся в виде каменной головы льва с распахнутой пастью (позже лев стал одной из составляющих образа горгульи). Это символизировало могущество Греции, защищало жителей дома от врагов и отпугивало злых духов.

С достаточной долей уверенности мы можем предположить, что первые горгульи (в их хрестоматийном варианте) появились к началу XII века.

В мире нет ни одной горгульи, которая была бы похожа на другую, — ведь скульпторы пользовались полной свободой при выборе зоологических прообразов для изваяния очередного монстра. На протяжении всего готического периода истории европейской культуры облик горгулий был достаточно разнообразен. Первоначально они имели весьма скромные размеры, а в их внешности доминировали звериные черты. К XIII веку горгульи стали крупнее (до одного метра в длину) и человекообразнее. А XIV век ознаменовался для них увеличением числа мелких деталей — горгульи стали изящнее и легче, однако удельная доля гротеска и карикатурности в таких скульптурах заметно возросла. В XV веке горгульи потеряли часть своего демонизма, компенсировав эту утрату общей выразительностью мимики и большим разнообразием поз. Эволюция готического стиля в искусстве привела к тому, что горгульи постепенно выходили за рамки религиозной тематики и к XVI веку превратились в обычных каменных уродцев — отталкивающих, но уже почти не страшных для обывателя.

Существа же, не выполнявшие функции украшений водостоков, назывались химерами.

Достаточно обоснованными кажутся предположения, согласно которым горгульи, в соответствии со своим древнегреческим происхождением, выполняли обязанности по защите дома от злых духов. Это может объяснить их редкостную уродливость — каменные истуканы либо отпугивали силы тьмы, либо, возможно, заставляли их думать, что это здание уже занято другими адскими тварями.

Кроме того, Фрэнсис Блай Бонд — английский историк архитектуры — высказал предположение, что соборные горгульи могли быть своеобразными «слугами» церкви — дьявольскими созданиями, узревшими силу Господа и перешедшими на его сторону.

Существует интересная легенда о происхождении горгулий, сюжетным базисом для которой послужила практика использования этих монстров в готической архитектуре. Примерно в 600 году н. э. близ реки Сена поселился дракон по имени Ла Гаргуль. Он заглатывал целые суда, жег лес своим огненным дыханием и изрыгал столько воды, что ближайшие деревни гибли от наводнения. В конце концов жители Руана решили умилостивить дракона при помощи ежегодных жертвоприношений. Хотя Ла Гаргуль, как и всякий другой дракон, предпочитал прекрасных девственниц, хитрые французы умудрялись заговаривать ему зубы и подсовывать преступников. Так продолжалось много лет, пока однажды в Руан не приехал священник Романус. Узнав о ненасытном драконе, священнослужитель заключил с руанцами сделку: за избавление от Ла Гаргуля они должны будут принять христианство и возвести в деревне церковь. Битва Романуса с драконом окончилась вполне успешно — при помощи святого креста священник поверг эту бестию на землю, а местные жители обложили тело дракона хворостом и сожгли. Однако шея и голова Ла Гаргуля не поддались пламени — ведь они были закалены его огненным дыханием. Через некоторое время несгоревшие останки чудовища были выставлены на крыше построенной церкви в память о славном подвиге Романуса.

В конце XII века изображение чудовищ становится излюбленным мотивом книжной миниатюры. В XII–XIII веках чудовищные народы и чудовища становятся объектом изображения на средневековых картах. Наиболее известна так называемая Герефордская карта последней четверти XIII века. Нарисованная разноцветными чернилами на пергаменте, она воспроизводила всю ойкумену в виде вписанных друг в друга символических фигур — пятиугольника, четырехугольника, треугольника и круга. Внутри этих фигур изображались известные тогда страны, города, моря, а также семь чудес света и фантастические народы. В строгом соответствии со сведениями античных и средневековых авторов, в Индии изображались пигмеи и великаны, леуманы, мантикоры и единороги; в Эфиопии — сатиры и фавны, муравьи — золотоискатели, сфинксы и другие чудовища, заселяющие окраину христианской ойкумены, были тщательно изображены и на знаменитой Эбсторфской карте.

Новую страницу истории представлений о чудовищах открыли путешествия и миссии францисканских и доминиканских монахов в Центральную Азию и на Дальний Восток (Гильом Рубрук, Плано Карпини, Марко Поло и др.). Впервые средневековые люди устанавливают непосредственные контакты с Востоком — страной чудес, где со времен Александра Македонского никто из европейцев не бывал. В сочинениях путешественников и миссионеров подлинное восприятие Индии и других стран Востока смешивалось с фантазиями и рассказами о чудовищах и экзотических народах, известных из книг. В 1413 году бургундский герцог Жан Бесстрашный велел собрать самые популярные трактаты этих путешественников (Марко Поло и др.) и иллюстрации к ним в единый сборник, чтобы подарить его своему дяде герцогу Беррийскому. Сборник получил название «Книга чудес».

Традиция изображения чудовищ сохранилась и во времена позднего Средневековья в так называемой космографии, описаниях мира, подобных «Зерцалам» и «Образам мира» классического Средневековья. Например, «Послание о киноцефалах» от монаха Ратрамна к пресвитеру Римберту (VIII в.), «Книга о зверях и чудовищах» неизвестного автора, самые ранние списки которой относятся к IX веку; фундаментальный труд «О природе вещей» фламандского доминиканца Фомы из Кантимпрэ, анонимный трактат «О чудесах мира» (XIII в.); а также «Послание индийского царя Фарасмана императору Адриану», созданное на заре Средневековья и обраставшее причудливыми искажениями нескольких поколений переписчиков; энциклопедия Гонория Августодонского «Образ мира» (XII в.).

Среди книг позднего Средневековья наиболее известны «Книга природы» Конрада Мегенбергского (XV в.), сочинение Андре Теве «Достопримечательности антарктической Франции», «Космография» Себастьяна Мюнстера (XVI в.). Все это сопровождается насыщенными экскурсами в культурную историю химерической фауны.

Миниатюры этих трактатов дают представление об экзотических народах и чудовищах, которыми Средневековье заселяло неизвестную ему часть ойкумены. Эти образы придавали еще большую устойчивость существовавшим стереотипам.

Насколько вымышлены эти мифические существа? Есть ли какая-то мало-мальски реальная почва для того, чтобы найти им место в истории? Как писали братья Стругацкие: «Миф — есть описание реального события, увиденного глазами дурака и дошедшее до нас в обработке поэта». Действительно, вполне возможно, что часть этого невероятного зоопарка имеет вполне естественно-научную родословную, но преломленную через воображение человека того времени, склонного к мистике и преувеличениям. Например, истории о вервольфах скорее всего имеют под собой вполне реальные основания. Десятки письменных свидетельств повествуют об отдельных случаях нападений, происшедших в XVIII–XIX веках, когда волки установили настоящий террор, перестав охотиться на домашний скот и принявшись за людей. Но ни одна из них не сравнится по жестокости с историей о гигантском волке, унесшем за два с лишним года более шестидесяти человеческих жизней. «Чудовище из Живодана», или «Адский лесной пес», — так окрестили его жители окрестных деревень, и он вполне заслуживал свое прозвище.

Большинство людей, не видевших этого волка, приписывало эти нападения очень коварному оборотню; другие считали, что это какое-то иное свирепое животное. Стали возрождаться старые слухи и легенды о сверхъестественных существах, которые издавна обитали в местном фольклоре. Жители боялись показаться на улице в одиночку, а с наступлением темноты деревни превращались в осажденные крепости.

Что бы не являлось причиной, за этот период ужасной смертью погибло более шестидесяти человек и больше двух десятков жителей было искалечено или сильно изранено. В конце концов зверь был убит[2] и люди перестали погибать. Но кое-что в этой истории осталось неясным. Например, нападения осуществлял один зверь или их было несколько? Откуда у этого зверя, если во всем виноват он один, такая невероятная хитрость, и каким образом ему удавалось избегать всех ловушек, спасаться от облав, проводившихся на больших территориях знаменитыми и опытными охотниками на волков? Почему, вернее даже ЗАЧЕМ он нападал на людей, хотя в лесу было много дичи? И был ли этот хищник ДЕЙСТВИТЕЛЬНО всего лишь волком?

Монстрами по средневековой традиции считались и вполне реальные биологические и медицинские аномалии. Этих «чудовищ» рассматривали как наказания за грехи, вводили в теологический и политический контекст. Появление на свет детей с врожденными аномалиями, безусловно, связывалось современниками с войнами и природными катаклизмами — и как предзнаменование, и как последствие.

Связь между чудовищной внешностью и чудовищным поведением пытались найти средневековые алхимики, медики и вообще «мужи науки». Эта проблема стала предметом изучения знаменитого французского хирурга Амбруаза Паре. Его перу принадлежит трактат о врожденных уродствах, который историк хирургии Ж.-Ф. Мальген называет одной из самых любопытных книг французского Ренессанса. В трактате «О монстрах» Паре сделал попытку свести воедино сведения обо всех известных ему природных аномалиях. Основную его часть составляют сведения о врожденных патологиях, которые Паре как врача интересовали в первую очередь. Но речь идет не только о человеческих патологиях: в разряд чудовищ у Паре попадают самые разноплановые явления — от сиамских близнецов до хамелеона, в разряд чудес — природные явления, такие как кометы, вулканы, землетрясения и др.

Весь собранный материал увязывается в несколько блоков: человеческие уродства; медицинские казусы; притворство и симуляция; бестиарий; метеорологические явления; демонология. Трактат делится на четыре части (человеческие и животные чудовища, как физические, так и моральные; летающие, земные, небесные). Но основное место в трактате занимает феномен врожденных патологий.

Называя монстров знаками грядущих несчастий, Паре не фокусируется на этом, ему это не интересно. Он также не задается целью дать строгое определение монстра. Подлинный интерес он проявляет к причинам их появления. Таких причин Паре называет 13: слава Господня; гнев Господень; чрезмерное количество семени; слишком малое количество семени; воображение; большая или малая величина матки; поза беременной; удары по животу беременной; наследственные болезни; порча или гниль (семени); смешение семени; действия злобных нищих; демоны или дьяволы. Каждому описанному фактору соответствует определенный тип врожденной патологии.

Возникновение образов различных странных существ, чудовищ, мифических тварей и прочих аномальных явлений в античной и средневековой традиции объясняется, несомненно, психологической потребностью человека воплощать свои страхи в конкретных образах, чтобы от этих страхов освободиться. Представления о чудовищах тесно связаны и с представлениями о пространстве, и с иррациональными страхами человека перед незнакомым и недоступным. Чем дальше от знакомого мира, тем страшнее и фантастичнее выглядят чудовища.


Лапидарии: загадки драгоценных камней

Он уже не рвался в краеугольные камни, а довольствовался скромной ролью камня преткновения.

Феликс Кривин

Пожелтевшие страницы старинных пергаментов хранят множество тайн, загадок и аллегорий. Лапидарии, флорарии, бестиарии в идеальной библиотеке Средних веков стояли на почетном месте. Миниатюры, чьи краски не выцвели и по сей день, перемежались с описаниями далеких неведомых земель, рассуждениями о целебных или, наоборот, ядовитых свойствах, с представлениями «о природе вещей». Границы, определяющие специфику каждого жанра, были достаточно прозрачны, потому что сами представления о живом и неживом в средневековом сознании были определены весьма нечетко.

Но, говоря современным языком, бестиарии все-таки описывали в большей степени фауну, флорарии — флору, а лапидарии — все то, что относится к миру «неживой природы». Камни и то, что человек того времени причислял к ним (органические объекты, такие как кораллы, янтарь, продукты жизнедеятельности живых существ и прочее), безусловно, занимало огромное место в различных областях его жизни. Они являлись и мерилом ценностей, и магическими амулетами, и украшениями, и медицинскими снадобьями, и ядами, и противоядиями… Мир камней для человека того времени был менее доступен для познания, чем мир растений и животных, и поэтому считался загадочным, таинственным и даже волшебным.

Необъективность знаний человека, несовершенство технологии и орудий обработки, сопротивление обрабатываемого материала — все эти трудности приводили к возникновению легенд и поверий о душе камней, их магических свойствах. Камень становится не просто ценностью или украшением: это уже амулет, талисман — охранитель владельца, пособник в делах, покровитель влюбленных, врачеватель больных. Нет практически ни одной древней цивилизации, которая бы избежала культа камней-талисманов. И нет ни одного народа, не создавшего поверий, связанных с камнями. Нет и религий, которые бы не использовали эти мифы в своих обрядах, ритуалах и таинствах. Осмысление сведений о камнях было ограничено теорией божественной сущности всего земного, отсутствие знаний и элементарной грамотности порождало путаницу минералогических, религиозных, суеверных и мистических представлений. Античные труды Теофраста, Плиния Старшего, Плиния Младшего, Витрувия насыщены поэтичными, но, увы, не всегда соответствующими истине рассуждениями. Средневековые лапидарии стали преемниками античных традиций, но также внесли и свою долю в информационный хаос.

Наиболее древние упоминания о камнях содержатся в клинописных текстах Шумера и Вавилона. О каких камнях шла речь, точно определить удалось лишь в немногих случаях, и достоверным можно признать, что уже тогда человек выделял лазурит, нефрит и сердолик, которые считались камнями священными и помогающими в определенных ситуациях. Верования о камнях древних египтян известны детальнее благодаря обычаю мумифицирования умерших, при котором в одежды мумии вкладывались и каменные похоронные амулеты. Тексты, регламентирующие похоронные обряды, были канонизированы и сохранились в так называемой «Книге мертвых», в которой описаны камни для амулетов и их особые свойства. По сохранившимся каменным амулетам было установлено, что египтяне знали лазурит, сердолик и другие разновидности халцедона, бирюзу, яшму, малахит, горный хрусталь, полевые шпаты, обсидиан, янтарь и кварцит.

Пифагор (580–510 до н. э.), Платон (427–347 до н. э.) и Аристотель (384–322 до н. э.) упоминали о целебных или охранительных свойствах камней. Наиболее полный из дошедших до наших дней источник сведений о камнях, конечно, представлен «Естественной историей» Плиния Старшего (23–79 н. э.). В ней автор подробно излагал распространенные в его время представления о магических и целебных свойствах камней, сопровождая описания комментариями скептического, а порой и саркастического характера. Александрийский ученый Плутарх (45—127 н. э.) составил свод сведений о камнях, их лечебных и магических свойствах. В это же время Диоскорид из Киликии, врач, написавший фармацевтический труд «О врачебном материале», кроме 600 растений описал и около 30 минералов, полезных, по его мнению, при изготовлении лекарственных смесей.

В древнейшем документе иудейской и христианской религий — Пятикнижии (древнейшей части Ветхого Завета) — описаны 12 камней нагрудника еврейских первосвященников, а в Новом Завете — 12 камней-оснований стены мифического города Нового (Небесного) Иерусалима, причем списки камней отличаются в 6 случаях из 12. В самой Библии нет точных указаний на магические свойства камней нагрудника, но толкователи и комментаторы Талмуда (развернутого комментария на Пятикнижие) создали целую теорию, посвященную подобным свойствам. Описание камней нагрудника еврейских первосвященников привел в своей книге «Иудейские древности» и современник Плиния и Плутарха римский историк Иосиф Флавий (37–95 или 100 н. э.). Сам он принадлежал к одной из знатных семей Иудеи, мог видеть эти камни до разрушения Иерусалимского храма римлянами в 70 году. Можно с уверенностью утверждать, что вера в особые свойства камней была распространена у всех народов Средиземноморья. Об этом говорят греческие авторы, хотя они вряд ли знали священную книгу евреев, перевод которой на греческий язык был выполнен только в III веке до н. э. уже в Александрии Египетской (Септуагинта).

Большую популярность приобрело письмо епископа Саламина (на Кипре) Епифания (310–403) византийскому комментатору Библии Диодору, епископу Сицилии. Это письмо было названо «О двенадцати камнях» и содержало описание камней нагрудника. Полный греческий текст письма не сохранился, известны только его конспективные пересказы и переводы, сначала на коптский, латинский и сирийские языки, в X веке — на армянский и грузинский, а в XI веке — на болгарский и древнерусский. Наиболее полным считается грузинский извод (конспективный перевод) X века. В XIII веке новый перевод работы Епифания на армянский язык выполнил Мхитар Айриванеци, сопроводив описание камней указаниями их магических свойств, известных армянам его времени, что не всегда совпадало с представлениями Епифания.

Сочинения же европейских авторов о лечебных свойствах минералов представляли собой в основном комментарии к трудам античных писателей и врачей, прежде всего — Теофраста и Плиния. В Средние века сочинение Теофраста «О камнях» послужило основой для множества подражаний. Одним из основных источников сведений о лечебных и магических свойствах камней, наряду с античными сочинениями, был также обширный трактат Бируни «Собрание сведений для познания драгоценностей». Он содержит не только описания камней, но и связанные с ними предания. Целебным свойствам минералов уделено большое внимание в «Космографии» Аль-Кавзини (XIII в). Автор этого увлекательного сочинения рассуждает о лечении глаз свинцовым блеском, о пользе питья из хрусталя, о свойстве квасцов останавливать кровотечения, о сверлении камней в мочевых протоках с помощью алмазного сверла, о лечебных свойствах магнита. Уже в период позднего Средневековья «Космографию» сравнивали с «Естественной историей» Плиния, а Кавзини получил прозвище «восточный Плиний».

В 635 году епископ Севильи в Испании Исидор составил новое описание камней Библии, и именно на него ссылались вплоть до XII века, когда более популярными стали труды Марбода, а затем и Альфонсо X.

Большинство лапидариев основано на классическом труде — «Книге камней», написанной между 1067 и 1081 годами. Текст этого самого известного лапидария принадлежит перу епископа города Ренна в Бретани Марбоду (1035–1123). Он написан в виде дидактической поэмы о целебных и мистических свойствах камней. Епископ Марбод утверждал, что Господь наделил драгоценные камни даже большей силой, чем травы. Этот труд во многом продолжал традиции античных авторов. Каждая из 60 глав поэмы Марбода посвящена какому-либо драгоценному или полудрагоценному камню, минералу или «камню», образующемуся во внутренних органах животных или птиц. Епископ Марбод описал 60 камней, но в настоящее время из них можно идентифицировать только 30. Исследования показали, что он пользовался книгами Иосифа Флавия и Плиния, также часто использовал материалы Исидора Севильского.

Лапидарий короля Кастилии Альфонсо X Ученого (1221–1284) был составлен как сводка известных к тому времени в Испании сведений о камнях, главным образом по арабским (мавританским) источникам, включавшим данные из сирийских (халдейских) оригинальных, а чаще компилятивных трудов. Это сочинение не получило широкого распространения в Европе, так как было написано на испанском языке, а не на латыни — языке ученых того времени (Альфонсо X обязал все общественные документы писать по-испански). Кроме того, названия камней во многих случаях были арабскими, непонятными для других европейцев, кроме испанцев, которые на протяжении почти шести столетий жили бок о бок с маврами.

На Руси знали западных авторов, и в составленный для киевского князя Святослава Изборник 1037 года вошли переводы работ Иосифа Флавия, Епифания, Георгия Амартола, Козьмы Индикоплова и других авторов, так или иначе касавшихся камней-самоцветов. Торговые связи с государствами Средней Азии, Закавказья и Иранского нагорья позволяли получать информацию из Бухары, Хорезма, Персии, Индии, Грузии и Армении. Так что наши предки были знакомы с представлениями о камнях.

В XI веке были созданы труды среднеазиатских ученых Бируни (Абу Рейхан Мухаммед ибн Ахмед аль-Бируни, 973 — около 1051) «Собрание сведений для познания драгоценностей» (1048) и Авиценны (Абу Али аль Хусейн ибн Абдаллах ибн аль-Хосан ибн Али ибн Сина, около 980 — 1037) «Канон врачебной науки». Любопытно, что выдающийся врач своего времени Авиценна говорил, что все камни чем-нибудь полезны, а математик и астроном Бируни ничего не принимал на веру и описания камней нередко заканчивал словами: «Опытом это не подтверждается» — или еще резче: «И нет конца этим бредням».

Аббатиса монастыря Хильдегарда из Бингена (1098–1179) изучала медицину и лечила больных по долгу христианского милосердия. Она знала Плиния, многое почерпнула у Константина Африканского (1020–1087), ученого монаха, переводившего на латинский язык труды корифеев арабской медицины, и у Марбода Реннского. Ею описаны 25 минералов, причем рекомендации всегда очень конкретны: камень нагреть и прикладывать к больному месту, или пить воду, в которой лежал нагретый камень, или часто и подолгу смотреть, например, на изумруд.

Минералы исследовал выдающийся европейский ученый Альберт Болыптедский (1193–1280), и его труды, названные последователями «Большой Альберт» и «Малый Альберт», охотно цитировались авторами Средневековья. В своих трактатах о минералах он подробно описывает тайные свойства камней, кое-какие из которых он сам проверил на опыте. В том же трактате он заявляет, что геммы с резными изображениями наделены мистической силой, особенно если они произведены самой природой, без вмешательства человека. Такие идеи вплотную подводят к практике изготовления талисманов — магических изображений, медалей и печатей, призванных защищать своего владельца. Ученые древности и Средневековья считали, что всеми своими чудесными достоинствами эти предметы обязаны влиянию звезд, ибо, «согласно Аристотелю, земными событиями управляют небесные тела».

В 1669 году в Амстердаме была издана на армянском языке «Книга историй» Аракела Таврижеци, настоятеля Эчмиадзинского монастыря. Эта книга содержала две рукописи неизвестных авторов, которые по всем признакам относились к X–XII векам и были посвящены верованиям о камнях, существовавшим в то время.

С развитием естественных наук книги о необычных свойствах камней стали считаться сборниками сказок и легенд, народных преданий и суеверий, недостойных внимания серьезных читателей, и лишь в конце XIX — начале XX веков стали появляться работы, посвященные этим страницам истории цивилизации. Большая сводка преданий и легенд о драгоценных камнях была опубликована нью-йоркским минералогом Дж. Ф. Кунцем в 1913 году (репринтно переиздана в 1971 году), и в том же году обзор поверий о камнях сделал в своих лекциях пражский минералог профессор Карел Тучек. Исследователи предприняли серьезные попытки понять, какие же научные факты лежат в основе поэтической минералогии, существуют ли ответы на загадки, которые хранят старинные манускрипты, на страницах которых тесно переплелись правда и вымысел, факты и легенды.

Лапидарии как своды знаний о минералах хранили в себе самые разнообразные рассказы о чудесных свойствах камней, описания как реалистических, так и самых фантастических рецептов с применением камней в различных видах для лечения болезней и совершения всевозможных магических манипуляций. Вот что писал об изумруде Марбод Реннский:

Все, что зеленого есть, изумруд превосходит красою;
Видов двенадцать его, говорят, существует на свете.
Лучшая форма у тех, что имеют ровное тело:
Камень удобен такой, говорят, испытателям: таинств,
Если провидеть хотят и давать по воде предсказанья.
Множит сей камень богатства, нажитые благочестиво,
В случаях всех наделяя слова убеждающей силой:
Словно само красноречье находится в камне подобном.
Если подвешен на шею, смирит лихорадки свирепость,
Способом: тем: же лечить и падучей страдающих может,
Лечит лекарством зеленым поникшие в дряхлости узы,
И полагают, что он отвращает неистовство бури.
И сладострастия он, говорят, умеряет порывы.
Зелени большей он может достичь и красы совершенной,
Если вином орошен и намазан: зеленой оливкой.

Часта в лапидариях антропоморфная тема: камни имеют «душу», испытывают эмоции. Есть сосуществующие и антагонистические камни — «дружественные», которые могут носиться одновременно одним человеком, и «враждующие», которые приводят при одновременном ношении к болезням, потере сна и прочим неприятностям. Камни, как люди, обладают характером и могут испытывать друг к другу приязнь или неприязнь.

Есть ли у подобных утверждений реальная основа? Скорее всего подобная постановка вопроса представляется лежащей в сугубо эстетической сфере, но нужно отдать должное наблюдательности авторов лапидариев. Действительно, если были использованы разные украшения одновременно, могут наблюдаться описываемые болезненные симптомы, но речь идет не о камнях, а о металлической основе — оправах украшений. Одновременное ношение золотых и серебряных или еще каких-либо разнометаллических вещей приводит к эффекту пусть слабого, но электролиза. А это у людей нервных, чувствительных и болезненных часто вызывает неприятные ощущения, вплоть до экземы и воспалений. Так, у одной женщины, много лет носившей серебряные сережки и затем сменившей их на золотые, мочки ушей начали гноиться — налицо электролитический эффект от взаимодействия золота и микрочастиц серебра, оставшихся в коже.

По мере совершенствования знаний о камнях, разработки новых видов огранки, облагораживания и окраски камней накапливались и суеверия, связанные с камнями. Ведь часто человек, будь то древний грек, средневековый европеец или современный американец, хочет иметь не просто красивую вещь, а амулет, талисман, нечто таинственное и могущественное.

Светские правители и князья церкви со страстью коллекционировали перстни, геммы, драгоценные камни. Естественно, с ростом этих коллекций ширилась молва о них, распространялись и всяческие легенды, крепли суеверия.

Считали, например, что перстень лидийского царя Гигеса мог сделать своего владельца невидимым. Осторожный английский король Иоанн Безземельный не расставался с перстнем, украшенным бирюзой. В те времена считали, что бирюза обнаруживает яды и предохраняет владельца от отравлений. Изумруды и сапфиры тоже нередко украшали золотую королевскую посуду, поскольку считалось, что они, как и бирюза, помогают обнаружить подсыпанный в пищу яд. Описывая обстоятельства смерти короля Иоанна Безземельного, английский историк XVI века Рафаэль Нолиншед упоминает о возникших у короля подозрениях, что поданные ему груши были отравлены, «поскольку его драгоценные камни тут же покрылись влагой».

В магической силе своих перстней уверяли окружающих, а может быть, и сами в это верили, французский король Филипп Красивый, русский царь Иван Грозный, шотландская королева Мария Стюарт, писатели и поэты более поздних времен: Вальтер Скотт, Франсуа Рабле, Оскар Уайльд, Оноре де Бальзак, Александр Пушкин.

В лапидариях содержались сведения о разнообразных оккультных и астрологических потенциалах драгоценных камней, дошли отголоски этих знаний и до наших дней в виде всевозможных рассказов о камне — талисмане, имеющемся у каждого человека и зависящем от даты его рождения. Впервые месяц рождения связал с определенным камнем уже упоминавшийся епископ Севильи Исидор в 635 году. А к XIII веку обширная литература по магическим свойствам камней буквально захлестнула Европу. Святые отцы, пересчитывая и используя «практически» свои драгоценности и будучи в средневековой Европе единственными, по сути, носителями «книжного знания», не забывали также описывать действительные и мнимые свойства этих камней. Появляются книги на французском, английском, голландском, испанском, итальянском, латинском, немецком языках, а также переводы с арабского, персидского; пересказывают и записывают легенды, сказки и приметы на эту тему.

Химические и прочие свойства минералов объяснялись с позиции символического смысла. Природа вообще виделась средневековому человеку огромным хранилищем символов.

Жак Ле Гофф пишет: «У камней и цветов символический смысл совмещался с их благотворными или пагубными свойствами».

Средневековая медицина была интереснейшим собранием разнородных сведений, свидетельствующих о том, что человек того времени был превосходным наблюдателем, истолковывал увиденное часто довольно своеобразно. Когда из наблюдений нужно было делать выводы, безудержная фантазия, одержимая желанием чуда, вела к поэтичным, но ложным умозаключениям. Тезис о том, что подобное нужно лечить подобным, приводил к весьма занятным казусам. Анемию («бледную немочь») лечили принятием внутрь растертого жемчуга или, видимо, по принципу «от противного», — рубинами, красной шпинелью.

Камням, найденным во внутренностях убитых зверей и птиц, традиционно также приписывали магические и целебные свойства. С помощью камня из желудка голубя рекомендовали лечить рак; камень, извлеченный из печени или желчного пузыря быка, растирали в порошок и применяли для лечения глазных болезней. В средневековой Европе, а также в эпоху Возрождения бытовало поверье, что камни из желудков или гнезд ласточек помогали при лечении эпилепсии; камень из сердца оленя — при лечении сердечных болезней и кровотечений; камень из головы дикобраза — от головной боли. Особенно ценился «драконовый камень», извлеченный из головы пресмыкающихся. Ему приписывали способность лечить проказу.

На картине великого Иеронима Босха (ок. 1460–1516) «Операция глупости» бродячий медик извлекает из головы своего пациента якобы образовавшийся там «камень глупости». Отношение художника к такого рода трюкам отражено в различных символах: перевернутая воронка означает, что врач — шарлатан, книга на голове монахини олицетворяет показную мудрость странствующих проповедников, а тюльпан, извлеченный из головы несчастного больного, традиционно отождествлялся в Голландии с золотом. Выманить деньги — это и есть цель всей троицы проходимцев, которым удалось сбить с толку излишне доверчивого пациента.

«Камни» органического происхождения, по мнению многих авторов, могли использоваться в качестве противоядий. Их либо толкли в порошок, разводили водой и принимали внутрь, либо оправляли в золото и носили в перстне. Считалось, что от такого камня, опущенного в кубок с напитком, яд теряет силу. Самым распространенным талисманом от отравлений был безоаровый камень, который привозили из восточных стран. Само название безоара, как полагают, происходит либо от арабского «безодар» — ветер (то есть вещество, которое рассеивает силу яда подобно тому, как ветер разгоняет тучи), либо от персидского «падсарх» — противоядие. О происхождении безоара говорят легенды, одна из которых изложена арабским врачом XII века: «Самый лучший безоар образуется на Востоке вокруг глаз оленя. Большие олени в этих странах едят змей, чтобы становиться сильнее, и перед тем, как почувствовать себя дурно, спешат броситься в холодную воду, в которую погружаются с головой… Когда начинает течь из глаз, то эта влага, накапливаясь под веками, сгущается, застывает, плотнеет… становится твердой, как камень, и впоследствии, при помощи трения оленя о дерево или другой предмет, опадает. Этот-то безоар и есть наилучший и самый полезный в медицине». Безоар, который ценили дороже золота, в действительности извлекался из желудка жвачных животных. Постепенно любое похожее на камень противоядие стали называть безоаром.

Однако далеко не все «средневековые суеверия» заслуживают лишь иронии и забвения, даже если речь идет о таких, казалось бы, невероятных вещах, как использование безоара в качестве противоядия. Около тридцати лет назад американский химик Э. Бенсон, исследуя камни, извлеченные из желудка жвачных животных, предположил, что они действительно способны обезвреживать соединения мышьяка. Между фосфорно-кислыми солями, которые в большом количестве содержатся в камне, и ядовитыми соединениями трехвалентного мышьяка происходит реакция обмена: вместо соли мышьяка в раствор переходит безвредное соединение фосфора. Кроме того, пятивалентный мышьяк связывается в нетоксичный комплекс белковыми соединениями безоарова камня. Так что еще неизвестно, прав ли был Наполеон, когда велел бросить в огонь безоаров камень — подарок персидского шаха. Император не верил в «пустые суеверия».

Почему, изучая свойства безоара, Бенсон рассматривал его взаимодействие именно с соединениями мышьяка? А потому, что это был один из самых известных и популярных минералов для «внутреннего употребления». Греки познакомились с мышьяком уже в IV веке до н. э. после походов Александра Македонского в Азию. Под названием «мышьяк» обычно подразумевают «белый мышьяк», или окись мышьяка. Диоскорид дал мышьяку название «арсеникон» (лат. «сильный»): врачи применяли его в малых дозах как сильнодействующее лекарство. В больших дозах он поражает внутренние органы человека, кровь, кожу и слизистые оболочки, при растворении не дает окраски и запаха. В Средние века европейским алхимикам были хорошо известны ядовитые свойства мышьяка. Со временем он вытеснил растительные яды и стал основой большинства ядовитых смесей.

Кстати, интересна разгадка роли столь любимой Иоанном Безземельным бирюзы как индикатора присутствия яда в жидкости или пище. Известно, что яркий голубой цвет бирюзы со временем становится более тусклым, как говорят ювелиры, бирюза «умирает». Современные ученые-химики установили причину такого явления. Бирюза — это сочетание водного фосфата меди и алюминия, со временем происходит процесс нарушения ее химической структуры и, следовательно, цвета. Бирюза довольно неустойчива химически, она легко впитывает жиры, поглощает влагу, под действием диоксида углерода (С02) воздуха постепенно теряет свой небесно-голубой цвет и делается более зеленой. На солнце она медленно обесцвечивается, поэтому средний срок жизни камня не превышает двадцати лет. Некоторые химические вещества могут ускорять этот процесс, при этом они могут — по совместительству, так сказать, — быть ядами для человека.

Распространение ядов в эпоху позднего Средневековья, а потом и Возрождения сделало весьма актуальным изучение противоядий — антидотов. Во многих медицинских школах составлялись сборники лекарств и противоядий. Часто основой для них служил «Антидотарий» знаменитой медицинской школы в Салерно. Он содержал точные весовые прописи лекарств, впервые была введена весовая единица — гран, равная весу одного пшеничного зерна средней величины, а также другие единицы (скрупула, драхма, унция). Введение этих единиц позволило врачам более точно определить разовую, суточную и недельную дозы лекарств для изучения их фармакологического действия, а аптекарям ввести государственную таксу на лекарства.

Часто ядами становились и вполне химически нейтральные вещества, вопрос был в способе их применения. Например, весьма популярным рецептом от разнообразных хворей были толченые драгоценные камни, чаще всего изумруды и рубины.

Лапидарий короля Кастилии Альфонсо X называет рубин удаляющим печали и дающим радость. «Кто его носит, не будет испытывать огорчений, а если камень истолочь в порошок и смешать с сердечным лекарством, то он будет очень эффективным для лечения воспалений и разрушения сгустков крови». Видимо, к лекарству рубин добавляли для усиления его кардиотонического действия.

Истолченный в порошок изумруд давали детям при туберкулезе легких (чахотке). Порошок, смешанный с медом, принимали кормящие матери в качестве лакгогонного средства. Толченый изумруд принимали внутрь при укусе змей. Изумрудным порошком лечили также проказу, печеночные и желудочные болезни.

«Изумруд, помещенный в изголовие постели, излечивает от ипохондрии, предотвращает кошмары, успокаивает биение сердца, содействует успеху предприятия и рассеивает тоску. Изумруд не терпит нравственной нечистоты и лопается при удовлетворении преступных желаний. Толченый изумруд, принятый в питье, обезвреживает яд, колдовство и спасает ужаленных ядовитыми гадами, и положенный под язык, сообщает дар предсказания» (Альберт Великий. «Трактат о минералах»).

«Изумруд толчен и принять внутрь в питие весом против седьми зерен ячменя, тогда от окорму смертного избавляет человека. Атце кто на изумруд часто зрит, тогда зрак человеческий укрепляет: и очи от прилучающихся недугов во здравии сохраняет и носящему его веселость наводит. Тот же камень, толчен в питии принят, пользует прокаженных и печени желудковым болезням помогает» (русский «Старинный лечебник»).

Одна проблема: измельчать твердые горные породы в тех условиях было весьма сложной задачей. В полученном таким образом порошке практически всегда содержались микроскопические частицы, имеющие форму игл и острых пластинок. Эти частицы легко травмировали желудочно-кишечный тракт, вызывая внутренние кровотечения, застревали в нем и не сразу выводились.

С лекарством из толченых изумрудов связана история о сбывшемся проклятии Великого магистра ордена тамплиеров Жака де Моле. Король Филипп Красивый уничтожил орден рыцарей Храма, предал пыткам и казням рыцарей-«отступников». Жак де Моле и приор Нормандии Жоффруа де Шарне были заживо сожжены в Париже, на Еврейском острове. В последний момент, когда пламя уже охватило тело, де Моле указал в сторону дворца и крикнул:

— Папа Климент! Король Филипп! Гийом де Ногарэ! Не пройдет и года, как я призову вас на суд Божий! Проклинаю вас! Проклятие на ваш род до тринадцатого колена!..

Предсмертное предсказание Жака де Моле осуществилось, и довольно скоро: через месяц после аутодафе на Еврейском острове, 20 апреля 1314 года папа Климент V умер от внезапного приступа острой кишечной инфекции. Еще через месяц в страшных муках скончался канцлер Ногарэ. А в конце того же года, 29 ноября, неожиданно умер король Филипп, всегда отличавшийся завидным здоровьем. Было ли причиной скоропостижной гибели трех главных виновников крушения ордена Храма проклятие Великого магистра, или, как считают некоторые историки, к их скорой и загадочной смерти приложили руку тайные агенты тамплиеров, весьма сведущие в восточных ядах? Но точно известно, что Климента V в могилу свело «действенное» лекарство из толченых изумрудов из рук лучших лекарей, которое давали ему, следуя самым передовым методикам того времени.

Кстати, нужно еще иметь в виду, что изумруды, горный хрусталь, кварц, аметист и некоторые другие минералы — это диоксиды кремния. Они практически нерастворимы в любых жидкостях организма. И даже неострые частицы могут стать центрами-затравками, на которых будут нарастать камни желчного пузыря и почек.

Несмотря на пагубные свойства изумрудов (и их собратьев) как лекарства «вовнутрь», эти суеверия стойко держались, и от них часто зависела мода на изумруды.

Убеждение, что драгоценный камень — вернейшее средство от отравления, — скорее заблуждение, в основе которого лежит громадный авторитет редкого и ценного (раз он стоит так дорого, значит обязан быть полезным) камня, десятки легенд, сказок, фантастических преданий. Лечебные свойства сверкающих кристаллов ничем пока не подтверждены.

Однако русский ученый К. П. Патканов (1833–1889), переведший и издавший со своими комментариями книгу армянского историка XVI века Аракела Таврижеци (Таврического), пишет: «При лечении болезней нравственного и нервного характера, на которые воображение имеет сильное влияние, драгоценные камни играли важную роль; объявляя больному, что изумруд, повешенный у изголовья, разгоняет гипохондрию, худые сны, утишает биение сердца, рассеивает тоску и прочее, врач мог рассчитывать на полный успех, имея в виду веру больного в действенность средства». Что это, как не психотерапия?


Кем был король Артур и где был Камелот?

Король Артур — одна из самых знаменитых фигур в литературе Средневековья. Его прославляли в романах и хрониках, в стихах и прозе на всех основных европейских языках. В памяти человечества существуют три короля Артура — Артур исторический, Артур легенд и Артур рыцарских романов, причем один образ плавно перетекает в другой. Поэтому отделить историческую правду от вымысла довольно трудно, учитывая древность сказаний, первые из которых появились еще в VI веке н. э. Эти века не случайно овеяны фантастическими историями о великом короле Артуре и его знаменитых рыцарях Круглого стола, совершивших массу невероятных подвигов.

К началу III века римляне завоевали Британские острова и владели ими до начала V столетия. Когда Англия была завоевана римлянами, там прекратились междоусобицы, были проложены дороги, знать стала перенимать «римский стиль». Англия была защищена от набегов пиктов — обитателей Шотландии — огромным валом, построенным императором Адрианом. Но на европейском континенте нарастал натиск варварских племен, и Римская империя слабела, ей уже было не до провинций. Риму угрожали орды готтов, и римляне покинули колонию. В 410 году император Гонорий отозвал из Британии римские войска, предоставив возможность коренному населению самому строить свою жизнь. Не прошло и полувека, как на Британию обрушились племена саксов. Тогда племена бриттов и остатки потомков римлян объединились и начали борьбу с завоевателями. Хотя они и нанесли им ряд поражений, к 1600 году завоевание основной части острова саксами было завершено. К этим временам и восходит история короля Артура, который и стал героем, ведшим эту борьбу.

Согласно преданию, кельты снова стали враждовать между собой — королевства, образовавшиеся после ухода римлян, не хотели уступать друг другу. Одним из этих королевств правил Утер Пендрашн. Он совратил жену одного из соперников — красавицу Игрейну. От этого союза родился Артур, которого воспитывал маг Мерлин. Подросший Артур узнал, что в его жилах течет королевская кровь, — благодаря волшебному мечу Эскалибуру, который ему удалось вытащить из скалы. Артур покончил с междоусобицами, объединил английские земли и изгнал саксонских завоевателей. Вместе с женой Гиневрой, гласит легенда, он правил, живя в красивом городе с названием Камелот. Там, во дворце, за большим круглым столом собирались его верные рыцари…

Историческим прототипом легендарного монарха послужил, по-видимому, военный вождь бриттов, живший в конце V века и возглавивший их борьбу против саксов. Он дал несколько крупных сражений, завершившихся ок. 500 года победой при горе Бадон на юге Британии. И хотя в конце концов саксы одержали верх, слава Артура не померкла.

Это поэтичное сказание с приходом на кельтские земли христианства обросло нравоучениями, но дух волшебства сохранился и дошел до нас благодаря средневековым авторам.

Первым упомянул о короле Артуре валлийский монах Ненний в «Истории бриттов» (826). Воспользовавшись древним повествованием, он рассказал следующее: Артур был полководцем, выбранным королями, ибо они не хотели, чтобы эта роль досталась кому-то одному из них. Ненний приводит в главе 56 список двенадцати побед Артура над саксами, а в главе 67 два британских «дива дивных» связаны с Артуром — свидетельство того, что местные легенды в это время уже ассоциировались с его именем. Другая латинская хроника, созданная в Уэльсе ок. 955 года, «Анналы Камбрии», упоминает не только победу у Бадона, но и битву при Камбланне в 529 году, в которой пали Артур и Модред, его племянник.

В ранней валлийской литературе Артур выступает в совсем другом качестве — мифическом и сказочно-авантюрном. В поэме «Добыча Анвинна» (X в.) он ведет отряд на штурм крепости Ан-винн (она же — загробный мир кельтов) с гибельным намерением завладеть магическими талисманами.

Таким образом, документы, отразившие раннюю стадию легенды, имеют валлийское происхождение. Но слава Артура выходила далеко за границы Уэльса. Жители Корнуолла и даже континентальной Бретани, родственные валлийцам по языку и культуре, также отдавали дань восхищения британскому герою. Бретонцы распространили легенду об Артуре, вывезенную с Британских островов, по всему европейскому континенту.

Самое подробное описание жизни и великих дел этого человека дает «История королей Британии» (1136) Джефри (Гальфрида) Монмутского — первый бестселлер той эпохи. Этот автор обосновал роль Артура как победителя саксов. «История» начинается с основания Британского королевства Брутом, прямым потомком Энея, через которого британская старина оказывается связанной со славным прошлым Трои и Рима. В повествовании Джефри о жизни и деяниях Артура, центрального героя всей книги, видную роль играет Мерлин. Артур изображается не только как победитель саксов, но и как покоритель многих европейских народов. В войне, которая началась после его отказа платить дань римлянам, Артур со своими союзниками победил врага в сражении и завоевал бы Рим, если бы не Модред, который предательски завладел его троном и королевой. Джефри описывает гибель Артура в битве с Модредом и затем постепенный распад созданной им империи вплоть до окончательного ее разрушения в VII веке. В этом источнике больше всего фантастических сюжетов и персонажей, которые вдохновляли многочисленных средневековых бардов. Не случайно «Историю королей Британии» англичане считали неким точным справочником и не понимали, почему это историки, жившие на континенте, не знали про их славного короля. Ведь он совершил «поход до самого Рима» и разгромил войска императора Луция, чтобы навсегда освободить Британию от угрозы вторжения извне и превратить свое царствование в золотой век мира и изобилия…

В 1155 году «История» была переведена в стихах на французский язык норманнским поэтом Васом, получив название «Роман о Бруте». Вас первым из авторов, которые нам известны, упомянул в своей поэме Круглый стол, сооруженный по распоряжению Артура для того, чтобы избежать споров о старшинстве. Он сообщает также о вере бретонцев в то, что Артур жив и находится на острове Авалон.

Первым английским поэтом, воспевшим Артура, был Лайамон, приходский священник в Арли-Риджисе (графство Вустершир). Его поэма «Брут», написанная в последнем десятилетии XII века или чуть позже, представляет собой расширенный пересказ поэмы Васа. Хотя поэма Лайамона сохранилась только в двух списках, в отличие от большого числа манускриптов, содержащих тексты Джефри и Васа, ее существование доказывает, что Артур был воспринят в качестве героя даже потомками его врагов-саксов.

Стоит заметить, что псевдоисторическая традиция, основанная Джефри Монмутским, не включает сюжетов о Тристане, Ланселоте и о Граале, которые стали повсеместно известны в Средние века благодаря французским романам. Во французских романах Артуровского круга (вторая половина XII в.) двор Артура изображается как отправная точка приключений разных героев, но сам Артур не играет в них центральной роли.

Однако авторитет легендарного короля был настолько велик, что его образ втягивал в артуровскую орбиту сюжеты самого разного происхождения. Одним из таких сюжетов, и наиболее ранним, оказалось печальное повествование о Тристане, имевшее хождение во Франции около 1160 года. Историческим прототипом Тристана был некий пиктский царь конца VIII века, легенды о котором, как и легенды об Артуре, хранил один из разгромленных кельтских народов. Некоторые версии легенды о Тристане выдвигают на первый план захватывающую фабулу — приключения, побеги, козни, однако во французском романе Томаса Британского (1155–1185) и в немецком шедевре его последователя Готфрида Страсбургского (около 1210) главное — разработка характеров и трагический конфликт между чувством и долгом.

Легенда о Тристане уже была известна, когда начал писать Кретьен де Труа, один из самых популярных авторов XII века. Почти все его крупные сочинения, созданные между 1160 и 1190 годами, основаны на артуровских сюжетах, ходивших в среде бретонцев. Кретьен редко придумывал что-то от себя, но его интерес к психологическим конфликтам, рожденным, в частности, непримиримостью велений любви и рыцарского долга, обогатил содержание легенд. Последний роман Кретьена, «Персиваль, или Повесть о Граале», тема которого — воспитание героя в понятиях рыцарства, остался незаконченным. Явившийся ко двору короля Артура юный Персиваль (Парсифаль, Парцифаль) невежествен и по-детски неотзывчив на чужие страдания. Внешние атрибуты рыцарства он усваивает быстро и выказывает себя не по годам доблестным бойцом, но терпит неудачу там, где требуются рассудительность и сострадание. В замке увечного короля-рыбака Персиваль не спросил, кому предназначена пища в Граале, большом блюде, которое проносит по замковым покоям дева в таинственной процессии. Он промолчал, поскольку наставник предостерегал его от болтливости. Потом это молчание ставится ему в укор: задай он вопрос, и король-рыболов был бы исцелен. Несмотря на то что за этот промах Персивалю грозят ужасные кары, он, не ведая страха, отправляется в странствия — разыскивать Замок Грааля. В том месте, где текст Кретьена обрывается, бедного Персиваля преследуют всевозможные беды. Дальнейшая его судьба описывается в немецком «Парцифале» (1195–1210) Вольфрама фон Эшенбаха, частично основанном на произведении Кретьена.

В конце XII — начале XIII века были широко распространены различные версии легенды о поисках Грааля. В это время Грааль, изначально обладавший магическими свойствами, был вовлечен в сферу христианской традиции и переосмыслен как чаша причастия (дароносица).

Для Артуровской литературы XIII века в целом характерны переход от стихотворных форм к прозе, дальнейшая христианизация легенд и тенденция к объединению текстов в цикл. Так называемая Артуровская Вульгата (Vulgate) состоит из пяти прозаических французских романов:

1. «История о Святом Граале», содержащая начальные сведения о Граале и его чудотворных свойствах;

2. «Мерлин» — расширенное переложение «Мерлина» Роберта де Борна с добавлениями из других источников;

3. «Прозаический Ланселот» — уснащенный различными подробностями рассказ о детстве Ланселота, о его воспитании у мудрой Владычицы Озера; о том, как он вырос не знающим себе равных рыцарем короля Артура, как любил Гиневру и сокрушался о своей греховной страсти, из-за которой ему не дано было достичь Святого Грааля, и как он зачал Галахада с дочерью увечного короля;

4. «Подвиг во имя Святого Грааля», где центральным персонажем является сын Ланселота Галахад, благодаря своему духовному совершенству превзошедший всех остальных рыцарей Круглого стола; и наконец

5. «Смерть Артура» — рассказ о распаде Братства Круглого стола, начавшемся с того, что Ланселот, несмотря на прежнее раскаяние, снова вернулся к своей греховной любви, и кончающийся предательством Модреда, гибелью Артура и уходом Гиневры и Ланселота от мира в затворничество и покаяние.

Артуровский прозаический цикл XIII века оказал мощное воздействие на более поздние рыцарские романы во Франции, Италии, Испании, Нидерландах, Ирландии, Уэльсе и Англии. Его влияние особенно сказалось на самой знаменитой английской Артуровской книге — «Смерти Артура» Томаса Мэлори. Авторское название книги неизвестно: «Смертью Артура» назвал печатник Уильям Кэкстон выпущенный им в 1485 году том, который оставался единственным текстом Мэлори на протяжении столетий, пока в 1934-м не был обнаружен Винчестерский манускрипт. В целом Мэлори точно следует своим источникам — как английским, так и французским, но его роль не ограничивается переводом. Как и его предшественники, он переосмысливает Артуровские легенды в духе своего времени. Его версия выделяет богатырские черты эпоса, в то время как вкусам французов была ближе утонченная духовность.

В Англии Артуровские легенды остались жить и после Средних веков благодаря псевдоисторическому труду Джефри Монмутского и первопечатному изданию Кэкстона, к началу XVIII века выпущенному пять раз. Романтическое возрождение оживило интерес не только к Мэлори, но и к другим артуровским текстам. В XIX веке наиболее значительные обработки сделали А. Теннисон и Р. Вагнер. «Королевские идиллии» Теннисона (1859–1885) вводят сюжеты Мэлори в рамки викторианской морали, показывая, как греховность и легкомыслие рыцарей Круглого стола подрывают артуровские идеалы. Р. Вагнер в музыкальной драме «Тристан и Изольда» (1865) обращается к версии Готфрида Страсбургского и поднимает легенду до вершин трагедии, впрочем, окрашенной философией Шопенгауэра и Новалиса, где любовь и смерть — одно. «Парсифаль» Вагнера (1882) следует «Парцифалю» Вольфрама фон Эшенбаха, но также зиждется на философии XIX века. Эти переработки в сущности являются самостоятельными произведениями и принадлежат XIX веку, используя средневековый материал как антураж.

Насколько же вероятно, что цикл легенд о короле Артуре отражает какую-либо историческую реальность? И существовал ли этот человек вообще?

Этим вопросом задавались еще в XV веке. Уже упоминавшийся выше английский первопечатник Уильям Кэкстон в своем издании «Смерти Артура» в перечисленных свидетельствах существования короля указал на различные реликвии, в том числе на круглый стол, хранившийся в городке Винчестер, кусок воска с печатью Артура (он на ней именовался императором Британии, Галлии, Германии и Дакии) и даже меч сэра Ланселота — ближайшего друга Артура. Но оказалось, что все эти предметы были изготовлены позднее — для привлечения пилигримов. Знаменитый дубовый круглый стол диаметром шесть метров сделали в XIII веке, когда Генрих III и его наследники стремились возродить эпос об Артуре.

Исследователи обратились и к географии Артуровских легенд. Оказалось, что многие упомянутые в них места сохранились. К примеру, на севере полуострова Корнуолл есть руины сложенного из сланцевых плит замка Тинтаджел, где якобы родился знаменитый король.

Много неразгаданных тайн хранит еще одно «артуровское место» — Гластонбери, что располагается на самом западе Великобритании. Раскинувшись на обширных равнинах Соммерсета, неподалеку от Бристольского канала, этот комплекс сейчас включает в себя город, аббатство и огромную вулканическую скалу с развалинами церкви, спускающуюся террасами вниз. Следует отметить, что люди жили здесь еще с незапамятных времен. Остатки поселений, открытых археологами, датируются эпохой римского вторжения на острова.

Аббатство Гластонбери — уникальный исторический объект для множества религий. Полагают, что на землях Гластонбери в течение долгого периода существовал храм друидских жрецов, поклонявшихся змеям. Затем их сменили римляне. Но наиболее значимый след оставили, несомненно, христиане. По легенде, Иосиф Аримафейский (человек, похоронивший тело Христа) переселился именно в Гластонбери и построил здесь первую в Великобритании церковь. На развалинах аббатства каждую Пасху расцветает терновник. В народе говорят, что когда Иосиф после своего прибытия взошел на скалу, он во время молитвы опирался на посох. Как-то раз он оставил его там, и посох превратился в дерево. Дерево пустило корни, и с той поры гластонберийский терновник служит местной достопримечательностью. Наиболее чтимый в Ирландии святой — святой Патрик — также жил и умер здесь.

С более чем 150-метровой вершины скалы можно наблюдать местность на 70–80 километров вокруг. Вулканические террасы несут на себе следы обработки их людьми, и, возможно, они служили когда-то тропой для христианских паломников, шедших сюда на поклонение и молитву. Здесь был возведен величественный монастырь, названный в честь святого Михаила. Датой основания монастыря принято считать 705 год. Именно тогда король Айне издал указ о строительстве обители, а в X веке тут поселились бенедиктинцы. Те церковные руины, которые видят современные туристы, относятся к XIII столетию. Они остались от храма, разрушенного по приказу короля Генриха VIII во время его борьбы с католицизмом (XVI в.). По легенде, гластонберийская гора является местом, где некогда жил король Артур, а также — по совместительству — тайным входом в подземное царство повелителя эльфов. Считается, что в VI веке сюда проник святой Коллен, стремившийся покончить с демонизмом. Он совершил обряд экзорцизма, и от соприкосновения со святой водой эльфийский дворец с грохотом пропал, оставив подвижника одного на пустой вершине скалы.

Как место последнего упокоения короля Артура и его супруги Гластонбери приобрело известность с XII века. До настоящего времени подлинность этого факта подтверждают лишь предания. Так, например, Эскалибур — легендарный меч Артура, брошенный сэром Бедуиром по просьбе смертельно раненного в битве при Камлене короля в воду, мог быть утоплен в местном озере Помпарлес. К сожалению, этот некогда обширный водоем ныне осушен и проверить правдивость устной традиции уже невозможно.

Большое несчастье (принесшее, однако, и некоторую пользу) случилось в Гластонбери в 1184 году. Страшный пожар уничтожил тогда аббатство практически до основания, но во время реконструкции монахи занялись широкомасштабными поисками могилы Артура.

И в 1191 году настоящую сенсацию произвело заявление монахов, что могила короля Артура найдена! Тщательно простукивая каменные плиты пола, бенедиктинцы обнаружили на трехметровой глубине — ниже современной кладки — еще более старую, с имеющейся в ней полой камерой. Вскрыв пол, монахи пробились к легендарной усыпальнице. Два огромных гроба, пропитанных сохраняющими дерево смолами, предстали их изумленному взору! Было организовано пышное перезахоронение останков. И вскоре над новой могилой появился большой свинцовый крест с надписью: «Здесь, на острове Авалон, покоится под землей прославленный король Артур». В 1278 году останки монарха были повторно захоронены в специальной гробнице из прекрасного черного мрамора.

Но исследователи заметили много подозрительных деталей этого «открытия». Первый вопрос, который их заинтересовал: как удалось опознать в скелете останки короля Артура? Монахи аргументировали: «По его благородному стану…» В архивах аббатства сохранился подробный отчет об осмотре тел усопших. Скелет мужчины поражал своим высоким ростом — 2 м 25 см. У него был поврежден череп, однако причину травмы установить не удалось, хотя это мог быть и след от ранения. На голове женщины прекрасно сохранились белокурые волосы. Но все это еще не является доказательством того, что это были Артур и его супруга.

Первые современные научные изыскания в Гластонбери начались в 1907 году. Историко-археологической экспедицией руководил английский ученый Фредерик Б. Бонд. Его сотрудники добились значительных успехов: они обнаружили остатки неизвестной часовни. Сверив ее географическое положение с общим планом аббатства, Бонд пришел к выводу, что она была построена согласно законам сакральной геометрии, используемой древними египтянами, а позже масонами. Однако маститый исследователь имел неосторожность публично заявить о том, что все указания по поиску древностей он получал с помощью медиумов, общаясь с душами усопших монахов. Разразился крупный скандал, и Бонда уволили.

Есть в легенде об Артуре еще одно загадочное географическое название, которое невозможно привязать ни к одному реальному месту на Земле, — легенда отправляет раненого короля на волшебный остров Авалон, путь к которому открывается немногим. На этом острове обитают эльфы и феи, там столь медленно течет время, что герои легенд и поселе, возможно, обитают в райском уголке, не ведая, что над планетой пронеслись полторы тысячи лет. Насколько возможно существование призрачного Авалона? Кое-кто из мистиков Средневековья полагал, что Авалон исчез не в физическом, а в сакральном смысле этого слова. Подобно русскому Китежу, остров перешел в иное — магическое — измерение и скрылся от глаз людей.

Многие историки XIX века объясняли исчезновение Авалона куда более прозаически. Они считали, что причиной гибели острова было банальное наводнение. В подтверждение своей гипотезы ученые приводили подлинную историю, относящуюся к XI веку. В ней шла речь об очень невысоком острове в проливе Ла-Манш, защищенном дамбами и шлюзами. Однажды после каких-то торжеств пьяная стража забыла их закрыть, и ничем не сдерживаемая приливная вода ринулась в город. В волнах погибла вся местная знать (кроме короля, который спасся вплавь на коне), а сам остров покрыло море. Именно вышеописанный исторически достоверный случай и натолкнул исследователей на мысль о том, что Авалон могла постигнуть та же судьба.

Но могло быть и еще одно объяснение исчезновения Авалона. Он мог слиться с материком, соединенный с ним рукотворными насыпными сооружениями. Такое могло произойти, если остров располагался достаточно близко от берегов Британии.

Надо отметить, что не только европейские ученые интересовались историей острова Авалон. М. А. Орлов в книге «История сношений человека с дьяволом» (1904) указывает, что Авалон часто описывали древние поэты Франции. Так, в поэме о Вильгельме Курносом мы находим упоминание о том, что Авалон был чрезвычайно богат, так что другого такого богатого города никогда не было. Стены его были сложены из какого-то особого камня, двери в них были из слоновой кости, жилища щедро разукрашены изумрудами, топазами, гиацинтами и другими драгоценными камнями, а крыши на домах были золотые! В Авалоне процветала волшебная медицина. Здесь излечивали самые ужасные болезни и раны. В одном из тогдашних романов этот остров описывается как место, где все обитатели проводят время в вечном празднике, не ведая забот и горестей. Само слово «Авалон» сближали со словами древнебретонского языка «Inis Afalon», что значит «остров яблонь».

Различные мнения о таинственном острове высказывают и многие современные зарубежные исследователи. Но все это лишь гипотезы, которые не способны раскрыть тайну Авалона.

Впрочем, что уж говорить о местонахождении неуловимого острова, если до сих пор непонятно, где же находился гораздо более материальный Камелот! Большинство людей ассоциирует его с юго-западной Англией, областью, упоминающейся в преданиях о волшебниках, владычицах озер и рыцарях в сияющих доспехах. Эта версия легенды была популярна еще в Средневековье, особенно среди английских королей, поэтов и знати, считавших Камелот Артура и рыцарей Круглого стола идеальным королевским двором. В графстве Соммерсет в 1970-е годы археологи раскопали странный холм, который был воспринят как Камелот — столица, где жил король Артур. Вершина холма была обнесена прочной стеной из камня и деревянных балок по периметру. Это был зал, который, судя по всему, предназначался для общих трапез. Быть может, здесь и собирались рыцари Круглого стола?

Однако среди ученых все большей популярностью пользуется другая версия. Она гласит, что легенда зародилась к северу от англо-шотландской границы. Один из пропагандистов этой точки зрения — Хьюг Макартур, историк из Глазго. Он утверждает, что Гиневра, супруга Артура, могла быть представительницей пиктов, обитавших на севере Шотландии. Имеются и другие исторические свидетельства того, что Артур происходил из современной Шотландии, а не Корнуолла или откуда-нибудь еще. По словам Макартура, легенда основывается на личности Артура, предводителя вооруженной группы, который в VI веке правил в Стратклайде, королевстве говорящих по-валлийски бриттов, протянувшемся от Лох-Ломонд в Шотландии до севера Уэльса. Столицей королевства был город Думбартон на западе центральной Шотландии. По словам исследователя, в этой области есть множество названий, которые могут быть связаны с Артуром. В самом Думбартоне находится Замок Артура, а к западу от Лох-Ломонд — гора Бен-Артур, на которой есть место, называемое Троном Артура. По словам Макартура, это только один из семи тронов Артура, которые он нашел в Шотландии. Всего здесь имеется около 50 мест, в названии которых упоминается Артур. И хотя речь не обязательно всегда идет о легендарном правителе, в большинстве случаев название, видимо, все-таки дано в честь него.

Макартур также полагает, что остров Авалон, на котором, согласно легенде, Артур получил свой меч Эскалибур и куда его принесли смертельно раненным, есть не что иное, как Лох-Ло-монд. Местные историки также считают, что основные битвы Артура, описанные валлийским монахом IX века Неннием, проходили поблизости. Исследователь утверждает, что легенда об Артуре стала мигрировать на юг в процессе христианизации Шотландии. Кроме того, сужение ареала использования валлийского языка, его локализация в Уэльсе и Корнуолле способствовали формированию представления о том, что знаменитый воин и правитель жил на юго-западе Англии.

И все же большинство ученых считает, что есть лишь косвенные доказательства существования короля Артура. Детально проанализировав фольклорные и другие источники, историки нарисовали некий собирательный образ вождя, который пользовался римским военным титулом и организовал успешное сопротивление иноземцам. Возможно, он присвоил себе императорский титул, когда сражения завершились. Но это всего лишь гипотетический портрет, ибо нет никаких свидетельств современников короля Артура. Не случайно скептики продолжают заявлять, что его выдумали коренные жители Британии как идеал прославленного героя, чьи подвиги жили в народном сознании.

И все же некоторые исследователи продолжают настаивать на историчности знаменитого образа. Как пишут англичане Питер Джеймс и Ник Горн, археологические раскопки указывают на резкий приток в Британию захватчиков около 450 года и его заметное замедление около 500 года. Видимо, кто-то удачно организовал сопротивление иноземцам. Вероятно, бывший военачальник римской армии. И почему бы не принять предания о подвигах короля Артура?

В качестве последнего веского аргумента в пользу его реальности выдвигают также факт популярности имени Артур: в конце V и начале VI столетия им было названо шесть или больше британских принцев. Скорее всего, это явление имело исток — король Артур жил в народной памяти…


В поисках Святого Грааля

…Грааль до того тяжеловесен, что никому из грешных человек не поднять его вовек.

Вольфрам фон Эшенбах. Парцифаль

Легенды о Святом Граале продолжают волновать воображение уже не первого поколения любителей тайн. Неясная, загадочная реликвия, один из самых интересных и легендарных символов, несущий в себе неслыханную мощь. Исток легенды о Граале лежит, по всей видимости, в мифах древних кельтов. В их преданиях Святой Грааль — это каменный сосуд в виде чаши, сделанный из изумруда, который архангел Михаил выбил мечом из короны Люцифера (в некоторых легендах Грааль — это чаша, вырезанная из дерева). Эта драгоценная мистическая реликвия уцелела во время потопа. И в дальнейшем из этого сосуда на Тайной вечере пил Иисус и из него причащались его ученики. В Святой Грааль, по словам старых преданий, также была собрана кровь Спасителя, пролитая на Голгофе. После казни Иисуса Грааль таинственным образом исчез. Распространена легенда, что чашу Грааля и копье, которым были нанесены раны Христу, сохранил и привез в Британию Иосиф Аримафейский. До сих пор бытует мнение, что Грааль некоторое время находился у альбигойцев, но после взятия Монсегюра его там не обнаружили.

Согласно еще одной версии, Грааль — некий священный камень, связанный с тайной мистической жизнью Иисуса. Все последующие поиски пропавшей реликвии так и не увенчались успехом, но возникло немало легенд, повествующих о «приключениях» Святого Грааля. Слова «Святой Грааль» часто используются в переносном смысле как обозначение какой-либо заветной цели, часто недостижимой или труднодостижимой.

Принципиально отличаются от «вещественных» версий (чаша, камень) предположения о том, что Грааль — выражение неких мистических духовных идей. Чаша Грааля — это состояние души, соединения человека с Богом, то есть найти Грааль — значит достичь просветления.

Исследователей всегда интересовало происхождение легенды о Граале. Британские корни предания о чаше уходят в мифологию древних кельтов, но легенда о чаше была переосмыслена в христианском духе. Согласно легендам Иосиф Аримафейский, взяв чашу, из которой пил Спаситель в свой последний вечер, собрал в нее кровь Господа и с этой реликвией ходил по свету, проповедуя христианство. В своих странствиях Иосиф достиг Британии, где решил остановиться и основать монастырь, названный Гластонбери (по некоторым источникам, именно в этом монастыре и был спрятан Грааль, ставший впоследствии для людей воплощением Божией благодати). Основав монастырь, Иосиф создал монашеско-рыцарский орден, члены которого были первыми хранителями чаши, и они же, несмотря на отчаянное сопротивление, оказанное ими в V–VI веках захватчикам Британии — саксам, вынуждены были перевезти святыню в Саррас (местонахождение неизвестно), откуда Грааль, по одной из версий, был «вознесен на небо», по другой — остался в Гластонбери.

Но старая церковь в Гластонбери, помнившая, возможно, рыцарей Круглого стола, сгорела в 1184 году, на ее месте была построена новая. А в традиционном веровании глубоко укоренилось мнение, что Грааль укрыт в подземельях аббатства. В этом варианте Грааль связан с преданиями о короле Артуре. Во времена правления легендарного короля Грааль был спрятан на дне древнего колодца где-то в глубине острова. Рыцари Круглого стола по приказу Мерлина отправились на поиски. В некоторых романах Артуровского цикла Грааль находят и доставляют в Камелот, но чаша не принесла счастья королевству. Видя это, король Артур забрал ее с собой на таинственный остров Авалон и таким образом отвел беды от земли бриттов. Сколько реликвия пробыла на Авалоне — неизвестно, однако в следующий раз следы ее отыскались лишь в XIII веке у еретиков из провансальского городка Альби. И отсюда начинается история Грааля катаров. По легенде, он был спрятан в подземельях Монсегюра вместе с другими сокровищами еретиков — альбигойцев: древними манускриптами, хранящими тайную мудрость, таинственными реликвиями. Но когда крепость — последний оплот катаров — пала, победители не нашли никаких следов Грааля.

Еще одна группа исследователей считает, что сказание о Граале связано с тайным оккультным обществом, основанным в незапамятные времена и обладающим сокровенным знанием, которое передается из поколения в поколение.

Среди этих совершенно разных теорий легенды Артуровского цикла выглядят наиболее привлекательно, однако нет ни одного факта, который мог бы подтвердить их. Ну, а гипотезу о тайном оккультном обществе разделяют в основном те, кто вообще склонен рассматривать все человечество как собрание тайных обществ. Языческие же корни легенды о Граале указывают на ее происхождение от очень древнего индоевропейского мифа о магической посуде — символе жизни и возрождения. Впоследствии эта легенда наполнилась новым смыслом, приобретя христианскую окраску. Эта чаша — символический источник жизни и бессмертия, изобилия и плодородия, «чудесный кормилец». Испивший из чаши Грааля получает прощение грехов. По желанию она в мгновение ока дает любые блюда и драгоценности, а тот, кто пьет из нее, излечивается от всех недугов; даже мертвые, стоит ей лишь коснуться их губ, пробуждаются к жизни.

Обладая способностью чудесно насыщать своих избранников неземными яствами, Грааль в западной традиции занимает то же место, что и восточная жертвенная чаша с ведической сомой, авестийской хаомой или греческой амброзией — пищей богов. У кельтов чаша, полная вина, пива или меда, которую юная девушка подносила вступающему на престол королю, является символом верховной власти. Со временем это значение переносится на чашу Грааля, на поиски которой отправляются рыцари Круглого стола. Символика расположения Грааля в центре Круглого стола, вокруг которого сидят рыцари, весьма близка китайскому образу неба, которое имеет форму круга с отверстием посередине (аналог чаши или кубка). В египетском символизме имеются ассоциации между чашей жизни и сердцем как центром жизни. Иероглиф, обозначающий сердце, имел форму сосуда.

Поиски Грааля и в языческой, и в христианской традиции — это возвращение в рай, духовный центр человека и Вселенной; символ инициации, проверки через испытания и встречу со смертью в поисках скрытого смысла и тайны жизни. Поиски обычно предпринимаются «солнечным героем», не имеющим представления о своей истинной природе. Например, Парцифаль, воспитанный в лесном уединении, юноша, одаренный рыцарскими доблестями, или рыцарь-аскет, девственный Галахад, сын грешного, но величайшего из рыцарей — Ланселота.

Грааль играл весьма значимую роль в тайной символике средневековых алхимиков. Вдыхающий новую жизнь в Феникса и дающий вечную юность тем, кто ему служит, Грааль имеет отношение к символике философского камня. Он также выступает в качестве барки, ковчега, в который заключены семена циклического возобновления жизни, семена утраченных традиций. Чаша Святого Грааля, содержащая кровь, основу жизни, отождествляется с сердцем, а следовательно, с центром. Грааль соединяет в себе два элемента: чаша или сияющий кубок с сердцем (треугольник, поставленный на вершину) олицетворяет женское, воспринимающее, водное начало, а копье или меч (треугольник, направленный вершиной вверх) — мужское, активное, огненное начало. Эти элементы объединены носителями жизни — кровью или священной жидкостью, стекающей в чашу. Жизнетворные, обновляющие силы, излучаемые солнечным сосудом, и силы уничтожения, являющиеся в образе кровоточащего копья, заключают в себе двойное таинство. Соединение противоположных начал играло важную роль в алхимической трансмутации — превращении.

В христианстве Грааль является неоднозначным символом. Надо упомянуть, что ни одно из преданий о Граале не признано официальной церковью. Ни один церковный летописец ни разу не обмолвился о Святой чаше, хотя во всех четырех евангелиях говорится о человеке по имени Иосиф, который выпросил у Понтия Пилата тело распятого Христа и, обернув его плащаницей, положил в гробницу, высеченную в скале. Грааль упоминается только в апокрифах. Но его образ весьма популярен в эзотерическом христианстве — Грааль символизирует святое Сердце Христа. Когда, по преданию, волшебный изумруд был отобран у Люцифера, после низвержения последнего в бездну, и из этого камня и был сделан Грааль, то подобно Деве Марии, искупившей грех Евы, кровь Спасителя посредством Грааля искупила грех Люцифера. Таким образом, значение Грааля все больше связывается с муками Христа, с идеей добровольной жертвы и искупления. В христианской легенде Грааль был дан Адаму, но оставлен им в раю после грехопадения. Он до сих пор находится в центре рая, и его нужно снова найти, новый Искупитель обретет чашу и восстановит рай для человечества.

Образ Грааля, бесспорно, нельзя полностью сводить ни к церковному таинству, ни к кельтскому мифу. Для рыцарской культуры Средневековья важность Грааля как символа состояла в том, что он соединял дух рыцарских приключений, вольную игру фантазии, использующей осколки полузабытой мифологии, и христианскую мистику. Эта чаша является символом благородства, чистых помыслов, душевного здоровья и стремления возвыситься, ибо только те из ищущих, кто обладает абсолютной чистотой сердца, могут достичь успеха на своем пути. Всякий недостойный, приблизившийся к святыне, бывает наказан раной или недугом, однако может ожидать исцеления от той же святыни. Грааль — это тайна, которая открывается лишь самым достойным.

Легенды о Граале возникли в Средние века как составная часть легенд об Артуре, а в письменной литературе появились на территории Франции в XII веке. Искатели Грааля Персиваль, Гавейн, Ланселот, Боре, Галахад — все рыцари короля Артура, отправлявшиеся в свои мистические странствия из Артурова двора, однако на этом сходство между их приключениями заканчивается. Хотя ни одна хроника не подтверждает, что кто-то из рыцарей нашел чашу и привез Артуру, но местонахождение Грааля молва настойчиво связывает с легендами о короле Артуре и с уже упоминавшимся аббатством Гластонбери в Англии.

Само название «Грааль» восходит к старофранцузскому редкому слову graal, обозначавшему большое блюдо, поднос. Именно такую форму имел священный сосуд, о котором идет речь в старейшем из имеющихся текстов о Граале. Самый первый вариант повести о Святом Граале — «Персиваль, или Повесть о Граале» — опубликовал известный поэт и трубадур Кретьен де Труа около 1180–1182 года. Там Грааль описан как большое выложенное драгоценными камнями блюдо, которое по залам замка проносит дева. Эта повесть осталась незаконченной. Кретьен де Труа утверждал, что его рассказ основан на данных, которые он нашел в книге, принадлежавшей графу Филиппу Фландрскому, но это утверждение нельзя ни доказать, ни оспорить. В то время вообще считалось, что автор не может ничего сочинить сам, и истинно лишь то, что содержится в старинных источниках. История, которая не была основана на старинном предании, не могла быть достойной внимания. Никого не смущало то обстоятельство, что истинность этих преданий проверить было невозможно. Поэтому Кретьен де Труа, как и многие после него, мог совершенно спокойно ссылаться на любой источник. Кроме того, в то время надо было крайне осторожно выбирать темы для романов и поэм — языческие сюжеты могли навлечь на автора гнев церкви. Герой повести Кретьена де Труа, рыцарь Персиваль Уэльский, упоминает таинственный Замок Грааля и его волшебный кубок.

Образ Персиваля основан на древней валлийской саге о богатыре по имени Придер, и в рассказах о нем часто говорится о магическом кубке, который обладал свойствами, полностью совпадающими со свойствами, приписываемыми Граалю. Саги о Придере содержатся в сборнике древних валлийских устных преданий «Mabmogion». Этот сборник переносит нас в фантастический мир кельтских мифов, содержащих в том числе и несколько рассказов о короле Артуре. Образы валлийского эпоса происходят от еще более древних кельтских героев. Король Лир, например, «родился» от Лера, одного из предводителей загадочного народа Туату де Даннан («племена богини Дану»). Этот народ, как рассказывает миф, прибыв откуда-то с севера, принес с собой на земли кельтов магические предметы — волшебный кубок, чудесное копье и непобедимый меч. В поздних легендах о короле Артуре эти предметы трансформировались в Святой Грааль, копье, которым ранили Христа, и меч Эскалибур.

О том, как Грааль попал в Британию, рассказал Робер де Борн в поэме «Иосиф из Аримафеи», написанной около 1200 года. Как и Кретьен де Труа, де Борн ссылается на рассказ из старинной книги, где говорится о том, как Иисус призвал Иосифа и дал ему Грааль — чашу Тайной вечери. Вместе со своей сестрой и ее мужем Броном Иосиф покинул Палестину и обосновался в некоей стране «далеко на Западе», где они проповедовали христианство. Таким образом, Робер де Борн недвусмысленно связывает Грааль с христианской традицией.

Кельтские, ирландские и валлийские сказания изобилуют сюжетами о волшебных питающих сосудах. Когда эта сложносоставная фольклорная традиция попала в XII веке во Францию, сочинители попытались в духе своего времени христианизировать ее мотивы. И поскольку Грааль, первоначально языческий сосуд, обладающий магическими свойствами, даровал человеку, согласно кельтским сказаниям, чудесное, мистическое блаженство, его естественно было связать с евхаристией, с христианскими таинствами. Грааль превратился в Святой Грааль (Saint Graal, Sangrail и пр.), а поскольку слово «грааль» было непонятное, темное, эта неясность давала свободу для переосмысления, и предмет, который им обозначался, стал пониматься как кубок, потир, чаша причастия.

Однако, как уже отмечалось, вопреки огромной популярности сказаний о Святом Граале, церковь никогда не признавала Грааль канонической христианской реликвией. За Граалем закрепилась сомнительная слава в лучшем случае апокрифического символа, а в худшем — сакрального символа организованного еретического движения в границах западного христианского мира. И здесь возникает новая параллель: де Борн, опубликовав свою поэму, вольно или невольно раскрыл истоки легенды о Граале — гностическое «Евангелие от Никодима», где подробно изложен миф об Иосифе, чаше и копье. Значит, именно взгляды гностиков лежат в основе всех основных еретических течений на территории средневековой Европы.

Приблизительно в те годы, когда де Борн писал свою поэму, Вольфрам фон Эшенбах, знаменитый немецкий поэт того времени, создал «Парцифаля» — собственную версию незавершенной Кретьеном де Труа поэмы о Граале. Как и прочие, Вольфрам говорил, что воспользовался «старинными источниками», и ссылался на «одного провансальского трубадура, который написал свою повесть на арабском языке, живя в испанском городе Толедо» (совершенно запутанная история). В своей поэме Вольфрам утверждал, что Грааль хранил рыцарский орден Templaisen — в этом искаженном немецком названии легко угадывается знаменитый орден тамплиеров…

Наиболее сложная версия христианизированной легенды о Граале содержится в романе «Подвиг во имя Святого Грааля», где описывается, как Спаситель сходит с небес и участвует в евхаристии, совершающейся в Замке Грааля. Версию легенды о Граале, содержащуюся в этом романе, включил в свою книгу «Смерть Артура» Т. Мэлори. От Мэлори ее перенял А. Теннисон и использовал в «Королевских идиллиях», избрав своим мистическим героем Галахада.

Другой знаменитой интерпретацией граалевского мотива в XIX веке является «Парсифаль» Р. Вагнера, где композитор усилил религиозный смысл своего источника, «Парцифаля» Вольфрама фон Эшенбаха. В наше время самая значительная обработка граалевского сюжета — «Бесплодная земля» Т. С. Элиота, где средневековая тема используется для изображения бесплодности цивилизации XX века. Опера Вагнера и поэма Элиота способствовали возрождению интереса к средневековой легенде.

Стоит также отметить, что некоторые исследователи считают, что первичное ядро легенды о Граале имеет не кельтское, а восточное происхождение и что в конечном итоге именно на Востоке следует искать ее корни. Полагают, что в мавританскую культуру Испании (а из нее в христианскую) эта легенда пришла из Аравии или даже из Персии, другие считают родиной этой легенды Индию. И потому в ряде эпических песен, как, например, у Вольфрама фон Эшенбаха, Грааль возвращается из греховной Европы назад в Индию. В поэме Эшенбаха чисто христианские элементы отодвинуты на второй план и прослеживается терпимость, даже любовь, к людям Востока — как, впрочем, и в других произведениях. Сам фон Эшенбах признается, что при написании своего труда он использовал утерянную поэму провансальца Киота, источником которой послужила не чисто христианская легенда, но арабское повествование о Граале, найденное в Толедо (Испания) и написанное «язычником» Флегетаном «из рода Соломона». Флегетан же «был известен как большой знаток звезд, астролог, и в звездах прочел он тайну Грааля». Познакомившись с его трудом, Киот пытался разыскать по латинским книгам, где может находиться «племя чистых сердцем, призванное служить Граалю». Он ознакомился с хрониками различных европейских стран и в городе Анжу обнаружил рассказ о предках Парцифаля, уводящий на восток, но поскольку первоисточник утрачен, то дальнейшие детали теряются во тьме веков.

Постепенно легенды о Граале перестали занимать внимание посвященной публики, уйдя в область народных преданий. Но тень реликвии незримо осеняла многие события средневековой Европы. Чешские табориты шли в бой под знаменем с изображением «калики» — священной чаши, в которой легко угадывается Грааль. И знание гностиков не умерло с разгромом катаров и тамплиеров — оно продолжало жить в среде многочисленных тайных орденов и организаций, которыми изобилует история XII–XIX веков.

Оно оказалось востребовано в начале XX века, когда оккультное «Общество Туле», возникшее в Германии в 1918 году, начало разработку оккультно-мистической базы национал-социализма. А вместе с учением гностиков оказался востребованным и Святой Грааль… Первоначально поиски Грааля возглавил некий Отто Ран — один из разработчиков нордической теории. В начале 30-х годов XX столетия он посетил развалины Монсегюра, но, насколько можно судить, серьезных поисков не вел, а по результатам поездки выпустил книгу «Крестовый поход против Грааля», где именует Грааль «чашей нибелунгов». А в 1937 году, после своей второй поездки в Лангедок, Ран неожиданно исчез. О его судьбе до сих пор ничего не известно. В июне 1943 года в Монсегюр из Германии прибыла большая экспедиция, которая вела работы в пещерах до весны 1944 года. И хотя она ничего не нашла, система подземных укрытий и ходов, проложенных катарами в скальном грунте под Монсегюром, по мнению археологов, позволяет надеяться на то, что Грааль может находиться там. Впрочем, недоступных тайников в средневековой Европе было очень много…


Таинственное восточное королевство Иоанна Пресвитера

В Средние века большую популярность приобрели легенды о могущественном христианском государстве на Востоке, полном всех благ мира и христианской гармонии, во главе которого стоял не менее легендарный правитель — царь-священник пресвитер Иоанн (английский Prester John, в русской литературе — поп Иван). Он вел свое родословие от евангельских волхвов, первыми пришедших поклониться Христу. Впрочем, пресвитер Иоанн признавался потомком как волхвов, так и святого Фомы, предположительно основавшего раннюю, а значит, подлинную христианскую Церковь в Индии. Имелись даже определенные письменные свидетельства, подтверждающие факт существования «идеальной страны». Но существовал ли этот загадочный правитель в реальности и где находилось его удивительное царство, если таковое, конечно, было на самом деле? Историки склоняются к мысли, что легенда о загадочном восточном царстве и самом пресвитере Иоанне — не более чем попытка выдать желаемое за действительное: «если такого государства не было, то его необходимо было придумать», так как в нем консолидировались чаяния и устремления средневекового человека.

Легенда о пресвитере Иоанне — полумифическом христианском правителе, жившем где-то в Индии, который играл одновременно роль короля и патриарха, распространилась с середины XII века от берегов реки Хуанхэ до Атлантики среди китайцев, турок, монголов, персов, арабов, индийцев, армян и всех европейских народов, участвовавших в крестовых походах. Период формирования легенды занимает около 400 лет. В русскую древнюю литературу легенда проникла под именем «Сказания об Индийском царстве». Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона утверждает, что основанием слуха послужил имевший место успех несторианского христианства среди племен Средней Азии, о котором писал Абуль-Фарадж. Легендарный же элемент сказания о царстве, полном всех благ мира, и о царе — священнике, идущем на защиту христиан от неверных, создался благодаря угнетению восточных христиан турками и сарацинами.

Первое известие о пресвитере Иоанне появляется в летописи Оттона Фрейзингского (от 1145 года). Эта летопись повествует о событиях, происходивших вплоть до 1156 года. Согласно ей, в 1145 году епископ Хью из города Гебаль (ныне Джубайль в Ливане) посетил Папу Римского и рассказал ему о неком короле и священнике по имени Иоанн, который жил в далекой стране на Востоке и происходил от одного из библейских волхвов — мудрецов, пришедших поклониться младенцу Иисусу в Вифлееме. И сам король, и все его подданные были христианами. За несколько лет до этого, одержав победу над мидянами и персами, он намеревался освободить Иерусалим от неверных, но не смог форсировать реку Тигр.

Из летописи Оттона Фрейзингского свидетельство о существовании царя-священника переходит в другие хроники. Общеизвестная версия легенды основана на двух упоминаниях о посещении Патриархом Индии, Константинополя и Рима во времена папы Каликста II (1119–1124). Трудно подтвердить или опровергнуть достоверность этих сведений, поскольку оба свидетельства были «из вторых рук», «словами со слов».

Также все ссылаются на письмо пресвитера Иоанна (подлинность которого, правда, подвергается сомнению), предположительно написаное императору Византии Эммануилу I Комнину (1143–1180).

Это письмо, появившееся около 1165 года и подробно описывавшее чудеса и богатства, поражало воображение европейцев и распространялось в еще более приукрашенной форме несколько столетий, а после изобретения книгопечатания — и в печатном виде, будучи актуальным элементом народной культуры в эпоху Географических открытий. В письме пресвитер Иоанн сообщал, что его королевство простирается от развалин Вавилона до Индии и даже за ее пределы. В его стране, пользующейся почетом и уважением у королей 72 стран, водятся слоны, верблюды, рогатые люди, кентавры, сатиры, великаны и легендарная птица феникс. А в самом центре владений пресвитера Иоанна находится фонтан вечной юности: тому, кто трижды попьет из него, никогда не будет больше 30 лет. Своим королевством Иоанн управляет с помощью волшебного зеркала, в котором видно все, что происходит даже в самых отдаленных уголках его обширных владений. Армия короля насчитывает 10 ООО всадников и 100 ООО пехотинцев, впереди идут 14 носильщиков, они несут золотые кресты, искусно инкрустированные прекрасными драгоценными камнями.

Письмо пресвитера Иоанна имело активное хождение при светских и церковных дворах средневековой Европы, несмотря на то что это, скорее всего, была фальшивка. Подкупала история о том, что армии пресвитера дошли чуть ли не до Месопотамии, но нуждаются в поддержке Запада. В Европе времени крестовых походов это порождало надежду на то, что стоит христианам чуть поднажать, и мир ислама, взятый в клещи, не устоит.

Письмо пресвитера Иоанна, быстро распространявшееся в Европе, было переведено на несколько языков, включая иврит. До сегодняшнего дня сохранилось несколько сотен копий письма. Современный контент-анализ варианта письма на иврите позволяет сделать предположение, что автор письма был выходцем из среды евреев северной Италии или Лангедока. Во всяком случае, авторство, по всей видимости, принадлежит европейцу, однако цели его поступка не вполне ясны.

Реальной подоплекой фальшивки было, скорее всего, существование многочисленных несторианских общин, осужденных на Вселенском соборе в Эфесе в 431 году и рассеянных по всему Востоку (от Багдада до Монголии и Китая). Склонность к богословским спорам вообще отличала восточно-православный мир — Византию, так же как любовь к юридическим тонкостям являлась особенностью западного мира с самого его рождения.

Несторианство было течением в раннем христианстве. Его основателем и патриархом стал Несторий Константинопольский (428–431), утверждавший, что Иисус Христос, будучи рожден человеком, лишь впоследствии воспринял божественную природу. Суть учения состоит в том, что Христос понимается как особая человеческая личность, в которой стал обитать Логос Божий. С точки зрения православия, которое видит в Христе сам Логос, это означает, что единый Христос разделяется на два разных — один из них — Логос, а другой — человек, сын Марии.

Несторий были низложен на III Вселенским соборе в Эфесе после того, как отказался именовать Деву Марию Богородицей. Согласно Несторию, Деву Марию можно было бы именовать Христородицей, потому что она родила Христа, но не Богородицей, так как Бог не был рожден. По учению же александрийского епископа св. Кирилла (главного оппонента Нестория), «единая природа Бога Слова воплощенная» включает в себя не только индивидуальное человечество Иисуса, но и всю полноту «обожествленного» человечества — всех спасенных и спасаемых, то есть всю Церковь.

После осуждения несториане перенесли свою деятельность в Азию (в отличие от основного потока христианства, развернувшего свою работу в Европе). Особенного успеха несторианство достигло у кочевников. Так, например, кераитский хан Тогрул (Ван-хан), побратим отца Чингисхана Есугея, был (вместе со своим народом) несторианином. Могущественное ханство найманов (Западная Монголия и Восточный Казахстан) также исповедовало несторианство. Несторианами являлись уйгуры в Восточном Туркестане (современный Западный Китай). Представители течения занимали определенные позиции и в государстве каракитаев («черных киданей» — также монгольского племени) в Средней Азии и Восточном Туркестане. Их гурхан Елюй Даши разгромил в XII веке н. э. Сан-джая — султана великих Сельджукидов.

По мнению Льва Гумилева, написавшего замечательную книгу «В поисках вымышленного царства» (царства пресвитера Иоанна!), посвященную несторианам и образованию Монгольской империи, эта победа и явилась поводом для смутных представлений в Европе о существовании христианского государства в глубинах Азии. Однако в XIII веке восточные несториане стали жертвами жестокой внутриполитической борьбы в Монгольской империи.

Поскольку слухи о чудесном королевстве пресвитера Иоанна стали распространяться как раз в эпоху крестовых походов, то неудивительно, что папа Александр III стал искать с ним союза. Во время Второго крестового похода многие рыцари верили, что пресвитер Иоанн придет им на помощь и поможет вновь отвоевать Палестину у мусульман. Доверие к упомянутым сообщениям было столь велико, что папа Александр III 27 сентября 1177 года даже направил письмо пресвитеру Иоанну через своего эмиссара Филиппа (бывшего его личным врачом по совместительству). Посланник уехал, его долго ждали, но он так и не вернулся. Больше о Филиппе никто не слышал. Что ж, миссия эта была едва ли выполнима, поскольку никто не знал, где находится загадочное королевство.

Идея о царе-первосвященнике на Востоке не могла также не прельстить и императора Фридриха Барбароссу и его окружение. Царь-священник не нуждается в папе, и, таким образом, светская и духовная власть сосредоточивались в одних руках. Отличный прецедент для борющегося с Папой императора. После взятия Милана в одном из его соборов нашли якобы мощи трех царей-волхвов, пришедших с Востока и связанных с царством пресвитера. Они были с триумфом перезахоронены в Кельне — священном городе германских королей. Вскоре в города Аахене, где находилась гробница Карла Великого, была совершена церемония беатификации (причисления к лику святых) этого франкского императора. Но Фридриху Барбароссе необходим был ныне живущий царь-первосвященник. А тут императору удалось закончить многолетнюю войну с гвельфами на приемлемых условиях. Заключение мира ускорил и проект Третьего крестового похода (1189–1192). В походе участвовали также английский король Ричард Львиное Сердце и французский король Филипп II. Барбаросса надеялся, что, разгромив с помощью мощной армии курдского правителя Египта Саладдина (Салах-ад-дина), отнявшего у Запада Иерусалим, он сможет продвинуться дальше на восток и встретить пресвитера Иоанна, который поможет германскому императору сломить всех врагов и стать единоличным главой западного мира. Однако «Господь посрамляет высокоумие мудрецов». Барбаросса погиб, находясь в гостях у своего союзника князя Льва, правителя Киликийской Армении (юг Малой Азии). Согласно общепринятой версии, немолодой император утонул, купаясь в горной речке.

Однако вера людей в существование неподвластного возрасту правителя и его чудесного царства осталась непоколебимой. С падением владений крестоносцев в Палестине слухи о пресвитере Иоанне утихают, но они возрождаются с появлением авангарда армии Чингисхана в Персии и Армении. Когда монголы в XIII веке вторглись в Палестину, христиане, населявшие остатки государств крестоносцев, верили, что Чингисхан был пресвитером Иоанном, пришедшим спасти их от мусульман. Иногда пресвитером Иоанном считали Торгул-Хана, несторианского правителя, побежденного Чингисханом. Монгольского хана Хулагу также считали то пресвитером Иоанном, то сыном его Давидом, а монголов — христианами.

Справедливости ради стоит отметить, что к этому времени в Средней Азии уже была богатая история христианства. Католические миссионеры, ездившие ко двору Чингисхана в Каракорум, а также позднейшие путешественники в течение долгого времени разыскивали в Азии пресвитера Иоанна. Плано-Карпини отводит ему место в Индии; Рубрук считает его государем разбитых Чингисханом каракиданей, смешивая Чингисхана с Ван-ханом кераитским. Марко Поло находит потомков первого пресвитера Иоанна в лице монгольских князьков, несториан, кочевавших в стране Тянь-дэ, или Тендух, в Орд осе. Монте-Корвино и Одорик Фриульский вторят мнению Марко Поло.

Но поиски заветного царства оказались безуспешными, и потому в 1487 году португальский король Иоанн II командировал Педро да Ковильяна (Петра Ковиллания) и Альфонса Паиву в новую экспедицию. Она прибыла в Абиссинию, где большинство населения исповедовало ориентальное православие монофизитского толка, и признала местного царя пресвитером Иоанном (очевидно, из-за нетипичного для региона христианского вероисповедания).

Вопрос о личности пресвитера Иоанна остается открытым и по сей день. Различные историки придерживаются самых разнообразных точек зрения. Разброс мнений впечатляет.

Гербело считает его Ван-ханом, вождем кераитов, Жербильон — одним из тибетских царей, Лакроз — Далай-ламой, Фишер — несторианским католикосом, Густав Оперт и Царике отождествили его с Елюй-даши, вождем Си-ляо, Брун — с грузином Иване, жившим при Димитрии I, из династии Багратидов.

Л. Н. Гумилев в одной из работ («Поиски вымышленного царства. Легенда о „государстве пресвитера Иоанна“») подробно анализирует всю имеющуюся информацию и отрицает реальность пресвитера Иоанна. Он доказывает, что легенда о царстве пресвитера Иоанна была выдумана рыцарскими орденами Иерусалимского королевства с целью направить Второй крестовый поход в Месопотамию (легенда о сильном союзнике должна была внушить мысль о легкости предстоящего похода).

Итак, если исторические хроники не смогли сообщить нам никаких подробностей об этой личности, то, может быть, какой-то ключ к пониманию мы сможем найти в средневековой поэзии, где также упоминается имя пресвитера Иоанна? Ведь поэт иногда бывает настоящим провидцем, и потому в поэтических образах и символах нередко заключена некая доля истины.

Пресвитер Иоанн упоминается в легендах о Граале и рыцаре Парцифале. По многим деталям видно, что между главой Братства Грааля, которого поэты именуют также владыкой мира, и главой таинственного христианского государства на Востоке существует сходство.

В поэме Вольфрама фон Эшенбаха о Парцифале имя пресвитера Иоанна упоминается лишь однажды, да и то в самом конце поэмы. Там сказано, что пресвитер Иоанн — сын Фейрефица, сводного брата Парцифаля; что он, будучи священником, является и царем Индии, и что все цари Индии, наследующие трон после него, принимают это имя. Таким образом, правители этой сказочной индийской страны наследуют имя Иоанн из поколения в поколение.

Такую же разгадку тому факту, что все цари таинственного индийского государства носят имя Иоанн, дает известная легенда Иоанна Хильдесхеймского о трех царях, которую с интересом рассматривает и Гете в статьях «Три святых царя», «Добавление» и «И еще раз три святых царя» (1802).

Может быть, Вольфрам фон Эшенбах рассказал бы более подробно о пресвитере Иоанне в своем «Титуреле», но этот труд остался незавершенным. Его работу впоследствии использовал и дополнил другой немецкий поэт — Альбрехт фон Шарфенберг (XIII в.), который свою поэму «Новый Титурель» посвящает царю Иоанну и роли Грааля в Индии. В сороковой главе поэмы, где автор очень подробно изображает царство Иоанна, он, несомненно, использовал ранее упомянутое легендарное письмо пресвитера Иоанна византийскому императору, местами воспроизводя его буквально. Насколько популярно было указанное письмо, настолько же прославленным и распространенным сочинением был в свое время и «Новый Титурель», дошедший до наших дней во многих вариантах. Хотя в повествовании о пресвитере Иоанне в «Новом Титуреле» много сказочного, тем не менее оно представляет весьма значительный интерес и содержит немало таких подробностей в описании загадочного Братства Грааля, которые нашли отражение и в других источниках.

В Средние века очень популярным было описание путешествия Иоганна Мондевиля (1356), где изображено царство могущественного священнослужителя Иоанна далеко на Востоке, вблизи рая. А Иоганн Гесе в фантастическом «Итинерариусе» (около 1489) власть царя-священника Иоанна распространяет «до самых крайних пределов земли», включая в его царство и земной рай, который находится на вершине огромной горы Эдем, настолько крутой, что взойти на нее невозможно. По вечерам, когда солнце заходит за гору, видна очень прозрачная (ледник?) и красивая стена рая. В этой стране находится и чудесный остров (блаженных?), называемый «Radix paradysi» (корень рая), где три дня пролетают, как три часа. Так воображение поэта стремится слить воедино различные представления о стране обетованной, крае всемирной гармонии.

Сказание о пресвитере Иоанне оставило неизгладимый след и в русском сознании. Интерес к таинственному Востоку всегда был присущ русскому народу, постоянно соприкасавшемуся с племенами и народами Азии. Но наиболее ярко этот Восток олицетворяла для него «богатая» Индия, страна чудес, откуда с паломниками и купцами приходили на Русь самые фантастические сведения и легенды.

Первым путешественником в Индию называют тверского купца Афанасия Никитина (XV в.), но, конечно, немало было отважных странников-дальнепроходцев и до него, о которых история умалчивает. Из самой Индии, этого неведомого края, в 1533 году впервые в Москву прибывает посол Великого Могола Бабура и вручает послание правителя Индии, в котором тот предлагает великому князю России дружбу и братство!

С тех пор взаимные контакты обеих стран становятся все более частыми. Поэтому понятно, что и легенда о восточном царе Иоанне в конце концов в русском сознании тесно сплелась с представлениями об Индии и превратилась в своеобразное «Сказание об Индийском царстве», легенду, которая с XV века была очень распространена в русской литературе и оказала влияние даже на народные традиции. Эта легенда сохранилась в 47 списках, которые часто весьма разнятся в своих деталях.

Русское сознание превратило пресвитера Иоанна в православного царя, который повсюду охраняет и поддерживает христиан; он «над всеми царями царь», и ему принадлежит все пространство, все земли; и только там, где «небо сходится с землей», там границы его государства. В пределах его страны, по-видимому, находится и земной рай. Вблизи рая раскинулось песчаное море, с высокими пустынными и необозримыми горами. По одной версии, царь Иоанн живет на острове вместе с браминами, мудрыми, благородными и высоконравственными людьми, смиренными, милосердными, все понимающими. В царстве индийского царя Иоанна из русского «Сказания…» нет ни воров, ни завистников, ни лжецов. Над этой страной, полной материальных и духовных богатств, «Бог руку свою держит». Среди величайших чудес здесь магическое «зерцало праведное»: кто глядит в него, видит все когда-либо содеянные им злые и добрые дела, и не только собственные грехи, но и все то, что любой человек совершает в доме своем, а также дружеские или враждебные действия других стран против русского народа. Во дворце хранится чудесный камень кармакаул, «господин всем камением драгим, в нощи же светит, аки огнь горит», освещая тьму, а днем он как чистое золото (камень Грааля!). А в замке, который выстроен из драгоценных каменьев мудростью Соломона, друга Иоанна, сияет камень, который виден далеко в море, он ярче огня, как звезда. Там находится также «негниющее» Древо жизни. Помазанный его миром человек больше не старится, и глаза его никогда не болят. Или: если в золотой зал вносят больного, он тотчас выздоравливает — глухой обретает слух, к немому возвращается дар речи.

Помимо уже названных, в европейских библиотеках существует немало других источников, имеющих прямое или косвенное отношение к личности легендарного пресвитера Иоанна. Но все эти труды, как и сотни рукописей писем царя Иоанна и папы Александра III и др., сохранившихся в пыли архивов до наших дней, несомненно представляют собой лишь небольшую часть той литературы на эту тему, которая существовала в Средние века, но впоследствии по той или иной причине погибла.

Вряд ли их можно считать неоспоримыми доказательствами реальности этой страны — воплощенной мечты человечества о рае, но что-то все-таки не дает окончательно объявить тему закрытой.


Папесса Иоанна, или Шерше ля фам в Ватикане

— Теперь мне все ясно, — сказал отец Браун, — теперь я понял, как развертывалась эта история с начала до конца.

«Злой рок семьи Дарнуэй». Из сборника «Недоверчивость отца Брауна». Г. К. Честертон.

После смерти Папы Римского Иоанна Павла II высказывались различные предположения о том, кто же станет его преемником. Представители радикальных кругов даже выдвигали революционные идеи о том, чтобы избрать следующим Папой Римским женщину. «Римско-католическая церковь давно нуждается в нежной женской руке», — заявляли самые радикальные. Не стоило бы, конечно, обращать внимание на это эпатажное заявление, если бы не один исторический курьез.

Предание гласит, что после смерти папы Льва IV в 855 году папский трон два года, пять месяцев и четыре дня занимала женщина, вошедшая в историю как «папесса Иоанна» (Джованна, Жанна, Анна или Агнесса Ланглуа). Конечно, трудно представить на престоле Ватикана женщину. Католическая церковь того периода видела в женщине начало всех бед, причину первородного греха, ведь она толкнула Адама к грехопадению. И вдруг… женщина на Святейшем престоле!

Итак, приступим к обсуждению легенды о дочери Евы, ставшей «отцом отцов». Об этой почти мифической идеальной женщине (потому что все идеалы тянутся в сторону мифа) — женщине красивой, смелой, умной, не боящейся любить. Выяснен ли на сегодня вопрос о том, насколько правдоподобен этот образ? Некоторые исследователи пишут о ней как о вымышленной личности, вошедшей в историю благодаря романтической легенде, другие называют ее авантюристкой, а третьи посвящают ей свои литературные творения: стихи, прозу, пьесы, киносценарии. Женщина-священник — вечная мечта не только феминисток. Поэтому и гуляют по свету легенды о женщинах, посмевших состязаться с мужчинами в служении Богу. Обычно их ждал не самый счастливый конец, хотя бывали и исключения. Например, стоит вспомнить библейскую пророчицу Девору, мать восьмерых сыновей, которая была Судьей Израиля целых двадцать лет. (Правда, она была избрана совершенно легитимно и не пыталась выдать себя за мужчину.) И на ответственном посту не впутывалась в сомнительные связи, которые, по большому счету, запрещены в принципе — независимо от пола.

Легенда о папессе Иоанне, согласно некоторым исследованиям, восходит к концу X века, но многие историки считают, что Иоанна взошла на папский престол двумя с половиной веками раньше, после смерти папы Льва II. Это событие пришлось на времена кризиса и беспорядков в римской епархии, подданные которой избирали папу. Царила коррупция, разногласия между знатными римскими семьями, в чьих руках была сконцентрирована власть, привели к определенным сложностям с избранием нового понтифика. По одной из многочисленных версий, дошедших до наших дней, коронация женщины стала возможна, помимо всего прочего, как раз из-за слабости знатных римских семей, которые не смогли утвердить своего кандидата. Хотя некоторые историки считают, что предание о папессе возникло как проявление антиклерикальных настроений в обществе. Есть предположение, что источник фабулы рассказа об Иоанне коренится в критической сатире, написанной позже и направленной против влиятельной сенаторши Марозии, жившей в Риме в X веке.

Итак, действительно ли представительница прекрасного пола занимала престол Святого Петра? Миф это или реальность, но история с Иоанной стала очень популярной.

В различных литературных, кинематографических, исторических и околоисторических источниках пересказывается эта история. Несмотря на энергичные протесты одних ученых, существование папессы Иоанны подтверждается другими. В качестве аргументов «за», в частности, приводится то, что, как известно, именно она руководила работами по строительству высоких каменных стен, которые до сих пор окружают Ватикан. Еще один аргумент в пользу гипотезы — так называемый «след Бенедикта III». В самом первом известном списке пап почему-то не значилось имя этого понтифика как преемника Льва IV, его вписали позднее. Причем летописцам почти ничего не было известно о нем. Они лишь упоминали о Бенедикте как о человеке с привлекательной внешностью, не любившем показываться на людях, а еще — по одной из версий о его кончине в 858 году и о том, что его почему-то похоронили за пределами собора Святого Петра. Возможно, это и была папесса Иоанна. А возможно, это одна из шуточек Госпожи Истории или господ историков.

Зато вы не найдете ни в одном издании Римско-католической церкви упоминаний о легендарной папессе. Не ищите это имя в биографических справочниках и официальных списках пап и даже «антипап», в большом количестве выпущенных к 2000-летию христианства. Краткий эпизод краткого присутствия дамы на троне Святого Петра остается одним из самых тщательно хранимых секретов Ватикана.

Так о чем же рассказывает легенда? По одним источникам, Иоанна была молодой девушкой родом с Востока, возможно из Константинополя. Единственное, что несомненно, — она была любознательна и умна, хотела учиться, что в ту эпоху для женщины было не так-то просто — учебные заведения находились под эгидой церкви, а церковь была заинтересована в обучении мальчиков, которые в будущем могли стать священниками, а никак не девочек. Женщин на учебу не принимали. Согласно другой легенде, ее отцом был миссионер, с которым она постоянно разъезжала. Возможно, именно тогда он и понял, что мальчик — помощник и продолжатель его религиозной миссии — намного лучше, чем девочка. И Иоанна начала переодеваться в мужское платье. После смерти отца, по-прежнему понимая все преимущества мужского костюма, она больше с ним никогда не расставалась. Иоанна получила хорошее образование в области теологии и философии. Поэтому, приехав в Рим после долгих странствований, она выдала себя за монаха. Иоанна поразила своей эрудицией церковных мужей, и они — вероятно, после смерти Льва IV — помогли ей взойти на папский престол. Официально ее назвали Иоанном VIII.

Другие знатоки ватиканских мифов и интриг утверждают, что под именем папессы Иоанны скрывалась прекрасная особа благородных кровей и весьма высокого ума, родившаяся в Англии. Согласно легенде, получив начальное образование, она захотела продолжить учиться дальше, что было доступно во времена Средневековья только мужчинам, и опять ее выручило мужское платье. Именно в этом одеянии она попала в мужской монастырь, где сразу же стала выделяться среди общей массы полуграмотных монахов своей покладистостью и обширными познаниями. Предполагают, что здесь, в монастыре, она и познакомилась со своим будущим спутником по дальнейшим путешествиям, монахом из Фульды, влюбилась в него, рассказала правду о себе и стала его любовницей. Из Англии Иоанна и ее спутник перебрались в Германию, где и получили в лицее немецкого города Майнца хорошее образование.

По другой версии, влюбленные покидают монастырь, чтобы отправиться в Афины для продолжения учебы в духовно-теологической школе. Они путешествовали по Европе, посещали самые известные богословские и философские школы. Честолюбивый монах мечтал, набравшись знаний, поехать в Рим и стать кардиналом, а если судьбе будет угодно, то и самим папой. Но во время скитаний по Европе юноша заболел и умер от лихорадки, а его спутница, оставаясь в мужском обличье, поклялась на могиле друга осуществить его дерзкую мечту и отправилась в Рим, по-прежнему в мужском платье. Как уже упоминалось, это был единственный способ получить образование.

Итак, мужской костюм снова ее выручил. А может быть, у нее уже просто не было выбора. Ее никто и нигде не ждал. А монашеское одеяние, так удачно маскировавшее все особенности женской фигуры, открывало ей двери в многочисленные монастыри, где можно было переждать плохие времена и согреться, получить еду и питье. Здесь никто особо никем не интересовался, тем более что через несколько дней Иоанна уходила, чтобы найти приют в следующем монастыре.

Благодаря недюжинным способностям, ораторскому таланту и богатым знаниям чужеземке удалось получить кафедру в греческой школе. После Афин Иоанна попадает в Рим. Здесь ей пригодились весь ее жизненный опыт и все знания. Она обращала на себя внимание благодаря своей эрудиции, хорошей памяти, изворотливому уму, умению работать с документами. Вскоре слава о высокопросвещенном монахе распространилась по всему Риму. «Джованни Англико» стал своим человеком при папском дворе. Иоанна успешно занималась не только церковными, но и государственными делами. Чуть позже она стала нотариусом при папском совете и заняла весьма почетную должность при дворе папы Льва IV. В то время нотариус был и юристом, и секретарем, и архивариусом, и советником в одном лице. В ее ведении были все наиболее важные документы папской канцелярии: финансовые, политические, религиозные. А в 855 году, после смерти Льва IV, Иоанна была избрана его преемником под именем Иоанна VIII.

Но природа взяла свое, и через год после избрания она обнаружила, что должна стать матерью. Молодая женщина, облаченная в папскую сутану, не выдержала зова плоти и вступила в любовную связь со своим управляющим. По другим источникам, Иоанна стала любовницей одного из весьма высокопоставленных служителей Ватикана. По самой же скандальной версии, которую высказал Эммануэль Роидис в книге «Папесса Иоанна», она забеременела от Флора — незаконного и единственного сына Льва IV. Широкие одежды понтифика скрывали последствия их греха. Но на праздник Вознесения 858 года случилась трагедия. Традиция требовала от папы обязательного участия в церемонии. Во время крестного хода папесса, одетая в свободную порфиру, была окружена сановниками и народом. В проходе между Колизеем и церковью Святого Климентия (по другой версии — Латеранской базиликой) она упала, начались родовые схватки, и «папесса Иоанна» скончалась. Согласно другой легенде, ее и ребенка разъяренная толпа забила камнями. Убиенных похоронили в церкви Святого Климентия (несколько лет спустя там были захоронены мощи славянского просветителя Кирилла (Константина).

О том же, как на самом деле закончился путь Иоанны, не говоря уже о том, как прошла интронизация, источники также дают весьма сбивчивую информацию. Монах из Мальмесбури (1366) считал, что она осталась в живых, но вела жизнь затворницы, а ее сын выжил, был отдан в монастырь, принял постриг и сделал церковную карьеру: стал епископом в городе Остия. Этой же версии придерживается и Боккаччо.

Среди исторических гипотез есть и такая: в кафедральном соборе Сьены (Умбрия) в веренице бюстов римских понтификов между Львом IV и Бенедиктом III была поставлена статуя с подписью «Johannes VIII, femina ex Anglia» («Джованни VIII, женщина из Англии»). Но в 1276 году вроде бы папа Климент VIII заменил его бюстом папы Захария.

Весьма распространено мнение, что именно в интересующий нас период, примерно с X до начала XVI века, был введен занятный обычай, по которому вновь избранного папу проверяли на гендерную принадлежность. Претендента на папский сан усаживали в особое мраморное кресло (Stella stercoria) с отверстием в центре и деликатно обследовали, не женщина ли это. Получив подтверждение от специального служки (камерленгера): «Testiculos habet! Mas nobis nominus est» («Есть в наличии. Наш избранный является мужчиной»), — участники конклава устраивали «овацию» — от латинского слова «ovum» (яйцо) — «Deo gratias!» («Хвала тебе!»). Хотя более распространено мнение, что слово «овация» происходит не от ovum, а от о vis. Само слово «овация» означает принесение в жертву овцы. В Риме так назывался «малый триумф» (без колесницы и с овцой — для жертвоприношения вместо быка).

Говорят, что замечательное кресло много лет стояло в портике собора Сан-Джованни в Латерано, потом его оттуда убрали. Сейчас оно хранится в одном из римских или даже ватиканских музеев, но никто не знает, в каком именно. Скептики же утверждают, что артефакт в виде кресла с дыркой был пережитком времен Римской империи, когда великим мира сего подобало в целях личной гигиены восседать на такого рода креслах, и только. Учитывая обыкновение многих высоких особ принимать советников во время совершения «утреннего туалета» в узкофизиологическом смысле этого слова, это нормальное приспособление. Что же, возможно скептики правы, но обычай проверки пап на принадлежность к мужскому полу упоминается подозрительно часто.

Интересно, что придуманный в Ватикане ритуал проверки мужского естества очень понравился Петру Великому. Русские хроники того времени сообщают, что после смерти в 1718 году первого шутовского «князя-папы» («всешутейный патриарх», царский учитель Никита Зотов) царь, выбирая ему замену, «велел свидетельствовать вновь избранного „папу“». Он устроил прорезные седалища, на которые сажали кандидатов, и члены собора по очереди «ощупывали крепко их естество».

Рабле в своей книге «Гаргантюа и Пантагрюэль» тоже упомянул традицию щупать «яички Святого отца». По мнению некоторых источников, этот обычай просуществовал до XV века. Вероятно, Римская церковь не хотела допустить обмана. Значит, у нее были основания опасаться, как бы женщина не надела папскую тиару?..

А история папессы продолжала возбуждать писательские умы и перья.

Впервые эта необычайная история была опубликована в XIII веке, а потом она периодически вновь всплывала то у одного, то у другого европейского автора, почитавшего ее за чистую правду. «Библиография» дамы-папы обширна.

Один из первых источников, сохранившийся до наших дней, где упоминается об этой таинственной даме, — хроника Жана Мейли, доминиканца, у которого другой доминиканец — Этьен Бурбон (в некоторых переводах — Стефан или, по другой трактовке, Эстебан де Борбон) заимствовал и поместил в своих хрониках историю тогда еще безымянной дамы, ставшей сначала нотариусом, затем кардиналом, а в довершение и папой, благодаря мужскому платью и своим способностям. Датирует эти события Э. Бурбон 1100 годом. Герой, вернее, героиня повествования «Семь даров Святого Духа» знала грамоту, много читала, начала переписывать книги. В ту эпоху, когда о книгопечатании еще никто не догадывался, перепись книг была доступна только людям, получившим духовное образование. Обладая почетным званием книжника, она становится нотариусом при дворе папы, а позже ее избирают папой. Автор не упоминает имени своего героя, но дает понять, что речь идет о женщине, так как по этой версии во время одной из ритуальных процессий папа «упала» с лошади и родила. Разъяренные церковники забросали новорожденного камнями, мать привязали к хвосту лошади и протащили по городу. Там, где она умерла, поставили часовенку со статуей красивой молодой женщины с папским атрибутом в одной руке и ребенком — в другой. Позже часовню снесли. Скептики парируют: да, был памятник «женщине», но его снесли, так как нездоровое воображение средневекового обывателя рождало, глядя на статую, еретические сказки.

Важное место занимает второй известный источник, упоминающий о папессе. Он появился в том же XIII веке — «Хроника пап и императоров» Мартина Троппау, капеллана и пенитенциария курии (ум. в 1278). Его еще называли Мартином Троппауским, или Опавским. В «Хронике» он подробно рассказывает о некоем Жанне (John of Mainz, Johannes Anglicus, natione Maguntinus, отсюда, видимо, и позднепроизводное — Агнесса), занимавшем папское кресло вслед за Львом IV (847–855) 2 года, 7 месяцев и 4 дня. Она была англичанкой, но родилась в 822 году в Ингельхайме близ Майнца. Автор предполагает, что ее родители были эмигрантами, покинувшими в свое время Англию. Далее он повествует, что Жанна влюбилась в ученого монаха-бенедиктинца. Он принадлежал к одному из самых влиятельных монашеских орденов, причем слово «бенедектинец» было синонимом ученого, эрудита. Подталкиваемая любовью к мужчине и к знаниям, она сопровождает своего возлюбленного в Афины, переодевшись в монашеское платье. Приобретя обширные познания по истории, ораторскому искусству, философии, она едет в Рим, где вскоре избирается кардиналом, а затем и папой. О том, что она женщина, становится известно во время церемониального шествия от базилики Святого Петра к Л атеранской — между Колизеем и церковью Святого Климентия она родила ребенка. По этой версии, она умирает от родовых мук, т. к. ей не оказали медицинской помощи, и ее хоронят на том же месте. С тех пор церемониальные шествия пролегают по другому маршруту.

Кстати, горячая сторонница реальности этого персонажа Донна Вульфолк Кросс в своем романе «Папесса Иоанна» апеллирует к этому факту и предлагает взглянуть на карту. Старый путь по Via Sacra (дословно — «священная дорога»), теперь переименованной в Via St. Giovanni, гораздо короче! Правда, у скептиков свой аргумент: улица со временем просто перестала отвечать практическим потребностям — она стала узкой для прохождения участников процессии.

Другие, более поздние средневековые хроники называют папессу Агнессой, Гильбертой. Появляются красочные вариации на злобу дня. Например, в некоторых работах есть эпизод с ангелом, посланным папессе Богом с предложением выбрать из двух возможных вариантов: быть вечно проклятой или умереть быстро «в стыде» при большом стечении народа. Она выбрала второе.

В конце X века история женщины-папы докатилась до Руси. В 991 году, сообщала «несторовская летопись», киевский князь Владимир незадолго до Крещения Руси обратился с посланием к Папе Римскому Иоанну XV. Узнав об этом, Константинопольский патриарх отправил в Киев письмо, указав, что «недобро» иметь отношения с Римом, ибо там «баба была Анна папою, идучи со кресты в крещение, родила на улице и умерла… и по той улице папы со кресты не ходят. И вы того зловерия не принимайте и учению их не верьте».

В 1582 году английские купцы подарили Ивану Грозному памфлет о папе-антихристе, включавший рассказ Джона Бейля «Жизнь папессы Джованни». Царь тут же велел перевести его на русский.

В XVI веке писатель Марио Экикола утверждал, что Всевышний вознес папессу Иоанну на престол, чтобы продемонстрировать равенство между мужчинами и женщинами.

Книгу «Необыкновенная история папы, правившего между Львом IV и Бенедиктом III» в 1691 году написал Ф. Спанхейм, а в 1736-м в Гааге под заголовком «История папессы Иоанны (Жанны)» вышел ее французский перевод. «За сущую гисторию» считал эпизод с папессой русский историк XVIII века Василий Татищев. В 1745 году в России ходил лубок о «папе-бабе». Русский поэт Василий Капнист писал в эпиграмме 1810 года: «Чем черт не шутит? Дама там/ По райским золотым ключам/ К святым отцам/ Причлася…»

С историей папессы Иоанны созвучны происшествия, рассказанные Боккаччо в «Декамероне». К тому же знаменитой грешнице великий итальянец посвятил главу в книге жизнеописаний 106 известных женщин.

В 1464 году греческий историк Лаоникий Халкокондл подробно описал строение прорезного стула, изобретенного «по вине» авантюрной особы. В 1557 году вышел труд Верджерио «Гистория Папы Иоанна VIII, который оказался развратной женщиной и ведьмой».

26 ноября 1831 года римский поэт Джузеппе Джоакино Белли, друг Н. В. Гоголя, прочитал на вилле княгини Зинаиды Волконской в Риме сонет об Иоанне. Слышал ли его Гоголь в исполнении автора, неизвестно, но знаменательно, что вскоре к этой же теме обратился и Пушкин. В Болдинскую осень 1833 года Пушкин пишет «Сказку о рыбаке и рыбке». В ее первоначальной редакции была сцена, в которой старуха пожелала стать «Римскою Папой». В окончательном варианте Пушкин этот фрагмент опустил, а в черновиках сохранилось: «Отвечает золотая рыбка: / „Добро, будет она Римскою Папой“. / Воротился старик ко старухе / Перед ним монастырь латинский / И на стенах (латинские) монахи / Поют латинскую обедню…»

Тема «папессы» и на страницах пушкинской записной книжки в карандашном наброске, сделанном по-французски в начале 1833 года. Пушкин хотел написать пьесу в трех актах. Но вопреки всем предшествующим произведениям о папессе он переносит действие во времена инквизиции (XV–XVI вв.), придавая тем самым этой истории более трагический оттенок. Главная героиня — Иоанна (Жанна), «дочь честного ремесленника, который дивится ее учености». В плане упомянуты ее «страсть к знанию», визит ученого («демона знаний»), «честолюбие», бегство «из дому, чтобы отправиться в Англию (?) учиться в университете». Через рассказы других персонажей Пушкин собирался поведать о дальнейших событиях в жизни героини: Иоанна — «в университете под именем Иоанна Майнского. Она сближается с молодым испанским дворянином. Любовь, ревность, дуэль. Иоанна защищает диссертацию и становится доктором. Иоанна — настоятель монастыря; она вводит строгий устав. Монахи жалуются». Пушкин подчеркивает «небывалое высокомерие» будущей папессы.

Второе действие: «Иоанна в Риме, кардиналом, папа умирает — ее делают папой. Иоанна начинает скучать». И в третьем действии — драматическая развязка: «Приезжает испанский посланник, ее товарищ в годы ученья. Они узнают друг друга. Она грозит ему инквизицией, а он ей разоблачением. Он пробирается к ней, она становится его любовницей. Она рожает между Колизеем и ***монастырем. Дьявол уносит ее».

Вот так Пушкин задумал рассказать историю папессы. Образ дьявола («демона знаний») позволяет говорить о сюжетной перекличке с «Фаустом». Жаль, что замысел еще одной пушкинской «маленькой трагедии» остался неосуществленным.

Из летописей и литературы история о папессе перекочевала в народные мифы и поверья. Легендарная Иоанна стала героиней лубка, куплетов и даже одним из важнейших персонажей гадальных карт Таро, популярных в средневековой Европе, на Ближнем Востоке, а поэтому добравшихся и до России. В Таро изображение папессы помещается среди 22 главных фигур (арканов) рядом с папой, императором и императрицей. «Папесса означает утешительница», — читаем мы в брошюре Дж. Галинари «Чтение Таро». А вот что написано в новейшем петербургском издании «Как предсказать свою судьбу» (2000): «Если при личном раскладе выпал аркан под названием „Папесса“, то вам следует обратить внимание на излишнюю скромность, которой вы страдаете. Ваши способности к искусствам и науке не подлежат сомнению. Вы прекрасно разбираетесь в людях и умеете находить с ними общий язык, но вам не хватает настойчивости и уверенности в себе». Как раз тех качеств, добавим, которыми прославилась Иоанна.

Во Франции в главной библиотеке города Монпелье хранятся «Дневники снов», которые молва приписывает Иоанне.

Скандальный эпизод в «папской» истории ловко использовали лютеране при обличении Римской церкви, а потом вспоминали атеисты — от французских якобинцев до авторов антирелигиозных частушек первых лет советской власти.

Сегодня считается, что легенда о папессе Иоанне, вероятнее всего, возникла в Константинополе на почве вражды между православной и католической церквями. Теолог-кальвинист Дэвид Блондел и немецкий философ Вильгельм Лейбниц так же, как и многие французские энциклопедисты, заклеймили эту историю как выдумку. Тем не менее в 1886 году греческий писатель Эммануэль Ройдиос снова пробудил интерес к этому сюжету, написав роман «Папесса Иоанна», который в 1939 году был переведен на английский язык писателем Лоуренсом Дюррелом.

В наше время старая легенда как и прежде будоражит творческую фантазию. Драматическую поэму «Песнь об Иоанне» выпустила в 1987 году россиянка Нина Локшина, в 1996 году вышел роман «Папесса Иоанна» американской исследовательницы римской истории Донны Вульфолк Кросс, горячей сторонницы реального существования женщины-папессы.

Как видите, наша героиня наделала много шуму в мужском мире религии, завоевывая для женщины право на образование, а также доказывая, что и женщина может занять высокое место в обществе и в политике. Но захватывающая история о девушке, сумевшей благодаря необыкновенным талантам взойти на папский трон, не могла не появиться.

Однако сказку убивает самая прозаическая вещь — цифры. Дата на монетах папы Бенедикта III — 855 год. Тот же, в котором умер его предшественник. Между ними Иоанне просто нет места.

Или, например, монеты с портретами Бенедикта и императора Лотара, который умер 28 сентября 855 года. Значит, Бенедикт занял место папы до его смерти. Архиепископ Реймса сообщает в письме Николаю I, что его курьер в пути узнал о смерти Льва IV и передал послание его приемнику — Бенедикту III.

О Бенедикте III известно не так уж мало. Известно, что он был римлянином (а не англичанином) и что его избрание было абсолютно законным с точки зрения существовавших тогда норм. Его понтификат ознаменовался одним из первых раундов борьбы пап с императорами — выдвижением Людовиком II антипапы Анастасия. Последний известен своей деятельностью как при предыдущем папе, Льве IV, так и при одном из последующих — Адриане II. О деятельности Льва IV и Николая I, между которыми и затесался Бенедикт III, известно также достаточно. Места папессе здесь, увы, не находится.

Версия о 1100 годе как месте исторической локализации понтификата Иоанны тоже не подходит, так как здесь тоже все расписано — начавшимися крестовыми походами и борьбой за инвеституру.

Но все равно — все, что хранит память людей, живет своей странной жизнью в реальности. И сказка, которую не забывают уже столько веков, манит больше, чем скучные архивы. И вот что интересно: несмотря на, казалось бы, доказанность невозможности интронизации мифической Женщины с большой буквы, и без того немалое число желающих найти доказательства обратного только растет!

Так, может, эта история не о том, что было на самом деле, а о том, что люди очень хотят верить в то, что это было.


Балтазар Косса: пират на папском престоле

Занятно читать историю римских пап. Католические летописцы то прославляют «великих понтификов», то объявляют их злодеями, «слугами дьявола», или вообще стараются доказать, что того или иного папы не существовало. От всего этого произошла изрядная путаница в папском списке. До сего дня в нем числятся два Бенедикта IX, два Стефана II, два Гонория II… Зато где-то между 1033 и 1276 годами бесследно затерялся папа Иоанн XX! Иоанн VIII существовал дважды: как легендарная женщина на папском престоле, «папесса Иоанна», и как первосвященник, реально правивший в 872–882 годах.

А Иоанн XXIII попросту вычеркнут из истории понтификата! Его «номер» был присвоен как бы впервые кардиналу Джованни Ронкалли, избранному папой под именем Иоанна в 1958 году… Когда осенью 1958 года кардинал Ронкалли был избран коллегией кардиналов на папский престол и стал главой Западной церкви, он принял имя Иоанна (под этим именем с цифрой XXIII он и вошел в историю). Однако немногие, вероятно, знают, что задолго до наших дней уже существовал папа с таким же именем — Иоанн XXIII.

Вообще, папам по имени Иоанн особенно не везло.

Но наиболее «яркая» биография, безусловно, у «того самого», вычеркнутого из списков Иоанна XXIII (1410–1415). Его настоящее имя — Балтазар Косса, граф Беланте, владетель Искьи и Процинты. По семейному преданию Косса, их род восходил к эпохе Римской империи, и впервые имя Косса, а именно Корнелия Косса, римского полководца, упоминается в 459 году до н. э. Но к XIV веку род обеднел, а от прежних владений остался лишь остров Искья с несколькими деревнями. Доход от них позволял графам Беланте всего лишь сводить концы с концами.

Впервые будущий глава католического мира прославился как… один из самых смелых и удачливых пиратов Средиземноморья 80-х годов XIV столетия.

Старший брат Балтазара, Гаспар, был известен как «адмирал» пиратского флота, прославившийся своими многочисленными набегами на суда в Средиземноморском бассейне. Молва о нем гремела на весь Апеннинский полуостров. Слава Гаспара заставляла страдать честолюбивого Балтазара. Младший брат тоже подался в пираты. В одной из операций своего брата тринадцатилетний Балтазар получил «боевое крещение». И в конце концов на этой стезе Балтазар преуспел даже больше, чем Гаспар. Он участвовал во всех крупных операциях на море и побережье и был в своей стихии, когда удавалось грабить, поджигать, угонять людей, брать пленных, в первую очередь женщин и девушек. Из них молодой пират выбирал себе все новых и новых любовниц взамен надоевших ему или отпущенных за выкуп. Братья облюбовали безлюдный остров в море и там хранили награбленные сокровища. Однако богатство, как и славу, трудно делить с другими. Став знаменитым пиратом, Балтазар Косса покинул брата и начал промышлять разбоем самостоятельно.

Но в один прекрасный день Балтазар внял совету матери, оставил пиратство и отправился в Болонью, в знаменитый университет на теологический факультет. В Болонье он быстро выделился среди студентов благодаря своим способностям. Их скоро заметили все: и преподаватели, и студенты. Он считался первым учеником на факультете, был непревзойденным фехтовальщиком и любимцем женщин. Студенты признали Балтазара своим лидером. Он был зачинщиком всех университетских авантюр и приключений.

И в любовных похождениях он был первым. За пять лет учения Косса состоял в связи со многими жительницами города. Одно из любовных приключений привело к тому, что ему пришлось бросить учебу и бежать из города. Спасаясь от погони, он вбежал в дом, принадлежавший кардиналу ди Санта-Кьяре, где увидел молодую женщину необычайной красоты. Заметив раненого незнакомца, она не растерялась, позвала служанку и велела ей промыть и перевязать незнакомцу рану.

Женщиной этой была уроженка Вероны Яндра делла Скала. Ее дед и отец занимали пост правителя этого города, но в 1381 году в семье случилась трагедия: отца Яндры убил его брат, который захватил власть в Вероне. Спасаясь от преследования, семнадцатилетняя Яндра бежала в Болонью, где и прожила четыре года. Таким образом, в год встречи (1385) Балтазара и Яндры ей было около двадцать двух лет. Яндра с ранних лет интересовалась магией и чародейством, алхимией и астрологией, предсказаниями будущего. В те времена такие занятия считались еретическими и жестоко преследовались святой инквизицией. Яндра рисковала, но ее взял под тайную защиту кардинал ди Санта-Кьяре, поселивший девушку в своем доме и сделавший ее своей любовницей. В течение полугода кардинал укрывал от инквизиции обвиненную в чародействе Яндру делла Скала в своем доме.

Яндра спрятала Коссу от преследователей, и утром он ушел. Пораженный ее необыкновенной красотой, Косса решил добиться ее любви и на следующий день явился вновь. Однако его ожидала неудача. Инквизиция выследила «чародейку» и в то самое время, когда в ее в доме находился Балтазар, произвела налет. Косса отчаянно сражался, пытаясь вместе с Яндрой прорваться в город, где он рассчитывал затеряться в толпе. Но они были схвачены и посажены в тюрьму. Арестованных допрашивал сам великий инквизитор Италии Доменико Бранталино. Яндру обвинили в том, что она отреклась от Спасителя и поклоняется дьяволу, Коссу в том, что он ее пособник и любовник. Обоих ожидал костер.

Одной из любовниц Коссы (Име Давероне) удалось добиться свидания с ним. Она успокоила Балтазара сообщением, что казнь состоится не раньше чем через три месяца. Балтазар через Иму Даверону сумел передать весть брату Гаспару и своим соученикам. Не прошло и месяца со дня ареста, как он оказался на свободе, причем совершил побег с присущей ему дерзостью. Косса убил стражника и в его одежде вышел из тюрьмы, после чего затерялся на улицах Болоньи.

Балтазар встретился с Гаспаром, и они разработали план по спасению Яндры, предусматривавший штурм тюрьмы. Под началом Гаспара насчитывалось сто двадцать пиратов, которые могли захватить не только тюрьму, а даже весь город. Кроме того, пиратам вызвался помочь кондотьер Альберинго Джуссиано. За две тысячи эскудо он дал им в помощь сто своих наемников. В феврале 1385 года они захватили тюрьму, перебили стражу и освободили Яндру. У стен тюрьмы и внутри разыгралось настоящее сражение. Балтазар был в очередной раз ранен. Вскочив на лошадей, Косса и Яндра, сопровождаемые друзьями, вырвались из Болоньи. С группой ближайших сподвижников и Яндрой Балтазар бежал в Пизу и снова стал пиратом. Четыре года его корабли бороздили воды Средиземного моря, набрасываясь на все проходившие суда независимо от их национальной и государственной принадлежности, захватывая их экипажи и пассажиров. От нападений его флотилии страдали берега Франции, Испании и Италии, арабских стран Магриба.

Как-то возвращаясь после очередного налета, флот Коссы попал в сильный шторм. Погибли все суда и весь награбленный груз, в том числе пятьсот рабов. Вместе с Коссой в лодке спаслись только Яндра, Ринери Гуинджи и одноглазый гигант Гуиндаччо Буонакорсо. Более суток мотало их по морю, пока не выбросило, полуживых, на берег. В лодке Балтазар и Гуиндаччо дали обет, что в случае спасения станут священнослужителями. Купив у какого-то пастуха осла для Яндры, потерпевшие кораблекрушение тайно стали пробираться вдоль берега, но через три дня были опознаны жителями и, несмотря на отчаянное сопротивление, схвачены. Их поместили в подвале какого-то дворца. Случаю было угодно, чтобы во дворце в этот момент оказался папа Урбан VI, как раз ведший борьбу с коалицией светских и духовных князей, противников его избрания. Урбану VI обманом удалось захватить нескольких кардиналов, епископов и архиепископов и подвергнуть их пыткам, чтобы они «признали свою вину»; в этом случае можно было бы вместо них назначить своих приверженцев.

Источники не указывают имени человека, которому Урбан VI поручил следствие над кардиналами. В них говорится только, что «следствие… понтифик поручил бывшему пирату, ставшему священнослужителем». Варианты, конечно, возможны, но уж слишком бросаются в глаза совпадения. Итак, Косса, безмерно разбогатевший, отошел от беспокойной жизни пирата, а точнее — сменил ее на стезю папского тайного агента. Позднее Коссе довелось выполнять тайные поручения нескольких пап: он самолично пытал и казнил кардиналов, обвиненных в заговоре.

Вновь избранный после смерти Урбана VI папа Петр Томачелли, принявший имя Бонифация IX, был другом семьи Косса и ровесником Балтазара, но в отличие от последнего слыл безграмотным невеждой. Он немедленно назначил Коссу архидиаконом в собор Святого Евстафия для того, чтобы способный помощник был всегда при нем в Ватикане. По мнению современника и биографа Коссы секретаря Ватикана Дитриха фон Нима, Бонифаций IX не мог ничего решить самостоятельно, и всеми делами фактически заправлял Косса. Он составлял папские буллы и энциклики, писал тексты анафем, которые папа направлял своим врагам, устанавливал цены за должности, объявлял аукционы по ним и придумывал другие способы пополнения папской казны. Балтазар стал незаменимым человеком при папском дворе и пользовался выгодами своего положения. Его друзья, спасшиеся вместе с ним при кораблекрушении, а затем из крепости, получили выгодные должности, а Яндру Балтазар поселил в одном из роскошнейших римских палаццо и навещал ее по ночам, не упуская, впрочем, возможности встречаться и с другими женщинами. Он внимательно следил за изменениями в политической жизни. Когда один из противников Бонифация IX, Колонна, организовал против него заговор, Косса встал во главе папского войска. Заговорщики были разгромлены, главных зачинщиков повесили.

В благодарность за заслуги 27 февраля 1402 года Бонифаций IX возвел своего друга в сан кардинала. Уже упомянутый выше секретарь Ватикана Дитрих фон Ним писал: «Неслыханные, ни с чем не сравнимые „дела“ творил Косса во время своего пребывания в Риме. Здесь было все: разврат, кровосмешение, измены, насилия и другие гнусные виды греха, против которых обращен был когда-то гнев Божий». И далее: «Только в Болонье Коссе удалось совратить более 200 женщин. Он поехал туда по поручению папы для решения различных вопросов, касающихся церкви и политики, но не забыл при этом и своих любовных дел. Любовницами его были замужние женщины, вдовы, девушки и монашки, жившие в монастырях. Некоторые из них любили его и добровольно становились его любовницами, но некоторые были грубо изнасилованы прямо в монастырях».

В начале 1403 года Косса отправился по поручению Бонифация IX в Болонью, чтобы выяснить политическую обстановку, и попутно попытался разыскать Иму Даверону, с которой не виделся восемнадцать лет. Но Имы в Болонье не оказалось. По словам ее бывшей служанки, она вышла замуж и переехала жить в Милан.

Из Болоньи Косса в начале 1403 года выехал в Феррару, где возглавил войско, которое вскоре заняло Болонью, Реджо и Парму, т. е. города, отпавшие от Папской власти и управлявшиеся местными феодалами. В этой операции Балтазар Косса проявил себя не только как способный военачальник, прекрасно разбиравшийся во всех тонкостях стратегии, но и как отличный политик и превосходный дипломат, ловко использовавший интригу, обман и предательство. В результате 25 августа 1403 года Болонья, Перуджа и Ассизи — самые богатые приходы Папской области — оказались в подчинении папского легата кардинала Балтазара Коссы. Продвигаясь к цели, Косса оставлял за собой море крови, но эта беспримерная жестокость только поднимала его в глазах Бонифация IX и кардиналов. Во всех военных походах Балтазара сопровождали двое его верных друзей, два старых пирата — Ринери Гуинджи и Гуиндаччо Буонакорсо. Первый из них, знакомый с теологией, благодаря поддержке Коссы выдвинулся и стал епископом Фано. Ну, а Гуиндаччо Буонакорсо остался простым священником, так как даже Косса не решался дать ему более высокий сан.

В ноябре 1406 года Балтазара известили о том, что в Риме скоропостижно скончался «от апоплексического удара» папа Иннокентий VII, преемник Бонифация IX, правивший всего два года. Косса немедленно выехал из Болоньи в Ватикан. Эммануэль Фанчелли пишет: «Все знали, что папа Иннокентий VII постоянно завидовал политическим успехам своего легата и помышлял о том, чтобы лишить его управления Болоньей. И когда он умер, поползли слухи, что он отравлен Коссой и его единомышленниками. Со временем эти слухи подтвердились». Официальное обвинение в убийстве было предъявлено Коссе только в мае 1415 года на Констанцском соборе, а в ноябре 1406 года конклав по его совету избрал папой Анджело Коррарио, который принял имя Григория XII. Первым протокол об избрании папы подписал Балтазар Косса.

Григорий XII понимал свою зависимость от всесильного кардинала. Он во всем советовался с ним, оставив его легатом в Болонье. Это был наиболее видный и значительный пост в папском государстве. Косса стал первым из кардиналов. Но постепенно Григорий XII стал тяготиться опекой Коссы и, чтобы ослабить его влияние в среде высших священнослужителей, назначил много новых кардиналов. Взаимоотношения папы и первого кардинала обострились. Григорий XII предал Балтазара Коссу анафеме и лишил звания и прав легата. Жители Болоньи и Романьи освобождались от клятвы верности Коссе. В ответ на это Косса объявил себя абсолютным и независимым властелином областей, которыми он ранее управлял от имени папы. Кроме того, он приступил к объединению священнослужителей и правителей государств, недовольных правлением папы Григория XII.

Известно, что 7 апреля 1378 года, впервые после семидесятишестилетнего перерыва, конклав собрался не в Авиньоне, а в Ватикане, чтобы избрать нового папу. Четыре кардинала-итальянца избрали папой архиепископа Бартоломео, принявшего имя Урбана VI, который обосновался в Риме, а кардиналы-французы, вернувшись в Авиньон, избрали папой Роберта Женевского, принявшего имя Климента VII. Так было положено начало расколу Римской церкви. Этот раскол католического мира внес необыкновенную путаницу в церковные дела: пап избирали сразу по двое, причем каждый из них называл соперника «антипапой». Так, в начале XV столетия в разных городах со своими конклавами восседали Григорий XII и Бенедикт XIII. 15 июня 1409 года двадцать четыре кардинала, десять из которых были сторонниками папы Бенедикта XIII, правившего в Авиньоне, и четырнадцать — папы Григория XII, собрались в Пизе, чтобы низложить этих пап и избрать одного. Большинство кардиналов высказалось за то, чтобы папой стал Косса. Но бывший пират считал, что его время еще не пришло, и, поблагодарив собравшихся, предложил кандидатуру критянина Петра Филарга, кардинала и профессора Парижского университета, известного своей образованностью и высокой моралью, принявшего имя Александра V.

Теперь, после Пизанского собора 1409 года, пап стало три, и каждый из них предал анафеме двух других! Григория признавали в Неаполитанском королевстве, в Венгрии, в части германских княжеств; Бенедикта — в Испании и Шотландии; Франция, Англия, Польша, Богемия, многие немецкие и итальянские государства называли «наместником Бога на земле» Александра V… Косса щедро обеспечивал Александра V средствами и при этом держал папу в полной зависимости, делая все, что хотел, и по существу управлял церковью.

В это же время Косса вновь встретил Иму Даверону. Узнав о соборе, она уговорила мужа приехать в Пизу и вот уже десять дней жила в городе, тайно приходя к дому, где поселился Косса, в надежде увидеть возлюбленного. Балтазар снял лучшее палаццо в городе, чтобы там встречаться с Имой. Их идиллия продолжалась почти месяц, пока Яндра не выследила любовников. Нанятый ею убийца четыре раза ударил Иму стилетом. Негодяя схватили и заставили назвать имя заказчика убийства. Хотя раны Имы оказались несмертельными, биографы убеждены, что Косса отравил Яндру. Зная о человеческих качествах Коссы, в это легко поверить. Да, в общем-то, и в смерти Александра V, которая случилась по странному совпадению в один день со смертью Яндры (3 мая 1410 года), скорее всего от отравления, некоторые тоже обвиняли архиепископа Болонского. Коссе очень нужна была папская власть. После смерти Александра V теперь уже никто не стоял на пути Коссы к престолу апостола Петра. Требовалось лишь собрать кардиналов, которые утвердили бы избрание Коссы, но прежде он расправился с епископом Фано, своим старым другом Ринери Гуинджи. Он верно служил Коссе, но был любовником Яндры и сообщил ей, где живет Има, а этого Косса простить не мог. Он убил Фано в спальне его дома, после чего занялся своим избранием на Святой престол.

17 мая 1410 года собрался конклав, состоявший из семнадцати кардиналов, и большинству из них Косса обещал деньги, дома, виноградники, земли, а также самые высокие церковные посты, если они изберут его папой. После смерти Александра кардиналы сошлись на том, чтобы заменить умершего «человеком сильной руки» — бывшим пиратом, папским агентом и палачом Балтазаром Коссой. Он был избран единогласно и возведен на престол 25 мая 1410 года. В это время к нему приехала Има. Она ушла от мужа, чтобы никогда больше не покидать любовника. Теперь Косса добился, чего хотел, и занялся неотложными государственными делами.

Надо заметить, что Косса долго колебался перед тем, как принять новое имя. И в конце концов остановился на имени человека, оставившего яркий след в истории Западной церкви, человека хитрого и властного, занимавшего папский престол почти сто лет назад, — Иоанна XXII. «Именной» предшественник был энергичным, упрямым, неистовым религиозным фанатиком, мстительным, алчным стяжателем с душой инквизитора, с беспокойной фантазией мистика и мракобеса. Он был не только видным теологом, ему принадлежат также труды по медицине и алхимии. Но столь обширные знания не мешали ему, подобно многим его современникам, оставаться суеверным фанатиком. Он был абсолютно уверен в существовании Бога. Еще больше он верил в существование сатаны, считал его своим личным врагом и вел с ним упорную и бесконечную борьбу в течение 20 лет. И за это время отправил на костер, замучил пытками, обвиняя в колдовстве и служении сатане, множество людей. Имя этого папы и принял Косса.

Кресло понтифика Косса занимал недолго. Но надо отдать справедливость «джентльмену удачи», назвавшемуся Иоанном XXIII. Он попытался бороться за единство церкви. В ноябре 1414 года в вольном имперском городе Констанц под председательством папы Иоанна XXIII открылся церковный собор, где поставили вопрос об упразднении «троепапства». Однако созыв собора стал роковой ошибкой Коссы. Дело в том, что новый понтифик не утратил пиратских привычек: он накапливал огромные богатства, в частности, наладив грандиозный «бизнес» на индульгенциях — письменных отпущениях грехов, развязывал грабительские войны, предавался неимоверному распутству. В конце концов о чудовищных пороках папы заговорили и простолюдины, и князья, и короли. В ходе заседаний собора Иоанн XXIII понял, что его бурные похождения и неприглядные дела стали достоянием широкой гласности. Папский престол под ним зашатался, и он все больше и больше терял почву под ногами. Иоанн XXIII тайно отправил гонца к своему союзнику герцогу Фридриху Австрийскому с просьбой дать ему убежище в случае бегства из Констанца.

Собор в Констанце постановил, что отныне высшим церковным органом станет съезд церковных иерархов (то есть собор), которому будет подчиняться и папа. И папа решился на крайнюю меру. 20 марта 1415 года, почувствовав шаткость своего положения, Иоанн XXIII, переодетый конюхом, тайно выехал из города и направился в Шафхаузен, резиденцию Фридриха Австрийского. Приехав туда и расположившись в неприступной городской крепости, он отправил письмо императору Сигизмунду, в котором сообщал о своем бегстве. Иоанн XXIII рассчитывал на то, что это известие приведет к роспуску собора, поскольку на нем отсутствовал папа. Но собор не распустили, а к папе направили для переговоров послов, которые должны были убедить его вернуться в Констанц, а также напомнить о том, что еще совсем недавно папа обещал отречься от престола, если это будет выгодно Церкви. В Констанце считали, что наступил именно такой момент.

Но Иоанн XXIII потребовал за свое отречение высокую плату: сохранить за ним Болонью и прилегающие к ней земли. Также он должен был остаться кардиналом с доходом в тридцать тысяч золотых дукатов в год, ему должны были выдать индульгенцию с прощением всех его грехов — не только совершенных, но и тех, которые он может совершить в будущем. Выслушав папу, послы тотчас отбыли в Констанц, где обо всем доложили императору Сигизмунду. Император, человек решительный, приказал немедленно готовиться к войне с Фридрихом Австрийским. Сигизмунда поддержали церковные иерархи, по настоянию которых собор предал Фридриха анафеме. А спустя некоторое время войско Сигизмунда, насчитывавшее тридцать тысяч воинов, выступило в направлении Шафхаузена. Иоанн XXIII и Фридрих Австрийский бежали из города, а сам город сдался на милость имперских войск, которые стали разорять и грабить владения Фридриха.

Тем временем в Констанце продолжались заседания собора, и два из них были посвящены допросам свидетелей по обвинению Коссы. Свидетели давали такие показания, что даже видавшие виды следователи не решились внести их в обвинительный акт. Собор предъявил Иоанну XXIII обвинения из 72 пунктов, среди которых были: продажа церковных постов и санов, прелюбодеяния с женой брата, с собственной дочерью и внучкой, развращение тысяч женщин, в том числе монахинь (300 любовниц в одной Болонье!), мужеложство, угнетение бедняков, убийства, нарушение всех законов, неверие…

Однако эти обвинения предъявить было некому, поскольку Иоанн XXIII все еще находился на свободе. Обладая колоссальным состоянием, он привлек на свою сторону некоторых крупных феодалов, в том числе правителей Бургундии и Лотарингии. Но силы все же были неравны, и скоро союзники папы один за другим стали сдаваться Сигизмунду. 17 мая 1415 года Иоанн XXIII был пленен во Фрибурге, куда он бежал из Шафхаузена. А еще раньше, 14 мая 1415 года, на специальном заседании собора папа Иоанн XXIII был лишен всех прав и передан в руки правосудия. 29 мая суд вынес окончательное решение по делу Иоанна XXIII. В нем бывший папа назывался неисправимым грешником, безнравственным распутником, вором, убийцей, кровосмесителем, нарушителем мира и единства Церкви.

Коссу заключили в Готлебенскую крепость, находившуюся в швейцарском городе Тургау. Папу-расстригу ожидала камера-одиночка с единственным окном, выходившим в крепостной коридор.

Всякое общение с миром запрещалось, и единственным, кош теперь видел Косса, был тюремный надзиратель, приносивший заключенному пищу.

Новый папа Мартин V приказал перевести своего бывшего друга в еще более надежное узилище. 17 мая бывший папа был предан под неусыпный надзор давнего врага Коссы Людвига III, курфюрста Пфальцского, который заточил его в крепость Мангейм. Условия содержания в Мангейме были очень суровы. Коссу охраняли два немца. Узник же не знал немецкого языка, и заключение превратилось для него в пытку. Если бы не Има, которая, подкупая тюремщиков, навещала Коссу, он вряд ли бы выдержал обрушившееся на него испытание.

Отправленный в Тотлебен, Косса обнаружил, что там же содержится Ян Гус, преследование которого начал именно Косса. Но великого чеха сожгли заживо, а экс-папа через три года воспользовался политической ситуацией. Когда через несколько лет отношения между Сигизмундом и Людвигом III испортились, с помощью верной Имы Косса договорился с курфюрстом Пфальцским, что тот выпустит его на свободу за 38 тысяч золотых флоринов. Сумма была громадная, но речь шла о жизни и смерти, и торговаться не приходилось. Это была лишь малая часть состояния Коссы.

Перед отъездом на собор в Констанц, где должна была решаться его судьба, папа побывал во Флоренции, где хранил свои сокровища. Он сдал богатства на хранение доверенному человеку, и отбыл в Констанц на суд кардиналов. Святые отцы католической церкви, как мы знаем, отлучили Балтазара от папского престола, но звание кардинала за ним сохранили. Вернувшись во Флоренцию, бывший папа потребовал сокровища обратно. Но доверенный человек сделал недоуменное лицо: «Мне сдал богатства на хранение Папа Римский Иоанн XXIII. Ты же — Балтазар Косса, которому я ничего не должен». Кардинал был сражен столь откровенным вероломством. Богатства он лишился. Воистину, что посеешь…

По некоторым сведениям, человек, к которому перешло огромное состояние, принадлежал к семейству Медичи. Впоследствии оно станет одним из влиятельнейших кланов Европы, вершивших судьбы многих государств и народов. А восхождение Медичи к вершинам власти началось с вероломного захвата богатства, награбленного бывшим папой во времена его пиратской молодости.

Вместе с Имой Косса сначала перебрался в Бургундию, затем в Савойю и только потом вернулся в Италию. Он остановился в одном из городов Лигурии и отправил верную Иму с письмом к своему бывшему кардиналу, теперь папе Мартину V. На тот случай, если папа по каким-либо причинам не прочитает письмо, Име был дан наказ просить влиятельных людей во Флоренции выступить ходатаями перед Мартином V. Има исполнила все в точности, и Коссе было дозволено приехать во Флоренцию.

Бывший папа Иоанн XXIII приехал во Флоренцию и был принят Мартином V. Косса на коленях просил у папы прощения, заверяя его, что он не имеет никаких претензий к новому папе и обещает никогда не претендовать на престол Святого Петра. Но, верный себе, он попросил у Мартина V откупного. И получил — красную кардинальскую шапку. И снова стал именоваться «кардиналом Балтазаром Коссой». Мартин V назначил его епископом Тускуланским и первым деканом коллегии кардиналов.

Балтазар Косса жил вместе с Имой в одном из прекрасных дворцов Флоренции. С этого времени никаких сведений о нем больше не имеется. Говорят, в последние годы жизни Балтазар каялся в своих грехах и писал философские стихи о бренности бытия…

Умер Балтазар Косса на свободе, во Флоренции 22 декабря 1419 года, и ему были устроены пышные похороны. На могиле Балтазара Коссы воздвигнута часовня — выдающееся произведение скульптора и архитектора Донателло. На могильной плите лежит позолоченная маска Коссы, ниже — герб Иоанна XXIII, под ним высечены из мрамора кардинальская шапка и папская тиара, надпись гласит: «Здесь покоится прах Балтазара Коссы, бывшего папы Иоанна XXIII».


Кровавые тайны рода Борджиа, или «Святое семейство»

Пожалуй, ни одна фамилия не оставила в сознании человечества такой след и не обросла столькими легендами, мифами, слухами и предположениями, как эта. Ни историки, ни современники так и не поняли до конца, что представляли собой эти Борджиа, один представитель которых был папой и заставлял пресмыкаться пред собой даже государей, другой казался настолько свирепым и опасным, что Людовика XII от одного его имени бросало в жар, как бросает в жар и теперь тех, кто читает повествование о совершенных им злодеяниях, а имя третьей — их дочери-супруги-невестки — стало нарицательным для обозначения роковой женщины, сочетающей внешнее совершенство с изощренным коварством.

Читая описание жизни Борджиа, вы на каждом шагу наталкиваетесь на труп, тайну, интригу, инцест и самый одиозный разврат и удовлетворение личных эгоистичных амбиций… Эти циничные и жестокие умы, холодные и страстные одновременно, возбуждали любопытство и интерес во все времена. Удивительная история семейства Борджиа интересна прежде всего тем, что раскрывает темные стороны человеческой жизни. Им приписывали всевозможные грехи, святотатство, кровосмешение, убийства. Многие из этих грехов, вероятно, были выдуманы политическими противниками всесильного клана. Но, как известно, нет дыма без огня…

Вообще, так уж получилось, что сама фамилия Борджиа сейчас ассоциируется с одними убийцами и отравителями. Вспомним знаменитые перстни Борджиа — предмет вожделения и страсти коллекционеров. Эти ювелирные шедевры времен Ренессанса пользуются такой же мрачной славой, как и их владельцы. Сын папы Александра VI, знаменитый своей храбростью и жестокостью Чезаре Борджиа, носил перстень с огромным рубином под названием «Пламя Борджиа» и утверждал, что камень этот не раз спасал ему жизнь — видимо, потому, что под камнем находился потайной резервуар с ядом, который он и подсыпал в бокал с вином тому, кто осмеливался покуситься на жизнь хозяина перстня. Перстни, кольца, кулоны, эгреты эпохи Борджиа — не просто выдающиеся ювелирные изделия, часто это контейнеры для смертельных ядов, возбуждающих или одурманивающих веществ. Однако было бы несправедливо считать заказчиком этих смертоносных украшений только папу Александра VI Борджиа и его сына Чезаре. Любила такие игрушки и зловещая отравительница Екатерина Медичи, и герцоги д’Эсте, и клан Сфорца, и многие другие тираны, папы, кондотьеры, князья. Кстати, многие из исторических преемников Борджиа старались любыми путями добыть именно их перстни «с секретом». Что ж, видимо, и тогда была важна известность бренда. Эти драгоценные игрушки были редкостью и возбуждали не только страх, но и интерес, стремление к обладанию «полезным» украшением.

Американский писатель Чейз даже написал роман «Перстень Борджиа», в котором сюжет строится вокруг старинного кольца, принадлежавшего этой семье, кольца, из которого, в случае необходимости, выскакивала крошечная иголочка с ядом…

Фамильный герб Борджиа (Борхо) — красный бык — как нельзя более подходил для них: обуздать это мощное свирепое и похотливое животное не так просто. Согласно историческим хроникам, род Борджиа происходил из Испании, однако в этой стране никакими лаврами увенчан не был. Зато перебравшись в Италию в XV веке, стяжал громкую, хотя и неоднозначную славу: там эта семья «подарила» католикам двух римских пап — Каликста III и Александра VI.

По одной из версий, первый из них, именовавшийся в миру Алонсо, имел скандальную репутацию, поскольку много лет был гражданским мужем своей сестры Иоанны Борджиа, и якобы этой связи обязан появлением на свет Родриго Борджиа — будущий Папа Римский Александр VI, который родился в местечке Хатива, неподалеку от Валенсии, 1 января 1431 года. Поэтому, когда Родриго появился на свет, муж Иоанны, Готфрид Ленсуоли, попросту не признал его своим законным сыном, ибо давно замечал, как

Иоанна относилась к своему брату Алонсо. Это привело к тому, что супруги разошлись, и Родриго, которому было отказано в фамилии Ленсуоли, стал называться Борджиа.

История рода Борджиа тесно связана с борьбой за папский престол, когда в мире сразу было по нескольку пап, один из которых объявлялся истинным, а все остальные — ложными, антипапами. Духовная карьера Алонсо началась в 1416 году, когда ему было уже 36 лет. В то время, будучи делегатом Констанцского собора, где происходили выборы папы, он быстро почуял, что к чему, и проголосовал за низвержение своего благодетеля Бенедикта XIII. Действовал так Алонсо по тайному приказу короля Арагона Альфонсо V. Король Альфонсо в награду за предательство добился назначения Борджиа епископом богатой Валенсийской епархии.

Семь лет Алонсо верой и правдой служил своему королю, борясь против Бенедикта XIII, и наконец произошло то, чего он добивался: Бенедикта низложили, а Борджиа, доблестный и верный, получил от Альфонсо новую награду — должность канцлера его величества.

Спустя некоторое время Альфонсо счел нужным подружиться с очередным антипапой — Феликсом V, надеясь с его помощью посадить на трон Неаполя своего побочного сына Ферранте. Но Борджиа, уже осознавший собственную значимость, мечтал отдать это тепленькое местечко своему племяннику (а злые языки утверждали, что сыну) Педро-Луису. И как только представилась возможность, канцлер предал своего короля, за что папа Евгений IV возвел его в кардиналы.

Новый кардинал перебрался в Рим, куда к нему приехали два племянника. Один из них — Педро-Луис, второй, на год его постарше, — уже упоминавшийся выше Родриго. Итак, два молодых испанца приехали в великолепный Вечный город, шумный, более свободный и демократичный в нравах, нежели Мадрид. Племянники быстро вошли во вкус римской жизни.

Родриго изучал в Италии юриспруденцию и успешно занимался адвокатурой. Поначалу он решил специализироваться в этой области и, надо сказать, сразу же преуспел на этом поприще, стал признанным авторитетом по защите всяких сомнительных лиц и деяний. Однако адвокатура заставляла вести более строгий, чем ему хотелось бы, образ жизни. Для адвоката, который постоянно имеет дело с законом, очень много значила собственная репутация. Посему после не очень тягостных раздумий бравый и смазливый Родриго Борджиа сменил мантию адвоката на мундир военного.

Итак, в молодости он дрался, грабил, искал опасных приключений, но потом понял, что только Церковь может дать ему то положение, которого требовало его ненасытное честолюбие. Он бросает военную карьеру и вступает в монашеский орден, сея повсюду раздоры и становясь знаменитостью исключительно благодаря скандалам. Вскоре Родриго при помощи дяди возвели в сан архиепископа Валенсии, где когда-то служил Алонсо. Позже Валенсийскую епархию Родриго отдал своему сыну Чезаре, так что можно сказать, что Валенсия буквально вскормила этот знаменитый род.

Еще юношей Родриго сошелся с молодой вдовой Еленой Ваноцци, подозреваемой в убийстве мужа, заставшего ее в объятиях любовника. В те времена подобные убийства случались часто и считались делом обычным. Более того, преступление Елены Ваноцци скорее возвысило, чем унизило ее в глазах Родриго, для которого цель всегда оправдывала средства. Елена растила двух дочерей: старшую, очень некрасивую, имя которой неизвестно, и младшую — Розу (по одним источникам — Розу-Ванессу, по другим — Розу Ваноцци деи Каттани, или Джованну, а может быть, также Елену), настоящую красавицу. Она хорошо знала о преступлении матери, но до поры до времени хранила тайну, выжидая момента, чтобы отомстить за смерть обожаемого отца…

Ждать пришлось не слишком долго. По мере того как Елена Ваноцци старела и теряла обаяние, Роза с каждым днем становилась прекраснее. И сластолюбивый Родриго, сравнивая двух женщин, разумеется, отдавал предпочтение последней. Не привыкший обуздывать свои желания, он однажды потребовал, чтобы Роза стала его любовницей. Девятнадцатилетняя красавица, ничуть не оскорбившись требованиями любовника материи, загадочно ответила: «До тех пор, пока жива моя мать, я не могу отдаться тебе». Родриго понял ответ в желательном для Розы смысле и, не долго думая, поспешил уничтожить препятствие. На следующий же день Елена Ваноцци скоропостижно скончалась, отравленная своим любовником. Старшую дочь сразу же насильно постригли в один из монастырей, а младшая отдалась отравителю в награду за убийство матери.

В течение дальнейших семи лет любовники, связанные преступлением, наслаждались безмятежным счастьем, не тревожимые ни малейшими укорами совести. Более подходящую пару трудно было бы найти. Когда Родриго сделал своей любовницей дочь Елены Ваноцци, он был уже кардиналом, епископом Порто.

Но вот в 1455 году кардинал Алонсо Борджиа, дядя (а по слухам — отец) Родриго, воссел на папский престол под именем Каликста III и потребовал племянника к своему двору. Перед Родриго открывалась широкая дорога к достижению всех благ земных — в том смысле, как он их понимал. Он немедленно отправился в Рим, оставив Розу в Валенсии, так как опасался, что понтифик негативно отнесется к подобной связи. Однако, ощутив под собой твердую почву, папский племянник, получив звание кардинала, перевез любовницу из Валенсии в Венецию и все свободное время проводил с ней, тщательно скрывая от дяди свои похождения.

Молодой Родриго, приехав в Рим, показал всем, что он энергичный, амбициозный, жестокий и властолюбивый человек. Благодаря своим интригам он стал богатым и очень влиятельным кардиналом. Этому помогли и его многочисленные любовницы — кардинал пользовался большим успехом у женщин. Папы приходили и уходили, а кардинал Борджиа становился все сильнее, богаче и любвеобильнее.

Он не забывал о своих незаконнорожденных детях, особенно от Розы Ваноцци, которая имела от Родриго четырех детей: Джованни, Чезаре, Лукрецию и Джифредо. Первый, родившийся в 1474 году, стал герцогом Гандийским. Второй, появившийся на свет в 1476 году, был любимцем кардинала, и через десять лет отец добился для него поста казначея Картахенского собора. В 1480 году родилась Лукреция, золотоволосая девочка, которая позднее приобрела ужасную репутацию, возможно, незаслуженную. Два года спустя родился Джифредо. А в 1492 году произошло событие, возведшее семью Борджиа на небывалую высоту: скончался Иннокентий VIII, и на папский престол взошел Родриго — под именем Александра VI.

Александр VI и Чезаре Борджиа вынашивают гениальные замыслы объединения Италии. Казну истощили непрерывные войны в Италии и оргии в стенах Ватикана, поэтому Александр VI в последние два года своей жизни решился расширить круг прибыльной торговли индульгенциями, чинами и кардинальскими шапками. Последняя статья была особенно доходна; здесь папа, как говорится, одним выстрелом убивал двух зайцев: получал деньги с нового кардинала и по закону наследовал имение его покойного предшественника.

Его святейшество приглашал кардинала к себе на завтрак или на ужин, пожимал ему руку или приказывал отпереть дверь, запертую на ключ, и дня через два или три кардинал отправлялся в жизнь вечную… У папы был золотой перстень, на внутренней стороне которого, если папа пожимал чью-то руку, появлялся крохотный стальной шип. Этот шип слегка повреждал кожу несчастного и выпускал каплю яда. Точно таким же механизмом были снабжены ключи у дверей или шкафов.

В каких бы феерических грехах не обвиняли Александра VI, нельзя забывать, что этот развратник, интриган и преступник был одарен ясным умом. Мы можем повторить вполне справедливое изречение знаменитого французского писателя Жозефа де Местра, который сказал о нем: «Содержание булл этого чудовища вполне непогрешимо».

Был ли Александр VI таким чудовищем, как его описывают? Виновным в инцесте, беспринципным грешником, развратником, убийцей? Если этот человек и был таким, то он искусно заметал следы своих преступлений. Но один его грех несомненен, поскольку падре Родриго любил хвастаться им: он имел детей от своих многочисленных любовниц. Это, возможно, не было бы столь противоестественно, если бы человек, о котором идет речь, не был католическим священником, кардиналом и, наконец, папой. Однако в то время вряд ли бы нашелся какой-нибудь герцог, граф, барон или церковный деятель, который бы не имел наложниц и детей от них. Другое дело, что Борджиа не знал чувства меры. Он отличался от современников лишь количеством, а не качеством грехов.

Дети его святейшества оказались вполне достойными своего родителя.

Чезаре Борджиа — герцог Валенсии и Ромальи, принц Андрии и Венафра, правитель Пиомбино, Камерино и Урбино, гонфалоньер (т. е. главнокомандующий войсками Папской области) и генерал-капитан Святой Церкви. Его можно назвать одной из самых неоднозначных личностей в истории. В нем Александр VI нашел верного помощника и сообщника в делах государственных и любовных. Чезаре — его любимец — прославился на всю Европу оргиями, разбоем и террором по отношению к неугодным.

Чезаре Борджиа получил прекрасное образование и готовился к церковной карьере. В 1492 году его отец, взойдя на папский престол, сделал его епископом г. Памплона, в 1493-м — кардиналом и архиепископом Валенсии. В 17 лет, вопреки всем церковным традициям, он стал кардиналом. Чезаре возненавидел своего старшего брата Джованни, имевшего больше земельных владений. В 1497 году герцог Гандийский исчез. Его нашли с перерезанным горлом в Тибре. Молва сочла убийцей Чезаре, приревновавшего брата к сестре. Чезаре стал самым сильным и страшным человеком в Риме. Когда ему нужны были деньги, он просто вымогал их у какого-нибудь кардинала или аристократа, пользуясь именем своего отца. По всей Италии Чезаре оставил кровавые следы.

В августе 1498 года Чезаре Борджиа сложил сан, в октябре отправился во Францию в качестве посла папы и успешно посредничал между Александром VI и королем Людовиком XII в вопросе о разводе короля, за что тот даровал ему титул герцога Валентинуа. В 1499 году Чезаре вступил в брак с сестрой короля Наварры.

Чезаре Борджиа набрал во Франции и Наварре войско из 2000 всадников и 6000 пехотинцев и с этими силами приступил к осуществлению своей мечты — созданию в Средней Италии собственного государства. К концу 1499 года он стремительным броском взял Имолу, Форли, Чезену и ряд других городов в Романье. В 1500 году Александр VI сделал сына гонфалоньером Церкви, в 1501-м — герцогом Романьи. Чезаре наводил ужас на завоеванных территориях. Он был способен пригласить противника на переговоры, а затем убить его кинжалом или с помощью яда.

В 1503 году папа и Чезаре на пиру у кардинала Орсини намеревались дать хозяину дома отравленного вина, но то ли по ошибке, то ли из-за подкупа виночерпия вино это досталось самому папе и его сыну. Папа умер через несколько дней, а Чезаре долго и мучительно болел. Придя в себя, он скрылся с верными ему людьми в неприступном замке Св. Ангела в Риме и затем смог бежать в принадлежавший Испании Неаполь, лишившись всех своих богатств и завоеваний.

В 1504 году наместник Неаполитанского королевства арестовал Чезаре и отправил в Испанию, где король Фердинанд VI заключил его в тюрьму. Однако в 1506 году Чезаре бежал в Наварру, где поступил на военную службу к брату жены. В Наварре он быстро и жестоко подавил восстание против короля.

В 1507 году его преследовала инквизиция. Но его смерть, случившаяся в том же году, кладет конец этому процессу (он погиб при осаде замка Виана).

Макиавелли посвятил Чезаре свою книгу «Государь», надеясь, что именно Чезаре (пусть кровью, жестокостью, насилием) исполнит вековую мечту многих итальянцев — создаст сильное, свободное, единое итальянское государство.

Лукреция Борджиа… Кем она была на самом деле? Легендарной интриганкой, вершившей судьбы Европы, «вавилонской блудницей», которую обвиняли в убийствах и инцесте, и отравительницей? Или незаурядной личностью, дерзнувшей вторгнуться на территорию, куда вход женщинам был запрещен, — и поплатившейся за это? Эта золотоволосая итальянка была современницей Леонардо да Винчи, Франсуа Рабле и Христофора Колумба. Она не владела кистью, не писала романов и не открывала новых земель. И тем не менее осталась в истории на века. Историки до сих пор не могут сказать, какой в действительности была эта женщина. Да что историки, если даже современники Лукреции не имели однозначного мнения на этот счет, наперебой противореча друг другу.

Что же касается фактов, то и они достаточно противоречивы.

Лукреция родилась в 1480 году. Про нее много говорили. Так, например, ходили упорные слухи о ее кровосмесительной связи с собственными отцом и братом. Подозревали даже, что она, подобно Клеопатре, ставила любовникам ужасное условие, и за одну ночь, проведенную с ней, они расплачивались жизнью на следующее утро… Однако помимо этих сплетен, возможно, не имевших под собой реальной почвы, о Лукреции Борджиа известно еще и то, что она помогала бедным, была женщиной сердобольной и религиозной. Несколько раз она даже закладывала фамильные драгоценности, пуская деньги на благотворительность, за что в Ферраре ее уважительно прозвали «матерью народа».

О детстве Лукреции достоверных сведений мало. Очевидно, она получила хорошее образование, разбиралась в музыке, живописи и поэзии, чего, собственно, и требовало ее социальное положение. Что же касается увлечений историей и алхимией, то тогда это было модным поветрием и занимались этим практически все. Ну а владение несколькими иностранными языками (кроме итальянского и латинского) свидетельствовало не столько о широкой эрудиции, сколько об объективном положении вещей — в ту эпоху Италия, Франция, Португалия, Испания, раздробленные на отдельные княжества, существовали в смешанном языковом пространстве.

Главными же «университетами» Лукреции стали придворные интриги и дворцовая жизнь, насыщенная раблезианским колоритом. А яркая красота, горячая испанская кровь и рано пробудившаяся чувственность уже к 11 годам сделали ее желанной для многих.

Нравы в те времена были незамысловатыми и жестокими. Видимо, поэтому никто не удивился, когда два первых кавалера Лукреции один за другим отправились на тот свет. Имена убийц не являлись тайной, поскольку едва ли не всем было очевидно, что и Джованни, и Чезаре питали к своей сестре не совсем братские чувства. Быть может, поэтому кардинал Родриго поспешно отправил своих сыновей учиться подальше от сестры и друг от друга — одного в Пизанский, другого в Падуанский университеты. Но это не помогло…

В 1492 году Лукреция Борджиа родила от Джованни девочку, которую тут же отдали на воспитание в крестьянскую семью. А юную грешницу незамедлительно обвенчали хоть и с титулованным, но небогатым арагонским дворянином доном Эстебаном. Это «мероприятие» было также призвано положить конец разговорам о кровосмесительной связи Лукреции с собственным отцом, который и на шестом десятке умудрялся источать неуемную жизненную энергию и сохранять живой ум. Когда же нашелся более выгодный брачный вариант, Борджиа просто откупились от сыгравшего свою роль бутафорского мужа.

По случаю превращения в том же 1492 году кардинала Родриго в Папу Римского Александра VI семья первым делом упрочила положение своих незаконнорожденных детей: Джованни получил герцогство Гандийское, Чезаре — Валенсию и Романью, а Лукреция — нового, куда более подходящего ей по положению жениха, брак с которым обеспечивал клану Борджиа необходимый политический союз с могущественным родом миланских герцогов. В то время как богатый вдовец Джованни Сфорца решил вновь жениться, Лукреции не исполнилось еще и тринадцати. Впрочем, это обстоятельство было не столь важным: будь она и постарше, ее желанием все равно никто не стал бы интересоваться. К тому же ходили упорные слухи о том, что отец выгодно использовал красоту своей дочери и, по всей видимости, далеко не всегда руководствовался в этом ее согласием. Свадьбу с Джованни Сфорца сыграли через год с подобающим событию размахом. Но уже через неделю сиятельного мужа и след простыл, а Лукреция, вопреки обычаям, за ним не последовала. Сама ли новобрачная разобралась с дражайшей половиной, или ее родня указала ему надлежащее место — неизвестно. Но Сфорца редко напоминал Борджиа о своем существовании, видимо, не желая иметь дела с семьей, за которой уже тогда тянулся шлейф недоброй славы. Пребывая в таком замужестве, Лукреция вела совершенно свободную и беззаботную жизнь. Отец обеспечил любимую дочь огромным состоянием, подарил ей дворец в дорогом квартале Рима. Дом Лукреции поражал роскошью. Был здесь и светский салон с целым сонмом поэтов, художников и музыкантов — меценатство считалось хорошим тоном во все времена.

Когда же отец семейства воцарился в Ватикане, приняв имя Александра VI, Лукреция фактически поселилась в покоях папы, ведь проживание в ватиканском дворце сулило самый большой соблазн — возможность властвовать. С тех самых пор святая обитель превратилась в эпицентр изощренного разгула, немалая роль в котором отводилась, по мнению современников, и Лукреции. Нетрудно представить, какое раздражение должны были испытывать подданные понтифика, когда, помимо прочего, его дочь принялась заправлять делами святого отца: читать папскую корреспонденцию, созывать кардиналов на коллегии, решать, кого награждать, а кого наказывать. Поведение Лукреции, равно как и попустительствовавшего ей папы, не могло не шокировать: каково было, скажем, послу иностранного государства или провинциальному епископу, добившимся приема у главы Церкви, увидеть вместо почтенного старца юную кокетку в вызывающих туалетах? Интересно, была ли Лукреция такой на самом деле? Почему отец доверял ей настолько, что позволял от своего имени решать самые сложные вопросы? Известно, что Александр VI назначил Лукрецию губернатором городов Сполетто и Фолиньо, поправ непреложное доселе правило, гласившее, что столь высокий пост мог занимать лишь мужчина с кардинальским титулом. Однако, если верить историческим свидетельствам, Лукреция выказала на этой стезе весьма недюжинные способности. Например, когда вражда между городами Терни и Сполетто грозила перерасти в кровавое противостояние, она в качестве «посла доброй воли» нашла способ примирить противников. Очевидно, Александр VI направил свою дочь в бунтующие города не случайно — был уверен в уме и исключительных деловых и организационных качествах Лукреции…

Впрочем, качества эти были присущи всему семейству Борджиа. Собственные планы Александра VI — подчинить своей власти не только все земли Италии, но и ближней Европы — требовали золота. И в этом вопросе его фантазия была неистощима. Поначалу понтифик привычно пользовался опытом предшественников: объявлял новый крестовый поход против мусульман, дабы окончательно отвоевать Гроб Господень. Это давало возможность рассылать по всему христианскому миру монахов, в обязанности которых вменялось всемерно содействовать пожертвованиям на святое дело — понятно, что собранное золото оседало в кладовых семьи Борджиа. А потом папа изобрел собственное ноу-хау: на праздники приглашались знатные вельможи и богатые священники, для которых этот пир должен был стать последним: их попросту убивали, а имущество жертв конфисковывали. К тому же под рукой всегда находился виртуозно владевший кинжалом Чезаре. Однако справедливости ради нужно сказать, что предпочтение Борджиа отдавали все-таки «бескровным методам убийства».

Яд Борджиа стал притчей во языцех — сотни лет про него слагались легенды. Папские химики изготовили для Александра VI целый арсенал чрезвычайно сильных ядов. Тут и открытие Америки пришлось как нельзя кстати: во многих составах использовались неизвестные в Европе растения и коренья, специально привезенные из Нового Света. Знаменитое вино Борджиа благодаря различной «дозировке» оказывало свое действие спустя разное время — от месяца до нескольких лет. Последствия отравления таким напитком по симптомам напоминали лучевую болезнь: у обреченного выпадали волосы и зубы, отслаивалась кожа, а смерть наступала в результате паралича дыхательного центра. В случае особой надобности в качестве быстродействующего и вернейшего средства клан Борджиа пользовался своим излюбленным ядом — без цвета и запаха и не имевшим противоядия. Особо же, как говорили, преуспели в изощренности обращения с отравой Чезаре и Лукреция. Чезаре носил смертоносный перстень, с внутренней стороны которого выступали два львиных когтя; вот они-то при необходимости и смазывались ядом. В момент рукопожатия Чезаре легко царапал руку собеседника внутренней стороной перстня и тут же его снимал. Утверждали, что помимо перстня Чезаре владел искусством разрезать отравленным ножом персик так, чтобы самому, съев одну половинку, оставаться невредимым, в то время как отведавший другую часть плода погибал в страшных мучениях.

Графу Джованни Сфорца, коему союз с юной красавицей принес сплошное разочарование и всеобщие насмешки, можно было только посочувствовать. Хотя судьба его хранила — он все еще продолжал жить, в то время как многим другим избранникам Лукреции везло гораздо меньше. А пять лет спустя некие высшие соображения снова побудили папу Александра VI выдать любимую дочь замуж — теперь ради упрочения связей с Неаполитанским королевством. Правда, на сей раз Лукреция совершенно неожиданно заявила, что в прежнем качестве возвращаться к отцу не намерена. Тогда он применил силу: ватиканские гвардейцы арестовали строптивицу и заточили в монастырь Св. Сикста.

С окончательно униженным графом Сфорца поступили еще более неприглядно, объявив его больным и вследствие этого супружески несостоятельным — причина для развода более чем очевидная.

Тем временем семнадцатилетняя Лукреция, ожидавшая официального расторжения супружеских уз в монастырских стенах, сошлась с камергером Педро Кальдесом, который был приставлен к ней для надзора. Любовникам довольно долго удавалось скрывать свои отношения. Связь их выдала лишь явная беременность Лукреции. Когда же ее заметил Чезаре, он в ярости набросился на совратителя с ножом прямо на глазах папы. Но, забрызгав кровью и ватиканский трон, и восседавшего на нем родителя, лишь ранил Кальдеса. И тем не менее шансов выжить у провинившегося камергера все равно не было: через несколько дней его труп выловили в Тибре вместе с телом любимой камеристки Лукреции, поплатившейся за недоносительство.

В мае 1498 года Лукреция родила мальчика, нареченного Джованни. На семейном совете было решено, что мать никогда не сможет взглянуть на сына, рожденного от презренного Педро Кальдеса. Но тем не менее младенца решили узаконить. Таким образом, на свет появились сразу две папские буллы: в одной Александр VI утверждал, что Джованни — сын Чезаре от связи с некой незамужней женщиной. Вторая булла — тайная — признавала, что в действительности «римский инфант» не кто иной, как ребенок самого папы. Этот документ Александр велел составить якобы с той целью, чтобы узаконить передачу внуку герцогства, на которое претендовал неуемный Чезаре. Когда стало известно о буллах, семья Борджиа в очередной раз подверглась всеобщему порицанию. А спустя год после развода с графом Сфорца Лукрецию выдали замуж за Альфонсо Арагонского, герцога Бисалью, из царствующего неаполитанского дома. Кроме политической перспективы породниться с арагонской династией, брак с 17-летним побочным сыном короля Альфонсо II сделал Лукрецию хозяйкой состояния, которому могла позавидовать любая европейская принцесса. Известно, что с князем Альфонсо Лукреция жила в мире и согласии и, казалось, была к нему очень привязана.

Впрочем, так же, как и в прежние времена, герцог Бисалья отправился к себе в Неаполь, а его супруга… вновь осталась при папе, продолжая вести привычный образ жизни.

Получилось так, что выполнить задуманное — присоединить посредством очередного брака дочери Неаполь к римским владениям — папе не удалось. Тогда он объявил зятя изменником. Относительно плачевной судьбы очередного официального супруга Лукреции сообщения исторических хроник разнятся. По одной версии, Альфонсо был кем-то ранен и, заподозрив в покушении брата Лукреции Чезаре, в свою очередь попытался избавиться от опасного родственника. Но у него ничего не получилось. Зато Чезаре по какому-то малозначительному поводу придрался к Альфонсо на семейном приеме и тут же заколол его кинжалом. По другой — старший Борджиа послал к нему наемных убийц, но покушение не удалось: Лукреция несколько месяцев заботливо выхаживала супруга. И Альфонсо совсем уже было поправился, но вот окончательно выздороветь ему не удалось. Все тот же Чезаре, разметав охрану, ворвался в его покои и собственными руками задушил несчастного принца.

После неудачи с Неаполем интересы Александра VI сосредоточились на севере Италии. В связи с чем он в который уже раз подобрал для овдовевшей дочери новый брачный вариант — теперь ее мужем должен был стать герцог Феррары Альфонсо д’Эсте.

Очередная свадьба Лукреции состоялась в 1501 году. Действо было организовано вполне в традициях тогдашнего Ватикана, как свидетельствовали очевидцы, «с такой пышностью и развратом, какового не знала даже языческая древность». Спустя недолгое время Лукреция вместе со своим мужем Альфонсо д’Эсте покинула Вечный город и, как оказалось, — навсегда.

Покинув Рим, Лукреция вела в провинциальной Ферраре более чем скромный образ жизни. Словно в наказание, последний муж оказался жутким ревнивцем и постоянно вел за женой неприкрытую слежку: в герцогском дворце она жила безвыездно, как в почетном заточении. И хотя молва по-прежнему приписывает «кровавой Лукреции» жестокие деяния (например, смерть шестерых представителей знатных феррарских семей), фактами это не подтверждается.

Достоверно известно, что к новому мужу она была равнодушна, что сохранила прежнюю красоту. «Она среднего роста, с тонкими чертами, немного удлиненным лицом, у нее слегка вытянутый нос, золотые волосы, рот крупноват, сверкающие белые зубы; грудь белая и гладкая, но достаточно пышная. Все ее существо проникнуто добродушием и веселостью», — писал один из очевидцев приезда Лукреции в Феррару.

Известно также, что интереса к жизни Лукреция не потеряла — герцогский замок быстро стал одним из самых блистательных дворов Европы. Она по-прежнему щедро поощряла деятелей искусства, особенно художников, отдавая предпочтение тем, кто писал картины на религиозные темы. И похоже, что страшная слава, витавшая над кланом Борджиа и самой Лукрецией, пугала немногих — в ее доме бывали великий итальянский живописец эпохи Ренессанса Тициан и знаменитый Лоренцо Лотто (кстати, создавший прекрасный портрет хозяйки), известные поэты того времени Никколо де Корреджо, Пьетро Бембо и Лудовико Ариосто. Последний в своем «Неистовом Роланде» посвятил Лукреции хвалебную октаву.

За несколько лет до кончины Лукреция стала очень набожной, вступила в ассоциацию мирян при ордене Св. Франциска. Она перестала принимать гостей, вместо роскошных нарядов носила искупительную власяницу. И едва ли не сутками пропадала в городском храме — возможно, предчувствовала скорую смерть.

Весной 1519 года она почти не вставала с постели: очередная беременность забрала ее последние силы. Врачи решили вызвать досрочные роды, но у роженицы внезапно начались схватки и на свет появилась недоношенная девочка, умершая в тот же день. Из-за родильной горячки не удалось спасти и мать: 24 июня 1519 года Лукреция Борджиа умерла в возрасте 39 лет, последней из скандально известного дома Борджиа. Отпевал усопшую, как говорили, последний любовник Лукреции — кардинал, живший при дворе ее мужа герцога Альфонсо д’Эсте.

Лукреция — самая большая загадка семейства Борджиа. Мы никогда не узнаем, действительно ли она была организатором убийства неугодных людей, оставаясь при этом блестящей женщиной.

На ее могильной плите высекли такие слова: «Здесь покоится Лукреция Борджиа, дочь, жена и невестка папы Александра VI».

А сейчас власти расположенного на севере Италии городка Феррара, где Лукреция Борджиа провела оставшиеся годы жизни и где находится место ее упокоения, каждый год 5 февраля устраивают в ее честь торжества, сопровождаемые красочными представлениями, карнавальным шествием и танцами. Это факт может показаться странным, если учесть все вышеизложенное. Помимо этого, осенью 2004 года в римском палаццо Росполи открылась выставка, на которую фонды 54 музеев представили 234 экспоната, посвященных династии Борджиа. Организаторы действа признавали, что история этого семейства связана с различными заговорами, убийствами и инцестом, но при всем этом сама Лукреция, по их мнению, должна быть реабилитирована. Ибо скорее всего она никого не отравила и не состояла в кровосмесительных связях со своими ближайшими родственниками. Версий, призванных возвратить прекрасной итальянке доброе имя, было выдвинуто несколько. По одной из них, Лукрецию — в отместку за обвинение в супружеской несостоятельности — оклеветал ее бывший муж Джованни Сфорца, повсюду твердивший: Папа Римский потому расторг брак своей красавицы дочери, что намерен был оставить ее для себя. После чего слухи об этом пошли гулять по свету, обрастая немыслимыми подробностями. По другой — утверждалось, что у Лукреции было несколько неудачных беременностей и она вообще осталась бездетной…

Так это было или иначе, но даже сейчас, по прошествии пяти веков, вряд ли кто-то станет спорить с тем, что Лукреция, несомненно, была частью и орудием политических интриг папы Александра VI и ее брата Чезаре, распространившего влияние семьи Борджиа на всю Италию. Подлинных же документальных свидетельств, способных пролить свет на эту историю, осталось не очень много. И тем не менее жители Феррары не оставляют надежды на то, что в один прекрасный день им все-таки удастся доказать миру, что прекрасная Лукреция стала жертвой наветов, зависти, а также непомерного честолюбия и нечеловеческой гордыни отца и брата.


Таинственные суфии

Где мудрость, утраченная нами ради знания?
Где знание, утраченное нами ради сведений?
Томас Элиот
Если человек с начала дня упражняется в суфизме,
он не достигает полуденной молитвы иначе как идиотом.
Имам Шафии

Стоит ли говорить, что человечество всегда влекло к мистике, особенно в чужой культуре! Когда мы встречаемся с упоминаниями о суфиях, приходят на ум факиры из восточных сказок. Они бедны, но могут в любой момент добыть уйму золота, излечивают все болезни, посредством своей магии вмиг переносят молодого искателя приключений в крепость, где дэв держит его невесту, и даже дают весьма дельные советы, как победить чудовище. Сказка, как известно, ложь…. Но в чем соль, если можно так выразиться, суфийских сказок? И вообще — кто такие суфии и чем вообще они так интригуют внимание человечества?!

Этот вопрос заинтересовал исследователей довольно поздно, когда расцвет мистической суфийской культуры уже прошел, большинство смогло увидеть лишь осколки ритуалов, такие как пляски дервишей «сама», хождение по углям, медитативные трансы и другие скорее экзотические, чем исторические феномены. В наши дни, когда на право духовного наставничества современного человека претендуют многочисленные религии и вероучения, слова «суфи», «суфии» и «суфизм» все еще остаются тайной за семью печатями практически для всех. Между тем, на протяжении тысячи лет сущность суфизма пытались постичь вначале ученые Ближнего и Среднего Востока, а затем и всего остального мира. Но даже сейчас утверждать, что мы знаем, кто такие суфии, мягко говоря, преждевременно. Поэтому любые попытки ответить на этот вопрос можно рассматривать как первый шаг на пути к постижению этой по-настоящему волнующей тайны…

Имеется несколько предположений относительно возникновения термина «суфи». Самое распространенное гласит, что слово «суфи» происходит от арабского слова «суф», что в переводе означает «шерсть», «власяница», «грубая шерстяная ткань». Возможно, этим словом называли людей, носивших грубые шерстяные плащи. А именно такое практичное одеяние предпочитали странствующие аскеты. Есть более изящное лингвистическое решение: термин «суфи» является производным от слова «сафо» — «чистый». Идея о том, что слово происходит от греческого «софия» — мудрость, не кажется такой уж неправдоподобной, во всяком случае, суфизм, в отличие от ортодоксального ислама, — терпимое к чужой мудрости учение. Есть также мнение, что слово «суфи» происходит от арабского слова «суффа» — «каменная скамья», где собирались сподвижники и друзья Мухаммеда. А некоторые исследователи полагают, что суфии — это племя, которое обитало в Каабе (место паломничества мусульман) и поклонялось священному камню в домусульманскую эпоху.

Мудрость, выработанную за века, суфии облекали в краткие, афористичные, легко запоминаемые притчи. Так, знакомые нам с детства сказки о Ходже Насреддине — подлинное собрание суфийской мудрости. Они легко запоминались и учили думать. Мудрость суфиев была зримой, яркой, зрелищной, не удивительно, что она привлекла огромный интерес европейцев. Западные путешественники вплоть до начала XX века впечатлялись суфизмом, как правило, становясь свидетелями совместных молений (зикр) суфийских орденов-тарикатов или ритуалов «сама». «Сама» — это массовое действо, состоящее из чтения стихов, исполнения песен и ритуальных танцев под особую музыку. Суфии ордена Маулавийа (крутящиеся дервиши) пели, вращались на месте, впадая в экстатическое состояние. «Сама» собирали огромное число зрителей, которые, будучи захвачены происходящим, присоединялись к танцам и нередко тоже впадали в транс.

Современная наука очень серьезно относится к древним психотехникам суфизма, она до сих пор не может дать рационального объяснения их тайн, ни тем более воспроизвести результат. Суфии вылечивают болезни, от которых отказалась медицина, меняют сознание, едва ли не летают по воздуху…

В энциклопедиях суфизм определяется как «религиозно-философское учение (мистико-аскетическое течение), сложившееся в рамках ислама». Его еще называют «народным исламом». Говоря о том, что суфизм «вырос» из ислама, стоит помнить: взаимоотношения суфизма с ортодоксальным исламом отнюдь не так просты и безоблачны, как может показаться на первый взгляд. Суфии — вдохновенные мистики ислама. Они считают, что «суфизм есть переживание бытия». Отречение от мира, отказ от собственной малой личности и новое обретение ее во всеобъемлющем единении с Богом — такова основная цель суфизма, достичь которую человек может только в состоянии экстатического восторга после прохождения многих «стоянок» на «пути» к высшему совершенству. Суфии — это довольно пестрая по составу группа аскетов, отшельников, дервишей и фанатичных духовных подвижников, которые в своем религиозном рвении готовы отказаться от всего во имя веры и стремятся путем праведной жизни сблизиться с Аллахом, раствориться в нем, познать его высшую божественную истину.

Для суфизма характерно сочетание метафизики с аскетической практикой. Суфии в грубых шерстяных накидках — это своеобразные «мусульманские монахи». Появились они, как и их христианские собратья, далеко не сразу, а усиление суфизма было связано (как это было и в христианстве) с определенной реакцией ревностных поборников чистоты исламской идеи на извращение этой идеи власть имущими, в первую очередь халифами и их приближенными, уже к концу VII века далеко отошедшими от норм, завещанных пророком. Правда, сам Мухаммед к аскетизму и монашеству не призывал, считая, согласно хадисам, что монашество мусульман — это джихад. Однако он относился с уважением к аскетам и видел в воздержании едва ли не наивысшую добродетель.

Некоторые исследователи считают (об этом мы уже упоминали), что суфии как таковые существовали и до ислама, но само учение определенного названия не имело. Другие утверждают, что ранний этап развития суфизма приходится на VII–X века, в это время он, отделившись от аскетизма, сложился во вполне самостоятельное религиозно-философско-нравственное учение.

У истоков суфизма — наряду с догмами Корана — стояли и некоторые другие учения. Благодаря Мухаммеду и его последователям на обширных пространствах Востока главенствующей религией стал монотеистический ислам. И именно исламу было суждено стать мостом между христианским западным миром, впитавшим в себя эллинизм и иудаизм, и мирами Будды и Лао-цзы, откуда было заимствовано само понятие «Путь» и некоторые сопутствующие этому понятию взгляды, а также медитация, используемая суфиями. Суфизм шел от практики к теории, от чувственного опыта к канонам. Он базируется скорее на познании, нежели на доктринах, и первоначально его носителями были дервиши-странники, бродившие по необъятным просторам мира от Гибралтара до Ганга. «Ветер переносит свободные семена туда, где они прорастут, если для этого есть возможность. Постороннему наблюдателю действие ветра может казаться враждебным по отношению к семенам. Но в чем же тогда функция ветра, если не в том, чтобы обеспечивать семена движущей силой, в которой они нуждаются?» Эти слова суфийского шейха Бахауддина иллюстрируют в каком-то смысле «космополитизм» суфийского знания. Так что нет смысла территориально привязывать или искать его в каком-то определенном регионе. Суфийские ордена или братства редко привязываются к месту или ко времени, ибо сама привязанность к чему-либо противоречит суфизму. Учитель может дать свою бараку (очень многозначное понятие — это и благословение, и жизненная эссенция; смысл бытия, дух; нечто, с чего все начинается) и отправить ученика за тридевять земель, и тогда идеи этого братства дадут ростки уже совсем в другом виде и месте.

Первые религиозные общины суфиев появились в Ираке (Куфа, Басра, Багдад) и Сирии, затем они быстро распространились от Испании до Индии. Но ни тогда, ни на дальнейших этапах своего развития (X — конец XII в.; XIII–XV; XVI–XVII вв.) суфизм не стал стройной, четко сформулированной и строго определенной системой взглядов. Особенно отчетливо это проявилось в период расцвета суфизма — после X века. Тогда он вобрал в себя и адаптировал идеи античной мистико-идеалистической философии и христианской теософии, соединив их с местными культовыми традициями и народными верованиями языческого толка. Среди учений, которые вобрал в себя суфизм, историки называют и неоплатонизм с его тезисом о божественной эманации, о предметах мира как зеркале, в которых отражается божественное. Несомненно также и влияние на суфизм индуизма, манихейства и буддизма. Наконец, сыграл свою роль христианский аскетизм, пример которого был столь ярким и живым, особенно в Египте и Сирии. Также суфизм был обогащен заимствованиями из иудаизма: существовали контакты между ранними аскетами Басры и еврейскими хасидим («благочестивыми мудрецами»), а в суфийской литературе вообще «благочестивцы из числа детей Израиля», частично действительно существовавшие, а частично выдуманные, были излюбленной темой поучительных рассказов. Малик Ибн Динар, глава второго поколения иракских мистиков, обильно цитирует еврейские источники. В свою очередь, отчетливые следы суфийского влияния обнаруживают стихи Шломо Ибн Габироля, написанный в 1075 году на арабском труд Бахйи «Обязанности сердца». Это произведение знаменует восприятие иудаизмом мусульманской «аскетической теологии». Переведенные на иврит «Обязанности сердца» стали самой популярной еврейской книгой о религиозном благочестии.

Все эти взаимовлияния, переработки на исламской основе породили синтез, ставший затем основой суфизма.

Таким образом, суфизм — не только продукт влияния других культур, он сам был серьезным фактором влияния на неисламскую цивилизацию. Вообще-то говоря, если присмотреться к европейской культуре, то многие значимые явления имеют восточное происхождение. XII–XIII века — время крестовых походов и Реконкисты в Испании являются также временем активного проникновения в Западную Европу культуры Востока. Следы исламского влияния отчетливо видны в архитектуре: так, например, стрельчатый, или готический, свод, давший название целому архитектурному стилю, по мнению некоторых историков, берет свое начало в арабской архитектуре. Решающее влияние на поэзию трубадуров оказала поэтическая традиция соседней арабской Испании. Великий Данте и многие из его литературных современников использовали в своем творчестве символы и выражения, заимствованные из персидской и арабской суфийской поэзии. Известный современный исследователь и интерпретатор суфизма Сейид Идрис Шах доказывает, что под явным суфийским влиянием находились Августин, Франциск Ассизский, тамплиеры, английский поэт Чосер и немецкий поэт и мыслитель Гете. Считается, что суфиями были многие великие персидско-таджикские поэты, такие как Саади, Хафиз, Омар Хайям. Сказки 1001 ночи, анекдоты о Ходже Насреддине, роман Сервантеса «Дон Кихот» — все это создано под сильным суфийским влиянием и имеет тайный, скрытый от непосвященных смысл.

Что касается науки, то некоторые из естественно-научных отраслей знания были в полном объеме заимствованы Европой у исламской цивилизации. Химия, например, до сих пор сохранила свое арабское наименование. Алхимический (и шире — герметический) бум в Европе был подготовлен сочинениями, которые стали переводиться с арабского языка на латынь начиная с XII века. В 1085 году Геральд Кремонский даже основал в Толедо специальную школу, где арабские рукописи переводились на латынь и изучались.

Если взять астрономию, то ее технические термины во всех европейских языках по большей части свидетельствуют об их арабском происхождении. В астрологии же до нашего времени названия большинства небесных тел арабские. Через мусульманских посредников в Европу попадает также множество технических изобретений: водяные и механические часы, порох, бумага, магнитная игла, астролябия и др. Относительно математики можно сказать, что не только употребляемые европейцами цифры, известные как арабские (хотя они индийского происхождения), но и целая математическая наука, неизвестная античности, — алгебра, имеют своим истоком мусульманский Восток.

Некоторые страницы произведения францисканского монаха XIII века Раймунда Луллия (по признанию многих математиков, он стоял у истоков современной комбинаторики и информатики) — причем одни из самых важных — кажутся цитатами из работ выдающегося мыслителя мусульманского Средневековья, богослова и суфийского философа Мухйи-ад-Дина Мухаммада ибн аль-Араби (1165–1240). Хотя вопрос о прямом влиянии или заимствовании идей «Величайшего Учителя» (шейх аль-акбар), как называли его исламские авторитеты, в научном мире до конца не решен и в наши дни. Но многие чертежи арабского мыслителя, да и само название его работы «Изображение окружностей, охватывающих подобие человека Творцу и сотворенному миру» явно перекликаются с содержанием работы Луллия «Великое искусство», в которой приведены чертежи и «правила пользования» логической машиной. Луллий знал арабский язык и большую часть своих трудов написал на нем, он испытывал сильное влияние суфизма. Как признавал сам Луллий, его «Повесть о любящем и любимом» написана по суфийскому образцу. «Луллий не только изучал суфизм практически, занимаясь определенными упражнениями, но и передал это знание дальше…» — отмечает Идрис Шах.

Идеи суфизма стремительно распространялись и по всему мусульманскому миру, несмотря на открытую, а порой и яростную борьбу с ним официального духовенства. Суфии пытались указать людям прямой путь к Богу, и это вызвало враждебное к ним отношение исламских богословов-ортодоксов. Суфии стали подвергаться преследованиям, и среди них появились мученики, пострадавшие и даже казненные за свои убеждения. Но, как это уже не раз бывало в истории человечества, репрессии только повышали интерес к запретному и преследуемому учению, оно становилось более массовым. В этих условиях ортодоксальные исламисты нашли единственно правильный выход: признали учение суфиев одной из ветвей ислама и таким образом легализовали его. Со временем к суфиям привыкли. За свою святость и преданность вере, за ревностное служение Аллаху и жертвы ради него они приобрели уважение мусульман, видевших в контакте с дервишами, в подаянии и услужении им верное средство приобщиться к их святости, приблизиться к Аллаху. Постепенно суфии стали чувствовать себя в исламском мире более уверенно; официальные власти признали их и, более того, стали широко использовать их авторитет и призывы подчиниться воле Аллаха.

К IX веку суфизм обрел зрелые черты, появились весьма любопытные социальные образования — своеобразные центры суфизма в виде постоялых дворов для странствующих суфиев. Эти обители назывались ханака, или рибат, и служили неофициальным клубом по интересам. В ханака какое-то время жили и обменивались духовным опытом ищущие Знания, сюда же приходили отшельники-аскеты и ученики. Таким образом, разнообразные духовные практики становились доступными большему числу желающих и как следствие, происходила их систематизация и описание. Таким образом, община-ханака сочетала в себе одновременно несколько функций: мечети, караван-сарая, школы и базара.

Если ранний суфизм существовал как бы параллельно с жизнью обычных людей, то «развитой» суфизм — максимально этой обычной жизни бежал. Не отказываясь от традиционных общемусульманских практик, мистики сдабривали их экзотическими упражнениями вроде сорокадневного поста в могильной яме или моления вниз головой. Кроме того, желая посвящать как можно больше времени духовным упражнениям, мистики отказывались от создания семьи и активного участия в общественной жизни. Ученик не обучался в традиционном понимании, а овладевал в меру своих сил и способностей предлагаемым методом, внимая учителю, наблюдая за ним и повторяя его действия.

Но даже самым необычным людям понадобились некие правила, когда они стали проживать на одной территории. Скорее всего, первые правила общежития в ханака сначала имели хождение в устной форме, определяясь традиционными нормами сосуществования под одной крышей и отношениями «хозяин — ГОСТЬ». Но в XI веке появляется подробный кодекс, приписываемый знаменитому хорасанскому мистику Абу Саиду Абу-аль-Хайру Май-хани (967—1049). Каждый из десяти пунктов кодекса был подкреплен ссылками на Коран и касался повседневных мероприятий. Это рекомендации к совместному проведению всех мероприятий. Например, не рекомендовалось даже покидать ханака, не оповестив перед этим собратьев. То есть в объединении суфийских мистиков появляются характерные черты религиозного ордена. Вообще, сходство суфиев с христианскими монашескими орденами — или, точнее, рыцарско-монашеских орденов с суфиями — настолько бросается в глаза, что не заметить этого невозможно. Например, тамплиеры, будучи христианами, много почерпнув из восточной мудрости, не обошли своим вниманием и суфийскую систему. Считается, что помимо очевидных, декларируемых целей, как, например, защита христианских паломников, у тамплиеров были и некие тайные цели. Одна из них — делать все возможное для налаживания связей между христианством и исламом. Существует ряд документальных подтверждений того, что, несмотря на постоянные военные столкновения между воинствами христиан и мусульман в Святой земле, существовали — и весьма тесные — контакты между тамплиерами и некоторыми исламскими братствами Востока. Известно, что тамплиеры подписывали тайные договоры с мусульманской сектой исмаилитов, что и было продемонстрировано несколько раз во время стычек между арабскими и тамплиерскими частями, в которых обеими сторонами было продемонстрировано истинно рыцарское отношение друг к другу. Также были контакты и с братством ассасинов, тайным братством, ответвлением исмаилитов, сформировавшимся около 1090 года под руководством Хасана ас-Саббаха — «Старца горы». И уж точно существовала определенная связь с суфизмом. Поэтому организация братства Нуасуфиев и его правила весьма походили на организацию и правила тамплиеров.

Расцвет суфийской традиции совпадает по времени с расцветом ордена Храма. Однако самые знаменитые суфийские братства возникли между XII и XIV веками. Истинным веком суфизма называют XII век. Поэтому весьма вероятно, что именно в этот период тамплиеры, выполняя миссию, о которой говорилось выше, тщательно собирали всю возможную информацию о духовных аспектах ислама. Теоретики раннего суфизма, как и многие другие восточные мудрецы, считали целью своего учения нравственное совершенствование человека, а не создание массовых организаций, участвующих в политической жизни стран и народов. И именно политическая «незаангажированность» учения привлекла к нему крупнейших интеллектуалов исламского Возрождения — ученых и поэтов. Также влекла их и глубокая терпимость этого учения, допускающего любой, лишь бы искренний, Путь к Богу! Этот сильный гуманистический порыв открыл суфизму путь к сердцам европейцев.

Тогда много говорили о наследовании традиций религии Авраама через Мелхиседека. Это наследие, как считают некоторые ученые, постепенно превратилось в основополагающие учения христианства, ислама и иудаизма. И именно св. Бернард и тамплиеры якобы должны были воссоединить их. Однако успеха в воссоединении этих ветвей религиозного авраамического учения тамплиерам не было суждено достигнуть. Хотя им удавалось поддерживать постоянные контакты с исламом и воспринимать некоторые его положения, о чем уже говорилось выше. Через секты ессеев и каббалистов тамплиеры восприняли также некоторые элементы иудаизма — и все это, вместе взятое, определенным образом стимулировало духовность жителей Запада в течение всех последующих веков. Впоследствии много времени посвятили изучению суфийских практик и правил также мальтийские рыцари, но эта история принадлежит уже не Средневековью.

Постепенно на отношения внутри духовного сообщества ханака переносится модель патриархальных отношений внутри обычной семьи: старший по возрасту шейх — отец, ученики одного возраста — старшие братья, более молодые — младшие. Иначе говоря, в кругу общины происходит постепенное разграничение функций, как среди учителей, так и среди учеников, то есть формируется иерархическая лестница, основанная на послушании старшим.

Ханака меняется, ее устройство усложняется. Само духовное сообщество шаг за шагом все более обособляется, подчеркивая свою элитарность и избранность в обладании духовным знанием. Теперь в него так просто не войти. Чтобы стать его членом, нужно пройти испытательный срок и обряд посвящения. И теперь ханака начинает взаимодействовать со светской властью и во многих регионах получает от нее поддержку и финансирование. Но, несмотря на появление иерархии, впрямую называть суфийские объединения орденами не очень корректно. Суфизм создает иерархию во главе с шейхом, но учитывает существование неких скрытых духовных лидеров. В настоящем ордене Великий магистр один.

Кроме осевших в ханака остаются странствующие суфии, их-то, как правило, и знают как легендарных странствующих дервишей и бродячих мудрецов, у которых есть ответы на все вопросы. Всем известен суфийский термин «дервиш». Это слово обозначает нищего, который ходит от двери к двери, прося подаяние. Полагают, что первоначально слово произносилось как «дарвиз» и происходило от «даравиз» — «тот, кто держится за дверь». Когда слово «дервиш» используют для обозначения духовной нищеты и нужды в Боге, оно синонимично словам «суфий» и «факир», и потому при переводе на персидский язык арабское «факир» замещается на персидское «дервиш». Суфийская традиция рассматривает странствующих дервишей как ищущих и минимально связанных с миром, а осевших в ханака — как нашедших и связавших себя с миром. Эти две категории как бы дополняют друг друга: странствующие суфии приносят в ханака новые методы мистического познания, а в ханака знания систематизируются и сохраняются. Путешествие является основной духовной практикой странствующего суфия и символизирует его отказ от привязанностей и потребностей. В пути с собой у него только необходимый минимум вещей: посох, молитвенный коврик и сосуд для омовения. Внешней целью его путешествия могут быть либо хадж, либо посещение ханака для встречи и обмена знанием.

Суфийские идеи внесли в ислам глубинную духовность, смягчив его жесткий рационализм, заставили по-иному взглянуть на человека, его роль и место в обществе и природе.

Помимо интеллектуального суфизма — этого царства теологической и теософской философии — в тесном взаимодействии с ним развивался суфизм прагматический, также представленный многими течениями и направлениями, которые, в принципе, сводятся к двум основным школам. Обе они разработали «на практике» и философски обосновали идею возможности интуитивного общения с божеством, воплотив ее в реальные психотехнические приемы.

В позднее Средневековье и потом отношение к суфизму нередко менялось от государственной поддержки к неприятию ортодоксальным мусульманством. Примерно в 1740 году Мухаммед ибн-Абд аль-Ваххаба, основатель ваххабистского движения, вновь начал кампанию против суфизма, обвиняя его в идолопоклонстве. Его последователи разрушили множество могил шейхов в Аравии. В Турции влияние суфизма было огромным, существовало множество суфийских общин. В XX веке светское националистическое правительство Ататюрка запретило суфийские братства и проведение массовых обрядов у могил шейхов.

К 1920 году все мусульманские страны, за исключением Турции, Персии, Саудовской Аравии и Афганистана, были завоеваны и обращены в колонии. С разрушением структуры местного самоуправления суфийские братства начали играть важную роль и во многих местах стали очагами сопротивления. Отношение колониальных властей к ним было двояким: с одной стороны, они боялись влияния религиозных лидеров, с другой — осознавали, что, заключив мир с религиозной властью, получат относительно стабильную обстановку. Так, французские завоеватели укрепили суфийский орден Рахмани, чтобы он превратился в повсеместную церковь. А британцы широко взаимодействовали с многими суфийскими общинами в Пенджабе, тем самым закрепляя их власть.

Сегодня суфийский ислам, вобравший в себя мудрость еврейской Каббалы, духовную глубину брахманизма и Лао-цзы, тайные обряды европейских рыцарских орденов, противостоит воинствующим радикалам-мусульманам, многие суфийские шейхи воюют с исламским фундаментализмом не щадя сил. Суфии понимают: либо что внешняя (со стороны немусульманских стран) борьба с фундаментализмом может привести к тому, что ислам будет запрещен, подобно нацистской идеологии, без различия теологических тонкостей. Если же победит ваххабизм, тогда будут запрещены суфийские ордена, как носители опасной ереси вольнодумства. Потому что суфизм в первую очередь учит верующего мыслить, а фундаментализм запрещает не то что самостоятельно мыслить, но даже изучать комментарии к Корану — чтобы лишние мысли не появились в голове.

Суфизм — это живая религия. Чтобы понять это, достаточно посетить, например, Пакистан в период какого-нибудь традиционного праздника. В этой стране очень лояльное отношение к суфизму со стороны властей, и нередко во время обрядов у могилы шейха присутствуют отцы города с губернатором во главе. Вполне здравомыслящие умеренные мусульмане в своих представлениях о мире во многом «совпадают» с суфиями.

Все сказанное относится к историческим судьбам суфийского учения, однако не дает ответа, как стать суфием. «Суфи нельзя стать — им нужно быть! И первая цель суфийского учения — помочь человеку, не знающему о том, что он суфи, постичь свою суфийскую сущность», — говорит современный суфийский мудрец Идрис Шах.

«Быть суфи означает быть таким, каким ты был до того, как появился в этом мире», — сказал по этому поводу знаменитый суфи, багдадский шейх Абу-Бакр ас-Шибли.

«Я никогда не принадлежал ни стране, ни государству, ни кругу друзей, ни моей семье. Еще юношей я уже ясно осознал бесплодность надежд и чаяний, исполнения которых большинство людей добиваются всю жизнь», — писал Альберт Эйнштейн, сам не догадываясь, как по-суфийски это звучит.

Иранский теоретик и историк суфизма ал-Худжвири из Газни еще в XI веке предвидел судьбу своего учения. Он писал в книге «Раскрытие скрытого за завесой», что на Земле во все времена жили и будут жить несколько тысяч «тайных суфи», причем многие из них даже не будут догадываться о совершенстве своего состояния.

Именно эти люди придают истории человечества определенную направленность, обеспечивая ее приближение к Истине.

Путь к своей цели «тайный суфи» может пройти с учителем, и тогда он, возможно, будет более легким, приятным и скорым. Но этот же путь может быть пройден самостоятельно, ибо великие суфийские учителя прошлого — Ибн-Араби, Манайи, Хайям, Саади, Аттар, Руми, Хафиз, Джами, Ансари и многие другие — оставили на нем свои знаки для идущих вослед. Но этот самостоятельный путь окажется, возможно, более трудным, отягощенным колебаниями и сомнениями… Когда же первая цель достигнута, и человек осознал себя, ему начинает открываться иной мир, иная Вселенная, та самая, что, по словам ал-Худжвири, скрыта за завесой людской суеты.

Вторая и главнейшая цель суфийского учения — помочь суфию в его восхождении к Истине. Путеводная звезда в этом движении едина для всех суфи, и имя ей Любовь. Значение Любви в суфийском мировоззрении так огромно, что великий шейх ибн-Араби и его последователи называли суфийское мировоззрение «религией Любви».

Мистические практики суфиев, их методы психотехники сейчас очень популярны в разных странах. Суфийская традиция обогатила мир своей поэзией, музыкой и притчами, наслаждаться которыми можно независимо от вероисповедания. Методы обучения суфиев популярны среди современных духовных искателей из-за своей динамичности и изящества. Трудно представить современного человека, живущего в пещере, не обремененного никаким имуществом. Но суфийская традиция дает широкую трактовку понятия «бедность». Очень хорошо об этом сказал Кушайри: «Суфий ощущает себя бедняком, когда богат, смиренным, когда могущественен и неприметным, когда знаменит». Он также замечает, что тот, кто не просто владеет вещами, а ценит их, рано или поздно станет их пленником и будет недоступен для божественного мира. Современный суфий не отказывается от благ материального мира, более того, во многих современных суфийских школах необходимый этап обучения — это достижение благосостояния. Потому что нет особой заслуги быть скромным, когда ты просто не можешь себе позволить роскошь. В суфийской традиции нет потакания слабостям, это путь для трудолюбивых и выносливых.

«Окруженный стеной сад Истины» — так назвал свою книгу Санайи, великий суфи и поэт из Хоросана. Нужно попытаться найти дверцу в этой стене и открыть ее. Удается это не всем. Попав в конце своей жизни под мощное влияние суфийской поэзии, Сергей Есенин писал:

…В Хоросане есть такие двери,
Но открыть те двери я не мог.

Путь в сад Истины у каждого свой, и найти его непросто, но искать необходимо. И в завершение — современная суфийская притча. Возможно, она не столь изящна, как притчи эпохи аль-Газали, но поможет понять суть современных суфиев.

«Маленькая лягушка угодила в глубокую колею на дороге. Она долго прыгала, пытаясь выбраться, наконец обессилела. Ее старшая сестра сидела сверху, но ничем не могла ей помочь. На дороге появился человек, он склонился над лягушками и заговорил на их языке. Старшая лягушка поведала ему про их беду. Человек разогнулся и посмотрел вдаль.

— Скоро твои мучения кончатся, — сообщил он маленькой лягушке. — Вон едет огромный грузовик!

В тот же миг маленькая лягушка выскочила из колеи».


«Старец горы» и ассасины

Рай покоится в тени сабель.

Хасан ас-Саббах, «Старец горы»

Имя ассасинов, или хашишинов, секты таинственных убийц, некогда возникшей на мусульманском Востоке, во все времена внушало ужас. Они своим презрением к смерти и настойчивостью в достижении цели сумели внушить трепет правителям. Они расправлялись с любым, кто был противен их вере или ополчался на них. Они объявляли безжалостную войну любому мыслившему иначе, запугивая его, а чаще убивая, — язык кинжала красноречивее уговоров. Их имя с давних времен вызывало трепет, потому что означало скорую неминуемую смерть из-за угла. С жертвами асса-сины расправлялись неожиданно, исподтишка. Секретная террористическая организация с жесткой внутренней иерархией и дисциплиной, фанатичной преданностью своим лидерам в результате своей деятельности и окружавшей ее мистической атмосферы приобрела влияние, совершенно не соответствовавшее ее численности. Лет двадцать назад авторы немецкой «Энциклопедии Бертельсмана» с удивлением отметили: «Некоторые военизированные подпольные организации в исламских странах, ведущие борьбу против „неверных“, считают своими предшественниками средневековых ассасинов». Тысяча лет прошла, а дело их живо! Так кто же они, ассасины?

По отношению к традиционному исламу ассасины составляли секту внутри секты — низаритское ответвление исмаилитского крыла шиитского толка, секту, достаточно сильную, чтобы образовать собственное государство, существовавшее больше полутора веков (до 1256 года) на территории нынешнего Ирана. Во главе их стоял человек, носивший титул «Горного Старца», — Хасан Рашид ад-Дин ас-Синан ас-Саббах. Низариты, боровшиеся за свое существование во враждебном им (и притом исламском) окружении, стали применять жестокий террор, направленный на мусульман других толков. Кроме того, сирийские низариты участвовали также и в открытой, и в тайной войне с крестоносцами. Исполнителями терактов были «хашишийун» (употребляющие гашиш), которые прославились в Европе под именем ассасинов (во французском, а потом и в других европейских языках это слово приобрело значение «убийца»).

Ислам и Коран, в отличие от Библии, накладывают строгий запрет на употребление вина. Если в христианстве существует своего рода культ вина, доставшийся в наследство от иудаизма, то мусульманство, призывая к полному отказу от алкоголя, не отвергает наркотиков. В священных книгах ислама — Коране и других религиозно-философских источниках Средневековья наркотики (опиум, гашиш) не упоминаются. Так же как и в Ветхом Завете, речь там идет исключительно о ритуальных благовониях — шамм (араб.). Обращаясь к исламской истории, мы обнаруживаем употребление наркотиков в ритуальной практике суфиев — мусульманских религиозных мистиков — и среди членов террористического ордена ассасинов. У первых — приблизительно с XIV века, времени, когда достижение экстаза для суфиев из цели превратилось в самоцель. У вторых — с момента их возникновения в феодальной Персии XI века. Очевидно, что и в более раннее время в мусульманской бытовой культуре употребление наркотиков без алкоголя не осуждалось исламом.

Итак, само понятие «ассасин» неразрывно связано с именем исмаилитского проповедника Хасана ас-Саббаха, основателя и духовного наставника тайного братства убийц. Родился Хасан ас-Саб-бах около 1050 года в персидском городе Кум. Став сторонником исмаилитов, он знал, что выбирает долгую беспощадную борьбу. Враги будут грозить со всех сторон. Хасану было 22 года, когда его приметил глава исмаилитов Персии — и не ошибся.

Но кто такие «исмаилиты» и где корни конфликта между ними и прочим исламским миром? Еще в середине VII века среди мусульман появились «шииты». Так стали называть сторонников Али, двоюродного брата и зятя Мухаммеда. После убийства Али вокруг шиитов сплотились все недовольные властью. Теперь халифами становились лишь арабы из рода Омейдов. Их незаконная власть, считали шииты, была главной причиной неурядиц в стране. Лишь прямые потомки пророка могли быть стражами истины и закона. Вожди шиитов — имамы, являясь потомками Али по прямой линии и, значит, восходя к пророку, — имели право на власть.

В 765 году в шиитском движении наметился раскол. Когда умер шестой имам, сменивший Али, его преемником был выбран не старший сын Исмаил, а младший. Это привело к бунту. Недовольные считали, что традиция прямого наследования нарушена, и остались верны Исмаилу. Их-то и назвали исмаилитами. Начиная от сына Исмаила Мухаммеда они вели отсчет ветви «скрытых имамов» и боролись за возрождение их власти. Совершенно неожиданно их проповедь снискала успех. К ним по разным причинам влекло самых разных людей. Правоведы и богословы были убеждены в правоте притязаний Исмаила и его прямых наследников. Люди ученые не могли пройти мимо изощренных философских толкований веры, предложенных ими. Беднякам же больше всего нравилась идея деятельной любви к ближним, которую провозгласили исмаилиты, и понятная программа действий.

Толкуя тексты Корана, проповедники то и дело смущали умы слушателей и разжигали их любопытство неприметными намеками и оговорками, повторяя раз за разом: «По сему поводу исмаилиты полагают…» То, «что они изрекали, противно религии», — признавал позднее Хасан ас-Саббах — один из самых рьяных их последователей. Возразить исмаилитам было невозможно, они умели вывернуть любую истину наизнанку и переиначить ее, готовы были произнести любую ложь, чтобы очернить собеседника. Как вспоминал в своей автобиографии Хасан ас-Саббах, таинственный проповедник, увлекший его новым учением, всякий раз «опровергал мои верования и подтачивал их».

В X веке исмаилиты основали свой халифат, названный в честь Фатимы, дочери пророка и вдовы Али. Со временем их власть настолько окрепла, что в 969 году армия Фатимидского халифата — он располагался в Тунисе — вторглась в Египет и, захватив страну, основала город Каир, новую столицу. В период расцвета этот халифат охватывал Северную Африку, Египет, Сирию, Сицилию, Йемен и священные города мусульман — Мекку и Медину. Впрочем, к середине XI века власть фатимидских халифов уже пошатнулась. Однако исмаилиты упрямо верили, что только они — подлинные хранители идей пророка, хотя все, кто боролся с ними, считали, что «цель же их была одна — во что бы то ни стало разрушить ислам».

Будущий основатель ордена ассасинов увидел в исмаилизме большой потенциал для реализации своих планов. Пройдя путь духовного воспитания под руководством опытных проповедников, Хасан ас-Саббах поднялся на достаточно высокую ступень в братстве. Но ему этого было мало. Он стремился к высшему руководству. И тогда Хасан принял решение создать свою собственную организацию, которая будет выполнять только его волю. В качестве плацдарма он выбрал горную крепость Аламут, которая находилась в горах Эльбруса, близ Каспия. Скала Аламут, что в переводе с местного наречия означает «Гнездо орла», на фоне гор казалась естественной природной крепостью. Подходы к ней были перерезаны глубокими ущельями и бушующими горными потоками. Выбор ас-Саббаха во всех отношениях оправдывал себя. Нельзя было представить более выгодного в стратегическом отношении места для создания столицы — символа тайного ордена. В 1090 году Хасан занял ее, сумев проповедью привлечь гарнизон на свою сторону. Он превратил Аламут в религиозный и политический центр будущего исмаилитского государства. Позднее хашашины также захватили ряд крепостей в горах Курдистана, Фарса и Альбурса, а также несколько замков на западе — в горных районах Ливана и Сирии. Своей целью Хасан ас-Саббах провозгласил уничтожение власти сельджуков и освобождение Ирана от их господства.

Ас-Саббах установил в Аламуте для всех без исключения очень суровый образ жизни. Первым делом он демонстративно, в период мусульманского поста Рамадан, отменил на территории своего государства все законы шариата. Он наложил строжайший запрет на любое проявление роскоши. За малейшее отступление грозила смертная казнь. Ограничения касались всего: пиров, потешной охоты, внутреннего убранства домов, дорогих нарядов и т. п. Так богатство теряло всякий смысл. Зачем оно нужно, если его нельзя использовать? На первых этапах существования Аламутского государства ас-Саббаху удалось создать нечто, похожее на средневековую утопию, которой не знал исламский мир и о которой даже не задумывались европейские мыслители того времени. Таким образом, он фактически свел на нет разницу между низшими и высшими слоями общества. По мнению некоторых историков, государство исмаилитов-низаритов сильно напоминало коммуну, с той разницей, что власть в ней принадлежала не общему совету вольных тружеников, а жесткому авторитарному духовному лидеру-вождю. Сам ас-Саббах подавал своим приближенным личный пример, до конца своих дней ведя чрезвычайно аскетичный образ жизни. В своих решениях он был последователен и, если того требовало дело, бессердечно жесток.

Объявив о создании государства, ас-Саббах отменил все сельджукидские налоги, а вместо них приказал жителям Аламута строить дороги, рыть каналы и возводить неприступные крепости. По всему миру его агенты-проповедники скупали редкие книги и манускрипты, содержавшие различные знания. Ас-Саббах похищал или приглашал в свою крепость лучших специалистов из различных областей науки, начиная от инженеров-строителей и заканчивая медиками и алхимиками. Хашашины смогли создать систему фортификации, которая не имела себе равных, а их концепция обороны вообще на несколько веков опередила свою эпоху. Сидя в своей неприступной горной крепости, ас-Саббах отправлял убийц-смертников по всему государству Сельджукидов. Но к тактике этой — изолированию террористов-самоубийц — ас-Саббах пришел не сразу. Существует легенда, согласно которой он принял такое решение благодаря случаю.

Во всех концах исламского мира по поручению ас-Саббаха, рискуя собственными жизнями, действовали многочисленные проповедники его учения. В 1092 году в городе Сава, расположенном на территории сельджукидского государства, проповедники хашашинов убили муэдзина, опасаясь, что тот выдаст их местным властям. В отместку за это преступление по приказу Низама аль-Мулька, главного визиря сельджукидского султана, предводителя местных исмаилитов схватили и предали медленной мучительной смерти. После казни его тело показательно протащили по улицам Савы и на несколько дней вывесили на главной базарной площади. Эта казнь вызвала взрыв негодования и возмущения в среде хашашинов. Возмущенная толпа жителей Аламута подошла к дому своего духовного наставника и правителя государства. Легенда гласит о том, что ас-Саббах поднялся на крышу своего дома и громогласно произнес: «Убийство этого шайтана предвосхитит райское блаженство!» Не успел ас-Саббах спуститься в свой дом, как из толпы вышел молодой человек по имени Бу Тахир Аррани и, опустившись на колени перед ас-Саббахом, изъявил желание привести в исполнение вынесенный смертный приговор, даже если при этом придется заплатить собственной жизнью. Ранним утром 10 октября 1092 года вооруженному отравленным кинжалом Бу Тахир Аррани удалось проникнуть на территорию дворца визиря. Спрятавшись в зимнем саду, он терпеливо ждал свою жертву. Во время обычной прогулки визиря, окруженного приближенными, Аррани, улучив удобный момент, подскочил к визирю и нанес ему по меньшей мере три удара. Стража подоспела слишком поздно. Прежде чем убийца был схвачен, визирь уже умер. Стража практически растерзала Аррани, но смерть Низама аль-Мулька стала символическим сигналом к штурму дворца. Ассасины окружили и подожгли дворец визиря.

Смерть главного визиря государства Сельджукидов вызвала настолько сильный резонанс во всем исламском мире, что это невольно подтолкнуло ас-Саббаха к очень простому, но, тем не менее, гениальному выводу: можно выстроить весьма эффективную оборонительную доктрину государства и, в частности, движения исмаилитов-низаритов, не затрачивая значительных материальных средств на содержание большой регулярной армии. Необходимо было создать свою «спецслужбу», в задачи которой входило бы устрашение и показательное устранение тех, от кого зависело принятие важных политических решений; «спецслужбу», которой ни высокие стены дворцов и замков, ни огромная армия, ни преданные телохранители не могли бы ничего противопоставить, чтобы защитить потенциальную жертву.

Прежде всего следовало наладить механизм сбора достоверной информации. К этому времени у ас-Саббаха во всех уголках исламского мира уже действовало бесчисленное количество проповедников, которые регулярно сообщали ему обо всех событиях. Однако новые реалии требовали создания разведывательной организации качественно иного уровня, агенты которой имели бы доступ к высшим эшелонам власти. Хашашины одни из первых ввели понятие «вербовка». Имам — вождь исмаилитов — обожествлялся, преданность единоверцев ас-Саббаху делала его непогрешимым; его слово было выше закона, его воля воспринималась как проявление Божественного разума. Исмаилит, входящий в разведывательную структуру, считал выпавшую ему долю проявлением высочайшей милости Аллаха. Ему внушалось, что он появился на свет лишь для выполнения своей «великой миссии», перед которой меркнут все мирские соблазны и страхи. Благодаря фанатичной преданности своих агентов ас-Саббах был информирован обо всех планах врагов исмаилитов, правителей Шираза, Бухары, Балха, Исфахана, Каира и Самарканда. Однако организация террора была немыслима без создания продуманной технологии подготовки профессиональных убийц, равнодушие к собственной жизни и пренебрежительное отношение к смерти которых делало их практически неуязвимыми. В своей штаб-квартире в горной крепости Аламут ас-Саббах создал настоящую школу по подготовке разведчиков и диверсантов-террористов. К середине 90-х годов XI века Аламутская крепость стала лучшей в мире академией по подготовке тайных агентов узкого профиля. Действовала она крайне просто, тем не менее достигаемые ею результаты были весьма впечатляющими.

Из Аламута Хасан рассылал проповедников, которые вербовали новых сторонников. А вслед за проповедниками шли воины, силой ломая сопротивление непокорных. Когда же и воины терпели поражение, в путь отправлялись смертники — фид аи. Они проникали повсюду, неся смерть недругам «горного старца».

О Хасане ас-Саббахе уже при его жизни ходили легенды: говорили, что он постоянно пребывал в Аламуте, составляя письма и руководя военными и дипломатическими операциями. На протяжении всех этих лет он лишь дважды выходил из дома и дважды поднимался на крышу собственного дворца. До конца жизни — а умер он 90-летним стариком — ему удавалось скрывать от своих подданных свои болезни и немощи. В тяжелый момент ас-Саб-бах отослал своих дочерей и жену в отдаленную крепость, где они пряли пряжу, и уже не вернул их назад. Говорят, что этот поступок стал прецедентом: после этого исмаилистские вожди, руководя военными действиями, никогда не держали при себе женщин, что отличалось от обычной мусульманской практики. Своих сыновей он казнил одного за другим: первого по обвинению в убийстве, которое, как позднее выяснилось, оказалось ложным. Другой сын, Мухаммед, скорее всего был наказан на основании строгого хадиса, который осуждает на смерть за повторное нарушение. Когда приверженцы ас-Саббаха составили для него генеалогию, возводящую его чуть ли не к пророку, он выбросил ее в воду, заявив, что предпочел бы быть любимым слугой имама, чем его недостойным сыном.

Старец горы (вернее, первый из «старцев» — некоторых его преемников и вождей низаритов в Сирии европейцы называли так же) искренно считал, что захват и обращение в «истинную веру» близлежащих к Аламуту городов, а также утверждение низаритской доктрины в Сирии — лишь начало всеобщей революции против суннитских ценностей. Являясь главой государства, Хасан ас-Саб-бах обладал неограниченной политической и духовной властью. Его учение «Д ават — и — джад ид», лишенное сложных философских конструкций, свойственных исмаилитскому учению как таковому, и понятное людям всех сословий, стало официальной религией его последователей.

Более двухсот лет ассасины держали в страхе весь Ближний

Восток. Одетые в белые одежды, подпоясанные красными поясами, что символизировало готовность принять мученичество во имя веры, ассасины проникали повсюду, приводя в исполнение решения своего лидера.

Одним из первых от кинжалов ассасинов пал уже упоминавшийся здесь визирь Малик-шаха Низам аль-Мульк, который долгое время был другом «старца», а потом стал его злейшим врагом. Вернемся к дням юности ас-Саббаха. Жили-были трое подающих надежды юношей… Когда в молодости Хасан ас-Саббах учился в медресе города Нишапур, он подружился с двумя молодыми людьми. Однажды они поклялись друг другу, что тот, кто первым добьется успеха в жизни, поможет остальным. Никто из них не знал тогда, что один из трех друзей станет визирем, другой — предводителем религиозной секты, а третий прославится как великий поэт. Это были Низам аль-Мульк, Хасан ас-Саббах и Омар Хайям. Первым добился успеха Низам. Он стал визирем сельджукского султана Малик-шаха, правившего в Персии. Помня о договоре, Низам помог друзьям. Омара, который не стремился к высоким постам и богатству, он обеспечил достаточными средствами, чтобы тот мог безбедно жить в родном городе, заниматься науками и поэзией. Хасану Низам дал место при дворе. Но время и придворная служба накладывают свой отпечаток на людей и меняют их. В какой-то момент Низаму показалось, что Хасан претендует на его место. Более искушенный в придворных интригах, он добился от султана, чтобы Хасана отправили в ссылку. Неудачливый царедворец уехал в Египет, где стал последователем исмаилитов и вскоре организовал секту ассасинов. Султан Малик-шах, занятый борьбой с внешними врагами, достаточно долго не уделял должного внимания сепаратистам. Однако после убийства своего визиря он решил покончить со своими противниками и возглавил войско, двинувшееся на подавление восстания исмаилитов. Однажды утром, проснувшись в своем шатре, он обнаружил у изголовья воткнутый в землю кинжал. Султан понял намек и оставил исмаилитов в покое, что, однако, не спасло его впоследствии от гибели от руки убийцы-смертника.

Предание гласит о том, что по приказу Хасана ас-Саббаха на воротах крепости Аламут была прибита бронзовая табличка, на которой выгравировали имя Бу Тахира Аррани (первого погибшего адепта), а напротив — имя его жертвы: главного визиря Низама аль-Мулька. С годами эту бронзовую табличку пришлось увеличить в несколько раз, так как список составлял уже сотни имен: визирей, князей, мулл, султанов, шахов, маркизов, герцогов и королей.

С конца XI до середины XII века жертвами исмаилитов стали многие политические деятели, в том числе два аббасидских халифа — ал-Мустаршид и ар-Рашид. Ходили слухи, что Ричард Львиное Сердце нанял ассасинов для покушения на французского короля и Конрада Монферратского.

О покушении на Филиппа II историкам неизвестно, а смерть Конрада может служить примером феноменальной преданности и самопожертвования ассасинов, которые ужаснули современников. 28 апреля 1192 года маркграф Конрад Монферратский, один из вождей крестоносцев, король Иерусалима и соперник английского короля Ричарда I Львиное Сердце, заехал пообедать к епископу Бовэ Филиппу де Дре. На обратном пути, когда он возвращался домой верхом в сопровождении небольшого эскорта, на узкой улочке Тира в рядах менял двое мужчин нанесли ему множество ножевых ран. Один из них тут же был убит охраной. Второй скрылся незамеченным, но, узнав, что Конрад только ранен, пробился к нему и нанес смертельный удар, а потом умер под пытками, признавшись, что заказчиком убийства был… Ричард Львиное Сердце. Но все летописи, доведшие до потомков подробности тех событий, не сомневаются, делом чьих рук было убийство влиятельного франка. Это были ассасины. Их глава якобы еще задолго до этих событий внедрил обоих в окружение Конрада, где они, как мнимые христианские новообращенные (причем именно Конрад был крестным отцом одного из них), из-за своей набожности пользовались всеобщей любовью. Речь идет о распространенной у шиитов практике, называемой такыйя. Ее принцип заключался в том, что внешне необходимо придерживаться взглядов окружающего тебя общества, но на самом деле полное доверие и подчинение необходимо выражать только своему лидеру. Убийство Конрада в столь важный момент истории государства крестоносцев на территории Палестины и Малой Азии можно считать показательным для ассасинов. Публичное убийство одного из вождей крестоносцев произвело неизгладимое впечатление на современников. Для раннего Средневековья практика тайных заговоров, в результате которых сильные мира сего погибали от яда или предательства на поле брани, была обычным делом. Однако открытое убийство, возведенное в политический принцип, — это было визитной карточкой ассасинов.

Информированные люди при дворах тогдашних властителей отнюдь не находились в плену средневековых предрассудков, предпочитая давать всему вполне логичные объяснения. В то время как полуграмотные крестоносцы испытывали суеверный ужас перед могуществом Старца горы, один из немецких летописцев изложил историю с убийством Конрада на вполне доходчивом для нас языке логики. Как оказалось, Конрад захватил торговое судно, принадлежавшее исмаилитам. Их вождь, Старец горы, дважды требовал возврата корабля и перевозимого им груза. На деле же бальи города Тир Бернар дю Тампль, сообщая Конраду о судне с богатым грузом, заверял, что мог бы завладеть им таким образом, что «никто никогда ничего бы не узнал». Тогда, добавляет хронист, «однажды ночью он приказал утопить матросов в море», а потом свалил это убийство на одного из многочисленных мелких правителей палестинских земель. Ярость Старца горы могла утолить лишь смерть Конрада. Любопытнее всего, что Старец… сам изложил всю эту историю в своем письме, адресованном герцогу Австрийскому.

До сих пор точно не известно, как Хасан добивался такой невероятной, можно сказать, абсолютной преданности. Один из самых известных источников — рассказ знаменитого путешественника Марко Поло, достоверность которого, правда, ставится под сомнение многими исследователями. Что же за историю рассказал своим читателям Марко Поло? Вот главы из его книги.


ГЛАВА XLI

Здесь описывается Старец гор и его ассасины

«В стране Мулект в старину жил Старец гор. Мулект значит: жилище арамов. Все, что Марко рассказывал, то и вам передам; а слышал он об этом от многих людей. Старец по-ихнему назывался Алаодин. Развел он большой, отличный сад в долине между двух гор; такого и не видано было. Были там самые лучшие на свете плоды. Настроил он там самых лучших домов, самых красивых дворцов, таких и не видано было прежде; они были золоченые и самыми лучшими на свете вещами разукрашены. Провел он там каналы; в одних было вино, в других молоко, в третьих мед, а в иных вода. Самые красивые на свете жены и девы были тут; умели они играть на всех инструментах, петь и плясать лучше других жен.

Сад этот, — толковал Старец своим людям, — есть рай. Развел он его таким точно, как Мухаммед описывал сарацинам рай: кто в рай попадет, у того будет столько красивых жен, сколько пожелает, и найдет он там реки вина и молока, меду и воды.

Поэтому-то старец развел сад точно так, как Мухаммед описывал рай сарацинам; и тамошние сарацины верили, что этот сад — рай. Входил в него только тот, кто пожелал сделаться ассасином. При входе в сад стояла неприступная крепость; никто на свете не мог овладеть ею, а другого входа туда не было. Содержал Старец при своем дворе всех тамошних юношей от двенадцати до двадцати лет. Были они как бы его стражею и знали понаслышке, что Мухаммед, их пророк, описывал рай точно так, как я вам рассказывал. И что еще вам сказать? Приказывал Старец вводить в этот рай юношей, смотря по своему желанию, по четыре, по десяти, по двадцати, вот как сперва их напоят, сонными берут и вводят в сад; там их будят».


ГЛАВА XLII

Как Старец гор воспитывает и делает послушными своих ассасинов

«Проснется юноша и, как увидит все то, что я вам описывал, поистине уверует, что находится в раю, а жены и девы во весь день с ним: играют, поют, забавляют его, всякое его желание исполняют; все, что захочет, у него есть; и не вышел бы оттуда по своей воле. Двор свой Старец держит отлично, богато, живет прекрасно; простых горцев уверяет, что он — пророк; и они этому поистине верят.

Захочет старец послать куда-либо кого из своих убить кого-нибудь, приказывает он напоить столько юношей, сколько пожелает, когда же они заснут, приказывает перенести их в своей дворец. Проснутся юноши во дворце, изумляются, но не радуются, оттого что из рая по своей воле они никогда не вышли бы. Идут они к Старцу и, почитая его за пророка, смиренно ему кланяются; а Старец их спрашивает, откуда они пришли. „Из рая, — отвечают юноши и описывают все, что там, словно как в раю, о котором их предкам говорил Мухаммед; а те, кто не был там, слышат все это, и им в рай хочется; готовы они и на смерть, лишь бы только попасть в рай; не дождутся дня, чтобы идти туда“.

Марко Поло в своем рассказе о Старце гор, услышанном почти через 200 лет после описанных событий, ни разу не упоминает гашиша. Дважды он говорит, что юношей опаивают, вызывая сон: „их напоят, сонными берут и вводят в сад; там их будят“, „приказывает он напоить столько юношей, сколько пожелает, когда же они заснут, приказывает перенести их в свой дворец“. Таинственный напиток, быть может, и имел в своей основе каннабис (коноплю), и вызывал он сказочные сновидения: рай обещанный пророком Мухаммедом, — но кратчайшая дорога в рай, пролегала через героическую смерть в битве с неверными.

Так ли это все было на самом деле? После падения государства низаритов в XIII веке за изучение их истории взялись персидские историки. Один из них, знаменитый Ата Малик Джувайни (писал около 1260 года) смог в свое время ознакомиться с некоторыми книгами в низаритской библиотеке Аламута сразу после взятия монголами города, до того как был отдан приказ о его разрушении. То, что архивы низаритов практически не сохранились, а их историей занялись их традиционные противники, не могло не наложить отпечатка на последующую интерпретацию истории иранских и сирийских низаритов. Западные историки вначале приступили к изучению ассасинов с точки зрения крестоносцев. Автор одной из самых авторитетных летописей периода крестовых походов, Вильгельм Тирский, говорил, что ему еще неизвестно происхождение названия „ассасин“. Постепенно рассказы европейцев дополнялись сведениями поздних арабских историков. В конце XVIII века Сильвестр де Саси окончательно определил место ассасинов в рамках мусульманской истории и отождествил их с исмаилитами.

В 1818 году венский писатель Жозеф фон Хаммер-Пургшталль опубликовал книгу „История ассасинов“. Вскоре ставшая популярной в Западной Европе, она была переведена на французский (1833) и на английский (1835) языки. Легенда об ассасинах была использована фон Хаммер-Пургшталлем против тайных обществ вообще и в частности против иезуитов и масонов. Антиклерикализм XIX столетия нуждался в зловещих параллелях, и они были найдены. В 30-х годах XX века книга Хаммер-Пургшталля о средневековых убийцах-наркоманах еще оставалась главным источником сведений об этом религиозном течении. Связь ассасинов и гашиша с тех пор стала общим местом.

Слово „ассасин“ имеет четыре разных толкования. Кроме „Иавав“, что означает по-арабски „убийца“, „хулиган“, „буян“; „asas“ — „фундамент“, „основа“, „последователи Хасана“ и, наконец, „hash?shiyya“ или, возможно, „hash?shiyy?n“» — то есть человек, употребляющий одурманивающую коноплю, гашиш. Последняя трактовка является наиболее распространенной. Вот что утверждает известный английский арабист XIX века, переводчик «1001 ночи» Э. У. Лейн: «Слово хашшаш означает „курильщик (или пожиратель) конопли“ — оскорбительная кличка. Так называют обычно шумных людей и скандалистов (мн. ч. хашшашын). От этого слова произошло наше английское „asasin“ (наемный убийца)».

Термин «ассасин» использовали не только христиане и иудеи, но и некоторые мусульманские писатели. Затем возник вопрос: почему, собственно, это название пристало к низаритам? Упоминавшийся выше Сильвестр де Саси, известный французский арабист начала XIX века, был первым европейским исследователем, который сначала связал гашиш с насилием и с «ассасинами». Тот самый де Саси, которого в группе других ученых Наполеон привез в Египет изучать обычаи и нравы мусульманского Ближнего Востока, тот самый де Саси, что испытал воздействие гашиша на себе. В 1809 году Сильвестр де Саси высказал идею, что загадочный «напиток» Старца гор из «Путешествия» Марко Поло, благодаря которому он вводил своих ассасинов в «рай» и тем самым делал их абсолютно послушными, и был гашиш.

Но вскоре де Саси отверг предположение, что низариты использовали гашиш, чтобы ввести фидаев в состояние, необходимое для совершения публичных убийств. Долгое терпеливое выслеживание жертвы и использование любой удобной возможности для совершения убийства исключает применение любого наркотика в качестве одномоментного стимулятора. Сегодня считается, что враги намеренно уподобляли низаритов наркоманам, подчеркивая низменность и иррациональность их действий.

Но все же гашиш имел место в подготовке фидаев на этапе «предварительной обработки» — для создания осязаемых райских видений фидаи должны были проникнуться мыслью, что рай есть и он доступен после выполнения воли Горного Старца. Мусульманские авторы были уверены, что фидаи должны были проходить какую-то особую подготовку. Ибн-ал-Джаузи писал, что Хасан ас-Саб-бах приглашает к себе простака и кормит его орехами, кориандром и медом, чтобы стимулировать его умственные способности. Затем Хасан рассказывает ему о страданиях семьи пророка, напоминает, как харииты (одна из ранних исламских экстремистских сект) приносили свои жизни в жертву, сражаясь с врагами, и говорит собеседнику, что тот должен по крайней мере столь же охотно пожертвовать жизнью за истинного имама.

Историк Абдель Рахман из Дамаска в своем труде «Искусство лжи» описывал еще один способ обмана последователей и запугивания врагов. В одном из залов Аламутской крепости над скрытой в каменном полу ямой было установлено большое медное блюдо с аккуратно вырезанной по центру окружностью. По приказу ас-Саббаха один из хашишинов прятался в яме, просовывая голову через вырезанное в блюде отверстие, так что со стороны, благодаря искусному гриму, казалось, будто она отсечена. В зал приглашали молодых адептов и демонстрировали им «отсеченную голову». Неожиданно из темноты появлялся сам ас-Саббах и начинал совершать над «отсеченной головой» магические жесты и произносить на непонятном языке таинственные заклинания. После этого «мертвая голова» открывала глаза и начинала говорить. Ас-Саббах и остальные присутствующие задавали вопросы относительно рая, на которые «отсеченная голова» давала более чем оптимистические ответы. После того как приглашенные покидали зал, помощнику ас-Саббаха отрубали голову и на следующий день выставляли ее напоказ перед воротами Аламута.

Или другой эпизод: доподлинно известно, что у ас-Саббаха было несколько двойников. На глазах у сотен рядовых хашишинов двойник, одурманенный наркотическим зельем, совершал показательное самосожжение. Таким способом Старец горы якобы возносился на небеса. Каково же было удивление хашишинов, когда на следующий день ас-Саббах представал перед восхищенной толпой целым и невредимым.

Неизвестно, так ли все было или это пропаганда врагов, но желающих вступить в братство исмаилитов было немало. Из них отбирались только самые убежденные. Ас-Саббах сделал процесс вступления в орден очень сложным. Примерно из двухсот кандидатов к завершающей стадии отбора допускали максимум пять-десять человек. Перед тем как попасть во внутреннюю часть замка, кандидату сообщалось о том, что, если он приобщится к тайному знанию, обратного пути из ордена у него не будет.

Одна из легенд гласит о том, что ас-Саббах, будучи человеком разносторонним, имевшим доступ к разного рода знаниям, не отвергал чужого опыта, считая его желанным приобретением. Так, при отборе будущих террористов он воспользовался методикой древних китайских школ боевых искусств, в которых отсеивание кандидатов начиналось задолго до первых испытаний. Молодых юношей, желавших вступить в орден, держали перед закрытыми воротами от нескольких суток до нескольких недель. Только самые настойчивые оставались у ворот, и их приглашали во внутренний двор. Там их заставляли несколько дней впроголодь сидеть на холодном каменном полу, довольствуясь скудными остатками пищи, и ждать, порой под ледяным проливным дождем или снегопадом, когда их пригласят войти внутрь дома. Время от времени на внутреннем дворе перед домом ас-Саббаха появлялись его адепты из числа прошедших первую степень посвящения. Они всячески оскорбляли, даже избивали молодых людей, желая проверить, насколько сильно и непоколебимо их желание вступить в ряды хашишинов. В любой момент молодому человеку позволялось подняться и уйти восвояси. Лишь прошедшие первый круг испытаний допускались в дом Великого Владыки. Их кормили, отмывали, переодевали в добротную, теплую одежду… Для них начинали приоткрываться «врата иной жизни».

Ряды также пополнялись за счет детей, которых покупали у нищих родителей и воспитывали в духе абсолютной преданности и беспрекословного повиновения. Ученик давал клятву, что никогда не предаст «братьев», не изменит тайным заповедям, открытым ему. Его тщательно проверяли и лишь после этого решали, станет ли он проповедником, тайным агентом или пополнит ряды смертников. Для того чтобы успешно выполнить задание, требовалось долго готовиться. Фидаи изучали иностранные языки, актерское мастерство, искусство изменения внешности. В зависимости от поставленной задачи они меняли вероисповедание, становились дервишами, солдатами, торговцами, лекарями и даже монахами, проникая в самые охраняемые дворцы и замки.

Среди историков и сегодня основным предметом дискуссий остаются два вопроса: справедливо ли обвинять в том или ином убийстве исмаилитов и в чьих интересах совершались эти злодеяния? «За исключением редких случаев, мы никоим образом не можем быть уверены, что каждое отдельное убийство было в действительности делом рук исмаилитов, так как те же методы борьбы пользовались успехом и среди их противников. И даже в тех случаях, когда низариты открыто брали на себя ответственность за злодеяние, они могли поступать так исключительно из политических соображений», — писал выдающийся исследователь истории низаритов Маршалл Ходжсон. Случай с убийством маркграфа Конрада Монферратского, описанный выше, — яркий пример подобных сомнений. Историки могут спорить, осуществили ли ассасины это убийство в силу тех причин, о которых написал в письме герцогу Австрийскому Старец горы, или они действовали по наущению короля Англии, с которым ас-Саббах заключил соглашение.

Однако в любом случае «цивилизационной» подоплеки в практике убийств не было. Убийства представлялись низаритам эффективным способом ведения политики, не более того. Со многими христианскими правителями они поддерживали вполне дружеские отношения. Историки полагают, что в один момент сирийские низариты по договоренности с орденом тамплиеров готовы были даже перейти в христианство. Король Иерусалима Анри граф Шампанский (1166–1197), которого по распространенной, но ошибочной версии сделали очередной жертвой ассасинов, не только не погиб от их руки, но и удостоился в 1194 году торжественного приема в свою честь в горной крепости Масйаф, центре сирийских низаритов. Там преемник Хасана ас-Саббаха, очевидно, демонстрируя дружеское участие в делах молодого христианского короля, предложил ему свои услуги, смысл которых сводился к устранению его врагов в порядке личного одолжения. В разное время низариты заключали тактические союзы и с суннитами, и с ортодоксальными шиитами, и с христианами, а на последнем этапе своего существования — и с монголами.

Хасан ас-Саббах умер в 1124 году в возрасте около 90 лет. Смерть основателя братства практически не повлияла на его дальнейшую судьбу, настолько продуманной и четкой была его структура. Последователи и преемники «горного старца» расширяли территорию влияния, захватывали и строили новые крепости. Между 1090 и 1256 годами в Аламуте сменилось восемь повелителей. Трое первых, возглавлявшие низаритов с 1090 по 1162 год, утвердили низаритскую общину в роли независимой силы: была предпринята неудачная попытка свержения суннитской власти в Иране.

Во второй период, с 1162 по 1210 год, низаризм подвергся радикальной перестройке со стороны имамов, которые отвергли мусульманское общество в целом и замкнулись в рамках собственного духа и учения, стремясь обрести внутренний мир и спокойствие с опорой на оригинальное эзотерическое толкование исламских ценностей.

В завершающий период, с 1210 по 1256 год, эта попытка потерпела полный провал, и низариты устремили все свои усилия на достижение другой цели: они пожелали влиться в суннитское общество как одно государство среди множества прочих держав. Это была последняя попытка выжить политически и организационно. К 1256 году иранские крепости низаритов были разрушены монгольскими войсками под предводительством Хулагу-хана. Монголы расправились с ассасинами. «От них не осталось более и следа», — радостно отметил историк Джувейни, пребывавший на службе у монгольских ханов. А в 1273 году укрепления в Сирии были уничтожены мамлюкским правителем Бейбарсом I. После того как были разрушены горные цитадели, сдавшиеся гарнизоны были поделены между монгольскими военачальниками. Однако вскоре пришел приказ уничтожать всех исмаилитов без разбора. Началось их поголовное истребление. В Кухистане монголы окружили 80 тыс. человек и перебили всех. Суннитские вожди и привезенные монголами ученые с любопытством обследовали уникальную библиотеку Аламута, прежде чем предать ее огню. Не следует думать, что ожесточенность монголов была обусловлена какой-то особой ненавистью к низаритам. Два года спустя участь Аламута разделил Багдад, который был восстановлен только в XX веке, а в начале XXI чуть было вновь не был разрушен.

Но секта исмаилитов уцелела, хотя с XIII по XIX век исмаилитская община находилась в рассеянии. Когда в 1841 году имам Ага Хан I вместе со своими единомышленниками навсегда покинул Иран, его последователи остались без руководства. Это привело к распаду многих исмаилитских общин. Центр имамата был перенесен из Ирана в Британскую Индию, где имам пользовался поддержкой государства.

Сейчас потомки исмаилитов-ассасинов мирно живут в Восточной Африке, Индии, Пакистане, Иране, а также составляют большинство населения Горно-Бадахшанской автономной области Таджикистана. Но методы, использовавшиеся древними ассасинами, живы и поныне. и сегодня мусульмане-фундаменталисты убивают ради того, чтобы побыстрее оказаться в раю, обещанном тем, кто примет смерть мученика за веру.


Ересь альбигойцев

В истории человечества есть немало страниц, которые со временем обросли тайнами и легендами, до сих пор будоражащими воображение. Плодотворнейшей почвой для всякого рода легендарности и таинственности, бесспорно, является существование различных течений, противостоящих официальным церковным догматам. Различные тайные общества, еретические течения и мистические доктрины порождают желание разгадать их загадки.

Со школьной скамьи мы помним, что самым, пожалуй, мрачным институтом в системе средневековой католической церкви была так называемая святая инквизиция. В ее истории немало мрачных тайн. Но каковы обстоятельства зарождения этой зловещей организации?

В действительности история инквизиции неразрывно связана с трагедией, разразившейся на юге Франции в начале XIII века. В огне крестового похода против катаров (больше известных под названием альбигойцев) — последователей ереси, охватившей на рубеже XII–XIII веков восток Пиренейского полуострова, юг Франции, Северную и Центральную Италию, — выковался механизм уничтожения идейных противников средневековой духовной монополии.

Сложно не согласиться с тем, что феномен ереси катаров-альбигойцев все еще плохо известен широкой публике. Однако он представляет собой во многих отношениях уникальное явление в западной истории. Катары… Кто же они? Маги — колдуны? Хранители сокровенных тайн человечества? А может быть, это люди, осмелившиеся по-иному, не так, как того требовала официальная церковь, взглянуть на сущность мироздания?

Есть мнение, что «альбигойская ересь» была одним из первых политических движений в средневековой Европе — из разряда тех, которые в XX веке назовут сепаратистскими.

Сочинений на тему ереси альбигойцев много, однако дело сильно затрудняет то, что большинство из них включает значительную долю бездоказательных измышлений, либо принадлежащих непосредственно авторам, либо почерпнутых последними из народного фольклора. Между тем, подлинная история катаров достойна не только интереса, но, возможно, и восхищения. Она вряд ли нуждается в приукрашивании.

Сам термин «катары» — греческого происхождения, в переводе его можно истолковать как «чистые», или «просветленные». По мнению ряда исследователей, катаризм в форме учения попал в Западную Европу либо с Балкан, либо из Святой земли — Палестины, причем носителями этих идей выступали купцы, путешественники, паломники, ученые, возможно, даже рыцари-крестоносцы, возвращавшиеся из поездок и походов на Ближний Восток.

По всей вероятности, катаризм сформировался на базе еще более древнего учения — манихейства. Оно возникло в Персии, на территории современного Ирана. Само название происходит от имени создателя религиозной доктрины — мистика-проповедника Мани (216–276). Последний утверждал, что основу мироздания составляет борьба двух начал: доброго и злого. Человечество издавна является одним из важнейших объектов вечного космического поединка. В самом человеке удивительным образом сопряжены и Добро — человеческая душа, и Зло — материальная телесная оболочка. Задача праведного человека, по мнению Мани, — во что бы то ни стало порвать с материальным миром. Проповедник увлек за собой множество последователей. Его учение распространилось далеко за пределы Ирана. Однако пророк не смог порадоваться успеху своего дела: он был казнен. Но зерна учения и после смерти основателя продолжали давать обильные всходы, сторонники дуализма появились и в Европе.

На юге Франции, в Провансе и Лангедоке, последователи Мани — катары предприняли попытку создать организацию, влияние и мощь которой грозили уничтожить могущество католической церкви сразу в трех ипостасях:

во-первых, как монополиста в области вероисповедания; во-вторых, как величайшего коллективного феодала; в-третьих, в качестве самой могущественной в средневековой Европе политической организации, способной действовать без каких-либо ограничений во всех странах католического мира. На первый взгляд, ситуация в Лангедоке в конце XII века представляется уникальной. Земли между реками Рона и Гаронна издавна славились светскими традициями, образованностью, жизнелюбием местного населения. Еще с римских времен здесь процветали литература и искусство. Жители приморских городов снискали славу удачливых и смелых купцов; провансальское рыцарство отличалось утонченностью манер и доблестью. Тем не менее, это пышущее оптимизмом общество стало почвой для крайне аскетического учения.

Что же произошло? Неужели игра судьбы? Случайность или происки неких тайных сил?

Случайность — вряд ли, в этом случае катары не смогли бы снискать широкой поддержки во всех слоях общества. Что касается второго предположения, то здесь следует признать существование определенных сил, которые обеспечили катаризму последующее триумфальное шествие. Как ни странно, подобной силой стала… сама католическая церковь. Ее представители — как высшего, так и низшего звена — зачастую потворствовали своим далеко не духовным чаяниям. До нашего времени дошли песни провансальских трубадуров, в которых бичуются пороки католических монахов и епископов: в них нашли отражение алчность, разврат, лицемерие, пренебрежение пастырскими обязанностями. Местные буржуа и гордые феодалы не желали терпеть подобного соседства, тем более они не желали безропотно сносить разнообразные церковные поборы.

Не последнюю роль в процессе распространения ереси сыграла давняя традиция веротерпимости, утвердившаяся здесь еще с римских времен. Крупные местные феодалы, такие как графы Тулузские, Фуа, Комменж, рассматривали покровительство инакомыслию как проявление собственной независимости от французской короны.

Ко всему прочему, катарская церковь имела в глазах прижимистых лангедокцев значительный плюс: она была чрезвычайно дешевой. Ее адепты не требовали внушительных пожертвований, не строили пышных храмов.

Наконец, искреннюю симпатию у современников вызывала сама подвижническая жизнь проповедников нового религиозного движения.

Что же представляла собой эта великая «неистребимая ересь катаров» (другое ее название — «альбигойская» — происходит от одного из ее центров на французском юге — города Альби)? Наши скудные знания о религиозных представлениях катаров-альбигойцев основываются на материалах инквизиционных допросов и на редких, часто неполных, произведениях самих «еретиков». Ядро веры составляли положения, близкие взглядам азиатских манихеев-дуалистов.

На рубеже новой и старой эры на Востоке с завидной регулярностью появлялись оригинальные философские системы и рождались новые религиозные воззрения (в том числе и христианство). При стабильной ситуации и отсутствии контактов на межэтническом и межконфессиональном уровне новые учения, вероятно, привели бы всего лишь к возникновению изолированных сект типа иудейской общины ессеев. Однако завоевательные походы Александра Македонского, последовательная и неумолимая экспансия Рима, бурное развитие международной торговли привели в движение огромные массы людей, и это имело далеко идущие последствия. Римляне попадали на чужбину в составе армий завоевателей, обитатели Восточного Средиземноморья и Малой Азии — в качестве рабов, многих свободных людей увлекала вперед погоня за выгодой, но были и те, кто совершал далекие путешествия в поисках тайных знаний и Истины.

Все это приводило европейцев к знакомству с эзотерическими воззрениями чуждых народов, а мистическая окраска восточных мифологических систем не только не отталкивала неофитов, но способствовала повышению их привлекательности и популярности среди завоевателей. Римляне были исключительно веротерпимы: богов завоеванных ими народов они немедленно включали в свой пантеон, и часто те имели в самом Риме не меньше поклонников, чем традиционные боги Олимпа (например, египетская богиня Исида или персидский бог Митра).

Христиане стали печальным исключением из правил: отказ признать богом правящего императора обрекал их на преследование римских властей. Бурные контакты победителей и покоренных народов имели своим неизбежным следствием появление новых синтетических философских систем, в которых тезисы иудейской Библии подвергались переосмыслению с позиций античной философии, а ученые раввины, оперируя понятиями и положениями своих оппонентов, пытались соединить ветхозаветную мифологию с учениями греческих стоиков, платоников и пифагорейцев. Так возникали многочисленные гностические течения христианства.

В Ктесифоне в семье последователей одной из таких сект («крестильников») и родился Мани (около 210 года н. э.). Будущий пророк был воспитан в атмосфере мистики и религиозного фанатизма, в молодости принимал участие в таинствах, посвященных персидскому богу Митре, а позже стал христианским пресвитером. Изучив современные ему философские системы, Мани сделал первую попытку создания собственной доктрины и под именем Параклеита начал проповедовать при дворе персидского царя Спора (Шапура I). Затем он совершил путешествие в Индию и Китай, где познакомился с даосскими и буддийскими представлениями о мире. На обратном пути Мани попал в плен, но был выкуплен богатой вдовой. Отсюда происхождение прозвища, которое получили последователи нового пророка, — Дети вдовы. Результатом этого путешествия стала новая философская система, представлявшая собой синтез христианства с буддизмом и зароастризмом.

Дьявол в учении Мани признается силой, по могуществу равной Богу, его диалектической противоположностью, необходимой для существования Вселенной. Бог и дьявол сражаются за господство над миром, душа и тело человека являются полем этой великой битвы. Состоящая из света душа устремлена к Богу, но тело его тянется к дьяволу. Целью человеческого существования Мани объявил постепенное освобождение божественной сущности (души) от пут материи посредством самоотречения и воздержания. Христос же не является ни Богом, ни человеком, Он — ангел, явившийся, чтобы указать единственный путь к спасению через полное отрешение от материального мира. Прекрасный, сотканный из света облик Христа окружает и терзает беспросветный мрак. Эта скорбь божественного начала и является символом крестной муки, которую, конечно, не мог испытывать принявший человеческий образ бесплотный Ангел. Поэтому крест был для Мани не символом искупления, а орудием позорной казни, подвергнуться которой состоящий из света Христос не мог по определению. Крещение Мани объявил не имеющим смысла и бесполезным: ведь производится оно над несмышлеными детьми и потому не предохраняет от будущих грехов.

В конце IV века манихеи появились в Испании, столетием позже — в Византии, где их называли павликианами. Однако жестокие гонения заставили манихеев уйти в подполье. Несколько веков спустя они вновь вышли на свет в Болгарии и Чехии. Там они приняли имя богомилов. В XI веке проповедники с Востока принесли манихейскую ересь в Ломбардию, Аквитанию, Прованс и Лангедок, оттуда идеи катаров («чистых») проникли в Орлеан и Фландрию.

Подобно своим историческим предшественникам-манихеям, катары утверждали, что весь материальный мир есть порождение

Демиурга (Сатаны) — Бога Зла. Бог добр, он не мог быть создателем столь несовершенного и порочного мира. Лишь невидимая человеческая душа — творение Доброго Бога, но она томится в оковах телесной оболочки, заключенная в нее опять же Дьяволом. Путь из неволи, по мнению еретиков, указал Христос. Не случайно сами катары называли себя «добрыми христианами», особо почитали Евангелие от Иоанна, послания апостола Павла, главной своей молитвой считали «Отче наш».

Еретики осмеливались утверждать, что Христос не является ни Сыном Божьим, ни настоящим человеком. Он — ангел, пришедший указать людям путь к спасению через полное отвержение всех связей с материальным миром. Поэтому, по их мнению, люди не могли причинить ему физического вреда, а значит, и распятия никакого не было, а Евангелие — вымысел чистой воды. Разумеется, альбигойцы отрицали и непорочное зачатие Девы Марии, которую вообще считали существом бесполым, как и всех святых.

Катары призывали: во имя жизни вечной следует пренебречь потребностями бренного тела. Они осуждали культ креста, который был в их глазах лишь орудием позорной пытки, не признавали Воплощения и Воскресения Христова во плоти, отвергали крещение водой, признавая крещение светом, не верили, что во время причастия хлеб превращается в тело Господне.

Таким образом, катаризм отвергал основные постулаты католической доктрины, содержащиеся в «Символе веры».

Что же касается самого института католической церкви, то он, как и всякое другое творение этого мира, признавался еретиками порождением Сатаны. По той же причине катары отвергали многие общепринятые нормы. Всякий труд объявлялся напрасным, поиск материальных благ — никчемным и даже опасным. В стремлении к материальным благам человек обрекает свою душу на очередное воплощение, но уже в другом теле; это значит, что душа лишается вечного блаженства и вновь претерпевает мучения этого мира.

Еретики были чрезвычайно воздержанны. Согласно наставлениям по их розыску, которые давались инквизиторам, катаров можно было определить по бедной темной одежде и истощенной фигуре. Альбигойцы отвергали брак, поскольку следствием его является умножение телесных оболочек — тюрем для бессмертных душ. Это положение еретического вероучения стало пищей для воспаленной фантазии монахов-инквизиторов. Те инкриминировали катарам «свальный грех», содомию (гомосексуализм), принуждение женщин к совершению абортов. Впрочем, такие же обвинения звучали в адрес почти всех сект. Более того, документы процессов свидетельствуют, что еретики, в массе своей, отличались чистотой нравов и оправдывали название своего братства.

О ритуалах альбигойцев известно немного. По всей видимости, сведения о них погибли в огне костров инквизиции вместе с их хранителями. Мы знаем, что главный обряд назывался Consolamentum (Утешение). Получивший Сonsolamentum объявлялся либо «утешенным», либо «облаченным». Инквизиторы особо охотились за такими, называя их «совершенными еретиками». По ходу обряда уже получивший «утешение» налагал руку на голову вновь посвящаемого и произносил соответствующую молитву. Тем самым дух новообращенного получал возможность впредь не воплощаться в телесной оболочке.

«Совершенным» запрещалось есть все продукты животного происхождения, кроме рыбы. Причиной такого отношения к животным была уверенность альбигойцев в том, что души людей после смерти переселяются в животных.

Обряд Consolamentum проводился днем в ясную погоду или в ярко освещенном помещении. Подобно манихеям Персии, катары рассматривали свет как проявление Бога Добра. Перед смертью все альбигойцы получали от «совершенных» обряд Consolamentum, перед которым они должны были непременно разорвать узы брака, если дьявол попутал вступить в него. А уж если предсмертное утешение получал «совершенный», то он должен был дать клятву, что никогда не касался женщины. «Облаченный» был обязан вести крайне аскетичный образ жизни. Поэтому многие принимали утешение на смертном одре. Известны случаи, когда принявшие Consolamentum в состоянии тяжелой болезни, в предвидении скорой смерти, неожиданно поправившись, сознательно умерщвляли себя: одни доводили себя до голодной смерти, другие добивались смертельного переохлаждения, растягиваясь на холодных каменных плитах после долгого сидения в горячей ванне.

На рубеже XII–XIII веков на юге Франции катары несмотря на то, что сами осуждали существование католической церкви, создали собственную «антицерковь». Катарское духовенство состояло из «совершенных» мужчин и женщин. Часто на дорогах Прованса можно было встретить двух бредущих бедно одетых путников. Они были истощены долгими постами и тяготами путешествия; лишь глаза лучились какой-то неземной радостью.

Дар убеждения был присущ проповедникам катаров, ибо они сами были доказательством правоты своего учения. Им удавалось донести сложные богословские положения до сердца и неграмотного виллана (крестьянина), и умудренного знаниями образованного горожанина. Силы внушения альбигойцев опасались даже самые стойкие и неподатливые католики. Один монах-инквизитор сказал, что он согласился бы лучше пробыть целый год между пятью сотнями чертей, нежели четырнадцать дней в доме, где есть хотя бы один катар. Суровая жизнь миссионеров редко перемежалась короткими периодами отдыха в мужских или женских молельных домах. Но и там «добрые христиане» оставались подлинными аскетами, проводя дни в постах и молитвах.

В XII веке в Европе сформировалась иерархия катаров. Их церковь имела свою структуру. В южной Франции к началу XIII века было, по крайней мере, три диоцеза (епархии): Тулузский, Каркассонский и Альбигойский. Уже в 1167 году в городе Сен-Феликс-де-Караман состоялся катарский собор, упорядочивший деятельность «антицеркви». Во главе каждого диоцеза стоял епископ из числа старцев — уважаемых пожилых «совершенных». Епископу в управлении помогали два священника, именуемые «старшим» и «младшим» сыновьями. Когда умирал епископ, его место занимал «старший» из сыновей, а «младший», соответственно, становился «старшим». Собрание старцев избирало нового «младшего сына» из своей среды. Следователи святой инквизиции верили в тайное существование катарского папы, резиденция которого, по смутным слухам, находилась где-то в Боснии. Однако бесспорных доказательств этого так и не было найдено. Никакие пытки не могли заставить еретиков дать по этому вопросу сколь-нибудь точную информацию. Вряд ли этот «папа» вообще существовал. Скорее всего, центральным органом «антицеркви» являлся собор епископов.

К концу XII века катаризм стал влиятельным религиозным движением. Раймонд V граф Тулузский писал: «Она (ересь) проникла повсюду, она посеяла раздоры во всех семьях, разделив мужа и жену, сына и отца, невестку и свекровь. Сами священники поддались заразе, церкви опустели и разрушаются. Что до меня, то я делаю все возможное, дабы остановить сей бич, но чувствую, что моих сил недостаточно для выполнения этой задачи. Самые знатные люди моей земли поддались пороку. Толпа последовала их примеру, и ныне я не осмеливаюсь и не могу подавить зло».

Действительно ли альбигойская ересь была столь ужасна и представляла серьезную опасность для всей западноевропейской цивилизации? В этом случае у папы и крестоносцев на самом деле не было выбора и жестокие преследования еретиков были жизненно необходимы. Стоит рассмотреть влияние, которое оказала ересь катаров на жителей Лангедока, Прованса, Аквитании и Тулузы.

Аквитания, Лангедок, Прованс — в то время это были очаги просвещения и изысканной культуры, самые цветущие области Европы, резко выделявшиеся на фоне всеобщего фанатизма и невежества. Здесь появились первые певцы любви — трубадуры и менестрели. Герцоги Аквитании и графы Пуату вставали с трона, чтобы встретить «короля поэтов» — трубадура Бертрана де Вентадорн, простолюдина, сына то ли пекаря, то ли истопника. Здесь родился воспетый в рыцарских романах культ Прекрасной Дамы, лицезрея которую (опасный для официальной религии прецедент!), герой испытывал райское блаженство и рядом с которой не оставалось места даже для Бога.

Лишь позовите — и помощь подам
Из состраданья к вашим слезам!
Платы не надо — ни ласк, ни речей,
Даже обещанных вами ночей, —

обращался к Прекрасной Даме Пейре де Барджак. «Я не думаю, что Любовь может быть разделенной, ибо, если она будет разделена, должно быть изменено ее имя», — сказал Арнаут де Марейль. А в старофранцузском «Романе о розе» описан сказочный замок, стены которого увешаны эмблемами, разгадать смысл которых мог только истинный поэт — певец любви. Перед ним и открывались ворота замка. Наиболее полное отражение рыцарские идеалы получили в романах Кретьена де Труа (жил в Провансе во второй половине XII века) — «Рыцарь телеги, или Ланселот», «Персиваль, или Повесть о Граале» и другие. Это был пример, страшный своей привлекательностью, и возможность принципиально иного развития западноевропейской цивилизации — без торговли индульгенциями, без инквизиции, без охоты на ведьм и без костров, на которых сожгли Яна Гуса и Джордано Бруно.

Цветущая и образованная Тулуза стала центром катаризма. В 1178 году горожане изгнали папских легатов, прибывших, чтобы восстановить позиции католической церкви в столице графства. В городе Кастельнодари альбигойцы совместно с католиками пользовались главной церковью. В Лораке еретики вступали в открытые диспуты со своими оппонентами. Эсклармонда, родная сестра графа де Фуа, самого влиятельного вассала графа Тулузского, приняла Consolamentum.

Средняя и мелкая знать, городской патрициат, все мыслящее население юга Франции было проникнуто симпатией к еретическому учению. Праведная жизнь еретиков, их зажигательные речи, а более всего — моральное падение католической церкви неуклонно делали свое дело. Уже Раймонд VI граф Тулузский часто появлялся в сопровождении нескольких «совершенных», хотя официально альбигойское учение не принимал.

В 1198 году папский престол под именем Иннокентия III занял тридцатисемилетний энергичный Джованни-Лотарио Конти. Это был в высшей степени незаурядный человек. Иннокентий III мечтал о безграничном могуществе католической церкви, себя же мыслил правителем христианского мира. Естественно, в силу своих убеждений, папа не мог мириться с существованием и процветанием явной ереси. Целые области Европы выходили из-под контроля Рима из-за секты, проповедовавшей какой-то не вполне христианский аскетизм. Самым страшным казался покров тайны, окружавший еретиков: «Клянись и лжесвидетельствуй, но не раскрывай тайны» — гласил кодекс чести катаров — альбигойцев.

Папа задался целью любой ценой покончить с этой ересью. При всем том Иннокентий III не был кровожадным монстром и поначалу пытался решить вопрос, как говорится, малой кровью. В Лангедок отправляются легаты с целью заставить местную знать встать на защиту церкви. Здесь пытаются действовать католические проповедники. Среди них — Доминик де Гусман, будущий основатель ордена братьев-проповедников, больше известного под названием Доминиканского ордена; члены этого сообщества впоследствии будут вершить жестокий суд инквизиции. Доверенный легат Иннокентия III отправился в Лангедок, чтобы личным примером укрепить авторитет католической церкви, — и начисто проиграл «совершенным» соревнование в аскетизме и красноречии. Озлобленный неудачей, Доминик доложил своему патрону, что страшную ересь катаров можно сломить только военной силой, и вопрос о вторжении крестоносцев в Лангедок был решен.

Однако знать либо смотрела на деятельность еретиков сквозь пальцы, либо открыто ее поощряла. В 1208 году, вскоре после гневной обвинительной речи в адрес графа Тулузского, был убит папский легат Пьер де Кастально. Его смерть стала последней каплей, переполнившей чашу терпения Рима. Иннокентий III решил применить силу.

Зимой 1209 года началась проповедь крестового похода против альбигойцев. Под его знамена вставали воины северной и центральной Франции, шли боевые дружины из германских земель. В конце весны 1209 года на Тулузу двинулись, по разным источникам, от 20 до 30 тысяч рыцарей, не считая горожан, вилланов и духовенства. Их вело не только желание искупить свои грехи и послужить делу торжества церкви — в большей степени они рассчитывали поживиться за счет богатого края.

Во главе этого воинства встал аббат могущественного монастыря Сито Арно-Амальрик. В ходе экспедиции военное руководство было передано графу Лейчестерскому Симону де Монфору. Он славился безумной храбростью и доходившим до болезненности фанатизмом. Поход принесет ему мрачную славу одного из самых жестоких завоевателей в истории человечества. Гроза надвигалась.

Клятвенные заверения Раймонда Тулузского в верности католической церкви и французскому королю, унизительная процедура покаяния за совершенные и несовершенные грехи не смогли остановить крестоносцев. Если обнажен меч, должна пролиться кровь. И она пролилась — кровь виновных и невиновных, молодых и старых, женщин и детей, католиков и еретиков.

Одним из первых нападению подвергся хорошо укрепленный альбигойский город Безье. 22 июля 1209 года огромное войско оказалось под его стенами. Жители отказались выдать «добрых христиан». Начался беспощадный штурм. До нашего времени дошло жуткое описание штурма Безье, которое оставил Цезарий Гейстербахский: «Узнав из возгласов, что там (во взятом городе) вместе с еретиками находятся и добрые христиане, они (воины) сказали аббату: „Что нам делать, отче? Не умеем мы отличить хороших от плохих“. И вот аббат (а также и другие), боясь, чтобы еретики из страха смерти не прикинулись истинными католиками, а впоследствии опять не вернулись к своему суеверию, по преданию, сказал: „Бейте их всех, ибо Господь признает своих“». Когда крестоносцы ворвались в город, началась самая настоящая резня. Согнав оставшихся в живых горожан к церкви Святого Назария, они перебили 20 тыс. человек. В слепой ярости завоеватели подожгли Безье. Альбигойцы предпочли умереть еретиками, чем сдаться на милость своих врагов.

Примечательно, что сопротивление армии крестоносцев сразу же приняло национальный характер. Люди, вставшие на пути северян, сознавали, что, защищая еретиков, они отстаивают свободу своей родины, жизни своих близких, тепло своих очагов от посягательств жестоких завоевателей, говоривших, кстати, на ином — не провансальском — языке. Поэтому на стенах крепостей плечом к плечу сражались и катар, и католик. Но как бы отчаянно ни сопротивлялись жители городов Прованса, силы были слишком неравными. Крепкие стены рано или поздно разрушались, непокорные жестоко истреблялись.

В августе 1209 года пал город-крепость Каркассон, который Монфор превратил затем в свою временную резиденцию. Пал Альби, давший название альбигойской ветви катаризма. Под давлением папы Иннокентия III король Арагона Педро II, чьими вассалами издавна были сеньоры Безье и Каркассона, утвердил Монфора в качестве нового виконта Безьерского и Каркассонского. Торжество завоевателя омрачалось решимостью местного населения продолжать сопротивление. Монфор был готов завалить Лангедок горами трупов, смести с лица земли десятки городов, лишь бы поставить эту страну на колени, лишь бы стереть саму память о катарах.

Напрасно Раймонд Тулузский, возмущенный неоправданной жестокостью крестоносцев, слал жалобы Иннокентию III. Папа не желал верить в то, что богоугодное дело превратилось в широкомасштабную резню, в которой вместе с еретиками гибли невинные христиане-католики. Римский первосвященник не хотел замечать, что воинство Христово превратилось в войско захватчиков — убийц, да и вряд ли был в состоянии остановить своих защитников.

Тем временем, в июне 1210 года крестоносцы взяли город Минерв. Попытка обратить еретиков в лоно католической церкви успехов не имела. Не желая дожидаться раскаяния альбигойцев, Монфор приказал сложить гигантский костер. Жители города были согнаны на соборную площадь. Предводитель крестоносцев потребовал выйти вперед «совершенным». Из толпы вышло около полутораста человек: женщин и мужчин. Все они были сожжены на одном костре. Никто не молил о пощаде. Люди погибали молча, с улыбкой на устах, веря, что идут на встречу с Богом Света.

Религиозная война превратилась в национальную. Она никого не оставила в стороне. Каждый житель Лангедока должен был сделать свой выбор. Сам Раймонд VI Тулузский, который до сих пор оставался пассивным наблюдателем происходящего, терпя унижения от легатов, принял наконец решение возглавить сопротивление. Конечно, кроме патриотического долга им двигало стремление соблюсти свои вполне материальные интересы. Не следует забывать, что граф как сеньор имел определенные обязательства перед своими вассалами, которые подверглись нападению крестоносцев.

17 апреля 1211 года Раймонд, обвиненный в пособничестве еретикам Лавора, был торжественно отлучен от церкви. Но эта мера не остановила его и не лишила поддержки провансальцев. Вокруг восставшего сюзерена собираются все те, кто готов был сражаться за честь и достоинство своей отчизны. Раймонд призывает на помощь короля Педро Арагонского, которого уже давно тревожило усиление власти французского короля в Лангедоке.

IV Латеранский церковный собор лишил графа Тулузского как еретика и врага церкви всех его владений в пользу Симона де Монфора. Тогда же в Лангедок двинулось войско французского короля во главе с наследным принцем Людовиком.

Но в 1219 году будущий французский король Людовик не смог овладеть Тулузой. В сердцах южан затеплился луч надежды, которая, впрочем, оказалась призрачной.

Вожди ереси вышли из своих укрытий, но наступившее успокоение было лишь затишьем перед той бурей, которая положит конец вольностям юга и свободной проповеди катаризма.

В 1222 году Раймонд VI скончался отлученным от церкви, и его дело продолжил сын — Раймонд VII граф Тулузский. Этот человек грезил былым расцветом края, лелеял самые радужные мечты, которым, к сожалению, не суждено было сбыться.

В 1226 году Людовик VIII, сменивший на французском престоле своего отца Филиппа II Августа, вторгается в Прованс. Местное население еще не оправилось от прошлых сражений, а воля графа Тулузского была надломлена. Столица еще держалась, но французы неуклонно занимали остальные города края. Сотни и сотни костров снова запылали на земле Лангедока.

Раймонд не находил в себе сил для сопротивления, его уже не воодушевляли увещевания «совершенных». Он устал и слишком боялся потерять то, что еще имел. Поэтому в марте 1229 года в Шампани, в городе Мо, граф подписывает условия унизительного мирного договора. Графские владения сокращались, а после смерти его единственной дочери должны были перейти к французской короне. Граф обязался преследовать еретиков, то есть тех, кого недавно сам защищал.

Один из современников отмечал: «Этот договор таков, что даже издалека очень трудно считать его справедливым».

Вслед французскому воинству пришла черно-белая «армия» отцов-инквизиторов. 20 апреля 1233 года папа Григорий IX окончательно узаконил деятельность святой инквизиции. В застенки священного трибунала люди могли попасть по единственному бездоказательному обвинению в причастности к ереси.

Катары, те, кто выжил в многолетней бойне, либо пытались уйти в Италию, либо, скрывая свои убеждения, оставались в родных местах. Наиболее отчаянные и бесстрашные продолжали проповедовать, переходя ночами от города к городу, от села к селу… Их жизнь была полна тревог и лишений. Рано или поздно эти подвижники веры всходили на костер инквизиции, замученные пытками, но духовно не сломленные. В своих опасных странствиях они находили короткий отдых от постоянного напряжения душевных и физических сил только в одном месте — в глубине Пиренейских гор, в замке Монсегюр — последнем оплоте катаризма. Именно этот замок стал прообразом мистического Монсальвата средневековой литературы. Замок располагался на крутой скале, охваченной кольцом гор, что делало его труднодоступным для регулярной осады и штурма. Сеньоры Монсегюра были давними и верными вассалами графа де Фу а, стойкого защитника ереси. Здесь в стенах твердыни укрылся последний епископ гонимой церкви Бертран Марти. Отсюда он напутствовал своих братьев-единоверцев, отправлявшихся в смертельные путешествия; здесь он давал благословение рыцарям-патриотам, которые уходили в партизанские рейды, наводя ужас на оккупантов и монахов-инквизиторов.

Смириться с таким положением дел новые хозяева Лангедока не могли. В мае 1243 года сенешаль Каркассона Гуго дез Арси осадил крепость. Поводом для экспедиции стало жестокое избиение инквизиторов, учиненное воинами Монсегюра в одном из близлежащих селений. На штурм с ходу дез Арси не решился. Началась долгая осада. Тайными тропами, известными только местным жителям, в замок доставлялся провиант, но именно этим путем пришел и враг. Возможно, среди горцев нашелся предатель, который под страхом смерти или, польстившись на обещанное вознаграждение, провел французов под самые стены крепости. Защитники Монсегюра держались еще несколько недель. За это время им удалось вывезти и спрятать в пещерах сокровища катарской церкви. Замок был обречен, и с полного согласия «добрых христиан, дабы не проливать напрасно кровь защитников», 28 февраля 1244 года его сдали.

Условия капитуляции требовали от катаров отречения от еретических убеждений, в противном случае им грозило сожжение. Поражает то влияние, которое имел катаризм на умы людей: многие рыцари, сержанты, простые горожане — мужчины и женщины принимали Сonsolamentum уже после оглашения этих условий, обрекая себя на мучительную смерть. Когда победители уже шли по переходам замка, комендант Монсегюра устроил побег четырем «совершенным», «дабы церковь еретиков не лишилась своих сокровищ, спрятанных в лесах: ведь беглецы знали тайник». Отсюда начинаются кладоискательские легенды. Мы не знаем дальнейшей судьбы бежавших. Мы не знаем, что сталось с сокровищами и что это были за сокровища. По легенде, катары обрели Грааль, что бы под этим ни подразумевалось, и этот Грааль катаров находился в Монсегюре. Наконец, неясно, почему «хранителям» потребовалось бежать в последний момент, когда можно было остаться возле тайника сразу после перевозки ценностей в горы. Возможно, их остановило что-то, чему, по мнению катаров, следовало было находиться в крепости до последней минуты сопротивления. На этот счет выдвигались и выдвигаются до сих пор различные гипотезы, среди которых хватает и совершенно фантастических.

Так или иначе, нам доподлинно известно лишь то, что ночью 16 марта 1244 года «добрых христиан», числом более двухсот, из которых ни один не пожелал отречься от своей веры, сожгли на гигантском костре. До сих пор это место называют Полем Сожженных. Вместе с этим костром угасло и сопротивление. Еретиков-катаров еще можно было встретить в XIV веке, но прежнего влияния и могущества движению достичь было не суждено.

Когда восстание альбигойцев было подавлено, то большая часть Тулузского графства присоединилась к королевскому домену. Несколькими годами позже рыцарь Бернард Сиккарт де Марведжольс и трубадур Каденет создали, независимо друг от друга, два великих произведения французской литературы: «Песнь об Альбигойском крестовом походе» и «Плач по альбигойцам». «Песнь об Альбигойском крестовом походе» считается во Франции второй по значимости после Песни о Роланде.

С альбигойской ересью связана одна из загадок романа М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита». Вот персонаж Коровьев-Фагот — состоящий при Воланде кривляка-регент, бывший запевала, в клетчатом костюме и треснувшем пенсне, говорящий голосом до противности дребезжащим, шут (ведь fagotin по-французски значит именно шут, правда, это только одно из значений этого многозначного слова). И Гелла, и Бегемот, и сам мессир обращаются к Коровьеву не иначе, как рыцарь. И это удивительно, потому что сводит разом вещи несовместные. Как удивительно и то, что иногда, внезапно, фальшивый переводчик не нуждающегося ни в каких переводах иностранного консультанта начинает говорить громким и звучным голосом. Преображение совершается при помощи все той же луны, и «вот уже скачет, звеня золотой цепью повода, темно-фиолетовый рыцарь с мрачнейшим, никогда не улыбающимся лицом…

— Почему он так изменился? — тихо спросила Маргарита под свист ветра у Воланда.

— Рыцарь этот когда-то неудачно пошутил, — ответил Воланд, поворачивая к Маргарите свое лицо с тихо горящим глазом, — его каламбур, который он сочинил, разговаривая о свете и тьме, был не совсем хорош. И рыцарю пришлось после этого прошутить немного больше и дольше, нежели он предполагал. Но сегодня такая ночь, когда сводятся счеты. Рыцарь свой счет оплатил и закрыл!»

Что же это за шутка, если пришлось так расплачиваться за нее? Первое, на что нужно обратить внимание, — это на то, что все герои в лунном свете обретают свои истинные облики и становятся самими собой. И у нас нет причин не поверить Михаилу Афанасьевичу и усомниться. Так что принимаем на веру — Фагот и на самом деле был рыцарем в той части своей судьбы, которая не описана в романе, но подразумевается для имеющих желание уразуметь.

Обратимся еще раз к слову fagotin. И тут нас ждет сюрприз, ибо второе значение этого слова — «ветки» или «прутья, связанные в пучок»; а вот третье — и оно крайне интересно — это «еретик».

Какая же рыцарская шутка о свете и тьме может считаться ересью? С очень большой долей вероятности — именно шутка альбигойцев, среди которых действительно много было знати. И тема Света и Тьмы — альбигойская тема.

С идеями романа пересекается еще одна «шутка»: когда католическая церковь, обеспокоенная происходящим в Тулузе, послала послов по приказу папы, Раймонд VI Тулузский не принял заманчивых предложений, уверенный в своей победе. А когда послы собрались назад, он призвал придворных и с тревогой сообщил им о своем сне: он-де видел, как послы были зарезаны в лесу, недалеко от переправы, в безлюдном месте. Их убили ударами ножей, и теперь граф думает, что так оно и должно произойти. Говорят, что кто-то из вельмож возразил ему: такое невозможно, ибо личность посла неприкосновенна. Однако граф настаивал на своем: приснилось, и сон этот вещий, он уверен. Сон, кстати, сбылся — послов зарезали. Видимо, кто-то из придворных правильно понял своего повелителя. Точно так же, как начальник тайной службы Афраний в романе Булгакова правильно понял предчувствие Понтия Пилата:

— …его зарежут сегодня, — упрямо повторил Пилат, — у меня предчувствие, говорю я вам! Не было случая, чтобы оно меня обмануло, — тут судорога прошла по лицу прокуратора, и он коротко потер руки.

— Слушаю, — покорно отозвался гость, поднялся, выпрямился и вдруг спросил сурово:

— Так зарежут, игемон?

— Да, — ответил Пилат…

Волею Мастера Иуда из Кириафа был убит так же, как папские послы в Тулузе — в безлюдном месте, ночью. И это вряд ли можно считать простым совпадением.

И еще одно. Средневековая рукопись с текстом «Песни об Альбигойском крестовом походе» хранится в Румянцевской библиотеке. Именно на каменной террасе этого, одного из самых красивых в Москве зданий, с балюстрадой из гипсовых ваз с гипсовыми цветами, Воланд и Азазелло сидели в ожидании неугомонной парочки Бегемот — Коровьев. И последний уже скоро предстанет перед читателем в своем истинном облике фиолетового рыцаря. Замечателен тот факт, что заглавная буква «Песни об Альбигойском крестовом походе» была выполнена в виде фигуры рыцаря в темно-фиолетовых одеяниях. Очевидно, именно это воспоминание заставило Михаила Афанасьевича назвать Фагота фиолетовым рыцарем. Ересь катаров-альбигойцев полагала весь материальный мир порождением дьявола; осуждала все земное, призывая к аскетизму. Наверное, поэтому рыцарь оплачивал свой счет, служа у князя тьмы.


Тайны тамплиеров

О тамплиерах написано немало, но тайн и загадок, связанных с ними, меньше не становится. Например, почему «бедное рыцарство Христово и храма Соломонова» (таково официальное название ордена тамплиеров) превратилось в крупнейшего землевладельца и обладателя несметных богатств, значительно превосходящих казну любого тогдашнего государя в Западной Европе? Основанный в 1118 году девятью рыцарями, орден тамплиеров спустя всего лишь полвека стал самой могущественной и богатой организацией в Европе. Тамплиеры строили дороги, вели войны, финансировали строительство готических соборов. Говорят, даже плавали в Америку задолго до Колумба. Но… в 1307 году они исчезли с исторической арены так же таинственно, как и появились на ней.

Вопросы множатся. Куда пропали материальные и духовные сокровища тамплиеров? Почему тамплиеры уделяли такое внимание возрождению легенд о короле Артуре и Братстве Круглого стола? Как связаны тамплиеры и Святой Грааль, были ли они действительно хранителями священной реликвии? Что давало духовную силу десяткам тысяч рыцарей в белых плащах? Кем они были? Вот уже сотни лет людей занимает вопрос: это слуги Господа или помощники дьявола? Невинно оклеветанные жертвы или злостные еретики, получившие по заслугам? Мы не будем углубляться в этот давний спор, в котором вряд ли можно обрести истину. Поговорим об исторических событиях, происходивших более 800 лет назад, и попробуем приподнять покров над тайнами ордена Храма.

В самом конце далекого XI века произошли события, повернувшие ход мировой истории в новое русло. Началась эпоха крестовых походов. Начало ей положил Клермонский собор, проходивший на юге Франции в 1095 году. Многотысячные участники его, воодушевленные страстной проповедью Папы Римского Урбана II, преклонив колена, поклялись освободить захваченный к тому времени мусульманами Гроб Господень в Иерусалиме. Принявшие обет в знак верности пришивали к одеждам крест, а многие, в приступе религиозного восторга, раскаленным железом выжигали крест прямо на теле. Они стали называться крестоносцами. Отвоевывать Гроб Господень отправились десятки тысяч людей — мужчины и женщины, молодые и старые, даже дети. Были среди них монахи и ремесленники, торговцы и крестьяне, наивные поэты и циничные разбойники.

Но, в большинстве своем, погибая на долгом пути от лишений и невзгод, рядовые участники крестовых походов годились главным образом лишь на то, чтобы с радостью умирать во славу Всевышнего, совершив подвиг благочестия и заслужив тем самым место в раю. Единственно, кто мог достойно противостоять лихим мусульманским всадникам, были рыцари. Не всякий хороший воин мог считаться рыцарем, но всякий рыцарь был обязан стать хорошим воином. В те годы они еще не носили появившихся позднее блестящих стальных доспехов. Вооружение было простым, нравы — суровыми. Многие из них были грешниками, желавшими в боях с неверными смыть кровью свои прегрешения. Были среди них и фанатики, одержимые искренней верой. Из этого сплава негодяев и святых образовывались первые рыцарские ордены. Ордены возникали благодаря слиянию аскетического идеала с идеалом рыцарства. Но еще не став аскетическим, рыцарский идеал был уже идеалом христианским, ибо рыцари — «те, которые служат Божьей Матери, преданные ей всем сердцем», — считались не только защитниками безоружных и слабых, вдов и сирот, но самое главное — защитниками христианства от неверных и еретиков.

Стать рыцарем значило дать клятву ни шагу не отступать перед неверными. «Лучше оказаться мертвым, чем прослыть трусом» — так гласила старая французская поговорка. Таким образом, миссия защиты Гроба Господня в отвоеванном у мусульман Иерусалиме и охрана паломников в Святую землю, помощь тем из них, кто болен или беден, эта миссия вытекала из идеала христианского рыцарства. Благодаря господству в тогдашнем обществе аскетического мировоззрения она хорошо сочеталась с принесением монашеских обетов о целомудрии, бедности, послушании.

Так возникали рыцарские ордены — добровольные союзы братства рыцарей-монахов. XI и XII века стали временем расцвета рыцарства. В XII веке христианская церковь была уже мало похожа на маленькую иудейскую секту, которой она была при возникновением. Ее влияние распространилось на все области жизни в Западной Европе, но было еще далеко до времени того мрачного мракобесия, которое ставили в упрек Средним векам просвещенные поколения века XVIII. В этот период вся политическая активность проходила под знаком соперничества между духовенством католической церкви и императорами Священной Римской империи германской нации за влияние на сеньоров.

Над умами в те годы властвовал талантливый молодой (ему в то время не было еще 30 лет) аббат Бернар Клервоский, который еще при жизни был канонизирован (признан святым) и известность которого простиралась далеко за пределы вверенного ему монастыря в Клерво. Силе и убедительности его слов могли бы позавидовать ораторы Древнего Рима; люди верили ему, потому что в своих проповедях он удивительным образом находил путь к сердцу каждого и не просто пересказывал Писание, а делился пережитым. Его голос звучал одиноко, но к этому голосу прислушивался весь христианский мир. Бернар не любил сложных и малопонятных теорий; о самых глубоких истинах он говорил очень просто, считая первоосновой любых духовных достижений нравственную чистоту человека, а не количество выученных псалмов. Писатель-мистик, великолепный оратор, он был вдохновителем Второго крестового похода. К его мнению прислушивались папы, а феодалы его боялись. Святой Бернар Клервоский в сочинении «Во славу нового воинства» утверждал: «Нет такого закона, который бы запрещал христианину поднимать меч. Евангелие предписывает воинам сдержанность и справедливость, но оно не говорит им: „Бросьте оружие и откажитесь от воинского дела!“ Евангелие запрещает только несправедливую войну, особенно между христианами. Нет для избравших себе воинскую жизнь задачи благороднее, чем рассеять язычников, жаждущих захватить Святую землю, чем отбросить этих служителей дьявола, мечтающих отнять у христиан сокрытое в Иерусалиме святилище Бога. О, да извлекут дети веры оба меча против врагов!»

В 1099 году христианский мир ликовал. Еще бы! Результатом Первого крестового похода стало освобождение Иерусалима, а это значит, что Святая земля перестала принадлежать неверным. И гораздо важнее расширения территориальных пределов было возвращение надежды в сердца людей, вновь обретших святыню. Освобождение Иерусалима стало, образно говоря, освобождением от оков, более духовных, нежели материальных по своей сути. Истосковавшиеся по настоящему, глубокому, великому, люди разных национальностей, мужчины и женщины, юноши и старики устремились в Иерусалим с одной целью: поклониться Святым местам. К сожалению, религиозный порыв, возвышающий душу, не является достаточной защитой от всех превратностей пути. Преодолев многие тяготы морского путешествия (наиболее доступный путь из

Европы в Святую землю проходил по Средиземному морю), паломники зачастую становились жертвами вначале просто шаек, а затем и организованных банд грабителей. Легкость наживы и практически полная безнаказанность вели к быстрому росту числа грабителей, а это, в свою очередь, сделало путь в Иерусалим опасным не только для кошелька, но и для жизни самих паломников.

Понятны радость и облегчение, с которыми король Иерусалимский Болдуин II встретил появление в 1118 году при его дворе девяти рыцарей разного происхождения и из разных городов — «людей меча и копья» во главе с Гуго де Пайеном, небогатым синьором из Шампани. Они были объединены одной общей целью: защитить паломников от нападения сарацин и охранять цистерны с питьевой водой от разбойников. Девять рыцарей предложили королю взять под свою защиту караваны паломников в конечной и самой неспокойной части их пути: из портового города Яффы через ущелье Шато-Пелерин в Иерусалим.

К сожалению, не сохранилось исторических документов, описывающих этот момент, а поэтому нам приходится пока только догадываться о побуждениях, двигавших рыцарями и заставивших их приняться за столь небезопасное дело без видимой выгоды для себя. Официально считается, что они пытались добиться отпущения грехов и заслужить вечное спасение. Оставим это без комментариев, тем более что дальнейшие события пока лишь подтверждают такую версию.

Иерусалимский король Болдуин II предоставил рыцарям жилище в своем дворце (они не имели жилья в Иерусалиме), а на следующий год — в доме каноников, расположенном на месте прежнего храма легендарного иудейского царя Соломона. Считается, что именно поэтому рыцарей, составивших костяк будущего ордена, в народе начинают называть храмовниками, рыцарями ордена Храма. Храм по-французски — «тампль», и поэтому нам они известны как тамплиеры. Перед лицом иерусалимского патриарха рыцари заявили о своем духовном братстве и поклялись «в послушании, целомудрии и бедности» неустанно сражаться с неверными, и к этим трем монашеским обетам добавляют четвертый, свой: защищать паломников.

Так возник орден тамплиеров, полное название которого было: «братья воинства Храма, рыцари Христа, сражающиеся вместе бедняки храма Соломона». Храмовники не были первыми. Еще в конце XI века в Палестине появился орден иоаннитов — госпитальеров. Но именно храмовники наиболее полно воплотили в себе образ воина — монаха, идеал бойца — религиозного аскета, ставший образцом подражания для всех последующих рыцарских орденов. Своей личной отвагой и мужеством они быстро снискали уважение и признание. Тамплиеры не только охраняли пилигримов на их путях в Святую землю, но и сопровождали короля в его поездках, делая их безопасными. Очень скоро об ордене стали создаваться романтические легенды — о бескорыстных и бесстрашных рыцарях, готовых прийти на помощь человеку, попавшему в беду. Многочисленные паломники разнесли весть об этих славных воинах по всем уголкам Европы, и через несколько лет не было в Европе мест, где не восхищались бы подвигами тамплиеров.

Святой Бернар, тогда еще простой аббат, написал ордену Устав, который запрещал тамплиерам какие бы то ни было контакты с отлученными от церкви, тем более не могло быть и речи о приеме их в орден. (Однако впоследствии это правило изменили, разрешив братьям идти к рыцарям, отлученным от церкви, а также допускать их в свои ряды — ради спасения души.) Покровительницей ордена братья избрали кроткую Матерь Божью, святую Марию.

Сам орденский Устав отражал дух традиций монахов-цистерцианцев. Св. Бернар подчеркивал, что обет бедности — основной для тамплиеров. Параграф второй Устава даже предписывал двум братьям-храмовникам есть из одной миски. Позаботился Бернар и о том, чтобы ничто не отвлекало тамплиеров от служения Христу. Запрещены были любые светские развлечения — посещения зрелищ, соколиная охота, игра в кости и прочие радости жизни. Возбранялись смех, пение, суесловие. Перечень запретов составлял более 40 пунктов. Свободное время этих «монахов по духу и бойцов по оружию» должно было заполняться молитвами, пением священных псалмов и воинскими упражнениями.

Официальной печатью нового ордена стало изображение двух рыцарей, скачущих на одной лошади, что должно было означать не только братство, но и крайнюю бедность.

Своебразным символом храмовников стал белый плащ, надевавшийся поверх остальной одежды того же цвета. Рыцарь — монах, принявший три обязательных обета: бедность, целомудрие и послушание, — белыми одеждами символизировал чистую святую жизнь, которую он вел, посвятив свою душу Господу.

Будучи уверенными, что божественный порядок в мироустройстве должен найти свое отражение во внутреннем устройстве ордена, тамплиеры особое внимание уделили его структуре. На вершине царил Великий магистр, избранный собранием представителей девяти провинций Западной Европы. Великий магистр обладал абсолютной властью, за исключением вопросов, связанных с приемом новых рыцарей, продажей имущества ордена, назначением высших руководителей провинций, — их решало собрание. Тамплиеры не признавали над собой никакой другой власти. Орден Храма пользовался правом экстерриториальности и не подпадал под юрисдикцию властей тех земель, на территории которых он находился. Орден не платил никому никаких налогов, в том числе и церковную десятину, а также таможенных пошлин. У него была своя полиция и свой трибунал. Формально Великий магистр подчинялся только папе, который на деле сам его боялся.

Сам орден составляли три категории братьев: рыцари — все благородного происхождения или — очень редко — возведенные в дворянство, из их числа избирались руководители резиденций; духовники — монахи, находившиеся при магистрах или служившие в церквях; сержанты, из числа которых рыцари набирали оруженосцев и пехоту в военных походах и которые вели хозяйство и управляли имуществом ордена, среди них были свободные крестьяне и ремесленники.

Еще была категория гостей Храма, оказывавших ордену временные услуги. Орден брал под свое покровительство и тех, кто примыкал к нему: сеньоров, выказывавших по отношению к нему верноподданнические чувства; торговцев, пользовавшихся его коммерческими услугами; ремесленников, обосновавшихся на его землях, и многих других.

Внизу этой иерархической пирамиды находились зависимые крестьяне, прикрепленные к земле феодальной зависимостью, и темнокожие рабы, вывезенные из Палестины.

Однако какие бы более или менее сложные и ответственные посты ни занимали люди в ордене, все они имели, как было указано Уставом, одинаковые обязанности и пользовались одними и теми же привилегиями. Поводом для занятия той или иной должности были исключительно собственные заслуги человека, ибо, как пишет Бернар, «среди них нет различия между личностями, и разница скорее определяется достоинствами рыцаря, нежели благородством крови».

Простые братья-послушники носили черные плащи и камзолы, и потому, когда воины тамплиеры бросались в атаку, их первую линию составляли всадники в белом, а вторую — всадники в черном. По-видимому, отсюда и произошел знаменитый черно-белый штандарт ордена, так называемый «Босеан», боевое знамя тамплиеров, сочетание цветов которого символизировало постоянную борьбу в Космосе и в человеке между Светом и Тенью. На знамени был крест с надписью на латыни, обращенной к Господу: «Не нам, не нам, а имени твоему». Слово «Босеан» сделалось боевым кличем рыцарей.

До сих пор остается неясным, почему, несмотря на невероятно быстрый рост известности и естественное желание многих благородных людей своего времени послужить верой и правдой делу, начатому тамплиерами, в течение первых девяти лет в орден не принимали новых членов.

Ныне, спустя восемь веков, существует огромное количество мнений по этому поводу, часто спорных и противоречащих друг другу. Не вызывает сомнения одно: это не могло быть случайностью. И если мы не знаем истинных причин, то это вовсе не значит, что этих причин не было. Они были, точно так же, как существовали и глубокие философские концепции и мудрость, почерпнутая тамплиерами на Востоке. Только будучи реалистами и хорошо понимая невозможность обнародования многих истин из-за опасности профанизации, рыцари научились эту мудрость хранить, и с самого момента основания орден можно было уподобить айсбергу, у которого мы можем видеть всего одну десятую часть его истинной величины. Лишь только по отдельным самым ярким событиям в истории ордена можем мы сейчас догадываться о той части «айсберга», что была под водой, о тех идеях и принципах, которые руководили «бедными рыцарями Христовыми».

Одно из таких событий произошло в 1128 году. В этом году решением церковного Собора — высочайшего органа, собиравшегося далеко не по любому поводу, а лишь в исключительных случаях, — был утвержден официальный статус тамплиеров: рыцарско-монашеский орден. Сам папа лично брал под свое покровительство новый орден, члены которого не только служили делу Христову, но и должны были защищать интересы этого дела везде, где бы они ни находились. Тем же Собором был утвержден и Устав ордена, написанный, как было сказано выше, знаменитым Бернаром Клервоским.

В 1139 году Папа Римский дарует ордену значительные привилегии: храмовники отныне становились независимыми от любой власти — светской или церковной, политической или религиозной.

Собору в Труа суждено было стать поворотным в истории тамплиеров, ибо с него начинается быстрый рост численности и богатства ордена. Несмотря на строгие требования к происхождению, образу жизни и поведения, в орден принимаются все новые и новые рыцари.

Через семь лет, при папе Евгении III, на белом плаще тамплиеров появился красный крест с раздвоенными лапчатыми концами. Этот крест из алой материи, расположенный слева, под сердцем, папа утверждает в качестве их герба. Такой «триумфальный знак», говорит папа, станет для них щитом, чтобы они не обратились в бегство перед неверными. Впрочем, рыцари никогда не убегали и всегда показывали себя достойными своей репутации — гордыми до спеси, храбрыми до безрассудства и при этом удивительно дисциплинированными, не имевшими себе равных среди всех армий мира.

Рыцари были объединены в «командорства», маленькие автономные республики, имевшие свои крепости и не зависимые от законов той области, в которой они находились. К XIII веку тамплиеры имели около пяти тысяч командорств, покрывавших своей сетью почти всю Европу и Ближний Восток. Только в Святой земле у ордена было 600 рыцарей, 2000 сержантов и более 5000 рядовых всадников. С такой силой приходилось считаться, тем более что

Устав ордена запрещал его членам отступать перед врагом, если по численности враг не превосходил их втрое. Устав требовал от рыцарей полного и безусловного героизма. Вместе с рыцарями — госпитальерами св. Иоанна Иерусалимского тамплиеры составляли постоянную армию христианских государств Востока. Они находились на самых трудных участках. Во время штурма очередной крепости первыми врывались в нее рыцари-монахи.

Но в 1291 году крестоносцы были окончательно изгнаны из Палестины и Святая земля оказалась безвозвратно потерянной для христианского мира. Тамплиеры перебрались в Европу, где они быстро создали некое международное государство, для которого не существовало национальных границ. Это была эпоха процветания ордена, когда его великие магистры разговаривали с королями на равных.

С самого начала орден прочно обосновался на землях Западной Европы, разделенной в то время на девять провинций: Францию, Португалию, Кастилию, Арагон, Мальорку, Германию, Италию, Сицилию и Англию с Ирландией. К началу XIV века храмовники располагали по всей Западной Европе почти десятью тысячами владений, из которых около тысячи находились во Франции. Владения, а также военные посты и укрепления тамплиеров покрыли Европу густой сетью. Им принадлежали сотни замков и огромное количество земельных участков. Орден, создававшийся как символ бедности и простоты, стал богатейшей организацией. Тамплиеры изобрели вексель и стали крупнейшими ростовщиками своей эпохи, а Парижский орденский дом превратился в центр европейских финансов.

Вследствие постоянных контактов с мусульманской и иудейской культурами тамплиеры обладали самой передовой техникой своего времени. Орден не скупился, выделяя средства на развитие геодезии, картографии и мореплавания. Он располагал своими портами, верфями, а также собственным флотом, суда которого были оснащены невиданной в те далекие времена диковинкой — магнитным компасом.

И все они, от магистров до рядовых рыцарей, были связаны между собой железными узами повиновения, дисциплины и тайны. Ибо кроме всего прочего была еще и тайна, которая объединяла их. Тайна, которая позволила «бедному рыцарству Христовому и храма Соломонова», созданному в 1118 году девятью крестоносцами, стремительно распространиться по всей Западной Европе и превратиться в крупнейшего землевладельца и обладателя несметных богатств, значительно превосходящих казну любого тогдашнего государя. Резиденция храмовников в Париже стала чем-то вроде Уолл-стрит Средневековья, а сам орден был в XII–XIII веках не чем иным, как тогдашним МВФ, выдававшим кредиты европейским монархам и купцам, финансировавшим крестовые походы и прочие суперпроекты. Тамплиеры располагали значительной военной силой, обладали собственным флотом, имели в своем распоряжении многочисленные замки и крепости в Европе и на Ближнем Востоке. Как все монахи, тамплиеры давали обеты: послушания, целомудрия и личной бедности. Но сам орден, как организация, мог иметь имущество. Его устав прямо обязывал накапливать ценности и запрещал продавать имущество без разрешения высшего совета.

Причины столь быстрого роста финансового и военного могущества ордена храма Соломона до сих пор не имеют удовлетворительного объяснения. Историки в основном говорят о значительных пожертвованиях европейских монархов и аристократии в казну ордена, но ведь жертвовали не только им, католических орденов уже тогда насчитывалось не менее десятка, но ни один из них в XII–XIII веках не мог сравниться по силе и богатству с храмовниками.

Или еще загадка: тамплиеры щедро расплачивались серебряной монетой, которая в тогдашней Европе, не имевшей значительных месторождений серебра, была в большом дефиците. Некоторые исследователи в связи с этим высказывают довольно фантастическое предположение о том, что тамплиеры задолго до Колумба открыли Америку и организовали торговлю с тамошними аборигенами, а они-то и снабжали их серебром. В пользу этого якобы говорят некоторые фрески в сохранившихся тамплиерских замках, где вроде бы изображены люди явно индейской наружности.

Другие историки считают, что своим неслыханным богатством тамплиеры обязаны налаженной ими торговле с мусульманским Востоком, в которой они были монополистами, так как из-за крестовых походов вся Западная Европа находилась с мусульманами в состоянии войны, а тамплиеры с помощью тайной дипломатии сохранили с сарацинами нормальные отношения. Во всяком случае, европейские хронисты не раз обвиняли рыцарей Соломонова храма в том, что они своими действиями или бездействием часто помогали врагам Христовой веры, как это было во время Второго крестового похода при осаде Дамаска. Имеются и еще более фантастические предположения об источниках тамплиерских сокровищ: храмовники-де получили на Востоке секрет философского алхимического камня и с его помощью превращали свинец в золото и серебро.

Существует мнение, что именно финансовые операции, которые занимали значительное место в деятельности тамплиеров, практически монопольная добыча серебра и прочие «манипуляции с материальными ценностями», а также тайные обряды и скрытое несогласие с официальной церковью (что само по себе являлось страшным преступлением) сыграли в их судьбе роковую роль и послужили причиной гибели ордена Храма.

13 октября 1307 года, в пятницу, в один и тот же день и час, по всей Франции наместники Филиппа Красивого, сломав печати, ознакомились с содержанием секретной депеши короля. Приказ был ясен и подлежал незамедлительному исполнению. И вот в утренних сумерках, несколько тысяч тамплиеров были арестованы, орденские дома и замки отданы под надзор королевских властей, вся недвижимость ордена конфискована. В парижскую резиденцию ордена, Тампль, ворвался вооруженный отряд королевских стражников во главе с канцлером Гийомом де Ногарэ. Находившийся там Великий магистр Жак де Моле и еще полторы сотни храмовников не оказали никакого сопротивления и позволили увести себя в тюрьму. Орден тамплиеров, просуществовав почти 200 лет, был уничтожен: 3 апреля 1312 года он распущен буллой папы Климента V, а его руководители во главе с Жаком де Моле после длительного судебного процесса сожжены на костре.

Что же послужило причиной того, что мощная военно-религиозная организация, обладавшая огромным влиянием, средствами и авторитетом, практически перестала существовать в течение суток? Причем без всякого сопротивления! Почему профессиональные, прекрасно владеющие всеми видами оружия воины-монахи покорно позволили схватить себя и своего магистра? В этом есть что-то необъяснимое! Очевидно, что это еще одна из многочисленных загадок и без того достаточно таинственной организации — ордена тамплиеров.

Арестованные предстали перед судом, многих пытали. При этом добились страшных признаний, но выдвинутые обвинения были еще более чудовищными! Тамплиеров обвиняли в том, что они не признают Христа, Святой Девы и святых, плюют на крест и топчут его ногами. Заявляли, что они поклоняются в темной пещере идолу, изображающему фигуру человека, что идол этот покрыт человеческой кожей, с блестящими брильянтами вместо глаз. При этом тамплиеры мажут его жиром изжаренных маленьких детей и смотрят на него, как на бога. Их обвиняли в том, что они поклоняются дьяволу в виде кошки, сжигают тела умерших тамплиеров и пепел примешивают к пище младших братьев. Их обвиняли в разных преступлениях, в страшном разврате и в суеверных гнусностях, в которых могут оказаться виновны только сумасшедшие.

Чтобы заставить признаться в этих преступлениях, храмовников подвергали пыткам не только во Франции, но и в Англии, поскольку английский король Эдуард II поддержал своего тестя Филиппа Красивого, дабы уничтожить этот орден. Много рыцарей под пытками сознались в преступлениях, в которых их обвиняли; сотни умерли, не сделав никаких признаний, многие уморили себя голодом или иначе лишили себя жизни в тюрьме. Процесс растянулся на семь лет. Преследование распространилось на другие страны. В Германии, Испании и на острове Кипр орден был оправдан. Но в Италии, Англии и Франции судьба его была предрешена, хотя одно время была надежда на спасение, потому что папа, видя, что Филипп и Эдуард захватили все деньги и все имущество тамплиеров и, по-видимому, не намеревались с ним делиться добычей, принял сторону ордена. Когда же оба короля сделали ему уступки, он снова стал поддерживать их, хотя и жаловался на малую долю добычи, доставшуюся ему.

Что же было истинной причиной разгрома некогда столь могущественного ордена? Предположить можно многое…

Тамплиеры действительно обладали огромной денежной и военной силой, а главное — они имели далеко идущие планы по ее использованию. Об этих планах некоторые современные исследователи говорят следующее: тамплиеры пытались осуществить то, к чему нынешние политики подошли только сейчас, через 700 лет после разгрома ордена, — создать единую Европу с единой экономикой и под общим политическим руководством. В основе единой экономики должна была лежать передовая даже с современной точки зрения кредитно-финансовая система самого ордена тамплиеров.

А вот что касается единого политического руководства Европой, то считают, что таковое должна была обеспечить восстановленная храмовниками династия Меровингов, первых правителей Франции в V–VIII веках. Точка зрения достаточно спорная и неоднозначная, ее придерживаются авторы книги «Святая кровь и Святой Грааль» (другое название «Священная загадка») Майкл Бэйджент, Ричард Лей и Генри Линкольн. При этом указанные авторы пропагандируют довольно странную, а с церковной точки зрения, просто еретическую, мысль о том, что Меровинги были прямыми потомками Иисуса Христа. Надо сказать, что современная беллетризированная альтернативная история, да и киноискусство, иногда исподволь, а когда и прямо проводят идею о том, что Спаситель вовсе не умирал на кресте, не воскресал и не возносился на небо, а каким-то образом избежал смерти, затем жил как обыкновенный человек, женился и имел детей.

Однако подобные взгляды не новость. Нечто похожее излагали в своих учениях многие еретические движения средневековой Европы. Отрицание божественной природы Спасителя было основным пунктом таких учений. Кстати, одно из обвинений, предъявленных храмовникам французским королем Филиппом IV Красивым, — отречение от Христа, глумление над святынями христианской церкви, идолопоклонство. И арестованные высшие иерархи ордена признали себя виновными, хотя некоторые потом от своих признаний отказались. Конечно, большинство современных историков, с огромной симпатией относящихся к ордену храма Соломона, считают, что все свои признания тамплиеры делали под пытками. Однако те же самые историки очень часто вслед за опровержением тамплиерских признаний 700-летней давности начинают вдруг доказывать, что даже если храмовники и глумились над христианством на своих тайных собраниях, то ничего страшного в этом нет, это, мол, как раз и подтверждает суперпрогрессивность рыцарей Храма.

В чем действительно можно с указанными историками согласиться, так это в признании заслуг тамплиеров в создании далеко опередившей свое время кредитно-финансовой системы с ее ссудным процентом, долговыми обязательствами (векселями), которыми можно было торговать, как обычными товарами, и т. п. То есть храмовники построили всеевропейскую ростовщическую сеть, практически аналогичную системе современного банковского капитала. При этом им пришлось в самом деле нарушить установления церкви, запрещавшей христианам давать деньги в рост, поскольку прибыль от ростовщичества считалась нетрудовым доходом, отступлением от заповеди Бога: «В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят» (Быт. 3, 19).

Ростовщичество в средневековой Европе приравнивалось к воровству и разбою, и его терпели только со стороны иноверцев, в частности евреев (вспомним «Скупого рыцаря» Пушкина или «Венецианского купца» Шекспира). Кстати, аналогичный запрет на ростовщичество имеется и в исламе, причем там он остается в силе и в наши дни.

Осуществить в начале XIV века радикальный прорыв тамплиерам все же не удалось — Европа тогда еще не созрела для столь передовых преобразований.

Даже если Филипп Красивый и не знал обо всех планах тамплиеров, он посчитал опасным то колоссальное влияние, которое орден приобретал с каждым годом. Речь шла не только о несметных богатствах, скопившихся за два столетия. Опасным было то политическое влияние, какое имели тамплиеры в Европе, да и не только. Разговаривая на равных с королями, магистры-храмовники поддерживали прямые связи и с далекими восточными владыками, и с представителями тайных учений и сект. В частности, с одной из самых засекреченных сект Востока — «наемными политическими убийцами», ассасинами. Может быть, в перспективе они хотели создать некое орденское сверхгосударство, не знающее границ и национальных различий, выходящее за рамки обычных государств? Филипп IV, который мечтал увенчать свою голову короной «Священной Римской империи», справедливо мог опасаться, что его мечты вполне могут разбиться о Тайную Священную империю, представленную военным и финансовым могуществом тамплиеров. И наконец, немаловажным обстоятельством может служить тот факт, что Филипп Красивый находился буквально по уши в долгах. Казна Франции была пуста, народ бунтовал, и денег взять было просто неоткуда. Тамплиеры же, на свою беду, были не только чудовищно богаты, но и являлись главными кредиторами французского короля.

Мятежники в экономике и политике, тамплиеры были мятежниками и в теологии. Уже само название ордена некоторым образом указывает на мятежное честолюбие. Храм есть более величественное, более обширное и более глубокое понятие, нежели церковь. Храм — выше церкви! Церкви падают, Храм остается — как символ родства религий и вечности их духа. За время пребывания на Востоке храмовники научились достаточно вольно трактовать каноны католицизма. Более того, в своих обрядах они осмеливались по-своему интерпретировать отношение к Богу, к Святому Духу и к Папе Римскому. Церковь можно назвать домом Христа, но Храм — дом Святого Духа! Это та религия духа, которую тамплиеры наследовали от манихеев и от альбигойцев.

Своими обрядами тамплиеры выражали независимость от официальной церкви. Одной из тайн ордена было то, что посвященный член ордена назывался «другом Господа» и мог говорить с Богом, когда хотел, т. е. без посредничества Папы Римского и церкви. Это была явная ересь, подлежащая жестокому искоренению.

Все эти, а также многие другие обстоятельства вместе составили изумительную комбинацию, которой Филипп Красивый просто не мог не воспользоваться. Обвиняя орден в ереси, безбожии и в других преступлениях, он выступал в благороднейшей роли поборника справедливости. Королевская власть доказывала, что, конфискуя имущество тамплиеров, она стремится не к добыче, а к наказанию злоумышленников, к большей славе религии и к торжеству закона! Великий магистр ордена Жак де Моле и приор Нормандии Жоффруа де Шарне были сожжены 18 марта 1314 года. Они стояли на кучах хвороста, в бумажных колпаках еретиков, напротив королевского дворца, из окна которого Филипп Красивый и дал сигнал палачу. Оба они — магистр и приор — отказались на суде от своих показаний, данных под пытками. Оба говорили о невиновности своей и ордена! В последний момент над любопытствующей толпой сквозь пламя пронесся громовой голос Великого магистра:

— Папа Климент! Рыцарь Гийом де Ногарэ! Король Филипп! Не пройдет и года, как я призову вас на суд Божий и воздастся вам справедливая кара! Проклятие!! Проклятие на ваш род до тринадцатого колена!!!

И вот через месяц от болей в животе в ужасных судорогах умер Папа Римский. В ноябре того же года Филипп Красивый скончался от неизвестной болезни. Главный судья процесса — Ногарэ — был казнен. Проклятие действовало! Четыре с половиной столетия спустя, в годы Великой французской революции, когда лезвие гильотины опустилось на шею Людовика XVI, какой-то человек прыгнул на эшафот, окунул руку в кровь мертвого монарха и показал ее толпе, громко крикнув:

— Жак де Моле, ты отмщен!

Несчастный Людовик был тринадцатым потомком короля Филиппа IV.

Но вернемся к моменту гибели ордена. Не везде тамплиеров преследовали так жестоко, многие рыцари ордена уцелели, поскольку нигде, кроме Франции, они не подвергались столь суровым преследованиям. Шотландия даже предоставила им убежище. В Лотарингии их оправдали. Многие бывшие тамплиеры влились в состав двух других могущественных военно-монашеских орденов, также учрежденных в Палестине примерно в то же время, что и орден храма Соломона. Это были орден госпитальеров, или иоаннитов, в настоящее время более известный как Мальтийский, и орден дома святой Марии Тевтонской, или просто Тевтонский орден. Немало их оказалось в Ливонии, с которой они с давних пор сохраняли тесные связи. В Португалии храмовники были оправданы судом и в 1318 году изменили свое название, став рыцарями Христа. Под этим названием орден просуществовал там до XVI века. Васко да Гама был рыцарем ордена Христа, а принц Энрике Мореплаватель — его Великим магистром. На средства ордена принц основал обсерваторию и мореходную школу, способствовал развитию кораблестроения в Португалии. Он снаряжал океанские экспедиции, открывавшие новые земли. Их корабли плавали под восьмиконечными (лапчатыми) тамплиерскими крестами. Под этими же символами каравеллы Христофора Колумба — «Санта-Мария», «Пинта» и «Нинья» — пересекли Атлантику. Сам великий первооткрыватель Америки был женат на дочери сподвижника Энрике Мореплавателя, рыцаря ордена Христа, который передал ему свои морские и лоцманские карты.

Но есть одна проблема, не решенная до сих пор. Хотя Филипп Красивый и использовал момент внезапности, он не добился своей главной цели — сокровищ и документов ордена король не получил. Конечно, богатства достались ему неслыханные! Но бесценный архив тамплиеров, их тайные реликвии не были найдены. Можно только предполагать и строить самые фантастические догадки по поводу того, что хранили в своих тайниках рыцари-храмовники.

Незадолго до начала арестов Жак де Моле успел сжечь многие документы и рукописи. Во все орденские дома Великий магистр сумел отправить письмо, в котором приказал не сообщать даже минимальной информации об обычаях и ритуалах тамплиеров. Как утверждают, в одну из ночей перед волной арестов сокровища тамплиеров были вывезены из Парижа и доставлены в порт Ла-Рошель, где их погрузили на восемнадцать галер, отбывших в неизвестном направлении. Очевидно, Великий магистр что-то знал о надвигающейся опасности. Но куда же были вывезены реликвии ордена? Сегодня мы не можем достоверно ответить на этот вопрос.


«Черная смерть»

Что такое, в сущности, чума?
Тоже жизнь, и все тут.
Альбер Камю

«Черная смерть», чума, грозное моровое поветрие — только произнесите эти слова, даже вполголоса, шепотом, и сразу почувствуете, как что-то сжимается внутри, мурашки скользят по коже и хочется «бежать, как от чумы». Ни одна из войн не уносила столько человеческих жизней, сколько это сделали эпидемии «черной смерти». Чума — слово, давно ставшее нарицательным: «коричневая чума» (о фашизме) или «чума XX века» — о СПИДе и т. д.

Середина прошлого тысячелетия среди прочих грозных событий мировой истории была ознаменована страшной пандемией «черной смерти» 1348–1350 годов. На Западе и на Востоке в бездонную пасть ее оказались втянутыми целые народы: люди, незнакомые и непохожие друг на друга, были во все стороны света извергнуты взрывом этой всемирной беды. Люди бежали от смерти и строили новые города, создавали общины, начинали жить заново.

Чума — самая распространенная в Средние века и наиболее опасная из заразных болезней. «Черная смерть» имела значительные демографические, социальные, экономические, религиозные и культурные последствия. Пожалуй, именно этой страшной болезни, буквально опустошившей Европу в Средние века, люди до сих пор опасаются на уровне подсознания — историческая память дает о себе знать. Вот грипп и по сей день уносит тысячи жизней, а ведь не боятся же его так! А чумы у нас давно нет, но о ней зачастую слышишь всякие небылицы. А теперь представьте себе XIV–XV века и тот ужас, который появлялся на лицах людей лишь только при одном слове «чума». В истории человечества опустошительные визиты «черной смерти» оставили в памяти людей представление об этой болезни как о страшном бедствии, превосходящем по нанесенному ущербу губительные для цивилизаций прошлого последствия малярии или эпидемий сыпного тифа, «косившего» целые армии. Один из самых удивительных фактов в истории эпидемий чумы — это возобновление их на огромных территориях после длительных промежутков (столетий) относительного благополучия. Три самых страшных пандемии чумы разделены периодами в 800 и 500 лет. Это — чума VI века (чума Юстиниана в 540–558 годах), «черная смерть» XIV века (собственно позднее Средневековье) и чума XIX века.

Пандемия — это не просто большая эпидемия. Это явление качественно иного порядка. На уровне субъективного восприятия каждая новая пандемия выглядит так, как будто она учитывает неудачи предыдущей и хотя бы на шаг опережает возможности науки данного исторического периода. Опустошившие Европу и Азию в

Средние века чума и оспа не могли быть остановлены средствами, которыми располагала медицина того времени. Вот с каким отчаянием писал о чуме 1346–1351 годов Джованни Боккаччо, который был ее очевидцем: «Ничего не могли с ней поделать догадливость и предусмотрительность человеческая, очистившая город от скопившихся нечистот руками людей, для этой цели употребленных, воспрещавшая въезд больным, распространившая советы медиков, как уберечься от заразы; ничего не могли с ней поделать и частые усердные моления богобоязненных жителей, принимавших участие как в процессиях, так равно и в других видах молебствований». Итак, люди при возникновении таких пандемий делали все возможное, но смерть преследовала их повсюду.

Чума — болезнь, известная из древнейших времен. Первое в истории достоверное упоминание о чуме (не мифологическое описание и не аллегории сакральных текстов) принадлежит перу, точнее стилосу Руфа Эфесского (I в. н. э.). Он описал крупную эпидемию инфекционного заболевания, распространившегося во многих городах цивилизованного мира. Болезнь сопровождалась развитием бубонов и высокой смертностью, особенно сильно мор прошелся по территории нынешних Египта, Ливии и Сирии.

Разрозненные упоминания о похожих на чуму напастях приходятся на середину V века до нашей эры. Например, чума Фукидида. Она появилась в 430 году до н. э. в Афинах. В Грецию, как тогда считали, болезнь была занесена кораблем, пришедшим из Малой Азии. В течение последующих 5 лет возникли три крупные вспышки чумы. Их максимум приходился на позднюю осень (холодное время года имеет особое значение). Люди, пережившие болезнь, повторно не заболевали. Болел и домашний скот. Смертность достигала 80 %. Многие выздоровевшие теряли память, не помнили себя и не узнавали окружающих. У некоторых заболевших начиналась гангрена, омертвевали концы рук или ног, другие теряли зрение, слух. Советский эпидемиолог Г. Ф. Вогралик считал, что эту болезнь по клиническим проявлениям нельзя отнести ни к одной известной сегодня.

Более известной является так называемая Юстинианова чума. Первая огромная пандемия, вошедшая в летописи, имела место в период царствования Юстиниана, в 540–558 годах. Возникла она в Восточной Римской империи и охватила весь Ближний Восток. От этой эпидемии погибло более 20 млн человек.

Вторая крупнейшая пандемия, получившая название «черная смерть», прокатилась по всему миру в XIV веке. Она унесла, по разным оценкам, от трети до двух третей населения Европы и привела к изменениям в духовной, социальной и экономической сферах жизни общества.

Масштабная эпидемия чумы еще раз охватила Европу во второй половине XVII века. Ее последствия были не менее ужасны, чем в

XIV веке, но на этот раз эпидемия охватила гораздо меньшую территорию и погубила меньше человеческих жизней. Эпидемия «великой чумы» в Англии в 1665 году была ограничена в основном пределами Лондона. В России она пришлась на царствование Алексея Михайловича и распространилась от Чернигова до Казани и от Новгорода до Астрахани. В дальнейшем в России отмечались вспышки чумы в 1603, 1654, 1738–1740 и 1769 годах.

Тяжелая вспышка чумы произошла в Марселе в 1720 году. Вслед за этими эпидемиями локальные вспышки были отмечены в ряде портовых городов мира; чума, однако, не распространялась в глубь материков. Третья настоящая пандемия началась в XIX веке в Китае и достигла Гонконга в 1894 году. На кораблях, вместе с зараженными крысами, чума быстро распространилась из этого большого порта и проникла в Индию, на Ближний и Средний Восток, в Бразилию, Калифорнию и другие регионы мира. За 20-летний период от чумы умерло около 10 млн человек. Все эти эпидемии, унесшие миллионы жизней, оставили глубокий след в истории человечества.

Но вернемся к пандемии, случившейся в середине XIV века. Это было одно из самых страшных событий в средневековой истории человечества. Болезнь получила название «черной смерти» из-за черных бубонов, появлявшихся на теле больного. Пандемия охватила Европу в период 1346–1351 годов и затем повторялась каждые несколько лет уже с меньшей интенсивностью в разных частях Европы на протяжении трех столетий. «Черная смерть» в течение каких-то 2–3 лет поразила всю Европу, вплоть до таких ее отдаленных уголков, как Норвегия, и даже добралась до Гренландии. Считают, что за 1348–1351 годы чума уничтожила треть населения стран, лежащих между Исландией и Индией. По имеющимся данным, за эти годы от чумы погибло около 20 млн человек только в Западной Европе. В разгар эпидемии в Вене ежедневно умирали 500–800 человек, а в иные дни эта цифра доходила до 1200. В Италии потери были еще больше — там вымерла почти половина населения, в Венеции — даже три четверти, во Флоренции — две трети. Итальянский поэт и гуманист Франческо Петрарка, сообщая другу об опустошениях, произведенных чумой во Флоренции, писал: «О, вы, счастливые потомки, вы не будете знать таких адских несчастий и сочтете наше свидетельство о них за страшную сказку!» Картины эпидемии были поистине чудовищны.

Очаг «черной смерти», пришедшей в Европу, вспыхнул в глубинах Азии в 1320 году. После того как в VI веке Европа уже столкнулась с чумой, страшное бедствие как будто погрузилось в сон на семь столетий, с VI по XIV век бубонная чума вообще не проявлялась! Этот перерыв весьма загадочен. Жизнь людей Средневековья не стала комфортнее, сытнее или гигиеничнее. А чумная палочка, между прочим, в естественных условиях без живых носителей достаточно быстро погибает. Почему же именно Средние века в Европе — это века стихийных эпидемий, века ураганной по своей силе «черной смерти»?

Заслуживает внимания климатическое объяснение затишья чумы. По версии ряда исследователей, климат на Земле стал прохладнее именно в XIV веке. Европейская погода в годы, предшествовавшие вспышкам эпидемий чумы, была неустойчивой и изобиловала стихийными бедствиями, бурями и наводнениями. И этот небольшой «ледниковый период» мог стать для болезни катализатором. Хронисты свидетельствуют, что особенно много людей в городах умирало в зимние дни, когда со стороны речных или морских портов дул теплый ветер. После такого «ветерка» с улиц собирали груды мертвецов. Разумеется, мортусы — работники кладбищ — были просто не в состоянии по-христиански похоронить такое количество умерших. Тела сбрасывали в огромные ямы, вырытые за чертой городских стен, и лишь слегка присыпали землей. Эпидемия, что характерно, не ограничилась каким-то одним регионом. Она возникла в Азии, где резко похолодало именно в начале XIV века (например, в Китае население уменьшилось со 125 до 90 млн человек), и наконец чума пришла в Европу.

«Черная смерть» шла с Востока неторопливо, двигаясь со скоростью караванов и парусных судов. Сегодня, кстати, возможно распространение и со стремительностью «Боинга-767». Последний случай заражения бубонной чумой в цивилизованных странах был зафиксирован в 2002 году в США. Медики, надо сказать, продолжают регистрировать отдельные случаи этого заболевания в отдаленных районах Центральной Африки и в Азии. Эти случаи остаются единичными, потому что современные антибиотики успешно подавляют активность чумной палочки Yersinia pestis, не допуская эпидемий. Но тогда, в далекие Средние века…

Итак, по всей видимости, чума была занесена в Западную Европу через Северную Африку из Восточной Азии. Она распространялась по западному миру на протяжении трех лет. Чума концентрировалась около торговых путей: Ближний Восток, Западное Средиземноморье, потом Северная Европа и, наконец, Русь. Развитие чумы очень четко иллюстрирует географию средневековой торговли. Вначале поражались порты, затем города и сельские местности. Путь чумы — это путь торговых караванов, вместе с ними она шла на Запад.

К 1345 году чума бушевала в низовьях Волги, к 1346-му она достигла Кавказа и Крыма. В 1347 году войско хана Джанибека, воевавшего в киргизских степях, осадило генуэзскую колонию Кафу (современная Феодосия) в Крыму. Он пришел под Кафу со своим войском, вооруженным китайскими камнеметательными машинами. Но чума, уже вовсю гуляющая по Золотой Орде и Руси, проникла в ряды осаждающих Кафу лучников хана Джанибека и разбила свой лагерь смерти в его военном лагере. И, как пишет свидетель событий, «чума напала на ханские войска, собранные под Кафой, и уносила тысячи жертв». Осаждающие, наверное, впервые в военной истории сознательно воспользовались тактикой применения бактериологического оружия. В надежде вызвать эпидемию среди осажденных и таким образом принудить их сдаться, татары с помощью своих осадных машин бросали зачумленные трупы через стены. Осажденные подбирали эти трупы и бросали их в море. Так чума не замедлила проникнуть в город, заболели и осажденные. Об этом говорит Габриель де Муссис, генуэзец, описавший осаду Кафы. Но, несмотря на все это, защитники не сдались и не согласились на капитуляцию.

Кстати, бытует версия, что на Запад чуму занесли именно генуэзцы из Крыма. Вернувшиеся в Италию из Кафы суда распространили чуму в Сицилии, Тоскане, Генуе, Рагузе, Спалато, Венеции. Таково было начало «черной чумы», опустошившей Европу, злосчастное последствие торговых сношений Запада с Востоком. На Кипр чумной мор пришел поздним летом 1347 года. В октябре того же года зараза проникла в генуэзский флот, стоявший в Мессине. В том же 1347 году смерть уже царила в Константинополе, в Греции, в Далмации. Весной 1348 года она уже в Париже. Летом страшного 1348-го черный саван накрыл большую часть Франции и Испании, а осенью чума добралась и до Англии с Ирландией. Там, по свидетельству летописца, «из-за чумы обезлюдели целые деревни и города, замки и рынки, так что трудно было найти в них живого человека. Зараза была такой сильной, что тот, кто коснулся больного или мертвого, скоро и сам захватывался болезнью и умирал. Одновременно хоронили исповедавшихся и исповедников. Страх смерти удерживал людей от любви к ближнему и от исполнения последнего долга перед усопшими».

Двигаясь по Рейну, по торговым путям, чума достигла Германии (это значит, что она была и в Швейцарии с Австрией). Эпидемия также бушевала в Бургундии и в королевстве чешском. К осени 1348 года ежедневно умирали тысячи человек… Этот год был наиболее страшным из всех годов чумы. В 1346–1348 годах в Западной Европе «черная смерть» унесла жизни более чем трети (!) населения.

Скандинавия подверглась удару «черной смерти» в 1349 году. Страны Восточной Европы ощутили его только в 1350-м. К концу 1350 года заболели две трети европейцев, половина из которых, около 20 млн человек, умерли. Русь была поражена «черной смертью» в 1351 году. Здесь «черный мор» особенно свирепствовал в Смоленске, Пскове, Новгороде, Рязани, Коломне, Переславле и Москве. По свидетельству Никоновской летописи, в Смоленске после чумы остались в живых лишь 10 человек.

Чума, вероятно, из того же источника, поразила Китай в 1380 году, погубив 13 млн человек. Следующие волны эпидемии прокатились по Европе в 1361, 1362, 1369, 1372, 1382, 1388 годах. Эпидемии локального характера вспыхивали вплоть до XVIII века.

Чумная старуха с косой металась по обезлюдевшей Европе, имея совершенно материальных и, главное, вездесущих помощников. Переносчиками страшной болезни были крысы. Представим себе, как крысы организованно покинули свои норы или корабельные трюмы и тронулись в путь. Крысы — это важная деталь. Ведь цепочка заражения чумой выглядит так: грызун — паразит (блоха) — человек. Особенно опасна черная крыса. Крысиные блохи, несущие возбудитель болезни — чумные палочки, — заражали не только людей, но и домашних животных, почву, зерно, что создавало условия для пандемии. В средневековых городах для крыс были идеальные условия.

Распространению чумы активно способствовала антисанитария, царившая в городах. Смрад стоял в воздухе, а улицы утопали в грязи настолько, что в распутицу по ним невозможно было пройти. Именно тогда, как говорят дошедшие до нас летописи, во многих немецких городах появились ходули — «весенняя обувь» горожанина, без которых передвигаться по улицам было невозможно. Канализации не было, и все отбросы текли прямо по улицам как по речному руслу. К тому же во многих местах причиной чумы объявили кошек: якобы те являются слугами дьявола и заражают людей. Массовое истребление кошек привело к еще большему увеличению численности крыс и, естественно, живущих на них блох.

Можно утверждать, что появление чумы в Средние века, ее стремительный характер связаны именно с тем, что в это время технические и гигиенические достижения античности, познания людей в области охраны среды своего обитания были практически полностью утрачены. В средневековой Европе простые средства — вода и мыло (которое в античном мире было не только придумано, но и широко применялось) — были забыты; вдобавок в окруженных крепостными стенами городах царила необыкновенная скученность. Поэтому нет ничего удивительного, что эпидемии в этих условиях распространялись с ужасающей скоростью.

Что же такое чума? И как проявляет себя «черная смерть»? Обратимся к медицине. «Чума, острая природно — очаговая инфекционная болезнь группы карантинных инфекций, протекающая с исключительно тяжелым общим состоянием, лихорадкой, поражением лимфоузлов, легких и других внутренних органов, часто с развитием сепсиса. Возбудителем ее является чумная палочка (лат. Yersinia pestis), открытая в 1894 году одновременно французом Йерсеном и японцем Китасато и проявляющаяся в двух основных формах — бубонной и легочной. Заболевание характеризуется высокой летальностыо. Смертность при бубонной форме чумы колеблется от 27 до 95 %, при легочной — почти 100 %. В природе чума распространена среди грызунов, от которых передается человеку при укусе инфицированными блохами.

Преобладающая форма чумы у человека — бубонная чума — характеризуется воспалением лимфатических узлов (чаще всего паховых); по внешнему виду увеличенные лимфоузлы напоминают бобы, откуда и произошло название болезни: „джумма“ — арабское „боб“. Уже в первые дни болезни развивается воспалительный процесс в лимфатических узлах, ближайших к месту проникновения чумных микробов, с образованием так называемых бубонов». (Медицинская Энциклопедия, М.: Сов. Энциклопедия)

Чума не выбирала между богатыми и бедными, между дворянами и крестьянами. Короли, герцоги, графы, бароны, простые люди становились жертвами «черной смерти». Перед ней все были равны.

Католическая молитва-заклинание: «А peste, fame, bello libera nos Domine!» («От чумы, голода, войны избавь нас, Господи!») — перечисляла бедствия, от которых больше всего страдала Западная Европа. Чума, как мы видим, стоит в этом списке на первом месте. Надо думать, средневековое сознание европейца выдвинуло смертоносную болезнь на первый план не только потому, что ее визиты были особенно пагубны, но и по причине бессилия людей перед заразой. Тут почти все зависело от Всевышнего, ибо в голод хоть как-то можно было раздобыть продовольствие, а войну прекратить победой или мирным договором. Чума же — неумолимая, смертельная и безжалостная — не выбирала своих жертв, была беспощадна и к вельможе, и к последнему нищему.

Кстати, некоторые ученые утверждают, что средневековая «черная смерть» была не только или не совсем чумой. Так, к примеру, считают американские исследователи, предположившие, что для бубонной чумы средневековый мор распространялся слишком быстро и имел клинические отличия от типичного процесса. Но для того чтобы подтвердить или опровергнуть эти теории, необходимо исследовать ДНК бактерий в останках погибших от «черной смерти». Есть и еще более экзотические версии. Так, некоторые специалисты по космической биологии считают, что болезнетворный микроорганизм был занесен на Землю извне, то ли при прохождении через шлейф кометы, то ли при падении «чумного» метеорита.

Но люди Средневековья были проще, они обвиняли во всем то Бога, то дьявола, то евреев, то прочих «неверных». Официальная версия о чуме, ниспосланной Богом в наказание за смертные грехи, равно как и рассуждения ученых о влиянии небесных светил, вовсе не успокаивали массовое сознание. Напротив, в нем ясно проявились пугающие аномалии. Вот подтверждающая это утверждение выдержка из Мансфельдской летописи: «Случалось наблюдать приятное зрелище, когда люди, даже малые дети, то с молитвою, то с псалмопением прощались с этим светом».

В народе был пущен слух, что чумное бедствие — результат заговора евреев, отравляющих колодцы и источники воды, чтобы уничтожить всех христиан, что эмиссары еврейских «мудрецов» и старейшин привезли с собой мешочки с ядом — не то из Стамбула, не то из Иерусалима — и евреи стали систематически отравлять колодцы. В большинстве европейских стран это обвинение привело к уничтожению целых еврейских общин. Массовые преследования и уничтожение евреев являются воистину одной из самых жутких страниц в истории Европы времени «черной смерти». Их убивали и сжигали в их домах и синагогах от Средиземноморского побережья до Северной Германии. Даже папа Климент VI и император Карл IV не смогли противостоять этому коллективному безумству. Итак, в Западной Европе эпидемия чумы и вызванные ею волны антисемитизма сопровождались преследованием евреев и были причиной их массового бегства на восток континента. Многие из них устремились в Польшу, получив разрешение селиться во владениях Казимира Великого (1310–1370).

Этим поиск виновников мора не ограничивался. Христиане часто видели причину «черной смерти» в кознях мусульман. Приверженцы Аллаха, в свою очередь, тоже считали устроителями эпидемии «неверных». Англичане полагали, что причина мора — в проделках шотландцев, которые считали ответственными за чуму англичан. В некоторых городах Германии пострадали могильщики, так как они были связаны со смертью профессионально и потому прослыли в народе отравителями колодцев и разносчиками заразы. Разумеется, от всех немало доставалось и ведьмам. Молва в народе о том, что колдуны и ведьмы наслали чуму, нашла поддержку у священников. В храмах стало обязательным проклятие магов и колдунов. Не случайно представление о шабаше кристаллизуется в Западных Альпах к середине XIV века. Именно тогда европейцы и воспылали общей ненавистью к вредоносным «сектам». При этом иногда стремление выжить порождало невиданную жестокость по отношению к заболевшим и далекие от христианской морали поступки. Многие больные были замурованы в собственных домах и заживо сожжены.

Тот факт, что пришедшая в Европу «черная смерть» унесла, по мнению современников, более трети населения Европы, не мог не оставить след в сознании поколений. Это один из крупнейших переломов в западноевропейской истории. Эпидемия, вспышки которой длились пятьдесят или даже шестьдесят лет, изменила человеческое мировоззрение. Люди увидели не просто смерть — смертей, публичных казней и пыток тогда хватало, — люди увидели смерть внезапную и неотвратимую, не щадящую ни грешного, ни праведного. В искусство внезапно ворвались новые и абсолютно несхожие мотивы: мрачный интерес к смерти и тяга к удовольствиям.

Несколько шизофреническое состояние умов отчаявшегося населения всюду демонстрировало парадоксальное сомнение наряду с исступленной верой. Многие из имущих стремились жертвовать в пользу храмов, надеясь спасти души. Описаны случаи, когда боявшееся заражения духовенство запирало перед такими людьми ворота, а они бросали пожертвования через ограду — и чумная палочка прилагалась безвозмездно.

Эпидемия чумы нашла отражение и в западноевропейском изобразительном искусстве. На картинах и фресках того времени изображались сцены смерти. Канонический и освященный, да и самый популярный сюжет смерти — распятие. Многочисленные распятые Христы трагичны, они взывают к состраданию, являя взору мучимую пытками плоть.

В то время было распространено исступленное покаяние и умерщвление плоти, в коллективных молениях и мистериях нередко участвовали многотысячные толпы. В 1349 году во всей Европе, за исключением Англии и Дании, небывалых размеров достигли шествия самобичевателей — «флагеллантов». Полуголые участники процессий с красными крестами кающихся двигались из города в город, в храмах перед алтарями они немилосердно стегали друг друга плетьми. В покаянных песнях и молитвах окровавленные, обезумевшие от страданий люди просили Бога прекратить чуму. А с другой стороны, как бы в противовес этому, многие историки и летописцы отмечали необузданный разгул: целые города во Франции и в Германии пели и танцевали. Игрались шумные свадьбы и давались пышные обеды, а магистраты устраивали увеселительные шествия в масках. Аргументацию такого поведения находим в приведенной Боккаччо расхожей фразе: «Все равно, мол, скоро умрем».

О чуме рассказывается во многих литературных памятниках той эпохи. Замечательное описание эпидемии чумы оставил в «Декамероне» уже упоминавшийся знаменитый итальянский гуманист и писатель Джованни Боккаччо, который находился во Флоренции в 1348 году и собственными глазами видел «черную смерть» (от нее умер и его отец). Боккаччо был, пожалуй, единственным из писателей, кто представил чуму не просто как исторический факт или аллегорию, а понял, что эпидемия чумы — это общественное бедствие и, более того, кризисный момент состояния мира, переходящего от Средневековья к Новому времени.

Действительно, тотальная эпидемия вызвала разрушение социума, в христианской Европе сменились даже погребальные обряды. Людей умирало так много, что их перестали хоронить в отдельных могилах. Невозможность традиционного захоронения множества умерших в Авиньоне заставила папу Климента VI благословлять тела покойников на «погребение» в водах Роны. Вместе с тем сжигание умерших от чумы, обычное для античности, практиковалось редко. Воспринимая кладбища как «священное место», люди Средневековья не осмеливались устраивать захоронения подальше от городов или обеззараживать чумные могилы известью. Вообще, эпидемии чумы, с современной точки зрения, — это скорее социально-экологические кризисы. Причем они не просто привели к значительным потерям народонаселения, которые человечеству, к счастью, удалось пережить, они оказали значительное влияние на всю историю Средневековья, появление реформаторских течений в церкви, сыграли огромную роль в развитии общественных отношений (крестьянские восстания, в частности Жакерия, восстание Уота Тайлера и другие; ослабление феодальной зависимости; появление первого рабочего законодательства). В Англии непосредственным поводом к изданию первого «Statute of Labourers» послужила великая чума, настолько уменьшив население, что разумная заработная плата была продиктована в законодательно-принудительном порядке, а равным образом были продиктованы и пределы рабочего Дня.

Знала ли средневековая медицина, как лечить чуму? С чумой боролся великий Нострадамус, который говорил больным, что необходимо употреблять родниковую воду, как можно больше находиться на свежем воздухе и применять лекарства, которые он делал на основе целебных трав. Нострадамус рьяно воевал с чумой, но свою семью он спасти не смог. Жена и двое его сыновей умерли.

В Средние века чума практически не лечилась, действия врача сводились чаще всего к вырезанию или прижиганию чумных бубонов. Но важен тот факт, что уже в те «темные и дремучие времена» с чумой все же пытались бороться. Кстати, уже тогда прибегали к дезинфекции вещей (включая деньги). Для этого широко использовался уксус. Народ, чтобы уберечься от болезни, пользовался как лекарством пахучими травами, в частности базиликом, чесноком, окуриваниями ладаном. Весьма эффективным средством против заразы считался запах козла, потому что он отпугивал блох — переносчиков чумы. Это было остроумно, хотя и не очень благоуханно. Врачи, конечно же, не скупились на традиционные лекарства и предписывали больным классические средства того времени: кровопускания, клизмы, слабительное и рвотное. То, что заболевшим пускали кровь, вызывали рвоту и прочее, отнюдь не помогало, а возможно, быстрее убивало несчастных. Встречались и очень экзотические рецепты лечебных средств: из чешуи рыбы, кожи змеи, печени дрозда, сердца лягушки, шерсти кошки, а также из рога мифического единорога и цветков папоротника. Их терапевтическое воздействие было соответствующим.

Однако, по наблюдениям современников и исследователей, очень часто единственным радикальным методом противостояния чуме являлось бегство из чумных районов. Именно оно оставалось в эпоху Средневековья самым надежным лекарством, если только люди не запаздывали с его применением. Не случайно выражения, связывающие с чумой бегство с обжитых мест, стали устойчивыми словосочетаниями у различных народов. Боккаччо в «Декамероне» специально выделяет категорию беглецов от чумы среди прочих героев.

Если бежать было невозможно, одним из наиболее распространенных методов являлось максимальное ограничение общения с окружающими людьми. В 1348 году, по свидетельству Дж. Боккаччо, во Флоренции немало горожан запиралось в домах, избегая контактов и стараясь во всем соблюдать умеренность. С этой целью тогда же в Лондоне отменили сессию парламента и закрыли школы.

Конечно, иррациональное сознание уже тогда соседствовало с вполне разумными представлениями о способах предотвращения заражения. Чтобы противостоять страшной болезни, как власти, так и отдельные люди пытались принимать всевозможные меры: вывозили нечистоты из городов, распространяли советы медиков, изолировали больных или призывали к самоизоляции здоровых, быстро избавлялись от трупов, применяли ароматические курения, дезинфекцию. Для очищения воздуха на улицах и в домах даже в жару жгли костры. К сожалению, волею обезумевшей толпы в эти костры попадали не только трупы и зараженные предметы, но и еще живые «виновники» бедствия, их дома и т. д.

Действительно эффективно чуму научились лечить только в наши дни, с развитием науки. Впервые вакцину против этого страшного заболевания создал в начале XX века Владимир Аронович Хавкин. Лечение больных чумой в настоящее время сводится к применению антибиотиков, сульфаниламидов и лечебной противочумной сыворотки. Профилактика предусматривает применение специальных карантинных мероприятий в портовых городах, дератизацию (истребление крыс и прочих грызунов) всех судов, которые ходят в международные рейсы, создание специальных противочумных учреждений в степных местностях, где водятся грызуны, выявление эпизоотий чумы среди грызунов и борьбу с ними. Но единичные вспышки заболевания до сих пор встречаются в некоторых странах Азии, Африки и Южной Америки.

Почему же «черная смерть» не убила человечество, почему оно не вымерло от этой неизлечимой тогда болезни? Скорее всего потому, что включились определенные механизмы биологической регуляции. Пандемия не привела к вымиранию вида Homo sapiens не потому, что он так уж ценен для Природы или некоего Верховного Существа, а скорее всего благодаря тому, что эти возбудители просто распознавались иммунной системой большинства индивидуумов и некоторые переболевшие становились менее восприимчивыми к новому заражению. Растянутость этих пандемических процессов во времени и пространстве, обусловленная тем, что массовая смертность прерывала контакты между инфицированными группами, позволила сформироваться популяциям людей, чья устойчивость к чуме закреплялась уже на генетическом уровне.

Чума и ныне остается чем-то большим, чем мрачное историческое воспоминание. К тому же во всем мире существует серьезная обеспокоенность по поводу возможного использования чумы как орудия биотеррора. Например, в британском секретном центре химического и биологического оружия «Портон Даун» разработана новая генетически модифицированная вакцина против бубонной чумы. По сообщениям Би-би-си, в ближайшее время ее начнут тестировать на животных. Вакцина была разработана в связи с тем, что эксперты оборонных ведомств Великобритании и Британские вооруженные силы, как предполагается, могут столкнуться с применением против них биологического оружия странами, которые поддерживают и используют террористические методы. Информация о прошлых эпидемиях подсказывает ученым, где нужно ожидать появления новых вспышек болезни, каковы пути ее распространения и как с ней бороться максимально эффективно.


Пророки или шарлатаны? Насколько правдивы пророчества?

Ну, с чем мы придем к двадцать первому веку?..

Нострадамус. «Центурии»

Магия, пророчество, чудо предвидения… Что означают эти понятия? «Шарлатанство и обман», — скажут одни. «Словам пророков нужно верить», — возразят им другие. Однако, пожалуй, все оппоненты сойдутся во мнении, что пророки и прорицатели — представители мира, полного загадок и чудес. Некоторые считают, что маги и предсказатели являются своеобразными проводниками простых смертных в прошлое, настоящее и даже в будущее. Вместе с ними люди познают тайны и законы мироздания, открывают для себя природу таинств рождения, бытия и смерти, человек глубже познает собственную сущность, свое предназначение и место на земле. Эта точка зрения, безусловно, спорная, но она заслуживает пристального внимания: а может, за мистическими откровениями действительно что-то скрывается, а озарения ведут к истине?

В Средние века феномен пророчества был распространен как никогда: Хильдегарда из Бермерсгейме, Чеширский пророк Роберт Никсон, матушка Шиптон, Майкл Шотландец, Василий Немчин, а также многие другие, и, конечно же, самый известный из них — Мишель Нострадамус.

Говоря о развитии средневековой теологической мысли, мы имеем в виду, как правило (пусть и неосознанно) так сказать,

мужской аспект средневековой европейской культуры, средневекового мировоззрения. Однако действительно ли только мужчины формировали духовно-цивилизационные основы западноевропейского Средневековья? Всегда ли только они шли в авангарде интеллектуальных поисков своего времени? Реальность была такова, что женщины не имели возможности выступать в качестве авторитетов в теолого-философской учености, где практически абсолютно главенствовали мужчины. Они монополизировали систему образования, и доступ женщин к науке был ограничен. Прекрасный пол вынужден был в такой ситуации искать иные пути, позволяющие высказать свое мнение по актуальным вопросам эпохи.

Некоторые из женщин находили эту возможность в рамках своих мистических писаний, так как только в созерцательно-мистической области становились легитимными пророческие выступления и обличение пороков своего времени женщинами. Что интересно, представительницы слабого пола подчеркивали и были убеждены, что их произведения происходят собственно от Бога и что сами они являются лишь недостойным орудием в руках Всевышнего, а мужчины, напротив, как правило, представляли деяния Бога в истории человечества от собственного имени.

Среди средневековых европейских женщин Хильдегарда фон Бинген занимает выдающееся место. Она вошла в историю как самая известная немецкая женщина-мистик и была самой почитаемой провидицей своего времени. Хильдегарда родилась летом 1098 года в городе Бермерсгейме близ Бингена (примерно в 20 км от нынешнего города Майнца) в дворянской семье и была десятым ребенком. В возрасте 8 лет родители отдали ее на воспитание к монахине Ютте фон Шпонхайм, с которой она жила в женской обители под Бингеном под покровительством ордена бенедиктинцев. Образование Хильдегарды характеризовалось по меньшей мере элементарными знаниями Библии и трудов латинских отцов церкви, семи свободных искусств и литургии бенедиктинцев. После смерти Ютты фон Шпонхайм в 1136 году Хильдегарда взяла на себя руководство женской общиной. В 1147–1152 годах она добилась строительства монастыря Руперсберг под Бингеном, а в 1165 году его филиала в Айбингене. Умерла Хильдегарда в 1179 году в монастыре Руперсберг.

Слабое здоровье и частые видения, посещавшие ее с трех лет, отдаляли Хильдегарду от сверстников. «Когда мне шел третий год, я увидела такой яркий свет, что моя душа задрожала, но из-за своих малых лет я не смогла это передать. И до 15 лет я видела многое, кое о чем я рассказывала, и те, кто это слышал, очень удивлялись, когда это пришло и от кого. Я и сама удивлялась, что когда я глубоко смотрела в свою душу, все же сохраняла внешнее зрение. Многие внешние вещи я не знала из-за частых болезней, которыми я страдала с младенчества и до сих пор и которые ослабили мое тело. Я попыталась узнать у моей кормилицы, видела ли она что-либо, кроме внешних вещей. И она возразила: „Ничего“, потому что она ничего подобного не видела. Так я была охвачена большим страхом и не осмеливалась это кому-либо открыть». После Хильдегарды осталось на удивление много, по сравнению с прочими, сохранившихся в монастырских архивах документов: текстов, рисунков.

В 1141 году Хильдегарде было видение чрезвычайной важности: «Разверзлись небеса, и ослепительный свет необычайной яркости насквозь пронизал мой мозг». В одно мгновение она постигла смысл писаний философов и святых отцов. Хотя Хильдегарда «никогда не училась музыке», она открыла у себя способность сочинять и исполнять песни во славу Господа. И с 1141 года Хильдегарда стала записывать на латинском языке свои видения. Так появилось ее первое и самое известное мистическое произведение, учение о вере «Scivias» («Познай пути»), в котором она развивала собственную теологию и антропологию на основе мистико-пророческих ощущений.

В 1147–1148 годах записанные ею к этому времени видения благодаря папе Евгению III, ученику Бернарда Клервоского, получили официальное признание церкви. В 50-е годы XII века Хильдегарда, во взглядах которой сохранялось равновесие созерцательной и активной жизни, написала серьезные работы по естествознанию и медицине. По сути это были ее философско-исторические исследования в рамках так называемого исторического символизма. В мистических работах Хильдегарды, как и у других женщин-мистиков, мы находим постоянно повторяющееся представление о себе самой как о ничтожной женщине, ограниченном человеке с женской слабостью, необразованной и недостойной. В этом случае она использовала представление о женщинах своей патриархальной эпохи для того, чтобы подчеркнуть библейскую мысль о том, что Бог для обращения к людям как раз избирает не сильных, а слабых.

Существует предание о том, как Хильдегарда начала записывать свои мистические озарения. Она услышала голос, повелевавший ей описать на бумаге увиденное, однако не смогла решиться на это и тут же заболела. Восприняв недуг как проявление Божьего недовольства, она начала поступать так, как ей повелел голос. Болезнь тут же отступила, и Хильдегарда почувствовала прилив сил. Видения сияющего света, сопровождаемые сильной болью и последующим приливом энергии, регулярно повторялись вплоть до смерти Хильдегарды в 1179 году.

Они были необычны тем, что посещали ее наяву. При этом Божественный голос объяснял смысл являвшихся ей символов и образов. Хильдегарда много писала о научных, философских и моральных проблемах, а также о драгоценных камнях, травах и медицинских аспектах их применения. Кроме того, она сочиняла стихи и музыку, которая до сих пор оценивается знатоками весьма высоко.

Современные невропатологи отмечают, что, судя по описаниям и рисункам Хильдегарды, ее видения схожи с опытом людей, страдающих от сильных мигреней. Но они не в состоянии определить, были ее видения следствием мигрени или болевые симптомы являлись частью самих видений. Хильдегарда воспринимала страдания как неотъемлемую часть своих духовных переживаний.

Кажется странным и удивительным, когда она, сама женщина, в своей критике времени обозначает собственную эпоху с негативным акцентом как tempus muliebns debilitatis, что переводится примерно как «время изнеженности» или «женской слабости». Являлось ли это формой смирения, осознания себя в своей женственности как особо убогой и нуждающейся в Божественной милости?

Хильдегарда снискала репутацию настоящей провидицы, во всех деталях предугадавшей ход истории, в том числе английскую Реформацию и наполеоновские войны. При этом протестантские полемисты видели в ней намного опередившую свое время носительницу реформистских идей, а католические гуманисты и эзотерические философы претендовали на другие области ее наследия. Потом ее надолго забыли, но в 80-е годы нашего столетия звезда Хильдегарды взошла вновь: в последнее время имя этой женщины не сходит с уст христианских феминисток, любителей старинной музыки, врачевателей, исповедующих философию «холизма» (целостности организма). В 1998 году, когда праздновалось 900-летие со дня рождения Хильдегарды, в основанное ей аббатство в Рейнской области, ныне местопребывание процветающей бенедиктинской общины, хлынул поток паломников. И все же, несмотря на столь высокую популярность Хильдегарды, папа Иоанн Павел II отклонил просьбу о завершении процесса ее формальной канонизации (приостановленного в 1243 году) и причислении к учителям церкви. По всей видимости, наиболее свободомыслящая женщина Средневековья не выглядела в его глазах достойным образцом для подражания в новом тысячелетии.

Роберт Никсон, известный как Чеширский пророк, согласно легенде, в 1485 году, накануне Босвортского сражения, «увидел» кончину короля Ричарда III на поле брани. Кроме того, он будто бы предсказал гражданскую войну в Англии и свою смерть от голода. О пророчествах Никсона вспомнили в 1914 году, накануне Первой мировой войны. Предсказание о медведе, освобождающемся от цепей, было отнесено к России, а слова о льве, помогающем орлу, ассоциировались с помощью, которую оказывал английский экспедиционный корпус французской армии.

Однако многие высказывания Роберта Никсона вызывают недоумение. Противоречивы мнения и о личности самого пророка: кем он был, где жил? Самые ранние из дошедших до нас пророчеств, приписываемых Никсону, обнаружены в рукописи конца XVII века.

В книге «Жизнь Никсона», относящейся к XVIII веку, говорится, что пророк в 1603–1625 годах (при Якове I) был помощником пахаря. Это был приземистый, с большой головой, с бессвязной речью крестьянин (правда, это не касалось пророчеств). Прослышав о славе предсказателя, сам король Яков I послал за ним, но тот боялся и говорил, что умрет при дворе от голода. Эти слова Никсона вызвали всеобщее веселье — умереть от голода при дворе! Позже Никсон все-таки оказался при дворе, и его содержали на всякий случай при кухне. Как-то повара увидели, что он пробует и облизывает мясо. Пророка посадили в погреб. Но король внезапно уехал в Лондон, про Никсона забыли, и он действительно умер от голода (именно так, как и предсказывал).

Некоторые пророчества Никсона явно заимствованы у других прорицателей, в том числе у Томаса Эрселдунского (XIII в.), ряд высказываний — явная фальшивка, например стихотворные строки, будто бы обнаруженные в 1868 году: «Пока не будет моста над Рункен-рекой, никогда враг не ступит на берег ногой». В них якобы предсказывается сооружение железнодорожного моста через реку Мерси в графстве Чешир. Однако скорее всего строки придуманы уже после окончания строительства. К сожалению, время свело на нет шансы выяснить правду о пророке — «выходце из народа».

Не так уж много шотландцев являются героями «Божественной комедии» Данте. Но один из них, приговоренный к вечному заключению среди других колдунов, подвергается ужасным пыткам в самой глубине восьмого круга ада. Этот шотландец не кто иной, как сэр Майкл Скотт, Майкл Шотландец — ученый, мыслитель и наставник Папы Римского.

А следующий, этот худобокой,
Звался Микеле Скотто и большим
В волшебных плутнях почитался докой.
Божественная комедия, Ад, песнь XX

Скотт родился в 1175 году в Файфе, по мнению одних, или Бордере — по убеждению других. Оба города претендуют на подобную честь и слагают самые фантастические мифы о нем. Таинственная деятельность Майкла Шотландца, возможно, величайшего ученого Европы XII века, принесла ему звание пророка и мага еще при жизни.

Он изучал математику, философию и теологию в Оксфордском университете, затем продолжил свое обучение в Париже. Путешествовал по всей Европе, везде учился и стал великолепным переводчиком. Слава сэра Майкла достигла своего пика в испанском городе Толедо, где он, находясь в замке Муриш, перевел на латынь множество арабских книг. Позднее Майкл был в Палермо, на Сицилии, при дворе императора Священной Римской империи Фридриха II в качестве придворного лекаря, философа и астролога. Его интересовали, главным образом, астрология и достижения арабов, с которыми он старался познакомить Запад.

Во времена Майкла Шотландца память о крестовых походах была еще жива в памяти людей. Восток пугал, и, возможно, именно поэтому репутация Скотта была подорвана его страстью к восточной и арабской литературе. В Толедо он одевался в арабском стиле, и не удивительно, что в это ксенофобское время любой человек, поддерживающий и понимающий восточную культуру, вызывал определенные подозрения. О Майкле говорили как о великом пророке и маге. В более позднем фольклоре перечисляются даже сотворенные ученым чудеса. Так, вблизи границы с Шотландией он якобы расколол Эйлдонский холм на три части. А великую римскую дорогу в Англии, известную как Уотлинг-стрит, называли «мостовой Майкла Шотландца». По слухам, он проложил ее за одну ночь с помощью дьявола.

В распространенной в графстве Камбрия легенде говорится, что когда Майкл Шотландец отошел от дел, он поселился в здешних краях. Впоследствии распространились слухи, будто расположенный поблизости замок Уолсти был построен в XVI столетии специально для того, чтобы хранить его секретные произведения. В 1629 году одному из посетителей показали книгу, якобы принадлежавшую перу сэра Майкла. Она висела на железном гвозде в замке. Никто так никогда и не осмелился прочитать ее.

Говорят, Майкл Шотландец предсказал, что его постигнет смерть от упавшего сверху камня; поэтому, очевидно из предосторожности, он постоянно носил стальной шлем. К несчастью, по одной из версий, во время мессы в Италии он снял его при вознесении Даров и был убит свалившимся с крыши камнем. Английские легенды утверждают, что Майкл похоронен в аббатстве Мелроуз.

Урсула Шиптон, известная как матушка Шиптон, йоркширская пророчица XV века, по популярности и приписываемой ей точности предсказаний уступает только Нострадамусу. Предполагают, что Шиптон предсказала изобретение автомобиля, телеграфа, самолетов, подводных лодок, железных кораблей и даже строительство огромного выставочного зала в Лондоне — так называемого Хрустального дворца:

Колесницы поедут без лошадей,
И несчастные случаи наполнят мир скорбью.
Мысли будут перелетать по миру в мгновение ока…
Люди будут гулять под водой, и ездить, и спать, и болтать.
Люди по воздуху будут летать…
Железо не будет тонуть в воде,
Подобно деревянной лодке.
И в Англии поднимется Стеклянный дворец…

Ходили слухи, что матушка Шиптон — дитя дьявола (у нее была отталкивающая внешность, но это не помешало ей выйти замуж), наделившего ее пророческим даром и часто навещавшего свою дочь в облике зверя. Однако историки все больше сходятся во мнении, что, скорее всего, такой женщины никогда не существовало. Все сведения о ее жизни и пророчествах производят впечатление литературной мистификации. В самых ранних публикациях ее «произведений», датируемых 1641 годом, нет ни слова из процитированных выше пророчеств. Рифмованная версия пророчеств Шиптон впервые появилась в книге Чарлза Хайндли, изданной в 1862 году. К этому времени был уже возведен Хрустальный дворец в Лондоне и работал телеграф, да и большинство других технических изобретений или были сделаны, или их появление ожидалось в ближайшем будущем. Через 11 лет Хайндли признался, что стихотворные предсказания, приписываемые так называемой «дочери дьявола», сочинил он сам.

Средневековая Русь тоже представлена в интернациональном обществе провидцев и мистиков.

Василий Немчин, русский мистик, астролог и прорицатель, жил, по легенде, за полтора века до Нострадамуса. Он родился, как принято считать, в 1376 году, где-то в районе Полоцка (впрочем, все факты его жизни почерпнуты из устных пересказов, так как достоверных письменных источников не найдено). По одной версии — в семье старообрядцев, по другой — в семье потомственных астрологов. Упоминается, что некий Немчин был личным врачом Василия II Иоанновича.

Большую популярность обрела книга пророчеств Василия Немчина относительно русской истории, в которой ему «открывались картины и Ангел Небесный перстом писал на небе и на облаках картины будущих событий». Над книгой предсказатель трудился 30 лет. На ее страницах пророк рассуждал о будущем России, мира в целом и изложил ряд ценных философских умозаключений. Том вышел очень объемистым — труды Нострадамуса составили бы 1/10 часть этой книги.

В отличие от смутного Мишеля Нострадамуса, Немчин не ставил себе целью облекать свои предсказания в туманные выражения, а, судя по отдельным отрывкам старинных текстов, ясно и четко прошелся по событиям грядущего, поведав и про революцию 1917 года, и про ужасы сталинских репрессий, и про полет человека в космос — другими словами, высказался чуть ли не обо всех мало-мальски значительных событиях, сопровождая их конкретными датами. К примеру, на 1945 год Немчин пообещал «радость великую на Руси», а год 1990-й назвал «временем бегства бесовского», когда Россия окажется «накануне полного распада и уничтожения, и под видом возрождения былого величия будет уничтожаться то последнее, что еще осталось».

Трудно не согласиться с тем, что именно так все и произошло, и обнародованные впервые где-то в начале 1990-х годов отрывки из пророчеств действительно произвели должное впечатление. Однако теперь, по прошествии почти десятилетия, кажется довольно странным, что удивительная точность прогнозов до 90-х годов уступила место, мягко говоря, не совсем верным. Предсказанные события не спешат сбываться, названные лидеры — приходить. Вот и в 1997–1998 годах люди, слава богу, не стали жертвами метеоритного дождя, после которого «многие земли» должны были «превратиться в пустыни».

Все бы хорошо, но при попытке как-то прояснить ситуацию историки выяснили, что фигура Василия Немчина при пристальном взгляде становится какой-то полупрозрачной. В архивах Ленинской библиотеки, Исторического музея и других авторитетных хранилищ уникальных первоисточников не удалось обнаружить не только книг Василия Немчина, но даже упоминания о нем современников. Только в одном манускрипте был упомянут некий астролог по фамилии Немчин, но звали его не Василий, а Николай, жил он не в XIV веке, а в XVI, и вообще не в России, а в Италии, посещая Россию лишь наездами. Ни о каких его трудах, помимо заказных гороскопов, сведений не сохранилось.

А экземпляр широко цитируемой книги Василия Немчина хранится в личной библиотеке известного астролога Павла Глобы, который, собственно, и «открыл миру» этого пророка. Глоба утверждает, что этот литературный памятник — чуть ли не единственный, прочие были утрачены в тяжелые времена русской истории, правда, опубликовывать его он пока что не собирается. Настораживает нежелание астролога, не ограничиваясь цитатами из хранимых им фолиантов, представить якобы существующие книги на суд широкой публики и на научную экспертизу. Все это в глазах серьезных исследователей имеет только одно объяснение, в свете которого рассуждать о тонкостях прогнозов Василия Немчина просто неуместно.

Разговор о пророках и пророчествах немыслим без упоминания самого великого и самого загадочного из них — Нострадамуса. Популярность его предсказаний стала стремительно расти после его смерти. У них (предсказаний) были как противники, так и сторонники, пытавшиеся проникнуть в тайны слов пророка. Уже вышли тысячи книг с попытками истолковать его предсказания, и каждый век, каждое новое потрясение порождают новую волну толкований. Церковь не одобряла чтение и толкование предсказаний Нострадамуса, но у них были очень высокие почитатели. Известно, что его могилу посещали Людовик XIII,

Анна Австрийская, кардинал Мазарини, Людовик XIV и т. д., и лишь в конце XVIII века, после падения династии Бурбонов, католическая церковь занесла книгу предсказаний Нострадамуса в список запрещенных. Но эта мера не ослабила интереса и доверия к предсказаниям.

Уже пять сотен лет имя Мишеля Нострадамуса (1503–1566) и все, что с ним связано, будоражат воображение людей и порождают множество вопросов. Кем на самом деле был этот легендарный французский врач? Придворным прорицателем? Известным астрологом? Или, может, грозным пророком, который оставил нам, своим потомкам, загадочные предсказания, оставляющие простор для самых невероятных интерпретаций? И как быть, если этих интерпретаций великое множество, но все они противоречат друг другу? Кому верить? Как понять истинный смысл посланий великого француза? Не становятся ли современные читатели книг о знаменитом провидце жертвами многовековой ошибки или, хуже того, сознательной фальсификации? Существует ли в действительности шифр, с помощью которого можно понять катрены Нострадамуса? И наконец, кто же такой он сам — великий мистик или не менее великий мистификатор?.. Вот уже пять веков личность и творчество Нострадамуса не перестают вызывать живой интерес всех тех, кто по самым различным причинам обращает внимание на феномен предвидения, пытаясь понять его механизм и сущность. Эти поиски находят свое воплощение в невероятном количестве трудов, посвященных центуриям. Они служат доказательством неисчерпаемого богатства возможных интерпретаций.

Но давайте расставим точки над «i». Немного точных фактов из жизни пророка. Если все исследователи сходятся в том, что Нострадамус (Мишель де Нотрдам) родился 14 (23) декабря 1503 года в городке Сен-Реми на юге Франции, то в вопросе о его предках уже намечаются разногласия. На удивление мало сведений сохранилось о его отце: одни считают, что он был крещеным евреем по имени Хайме Нотрдам и торговал зерном, а другие полагают, что его звали Жан де Нотрдам и он был нотариусом. О матери Мишеля тоже почти ничего не известно. Зато намного больше сведений сохранилось о его дедах. Причем никто не говорит о том, что они были евреями.

Дед Мишеля по матери, Жан де Сен-Реми, был известным врачом. Дед по отцу, Пьер де Нотр-Дам, тоже преуспел на медицинском поприще. Мишель вырос в большой дружной семье, опекаемый как родителями, так и обоими дедами, каждый из которых стремился передать внуку свои знания. Дед Жан учил его началам математики, латыни, греческому, древнееврейскому языкам. Он же познакомил его с основами астрологии, к которой в то время все (или почти все) относились с полной серьезностью. После смерти Жана домашним образованием Мишеля продолжал заниматься дед

Пьер. А затем родители послали сына учиться в Авиньон, недавнюю папскую столицу, ставшую теперь средоточием гуманитарной учености. Там он изучал философию, грамматику и риторику.

В 1522 году, закончив обучение в Авиньоне, 19-летний Мишель поступил в университет Монпелье, один из наиболее знаменитых медицинских центров Европы. В 1525 году он получил степень бакалавра и вместе с ней право на самостоятельную медицинскую практику. Как раз в этом году на юге Франции разразилась эпидемия «черной смерти» — чумы. Это первое испытание на посту врача Мишель прошел успешно. Он не только проявил незаурядную смелость, исполняя свой долг, но и стал выделяться среди прочих врачей применением нестандартных средств лечения. Слава врача пришла к нему, когда он обнаружил лекарство против чумы, опустошавшей Европу в XVI веке. Это лекарство «состояло» из свежего воздуха, чистой воды и снадобья, приготовленного из шиповника (и, как мы сейчас понимаем, содержащего витамин С). Вместо кровопусканий и клистиров по любому поводу, принятых тогда в медицинской практике, Мишель обратился к средствам «народной медицины», прежде всего к лекарственным травам. Благодаря лекарству Нострадамуса были спасены десятки человек.

Мишель не оставался подолгу на одном месте. Странствовал и лечил больных в сельской местности Прованса, затем поехал в город Нарбонн и там посещал лекции знаменитых алхимиков (в то время медициной и алхимией, как правило, занимались одни и те же люди). Оттуда он едет в Каркассон, затем — в Тулузу. Из Тулузы — в Бордо, где свирепствовала особо заразная форма чумы. Из Бордо — в город своей юности Авиньон. Здесь он работал в богатой папской библиотеке над трудами по магии и оккультным наукам и в то же время продолжал углублять свои познания в фармации.

Осенью 1529 года, обогащенный практикой и расширивший свои теоретические познания, Нострадамус возвратился в Монпелье для защиты докторской диссертации.

Вскоре после этого Нострадамус снова постоянно в пути. Два года он странствует по югу Франции, слава его как врача растет. В 1534 году он получил письмо от выдающегося гуманиста Жюля Цезаря Скалигера (уступавшего в то время известностью только Эразму Роттердамскому). Скалигер обладал глубокими познаниями не только в гуманитарных науках, но и в медицине, ботанике, математике.

По приглашению Скалигера Нострадамус переехал в город Ажен. Здесь он женился, у него родились сын и дочь. Но три года спустя эпидемия неизвестной болезни унесла жену и детей. Врач, спасший столько жизней, не мог спасти своих близких. Это сразу подорвало авторитет Нострадамуса у пациентов. К тому же по неизвестной нам причине у него произошел разрыв со Скалигером.

И — беда не приходит одна — в 1538 году Нострадамус получил официальный приказ явиться к инквизитору Тулузы, держать ответ за вольнодумные речи.

Нострадамус предпочел уклониться от этого визита. Он покинул не только Ажен, но и вообще территорию Французского королевства. Шесть лет странствовал по Лотарингии, Нидерландам, Италии (от Венеции до Сицилии).

Только в 1544 году Мишель возвратился в Марсель, где в это время разразилась новая вспышка чумы. Отсюда его пригласили в столицу Прованса Экс, где эпидемия приняла особо грозные размеры. Местные власти и верхушка общества бежали из города, лавки закрылись, улицы поросли сорной травой. Паника в Эксе достигла такого размаха, что, по свидетельству очевидца, «люди заворачивались в две простыни и устраивали себе похороны при жизни» (неслыханная вещь!).

Нострадамус прибыл в город 1 мая 1546 года и сразу взялся за работу. Он применил здесь составленные им пилюли. «Все, кто пользовался ими, — писал он впоследствии, — спаслись, и наоборот». За эту работу парламент Прованса наградил Нострадамуса пожизненной пенсией. Получив, таким образом, хотя и скромную, но гарантированную материальную базу, ученый обосновался в маленьком провинциальном городке Салоне. Приблизительно в это время он ощутил в себе «пробуждение» пророческих способностей. Там он вторично женился и у него родилось шестеро детей: три дочери и три сына. Верхний этаж своего дома в Салоне он превратил в лабораторию — с волшебными зеркалами, астролябиями, жаровней и треножником, изготовленным по образу и подобию священного треножника в храме Аполлона в Дельфах. Дом Нострадамуса в Салоне, на улице, носящей ныне его имя, сохранился до наших дней. В 1550 году, после долгих размышлений, Нострадамус опубликовал альманах, содержавший двадцать четыре пророческих катрена (четверостишия). Популярность альманаха у публики превзошла все ожидания автора, и до конца жизни Нострадамус был просто вынужден выпускать подобные альманахи каждый год.

Здесь, в Салоне, он почти безвыездно прожил до самой смерти. Он по-прежнему занимался медицинской практикой. Интересовался мелиорацией и оздоровлением климата. В 1554–1559 годах при его содействии был построен канал, оросивший засушливую местность близ Салона. Водой из этого канала до сих пор пользуются 18 деревень.

К знаменитым «Центуриям» Нострадамус приступил в 1554 году; спустя год были опубликованы первые четыре части, каждая по сто катренов. Последняя, десятая часть «Центурий» увидела свет в 1558 году. Считается, что в одном из катренов этой части Нострадамус предсказал свою смерть. Легенда гласит, что вечером 1 июля 1566 года он сказал своему помощнику, пожелавшему ему доброй ночи: «Утром меня уже не будет в живых». И наутро его нашли бездыханным на полу кабинета.

В соответствии с завещанием Нострадамуса похоронили на кладбище францисканского монастыря; на надгробии написано: «Здесь покоится прах Мишеля Нострадамуса, единственного из смертных, волей небес удостоенного милости записать своим почти божественным пером события грядущих лет». В его завещании был один странный пункт, гласивший, что тело его должно быть похоронено стоя. Что магистр хотел этим сказать — неведомо…

Творческое наследие Нострадамуса достаточно велико. Здесь и медицинские трактаты, в которых различные рецепты лекарств сочетаются с рекомендациями косметического характера и воспоминаниями. Здесь и художественные произведения («Интерпретация иероглифов Гораполлона», «Парафраз Галена»). Здесь многочисленные астрологические календари-альманахи, а также обширная переписка (впрочем, малоизученная и даже не полностью опубликованная). Однако главным его трудом была и остается знаменитая пророческая книга — «Пророчества магистра Мишеля Нострадамуса».

Что же представляет из себя это творение? Это около тысячи четверостиший (катренов), объединенных в главы (центурии) по 100 катренов каждая. Кроме того, в книгу входят два прозаических пророчества, написанных в виде письма сыну Сезару и послания королю Генриху II. Кстати, послание было опубликовано только после смерти Нострадамуса, в 1568 году.

Катрены туманны по содержанию, в них очень мало конкретных дат, хронология не соблюдена. Правда, довольно часто в них встречаются датировки астрономического характера, например: «Когда Марс, Венера и Меркурий будут в попятном движении…» Но даже если удается хотя бы приблизительно установить год, характер события все равно остается неясным до того, как оно свершится.

Большинство современных исследователей, изучавших пророчества Нострадамуса, считают, что в этих катренах «что-то есть». Все больше появляется статей, посвященных пророчествам Нострадамуса о современном мире. Тысячный раз рассказывается его история и приводятся его катрены, в которых он предсказывал грядущие события. Из недавних — распад СССР, Ельцин, Путин, демократы, Америка, 11 сентября… А несколько ранее — Хомейни, Каддафи, Сталин, Гитлер. Еще ранее — Кромвель, Людовик XVI, Наполеон…

До сегодняшнего дня творчество Нострадамуса представляло собой замкнутый мир, особую систему со своим стилем и своим языком. Ее толкование часто становилось произвольным из-за нехватки достоверных примеров для сравнения. Нострадамус писал на старофранцузском языке, и потому его катрены (четверостишия) требуют перевода на современный французский. Если уж более позднего Рабле нынешние французы не понимают без перевода, то можно себе представить трудности с пониманием метафизического Нострадамуса! В катренах очень много придуманных самим Нострадамусом неологизмов, то есть не существовавших в общепринятом языке слов. Катрены представляют собой стихотворные миниатюры, часто построенные на астрологических символах и почти всегда на метафорах, тропах, сравнениях и поэтических образах. Общее их настроение: грядущие бедствия, войны, катаклизмы, потрясения. Предсказания Нострадамуса не случайно называют малым апокалипсисом.

В 1558 году Нострадамус издал вторую часть «Столетий», в которой поместил послание к Генриху, раскрывающее «методику» предсказательной работы. «Мои ночные пророческие расчеты, — пишет он, — построены скорее на натуральном инстинкте в сопровождении поэтического исступления, чем по строгим правилам поэзии. Большинство из них составлено и согласовано с астрономическими вычислениями, соответственно годам, месяцам и неделям областей и стран и большинства городов всей Европы, включая Африку и часть Азии… Хотя мои расчеты могут не оказаться правильными для всех народов, они, однако, определены небесными движениями в сочетании с вдохновением, унаследованным мной от моих предков, которое находит на меня в определенные часы… Это так, как будто глядишь в горящее зеркало с затуманенной поверхностью и видишь великие события, удивительные и бедственные…»

Иными словами, астрологические вычисления для Нострадамуса не были единственным источником для предсказания будущего. Наиболее конкретные и выразительные детали предстоящих событий он видел как бы духовным взором. Речь, видимо, идет о галлюцинациях, которые для него, человека XVI века, безусловно, имели силу реальности.

Отвечая на уже тогда высказывавшиеся, очевидно, упреки, что его катрены, как правило, совершенно невразумительны, Нострадамус пишет: «Опасность (нынешнего) времени, требует, чтобы такие тайны открывались только в загадочных выражениях, имея, однако, при этом только один смысл и значение и ничего двусмысленного». Здесь явный намек на то, что Нострадамус не желал возобновлять своего знакомства с инквизицией.

А что касается сбываемости пророчеств или вопроса о том, можно ли верить в откровения провидцев, таится ли истина за мистическим флером, то, в конце концов, в этом мире существуют только две вещи, способные подтвердить или опровергнуть любую теорию, — это здравый смысл и время, все расставляющее по своим местам и отсеивающее шелуху от зерен.


Туринская плащаница: реликвия или подделка?

Что такое Туринская плащаница — плод трудов искуснейшего фальсификатора или величайшее чудо истории? Главная ее загадка состоит в том, что и сегодня не понятно, как на полотне сформировался отпечаток. Предполагают, что это стало возможным благодаря неизвестной энергии. Но какой? Энергии воскрешения?

Плащаницу по праву можно считать одним из самых изученных памятников истории, учитывая 150 тысяч часов посвященных ей научных исследований. С одной стороны, ученые-скептики до сих пор не в состоянии объяснить, как можно было столь умело подделать плащаницу в XIV веке, учитывая уровень развития тогдашней науки, с другой — многие с недоверием относятся к утверждению о ее сверхъестественном происхождении. По версии убежденных христиан, плащаница — это погребальная пелена распятого и воскресшего Иисуса Христа. На другом полюсе — масса гипотез о различных вариантах фальсификаций, причем возраст этого куска ткани колеблется в разных версиях от одной до трех тысяч лет.

Что известно на сегодняшний день? Туринская плащаница (в Италии ее называют Santa Sindone) представляет собой льняное полотно чуть больше четырех метров в длину и одного метра в ширину (4,37х 1,11). На нем видны отпечатки тела человека в натуральный рост, как на негативах фотографий, и пятна, которые напоминают пятна крови или, как говорят криминалисты, «похожи на следы жидкости, похожей на кровь». Это льняное полотно, в которое, как предполагается, было обернуто тело мертвого Иисуса Христа, снятого после распятия (в Иерусалиме, 7 апреля 30-го года в 16–00), и в котором оно находилось почти 40 часов. Собственно, в плащанице и произошло чудо воскрешения.

Достоверной истории плащаницы больше шести с половиной столетий. Впервые о ней упоминалось в 1357 (по другим источникам — в 1353) году, когда один из рыцарей передал ее небольшому французскому храму. Хроники сообщают, что некий рыцарь граф Жоффруа де Шарне участвовал в походе на Византию. Предполагают, что он и был тем, кто прятал плащаницу в годы гонений на тамплиеров и оповестил о ней мир, когда опасность миновала. Де Шарне представил на всеобщее обозрение льняное полотнище с довольно смутно проступающим на нем изображением обнаженного тела в двух проекциях — спереди и со спины. По утверждению графа, это полотнище являлось не чем иным, как подлинной погребальной пеленой Иисуса Христа, той самой, в которую распятого Учителя завернул Иосиф Аримафейский и которая, согласно евангелиям, была обнаружена в гробнице Петром и Иоанном.

Реликвия была помещена в специально выстроенной церкви в Лирее, владениях де Шарне близ Парижа. В 1452 году внучка графа Жоффруа Маргарита де Шарне передала плащаницу герцогам Савойским, чьи потомки позже стали властителями маркграфства Туринского. С 1578 года и по сей день плащаница хранится в специальном ковчеге в соборе Джованни Батиста в Турине. 27 марта 1981 года последний итальянский король Умберто II (находящийся в изгнании в Швейцарии) подписал указ о передаче священного полотна Ватикану.

Надо сказать, что обретение плащаницы отнюдь не вызвало восторга у клерикальных властей. Перед Церковью и всем христианским миром встал тот самый роковой вопрос, ответа на который нет и по сей день: что такое Туринская плащаница?

Собственно говоря, ответов может быть только три, и церковным владыкам XIV века это было известно не хуже, чем их потомкам в XXI веке. Либо плащаница действительно является подлинной погребальной пеленой Иисуса, хранящей отпечаток Его тела — след чудесного Воскресения; либо она — художественное воспроизведение этой пелены, подобие иконы чина «Лик Нерукотворный», созданное художником-иконописцем; либо ее надо считать подделкой под эту пелену, ее имитацией, делом рук ловких фальсификаторов, имевших целью ввести верующих в заблуждение.

Необходимость как-то «определиться» с обретенной реликвией еще в свое время поставила клерикальные власти в сложное положение. Поначалу плащаницу провозгласили подделкой. Нашелся художник, будто бы сознавшийся в том, что плащаница — творение его рук. Неизвестно, правда, при каких обстоятельствах и под каким давлением сделал он это признание. Однако почитание, которым была окружена реликвия, заставило, видимо, церковные власти несколько смягчить приговор. В 1390 году папа Климент VII вынес вердикт: плащаницу можно показывать в церкви, но только в том случае, если при этом разъяснять, что это не настоящее полотно, в которое Иосиф Аримафейский завернул тело Христа, а его художественное воспроизведение — икона. Папа явно не решился взять на себя ответственность во всеуслышание подтвердить подлинность плащаницы как величайшей христианской святыни, не рискнул и публично заклеймить почитаемую реликвию как кощунство и обман. Вариант с иконой разрешал все проблемы: с одной стороны, иконе не возбраняется быть святыней, предметом благоговейного поклонения; с другой — снимаются щекотливые вопросы о чуде.

В таком неоднозначном статусе плащаница просуществовала до конца XIX века. Далее, по сути, все сто лет прагматически настроенные ученые искали и ищут «подвох», пытаясь распознать, с помощью какого трюка, фокуса или приема был получен на ткани этот странный отпечаток. В том, что феномен Туринской плащаницы должен иметь чисто материалистическое объяснение, прагматики не сомневались. Вопрос заключался лишь в том, каким неведомым нам способом этот фокус был осуществлен. «Ниспровергателям чуда» противостояли те, кто упорно верил или хотел верить, что Туринская плащаница — подлинная погребальная пелена Иисуса, чудесное свидетельство чудесного Воскресения.

В качестве художественного произведения плащаница была выставлена на Всемирной выставке в Париже в 1898 году и не вызвала интереса публики. Перед закрытием выставки археолог и фотограф-любитель Секондо Пиа впервые сфотографировал Туринскую плащаницу. После просмотра снимков оказалось, что на них отображены удивительно точные и анатомически правильные очертания человека и его ран, причем в негативном изображении. Открытие Пиа произвело ошеломляющее впечатление. Когда негативное изображение перевели в позитив, то это позволило разглядеть не только в лице, но и в фигуре такие детали, которые раньше увидеть было невозможно.

Плащаница за свою историю побывала в нескольких пожарах, оставивших на ней свои следы. В последний раз она оказалась в огне в 1997 году. Тогда из закрытого пуленепробиваемого саркофага ее чудом удалось извлечь одному итальянскому пожарному, ставшему после спасения плащаницы национальным героем.

В 1997 году точную копию Туринской плащаницы (всего таких копий в мире пять) известный американский ученый Джон Джексон передал в Московский центр по изучению плащаницы, в котором трудятся православные физики, математики, биохимики, искусствоведы и ученые других специальностей.

С тех пор как Секондо Пиа сделал первые снимки плащаницы, ученые всего мира пытаются разгадать тайну загадочного полотнища, но пока безрезультатно. Пелену изучали с помощью рентгеновской дефектоскопии, ультрафиолетовой развертки, анализатора изображения, разработанного НАСА, а также химического анализа и других непростых методов.

Мы попробуем ответить на самые популярные вопросы, которые задаются по поводу пелены.

Место изготовления плащаницы — Израиль (Палестина) или нет?

Каков возраст полотна, то есть была ткань изготовлена в XIV веке или все-таки раньше, в эпоху жизни Иисуса Христа?

Принадлежат ли образ и пятна крови на ткани реальному человеку, который умер на кресте?

Подтверждает ли плащаница факт распятия и воскресения Христа?

Первые христиане благоговейно хранили, часто рискуя жизнью, вещи из земной жизни Спасителя, считавшиеся священными. Начало истории хранения раннехристианских реликвий по понятным причинам мало изучено, тем не менее существует ряд версий и легенд на эту тему.

С первых веков христианства существовало множество легенд о нерукотворном образе Иисуса Христа. Было широко известно житие святой Вероники — благочестивой иерусалимской женщины. По пути Христа на Голгофу она дала Ему свой платок, чтобы Он смог вытереть кровь со Своего лица (шестая остановка Крестного Пути). Иисус промокнул платком лицо и возвратил его женщине. Платок был сложен втрое, и на нем три раза отпечатался нерукотворный Лик Христа. Так Иисус поблагодарил Веронику за ее скорбь по Нему. Св. Вероника умерла в Риме, завещав святыню ученику апостола Петра папе Климентию. В VII веке платок еще хранился в церкви Св. Марии Маджоре, его показывали очень редко, причем только коронованным особам. С XII столетия реликвия хранилась в соборе Св. Петра в Риме. Святыню, как утверждают, в 1608 году оттуда украли, разбив раму.

В 1999 году в итальянской церкви аббатства Моноппелло, высоко в Апеннинских горах, украденный артефакт нашелся. Исследователи изучили его и пришли, в частности, к выводу, что Лик по многочисленным характеристикам совпадает с лицом на Туринской плащанице и очень похож на многочисленные изображения Христа средневековыми художниками и иконописцами. Вполне вероятно, что они четко ориентировались именно на этот Нерукотворный Лик. (Были и другие святые Нерукотворные Лики; они хранятся в других местах.)

В этом ряду стоит история о царе Эдессы Абгаре (Авгаре) V Великом, которому Иисус послал плат со Своим нерукотворным образом и тем исцелил от проказы. В IV веке историк Евсевий Кесарийский обнаружил в архиве Эдессы сирийский документ, говорящий о переписке царя Осроенского царства в Эдессе Авгара по прозвищу Уккама с Иисусом Христом. С IV века с этого плата срисовывались копии (Авгарские иконы) и широко распространялись. Где реликвия находится сейчас, неизвестно. Предполагают, что это — Туринская плащаница, некоторое время экспонировавшаяся в сложенном виде так, что был виден только Лик.

В 1993 году д-р Ребекка Джексон, исследовательница Туринской плащаницы, выдвинула гипотезу о том, что эта ткань сначала могла использоваться в качестве скатерти, укрывавшей стол во время Тайной вечери. Д-р Джексон, исследовав пятна на плащанице, пришла к выводу, что они остались после трапезы Иисуса и апостолов. Исследовательница считает достаточно высокой вероятность того, что Иосиф Аримафейский являлся членом официального еврейского похоронного общества. Он еще при жизни Иисуса был его тайным учеником, как и член синедриона учитель Никодим. Следовательно, Иосиф формально мог требовать тело Иисуса Христа у Пилата, но, возможно, не успев до восхода солнца (позже у евреев хоронить было запрещено) найти традиционную ткань для погребения, использовал для этого скатерть с Тайной вечери, которой один раз накрывали стол. Ткань Туринской плащаницы, изготовленная из льна без вышивки и украшений, соответствует всем требованиям к еврейскому погребальному савану тахрихим.

Особенности переплетения нитей ткани свидетельствуют, что она изготовлена давно утраченным способом, применявшимся в начале нашей эры на Ближнем Востоке. Об этом говорят и разновидности использованного льняного волокна. Из пятидесяти восьми видов пыльцы, обнаруженной на плащанице, тринадцать относятся преимущественно к району Мертвого моря в Израиле, а шесть из них встречаются на растениях, произрастающих исключительно в районе Иерусалима. Остатки почвы на подошвах ног человека, который был завернут в пелену, соответствуют почве, встречающейся в Иерусалиме. На полотне были найдены микроскопические кристаллы минерала арагонита, который действительно встречается в Иерусалиме.

На материи исследователи не обнаружили никаких посторонних красящих веществ. Отсюда был сделан вывод, что изображение на ткани, подобно изображению на негативе, могло появиться при воздействии очень сильного потока света (энергия воскрешения?), когда обычная ткань сама становится как бы негативом. На изображении более темные детали реального тела выглядят, как на фотографическом негативе — более светлыми, и наоборот. Но никто, даже в условиях современных лабораторий, не смог воспроизвести ничего подобного изображению на плащанице. Некоторые ученые утверждают, что для получения такого изображения необходим больший поток света внутри плащаницы, чем при ядерном взрыве в Хиросиме, но при этом ткань должна быть сохранена.

Экспертиза установила следующее: этим полотном действительно было обернуто мертвое тело, причем не более 40 часов, так как в противном случае на полотне остались бы следы разложения. Далее: тело не было вынуто из полотна, а как бы испарилось из него.

Но если принять гипотезу, что Туринская плащаница действительно зафиксировала настоящее тело Христа, то в глаза бросается ряд нестыковок: когда покрывало лежит на теле, оно прилегает к поверхности этого тела. Следовательно, отпечаток на той части, которая обволакивает, скажем, лицо, должен быть больше изображения лица, когда мы смотрим на него спереди. Даже при наличии идеальных условий и использовании еще не известного способа получения изображения, например, такого, как «выпаривание», покрывало должно быть жестко закреплено над телом на каком-то каркасе, чтобы получилось неискаженное двумерное изображение. Иначе, когда мы снимем и разложим покрывало, привычные пропорции тела будут на изображении искажены. Но на плащанице нет таких искажений. Совершенно отсутствуют пустые места, которые должны появляться из-за складок. Изображение слишком гладкое. Отпечаток окровавленных ступней на покрывале геометрически не соответствует положению ног. Ступни лежащего человека обычно направлены пальцами вверх, а здесь ступни подошвами стоят на покрывале, и тогда колени должны быть согнуты. Волосы человека, изображенного на Туринской плащанице, не спадают вниз, как это бывает у лежащего человека, а обрамляют лицо, как на картинах. Руки и пальцы — различной длины; так, одна рука на 10 см длиннее другой. Кровь течет так, как если бы это было изображение вертикально стоящего, человека и не сворачивается, что было бы естественно. Тот, кому хоть раз попадала кровь на одежду, знает, какие бесформенные пятна образуются при этом. Со временем они чернеют. А кровь на покрывале все еще красноватая.

Д-р Уолтер Маккроун и его коллеги из Маккроуновского исследовательского института считают, что образ на плащанице был нарисован, потому что они обнаружили на полотне оксид железа — вещества, иногда используемого при изготовлении красок. Однако ученые, работающие над исследовательским проектом «Туринская плащаница», определили с помощью рентгено-флюоресцентных опытов, что точки скопления железа не имеют отношения к плотности изображения. Кроме того, д-р Джон Хеллер и д-р Адам Адлер установили, что оксид железа относительно чист от примесей, в отличие от оксида, содержащегося в красках. Они также установили, что возникновение на полотне относительно чистого оксида возможно при изготовлении ткани. Согласно информации известного ученого Николаса Аллена, в отличие от изображений, нанесенных обычными красками, образ на плащанице не поддается «растворению, отбеливанию или другому видоизменению с помощью традиционных реактивов».

Несмотря на заявление сотрудников Института Маккроуна об отсутствии на плащанице веществ, входящих в состав крови, многочисленные исследования свидетельствуют об обратном. В 1593 году был произведен первый анализ проб на обнаружение человеческой крови на плащанице. Применив двенадцать различных тестов, ученые обнаружили гемоглобин, билирубин, гем, протеин, альбумин и другие вещества, входящие в состав крови, и даже некоторое количество ДНК. Реакция на антигены и антитела подтвердила, что на плащанице — следы человеческой крови. Исследователи отмечали, что избыток билирубина (реакция на большой выброс адреналина) в крови, найденной на полотне, возможно, свидетельствует об избиении человека, который был в него завернут. Причем кровь находится под изображением. То есть сначала отпечаток крови, а затем сверху изображение в виде негатива.

Правда, если говорить о количествах обнаруженных биологических веществ, то они очень малы, настолько малы, что это позволило предположить: после того как столько людей на протяжении столетий имели дело с покрывалом, было бы чудом, если бы на нем не было найдено никаких биологических человеческих следов.

Характер погребения тоже показателен. Римляне во времена Христа сжигали трупы, египтяне вынимали внутренности и пеленали трупы, и только евреи сохраняли их нетронутыми и укладывали умерших (во всю длину тела) на полотна ткани. Положение скрещенных вытянутых рук на теле — также характерный признак еврейских погребений, что было доказано при изучении ессейского кладбища в районе Кумрана (вблизи Мертвого моря в Иудее). По еврейским традициям тела не только заворачивали в ткань, но и стягивали их сверху особыми бандажами (полосками ткани). При взгляде на изображение на плащанице можно видеть, что наиболее четкий отпечаток на ткани получен в областях головы, рук и ног. Нельзя исключить, что в этих местах ткань была приближена к телу умершего лентой или бечевой, обхватившими тело. Показательно, что именно в этих местах по еврейским традициям ткань перехватывали бандажами.

Впрочем, по традициям еврейского погребения, прежде чем завернуть мертвое тело в большой саван, его сначала нужно было обмыть (тогда непонятно, как сохранились отпечатки потеков крови, они должны быть смыты) и завернуть в несколько небольших кусков ткани — отдельно для головы, для туловища, ног, а потом уже в саван целиком. И тогда изображение тела должно было отпечататься на этих кусках ткани, более близких к телу.

Впрочем, у ученых осталось еще множество неразрешенных проблем, и важнейшая из них — научная датировка плащаницы. Определение времени изготовления ткани первым веком нашей эры значительно повысило бы вероятность ее подлинности; более поздняя датировка исключила бы такую вероятность.

В 1988 году руководители католической церкви разрешили передать трем университетским лабораториям (в Оксфорде в Англии, в Тусоне, штат Аризона, США, и в Цюрихском Технологическом институте в Швейцарии) маленькие образцы плащаницы (весом примерно 50 миллиграммов каждый) для радиоуглеродной датировки ее возраста. Радиоуглеродный метод основан на использовании чувствительных счетчиков радиоактивного излучения, испускаемого изотопом С14. Период его полураспада равен 5568 годам, примерное соотношение радиоактивного (С14) и нерадиоактивных (С12 и С13) изотопов на Земле известно, поэтому, определяя в старых материалах соотношение радиоактивного С14 и стабильных изотопов С12 и С13, можно приблизительно подсчитать, как много атомов С14 успело распасться к настоящему времени. После этого можно получить примерную дату появления данного образца на свет. В Оксфорде нашли, что ткань была сделана в 1200±30 г., в Цюрихе пришли к дате 1274±24 г., а в Тусоне сообщили, что ткань плащаницы сделана в 1304±31 г. Эти данные, как казалось, полностью исключили возможность того, что на плащанице запечатлено тело Иисуса Христа. «Это более поздняя подделка», — заявили (не без вздоха облегчения) многие атеисты.

Однако спустя некоторое время в прессу стали просачиваться сведения о том, что с предоставленными ученым образцами ткани плащаницы, возможно, произошла ошибка и что эти образцы не представляют собой аутентичные участки самой плащаницы, на которой имеется изображение тела распятого человека. Многие уже в 1988 году обратили внимание на то, что вместо образцов основной ткани плащаницы в лаборатории физиков были переданы кусочки, вырезанные из боковой полосы, пришитой к плащанице позже, и к тому же из того участка, где ткань была наиболее повреждена и запачкана грязью более позднего происхождения.

Наконец, 19 августа 2002 года сообщили, что в обстановке секретности были снова изучены 30 небольших участков плащаницы, на которые сестрами-монахинями в 1534 году были нашиты треугольные заплатки, прикрывшие места, прожженные при тогдашнем пожаре. Новый анализ, проведенный швейцарской исследовательницей текстиля М. Флури-Лемберг и ее коллегами, якобы показал, что 60 % волокон в образцах, использованных в 1988 году, были вплетены монахинями в XVI веке в ткань I века. Именно это сместило датировку в сторону XII–XIV веков.

Но дело не в одной лишь возможной ошибке в выборе участка ткани для радиоуглеродного анализа. Были выдвинуты также гипотезы, касающиеся ошибок самого радиоуглеродного метода, неминуемых при работе с такими объектами, как бумага, ткань или растительные остатки. При трактовке результатов радиоуглеродного анализа надо быть уверенным, что современные материалы никогда не входили в соприкосновение с датируемым образцом, так как допустимо искусственное обогащение образца современным углеродом, в котором атомов С14 гораздо больше, чем в старых образцах. На этом и основаны утверждения критиков вывода о позднейшем возрасте плащаницы: на протяжении веков она не просто соприкасалась с более поздними тканями — много веков она покоится на шелковой подкладке, в ларце, выложенном бархатом, и т. п.

Другая гипотеза основана на том, что плащаница многократно оказывалась в горящих соборах, когда ее чудом спасали и когда ларцы, в которых ее хранили, оплавлялись от жары и расплавленное серебро прожигало ткань (несомненно, что такой пожар был, например, ранее конца XII века, ибо на хранящемся в Венгрии миниатюрном ее изображении, датированном 1192–1195 годами, характерные следы ожогов видны ясно). При таких ожогах неминуем процесс химического изменения молекул ткани, и атомы с более «молодым» углеродом (несущим большее количество атомов изотопа С14) могли исказить атомный состав молекул целлюлозы.

Еще одна гипотеза (даже группа гипотез) объясняет ошибку радиоуглеродной датировки тем, что в течение веков даже при нормальных условиях происходит непременный обмен атомов углерода образца с атомами из окружающей среды прямо из воздуха (если только изучаемый материал не был в течение всех веков наглухо запечатан в каких-то сосудах, пещерах и т. п.), причем условия хранения могут сильно влиять на процессы этого обмена. Тем, кто работает в области изучения атомного состава материалов, исследует высвобождение радиоактивных изотопов из различных источников (в том числе из радиоактивных захоронений и т. п.), такой процесс обмена атомами хорошо известен, и непонятно, почему физики из Оксфорда, Тусона и Цюриха даже не упомянули о возможности «омоложения» ткани изотопами углерода, вошедшими в ткань плащаницы много позже того, как ткань была соткана и использована по назначению.

Четвертая гипотеза основана на предположениях о развитии на поверхности плащаницы бактерий и микроскопических грибов и выработке этими микроскопическими организмами-загрязнителя-ми плотной пленки (подобной тончайшему полимерному покрытию), атомы которой могли внести существенный вклад в искажение результатов датировки.

Пятую группу гипотез выдвигают те ученые, которые указывают, что даже за те почти шесть веков, что плащаница находится под непрерывным наблюдением, ее не раз мыли в маслах (описан случай, имевший место в 1508 году), протирали тканями, пропитанными маслами, и т. п. При этом неминуемо более молодые материалы могли проникать между первичными волокнами ткани и менять соотношение изотопов углерода с массовыми числами 12, 13 и 14. Здесь особенно важно подчеркнуть, что всего лишь десятипроцентное замещение С12 на С14 способно, как это утверждают российские исследователи Д. А. Кузнецов, А. А. Иванов и П. Р. Велетский, «омолодить» ткань на 700–800 лет.

Впрочем, есть и совсем уж революционные версии. Например, в 1989 году физик из лаборатории высоких энергий Гарвардского университета Томас Филлипс предположил, что в момент воскресения Христа его тело испустило мощный импульс тепловых нейтронов (а почему бы и нет, что мы знаем о физике воскресения?). При этом некоторые ядра изотопа С13, захватывая нейтроны, могли превратиться в ядра С14, «омолодив» таким образом ткань плащаницы с точки зрения радиоуглеродных исследований.

Так в «деле о плащанице» добавилась еще одна загадка. Наверное, их будет еще много. Ведь Туринская плащаница — не столько объект научного исследования, сколько сгусток разных идеологических, социальных и других проблем.


Легенда о леди Годиве из Ковентри

Датой появления Ковентри, вероятно, можно считать VII век — время основания на этой земле англосаксонского монастыря. Однако лишь возведение в XI веке Леофриком, графом Мерсии, бенедиктинского аббатства дало первый импульс к развитию города. Ни один рассказ о Ковентри не обходится без знаменитой легенды, главный персонаж которой — леди Годива. В середине XI века благочестивая супруга графа Мерсийского была весьма прославлена как патронесса нескольких монастырей. По иронии судьбы сегодня о ней вспоминают только благодаря известной поездке верхом, которой она, кстати, скорее всего не совершала. История о леди Годиве, скачущей в костюме Евы на коне по улицам Ковентри, одна из самых популярных народных легенд, город буквально наводнен открытками, сувенирами и статуями с этим сюжетом. Безусловно, нас сегодня интересует: существовала ли в реальности эта незаурядная женщина и насколько правдива история о ее революционном способе борьбы с повышением налогов?

Так о чем же рассказывает нам легенда?

В то время правил последний англосаксонский король Англии — Эдуард Исповедник. Денег ему, как и многим другим монаршим особам, всегда не хватало, и пополнял казну он, скажем прямо, не самым оригинальным способом — повышением налогов. Следить же за тем, чтобы деньги были вовремя собраны в Ковентри и окрестностях и доставлены по назначению, обязан был все тот же граф Мерсийский.

Как и большинство подданных Эдуарда Исповедника, жители Ковентри и так страдали от непомерно высоких налогов. И вот, когда в один не самый удачный день их оповестили об увеличении и так уже слишком высоких налогов, горожане стали просить графа о милосердии. Но все мольбы их сюзерен Леофрик оставлял без внимания, а на просьбы об облегчении участи населения отвечал отказом, несмотря даже на то, что новые налоги грозили жителям Ковентри разорением.

Итак, вместо помощи горожане получили отказ. В столь напряженный момент в дело вмешалась очень религиозная жена Леофрика. Графиня в очередной раз решила заступиться за земляков. Переполненная чувством сострадания к отчаявшимся жителям Ковентри, она обратилась к мужу с просьбой отменить обременительные поборы. Но графу ее заступничество пришлось не по душе. И тогда раздосадованный, вероятно, ее настойчивостью, чтобы проучить жену, граф предложил ей следующее: «Твоя просьба будет удовлетворена, если ты обнаженной проедешь на лошади по городу из конца в конец».

Леофрик ожидал, что его жена в ужасе и смятении откажется от заступничества — женщина ее ранга не могла согласиться на такое предложение. Но она, к его удивлению, согласилась. На следующее утро, полностью раздевшись и прикрывая наготу лишь распущенными волосами, леди Годива оседлала лошадь и проехала по рыночной площади.

Вот как описывает это событие знаменитый английский поэт Альфред Теннисон:

…она поспешно поднялась
Наверх, в свои покои, расстегнула
Орлов на пряжке пояса — подарок
Сурового супруга — и на миг
Замедлилась, бледна, как летний месяц,
Полузакрытый облачком… Но тотчас
Тряхнула головой и, уронивши
Почти до пят волну волос тяжелых,
Одежду быстро сбросила, прокралась
Вниз по дубовым: лестницам — и вышла,
Скользя, как луч, среди колонн, к воротам,
Где уж стоял ее любимый конь,
Весь в пурпуре, с червонными гербами.
На нем она пустилась в путь — как Ева,
Как гений целомудрия. И замер,
Едва дыша от страха, даже воздух
В тех улицах, где ехала она…

После такого Леофрику не оставалось ничего другого, как только выполнить просьбу жены.

Так леди Годива верхом въехала на страницы истории как уникальный реформатор налогообложения, во всяком случае, так принято считать. С течением времени легенда обрастала все новыми и новыми, зачастую пикантными, подробностями.

По одной версии, во время проезда Годивы по площади смущенные горожане не поднимали на нее глаз (в это, зная натуру человека, пусть даже и средневекового, как-то верится с трудом).

По другой, она приказала жителям Ковентри сидеть дома за закрытыми ставнями (в то, что послушались абсолютно все, также не очень-то верится) в то утро, когда собиралась проехать по улицам, и таким образом избавила себя от оскорбительных взглядов простолюдинов.

По третьей — тело леди Годивы невозможно было разглядеть, поскольку оно скрывалось под ниспосланным Богом непрозрачным покровом.

И наконец, есть предположение, что нагота Годивы была символической — на ее платье во время проезда через рыночную площадь не было драгоценных украшений и атрибутов власти, что было недопустимым для знатных особ по существовавшим тогда обычаям.

Что же касается налогов, то в древней балладе есть строки, где говорится, как обескураженный и посрамленный граф отменил все поборы, взимаемые с жителей Ковентри, за исключением налога на содержание лошадей. Хроники свидетельствуют, что вплоть до XVII века город действительно мог похвастать подобным безналоговым статусом.

Впрочем, историки все же добавили ложку дегтя в бочку меда, утверждая, что им не удалось обнаружить ни одного свидетельства современников этой по меньшей мере резонансной поездки. Но археологами были найдены витражи с изображением леди Годивы, которые сейчас находятся в сохранившейся церкви первого монастыря, основанного Леофриком и Год ивой. Правда, на этих витражах легендарная леди изображена в парадном платье.

В XVI — начале XVII века к рассказу добавился еще один персонаж. Портной по имени Том, как утверждается, не подчинился приказу Годивы. Приникнув к щели в ставне своего окна, он подглядывал за графиней. Вуайериста наказал Бог — Том внезапно ослеп, а Альфред Теннисон в своем поэтическом произведении «Годива» не забыл упомянуть и его:

…Был некто,
Чья низость в этот день дала начало
Пословице: он сделал в ставне щелку
И уж хотел, весь трепеща, прильнуть к ней,
Как у него глаза оделись мраком
И вытекли.

Заслуженно наказанный портной послужил прообразом для выражения «любопытный Том» (Peeping Tom). Кстати, есть мнение, что поводом к появлению персонажа «подглядывающего Тома» послужила следующая удивительная череда событий. В 1586 году совет города Ковентри сделал заказ художнику Адаму ван Ноорту (1562–1641) изобразить события из легенды о леди Год иве. Он так и сделал, но поместил на картине в оконном проеме Леофрика, глядящего на проезжающую мимо леди Год иву. По неизвестным причинам отцы города выставили картину на главной площади Ковентри, и население ошибочно подумало, что Леофрик был ослушавшимся горожанином; так возникло дополнение к этому сюжету.

А что рассказывают достоверные исторические хроники? Есть ли правда в этой таинственной истории?

Историю об обнаженной всаднице впервые упоминает монах монастыря Святого Албана Роджер Вендровер в 1188 году в книге «Flores Historiarum», и согласно ей события происходили 10 июля 1040 года. Возможно, автор использовал какой-то ныне утерянный источник. А может, и сам решил таким образом прославить эту замечательную женщину. Последующие летописцы неизменно украшали пикантную историю новыми подробностями. В наше время английские историки, соглашаясь с тем, что леди Годива — реальный исторический персонаж, все же сомневаются в достоверности легенды о ее своеобразном заступничестве за своих земляков.

Как свидетельствуют документы, героиня легенды была женщиной во всех отношениях замечательной — добросердечной и великодушной — и покровительствовала искусствам. Леди Годива (Godiva — латинизированная форма староанглийского имени Годгифыо, что значит «подарок Бога»; всего же существует 17 различных написаний ее имени) действительно жила в Англии в Ковентри в середине XI века. Историки рассказывают, что примерно в 1028 (по одной из версий — в 1030) году, будучи к этому моменту богатой вдовой, она серьезно заболела и, полагая, что близок ее смертный час, завещала все свое немалых размеров состояние монастырю в городке Или (завещание хранится в архивах Ковентри). Но с болезнью удалось справиться, и через некоторое время Годива вышла замуж за англосаксонского аристократа, графа Мерсии и лорда Ковентри, Леофрика III.

Могущественный граф Мерсии также не чужд был высоких материй. Вскоре, в 1043 году граф и графиня основали монастырь бенедиктинского ордена в Ковентри — одном из городов, находившихся во владениях графа. Леофрик наделил монастырь землей и отдал во владение обители двадцать четыре деревни. Монастырь в одночасье превратил Ковентри из маленького поселения в четвертый по величине средневековый английский город. 4 октября монастырская церковь была освящена именами святого Петра, святого Осбурга, Всех святых и Девы Марии, в которую Годива верила безгранично. Позднее благодаря ее дарам — золоту и драгоценностям — церковь монастыря стала одной из богатейших в Англии.

Графиня пережила графа на десять лет и была могущественной и благочестивой правительницей. После смерти мужа леди Годива продолжала покровительствовать церкви, оказывая поддержку по крайней мере еще полудюжине монастырей. Она была очень набожна и жертвовала церкви земли и деньги. После смерти и граф Леофрик, и леди Годива были похоронены в построенном ими монастыре. Но все эти подробности биографии благородной аристократки сегодня известны разве что историкам-медиевистам. А потомки с благоговением чтут знаменитую легенду.

Позднее (в XIII веке) король Эдуард I пожелал выяснить правду об этой легенде. Исследование летописей подтвердило, что в Ковентри в 1057 году и позже налог, действительно не взимался. Но является ли этот факт достоверным доказательством реальности описываемых в легенде событий?

Легенды о леди Год иве, вероятно, имеют мифологические корни в одном из языческих ритуалов, связанных с плодородием. Мистерии с участием женщин-жриц встречаются во многих дохристианских культурах (нередко при этом жрецы были обнаженными или одевались в особые одеяния). В том числе это происходило и у кельтов. Обряды, связанные с землей, урожаем, плодовитостью, были распространены у друидов. Скорее всего, отголоски древних верований и обычаев, веками существовавших на этой земле, и отразились в легенде о Годиве.

Недалеко от бывшего кафедрального собора Ковентри установлен большой памятник — леди Годива с распущенными волосами верхом на лошади. Изображение памятника также помещено на печати городского совета Ковентри. Статуи самых разных размеров знаменитой наездницы и «подглядывающего Тома» во множестве украшают этот английский город.

В 1678 году в честь смелой леди Годивы жители учредили ежегодный фестиваль, сохранившийся и по сей день. В Ковентри также впервые была инсценирована легендарная поездка Годивы — роль графини исполнял мальчик. Представление повторялось периодически до 1907 года, пока одеяние или, скорее, отсутствие оного у исполнителя роли Годивы не стало предметом общественных пересудов. И в 1907 году сие предосудительное действо было прекращено. Сейчас этот праздник представляет собой карнавал, где много музыки, песен, фейерверков. Участники карнавала одеваются в костюмы XI века. Шествие начинается от руин первого кафедрального собора и далее идет по маршруту, проложенному некогда отважной леди. Заключительная часть фестиваля проходит в городском парке у памятника леди Годиве. Здесь звучит музыка того времени и участники праздника соревнуются в различных конкурсах, наиболее популярным из которых является конкурс на лучшую Годиву. В этом конкурсе принимают участие женщины, одетые в туалеты дам XI столетия, непременным условием соревнования является наличие у них длинных золотистых волос.

В XIX веке два европейских драматурга включили историю леди Годивы в свои пьесы. В пьесе «Монна Ванна» Морис Метерлинк, обладатель Нобелевской премии по литературе за 1911 год, превратил леди Годиву в итальянскую знатную даму. Ради спасения родной Пизы от голода она уступает требованиям сластолюбивого вражеского генерала и появляется в его лагере, прикрыв накидкой обнаженное тело. Австрийский драматург Артур Шницлер создал похожий на Годиву образ в пьесе «Фрейлейн Эльзе». Получив приказ появиться обнаженной перед человеком, от которого зависела жизнь ее отца, героиня оказалась не в силах разрешить конфликт между скромностью и любовью к отцу. Эльзе предпочла покончить жизнь самоубийством.

Образ леди Годивы достаточно популярен в искусстве. К нему часто обращались художники-прерафаэлиты. Защитницу жителей Ковентри воссоздали в мраморе, на полотнах, в кино.

В 1966 году имя леди Годивы вдруг замелькало на первых полосах газет в связи с совершенно невероятными обстоятельствами. В изданной в том же году «Книге пэров Дебретта», подробном справочнике, повествующем о том, кто есть кто среди английской аристократии, была высказана новая точка зрения на родословную королевы Елизаветы II. Королева, среди предков которой, как давно известно, был Вильгельм Завоеватель, по утверждению составителей справочника, являлась также — в 31-м колене — потомком Гарольда, монарха, смещенного Вильгельмом.

После поражения и гибели отца в битве под Гастингсом 14 октября 1066 года дочь Гарольда бежала на континент, где вышла замуж за Владимира Мономаха, великого князя Киевского. Их потомков можно проследить в нескольких европейских королевских династиях. Один из них вернулся в Англию во времена правления Эдуарда II Плантагенета, короля, жестоко убитого в тюрьме в 1327 году. Дотошные читатели «Книги пэров Дебретта» проследили родословную жены Владимира Мономаха: ее прапрадедом оказался не кто иной, как Леофрик, предположительно отправивший благочестивую жену на конную прогулку в обнаженном виде по улицам Ковентри. Таким образом, королева Елизавета может утверждать, что ведет свою родословную, в числе прочих великих, и от леди Годивы.

Кстати, в 2003 году в один прекрасный день к резиденции премьер-министра Великобритании на Даунинг-стрит среди бела дня подъехала на лошади современная леди Годива в точно таком же одеянии, а точнее без него. Ее сопровождало некоторое количество женщин, требовавших от правительства налоговых льгот для работающих родителей, которым приходится нанимать нянь. Пошло ли правительство на уступки, неизвестно, но сам этот случай свидетельствует, что о прекрасной леди Годиве англичане не забыли.

Также в честь леди Годивы был назван астероид 3018– Godiva. И как это ни странно звучит, но иногда в честь леди Годивы получают свое название магазины одежды.


Загадка Вильгельма Телля

Легенда про Вильгельма Телля известна всем. Легендарный народный герой Швейцарии, живший в конце XIII — начале XIV века, уроженец кантона Ури, искусный лучник, борец за независимость своей страны от Австрии и Священной Римской империи, гордый швейцарский крестьянин отказался кланяться шляпе австрийского наместника. И за это жестокий ландфогт приговорил его к изощренному испытанию: он должен был стрелять из лука в яблоко, стоящее на голове его малолетнего сына. Телль выстрелил и попал в цель, хотя в случае промаха был уже готов отправить следующую стрелу в каменное сердце наместника. Какова же доля правды в этом предании? В Швейцарии много памятников свободолюбивому герою, но установлены они в честь реального человека или это некий собирательный образ вольнолюбия и независимоcти? Существовал ли в действительности этот лучник, обладающий феноменальной меткостью?

История о Вильгельме Телле примыкает к циклу рассказов об образовании конфедерации, которое произошло в конце XIII века. В то время Швейцария была завоевана австрийцами. Через Альпийские горы шел торговый путь в Италию, и Швейцария была ключевым пунктом на этой дороге. Австрийские Габсбурги хотели присоединить Швейцарию к своим владениям и поставили во главе ее своих жестоких и корыстолюбивых наместников. Расположенные в альпийских долинах лесные кантоны (то есть самостоятельные области) Швиц, Ури и Унтервальден заключили между собой в 1291 году тайный союз. Крестьяне и горцы поднялись на борьбу за независимость своей родины. Особенно ожесточенная борьба велась между швейцарцами и австрийцами в конце XIII века. Герои борьбы за независимость Вальтер Фюрст, Вернер Штауфахер и Арнольд Мельхталь (лица бесспорно исторические) решили оказать сопротивление жестокому наместнику. Они созвали народное собрание в долине Рютли у Фирвальдтштетского озера, где заключили «вечный союз» и поклялись бороться за свободу родины.

Хотя события, в которых участвовал Вильгельм Телль, происходили в XIII веке, однако первые письменные источники, упоминающие о них, относятся ко второй половине XV века. Это труд анонимного летописца, который называется «Белой Книгой», а рукопись хранится в архивах Сарнена. Около 1470 года появились и первые записи баллад о Вильгельме Телле.

«Белая Книга» подробно рассказывает об истории Вильгельма Телля. Все происходило в конце XIII века на территории швейцарских кантонов Ури и Швиц, которые в то время входили во владения графов Тирольских. Ландфогтом там был Герман Гесслер граф фон Брунек. Он был послан императором Альбрехтом в эти кантоны, чтобы подчинить их австрийскому владычеству. Граф управлял этими землями очень жестоко, творил множество несправедливостей, а также отличался тягой к прекрасному полу. Однажды он издал указ о том, чтобы все, под угрозой штрафа, кланялись его шляпе, повешенной на шесте «под липами Ури», как написал летописец. «И вот жил один достойный человек по имени Телль, который тоже дал присягу [о независимости кантонов] вместе с Вернером Штауфахером [один из героев борьбы за независимость] и его товарищами. Ему часто приходилось ходить мимо шеста, и он не хотел кланяться». Узнав о таком поведении Телля, Гесслер велел позвать его и спросил, что побуждает того к неповиновению. Телль извинился, сказав, что делал это без дурных намерений, что не думал, что ландфогт придает этому поклону такое важное значение. В заключение он добавил: «Если бы я был умен, то меня не звали бы le Thall (простак)». Гесслер задумчиво осмотрел Телля и его сынишку, увидел лук, висевший у Телля за спиной, и решил немного развлечься. В наказание за неповиновение он приказал непокорному Теллю сбить стрелой яблоко с головы сына. По знаку ландфогта их окружили стражники, так что сопротивление было бесполезным. Телль подчинился. Он поставил мальчика у дерева (в балладах упоминается, естественно, дуб), поставил ему на голову яблоко и отошел. В летописи ничего не говорится о расстоянии, с которого стрелял Телль, а в балладах упоминается расстояние в 12, 20 и более шагов. Телль достал из колчана две стрелы, одну из них спрятал под камзол, а вторую вложил в лук, помолился Богу, прицелился и сбил яблоко с головы ребенка. Вздох облегчения пронесся по толпе, которая уже успела собраться вокруг.

Гесслер заметил, что Телль спрятал под камзолом вторую стрелу, и спросил, зачем он это сделал. Телль пытался увернуться от ответа, но ландфогт настаивал: «Скажи мне правду. Обещаю тебе, что ты останешься жив». Телль сдался: «Так как ты мне обещаешь, что я останусь жив, то я скажу тебе правду: если бы моя стрела не попала в цель и я убил бы своего сына, то я направил бы свой лук на тебя». Ландфогт рассердился (мягко сказано!): «Да, правда, я обещал тебе жизнь, но я помещу тебя в такое место, где ты больше не увидишь ни солнца, ни луны». Он велел связать Телля и посадить его в лодку. Лук положили сзади него (зачем?). Гесслер тоже сел в лодку, и они поплыли по озеру к Аксену. Когда лодка достигла этой скалы, поднялся сильный ветер, и Гесслера со спутниками охватил сильный страх. Один из лодочников обратился к Гесслеру: «Видите, что нам грозит. Прикажите развязать Телля и велите ему нас спасти. Он силен и умеет управлять лодкой». Ландфогт сказал Теллю: «Если ты обещаешь нас спасти, то я велю развязать тебя».

Телль согласился и стал грести, а сам все посматривал на свой лук. Достигнув площадки, которая теперь называется площадкой Телля, он схватил свой лук, выскочил на берег и оттолкнул лодку ногой. Пока спутникам Гесслера удалось справиться с лодкой и пристать к берегу, Телль уже был далеко.

Он прошел весь Швиц и добрался до Кусснахтского ущелья, через которое обязательно должен был проезжать Гесслер. Телль дождался ландфогта и убил его, а потом через горы вернулся в свой родной Ури.

На этом история про Вильгельма Телля и заканчивается. У летописца Телль принимает участие в борьбе за независимость, но является уже второстепенной фигурой. В традиции же кантона Ури Телль является одним из главных героев борьбы за образование союза кантонов. Считается, что с того момента, как Телль застрелил Гесслера, и началось массовое восстание против австрийцев. В сочельник 1315 года швейцарцы праздновали победу и освобождение от ига австрийцев. Вильгельм Телль стал одним из национальных героев Швейцарии, его именем названо множество мест в стране, построены посвященные ему часовни и поставлены памятники.

Другой первоисточник, в котором рассказывается о Телле как о реальном историческом лице, это «Швейцарская хроника». Эта история упоминается в 1570 году швейцарским историком Эгидусом (Гильгом) Чуди (1505 — 28.2.1572) в «Хронике Гельветикум», главном труде его жизни. Она охватывает 1000–1400 годы, и вошли в нее многие впервые им собранные источники. Когда через три века ее стали подробно изучать, оказалось, что Чуди для полноты и стройности включил в хроники легенды и вымышленные сведения. Его репутация как серьезного историка пострадала, но зато осталась жить легенда о Вильгельме Телле.

В изложении фактов и имен героев Эгидус Чуди не расходится с анонимным автором «Белой Книги». Те из историков, которые считают легенду о Вильгельме Телле именно легендой, объясняют совпадения простым заимствованием: Эгидус Чуди процитировал «Белую Книгу» без ссылки на источник. Что ж, в те времена такое было в порядке вещей, закона об авторском праве не существовало, а переписчик вполне мог приравнивать себя к автору текста. Сторонники реальности истории Вильгельма Телля, наоборот, в совпадении подробностей усматривают доказательства подлинности событий, о которых пишут одинаково два источника.

Ну а первые документы, в которых ставится под сомнение правдивость изложенных выше историй, появились еще в 1607 году. Как видим, историческая критика не дремала! Указывалось, что в исторических источниках нет упоминаний ни о Телле, ни о Гесслере, хотя сохранилось много рассказов о превышении власти ланд-фогтами. Обращалось внимание на странный маршрут передвижений Телля и Гесслера (можно было двигаться более короткой дорогой) и т. д.

Главным же аргументом критиков было то обстоятельство, что предания о таком стрелке встречаются у многих народов в самые различные времена. Точно так стреляли скандинавы, критянин Алкоп, болгарин Дигенис, украинец Данило Ханенко и прочие герои мифов и легенд. Такие истории известны у азиатских народов, в прирейнских областях, но наиболее известны датские, исландские и английские легенды.

Мотив об искусном стрелке играет важную роль в песнях и сказаниях германских народов. Уже в одной из песен Эдды, относимой к VI веку, затем в Вилькина-саге и Нифлунга-саге появляется сказание об искусном стрелке Эйгиле. Король Нидунг (то есть завистливый) кладет яблоко на голову трехлетнего сына Эйгиля Орвандиля. Эйгиль был вынужден повиноваться под угрозой наказания. Он вынимает три стрелы, вставляет первую в лук и попадает в середину яблока. Король хвалит его за ловкость, а потом спрашивает, почему он приготовил три стрелы, когда ему была нужна только одна? Эйгиль отвечает: «Если бы первой стрелой я убил своего сына, две другие попали бы в вас». Король пришел в восторг от ответа храброго воина и взял его в свое войско. Предполагают, что сага об Эйгиле возникла в Северной Германии, проникла на Скандинавский полуостров и оттуда вернулась в Германию в скандинавской обработке.

Сказание об искусном стрелке неоднократно встречается и в норвежской истории. Так, Олаф II Святой (ум. в 1030 г.) понуждает к такой опасной стрельбе храброго воина Эйндриди. Король Харальд III (ум. в 1066 г.) заставляет богатыря Геминга стрелять в орех, положенный на голову его брата. На Фаросских островах записан рассказ о том, как Гейти, сын Аслака, по требованию короля сбил стрелой с головы брата лесной орех.

Датская легенда очень похожа на исландскую. Сказание об искусном стрелке встречается у датского писателя XII века Саксона Грамматика (ум. в 1203 г.) в десятой книге его «ШвШпа Оашса», записанной около 1185 года. Однако перевод на немецкий язык был сделан только в 1430 году, литературная обработка появилась в 1480 году, а напечатан он был в 1514 году. Говорить о заимствовании сюжета легенды у Саксона Грамматика трудно, хотя именно на этом настаивали первые критики. Вот краткое изложение рассказа Саксона Грамматика.

У короля Харальда Синезубого, жившего в X веке, был в услужении искусный стрелок Токи или Токко. Он похвастал в пьяном виде, что собьет стрелой самое маленькое яблоко наверху шеста. Жестокий Харальд велел поставить вместо шеста маленького сына Токи. Токи также вынимает три стрелы и первой стрелой попадает в яблоко. На вопрос короля, зачем он вынул три стрелы, Токи отвечает: «Чтобы отомстить тебе, если бы первая не попала в цель». Король рассердился и хотел подвергнуть стрелка новому испытанию, но Токи, как и Телль, сумел скрыться, а впоследствии убил Харальда стрелой во время битвы Харальда с восставшим против него собственным сыном. Как в Швейцарии Гесслер, так и в Дании Харальд вызывают своими жестокостями народное возмущение и погибают от руки ловкого стрелка.

Наряду с германскими и скандинавскими сказаниями об искусном стрелке существовали и финские. Воспоминание о национальном герое, отличавшемся меткой стрельбой, в Эстонии и Финляндии привязано ко многим местным названиям, причем герой этот носит имя Телль или Толя. Эсты, карелы и финны указывают на камень Телля, гробницу Телля, развалины его замка.

Существует целый ряд сказаний об искусном стрелке у народов, населяющих Венгрию, Буковину и Трансильванию. Подобное с рассказом о Телле сказание встречается в «Языке птиц» персидского писателя первой половины XII века Ферид-Эддин-Аттара. Здесь царь сбивает стрелой яблоко с головы своего любимого пажа, который умер от страха, хотя стрела не задела его. Следует вспомнить и древнее сказание о Камбизе, переданное Геродотом: Камбиз стреляет в сына своего придворного Прексаспеса и поражает его в сердце. Еще более интересно классическое сказание о критянине Ал копе, сбившем с головы своего сына змею, не зацепив его.

Славянскому миру тоже не чужды сказания об искусном стрелке, похожем на Телля. В болгарском сказании герой носит одинаковое имя с главным богатырем новогреческого героического эпоса Дигениса. Есть подобные сказания и у сербов. На Украине похожее предание вошло в фамильную историю семьи Ханенко: Данило Ханенко сбил пулей головной убор красивой казачки и женился на ней.

И все эти легенды очень похожи, хотя в швейцарской есть и своя специфика: две стрелы, путешествие по озеру и т. д.

Можно считать почти доказанным, что Вильгельм Телль, легендарный герой освободительной войны швейцарского народа, лицо именно легендарное, а не историческое. Однако легенда, основывающаяся на древнем народном сказании о метком стрелке, настолько срослась с былью, что хроника XVI века сообщает даже «точную» дату знаменитого выстрела Вильгельма Телля — 18 ноября 1307 года. Выстрел этот, как рассказывают, явился сигналом к народному восстанию. Спустя восемь лет (в 1315 г.) вольные горцы разбили войско Габсбургов в битве при Моргартене и навсегда изгнали австрийцев из Швейцарии. Предание говорит, что Вильгельм Телль принял участие в этом сражении. Поэтому можно сказать, что в легендах о нем скорее всего реализуется память о подлинных героях народного восстания.

Долго спорили и о том, каким оружием пользовался Вильгельм Телль (если существовал): луком или арбалетом? Историк Фриц Карл Матис поставил под сомнение существование самого стрелка и доказал, что даже если бы Телль и существовал, то он не сбивал яблока с головы своего сына и не убивал злого правителя страны стрелами из арбалета. Дело в том, что арбалета у Вильгельма Телля не могло быть. Это оружие появилось в Швейцарии значительно позже, спустя 100 лет после описываемых в легенде событий. Ученый доказал, что и сама легенда вошла в моду одновременно с новым оружием. О результатах своего исследования Матис поведал в канун национального праздника — 695-летия со дня основания Швейцарской конфедерации, вызвав у швейцарцев огорчение.

Сторонники подлинности предания о Вильгельме Телле старались обосновать свои теории. Они приводят массу аргументов, ссылаясь, в частности, и на то, что прочие имена в истории с участием Вильгельма Телля — подлинные: и Вальтер Фюрст, и Вернер Штауфахер, и Арнольд Мельхталь не вызывают сомнения в факте своего существования.

Итак, споры об этой истории продолжаются уже несколько столетий. В заключение можно привести строки швейцарского историка Антуана Гесслера (уж не родственник ли злого ландфогта?): «Швейцарцы могут утешаться этим сказанием и гордиться им. Предание о Телле является прекрасным символом любви к свободе и силы нашей демократии. Оно имеет право на место в наших сердцах, и никто не может его у нас отнять. Гордо возвышается на площади Альторфа бронзовая статуя Телля. Ей нечего бояться ни суда исторической критики, ни суда моралистов».


Легендд о Гаммельнском Крысолове

Есть города, всемирную славу которым принесли легенды и сказки. Город Бремен знаменит благодаря небольшой сказке братьев Гримм «Бременские музыканты». В славу Багдада немалую лепту внес «Багдадский вор». Немецкий город Гаммельн известен всему миру, потому что в нем появилась знаменитая легенда о Гаммельнском Крысолове. Это тайна, которую не могут разгадать более 700 лет. Старая жутковатая немецкая легенда о загадочном мастере дератизации из Гаммельна, владевшем магической дудочкой, хорошо известна во всем мире.

Она гласит, что летом 1284 года в немецком городке Гаммельне расплодились крысы, и стало их так много, что куда ни пойдешь — на крысу наткнешься, так что лучше и вовсе никуда не ходить. Убоялись коты, а вслед за тем убоялись люди: ни молебны не помогали, ни амулеты охранительные. И было объявлено повсюду: «Кто избавит славный город Гаммельн от крыс, получит от магистрата столько золота, сколько сможет унести»! И тогда нашелся бродячий музыкант, который сказал, что может извести крыс. Заиграл Крысолов на волшебной дудочке, и пошли за ним крысы, как сонные или будто в помрачении. Все до единой вышли за пределы города, и Крысолов привел их к реке Везер. Влекомые волшебной музыкой, крысы вошли в реку и утонули. Но обещанной платы за работу славный музыкант не получил. Жадный магистрат не захотел платить Крысолову — ведь крыс в городе уже не было. И тогда на следующую ночь Крысолов жестоко отплатил жителям Гаммельна за обман. Он заиграл снова, и тогда дети вышли из всех домов города и пошли за ним. Их больше никогда не видели…

Лет пятьсот эта история существовала в устной форме, обрастая фольклорными подробностями. Пока не была изложена в изданной братьями Гримм книге «Немецкие сказания». Первый стихотворный отклик на нее принадлежит Гете, его «Крысолов» написан в самом начале XIX века. «Преамбула» не излагается — в Германии это было излишним. Герой стихов, как и положено в сказке, является троекратно и звуками флейты уводит за собой сперва крыс, потом детей, а затем и женщин. Совершенно в духе романтических представлений о необоримости искусства и его воздействии на не замутненные «обывательством» души. Это была реакция на Французскую революцию, всколыхнувшую Европу и вызвавшую цепную реакцию социальных потрясений длиною в три четверти века. Искусство виделось единственной возможностью сберечь духовные ценности, увести от беды тех, кто способен его слышать, кому, быть может, предстоит творить иную, будущую жизнь. Для этого писали своих «Крысоловов» и полузабытый ныне немец Карл Зимрок, и знаменитый англичанин Роберт Браунинг. А затем, уже на излете всяческих революций, Гейне сочинил «Бродячих крыс», заселив рушащийся мир непримиримо враждующими крысами оседло-буржуазными и крысами-люмпенами… Можно вспомнить и о страстном «Крысолове» Цветаевой, видя в нем слияние всех прежних линий. И «Крысолов» Александра Грина, непосредственно предшествующий цветаевской поэме, тоже коренится в тех же трагических событиях российской истории. И «Музыкант из Сен-Мерри», написанный в самом начале 1914 года Гийомом Аполлинером. И поэма (скорее даже баллада) «Гаммельнский Волынщик» Георгия Шенгели, написанная в 1926 году. Список можно продолжать и продолжать.

«Вопросительный знак — это состарившийся восклицательный», — говаривал Сигизмунд Кржижановский. Где предкам виделись ответы, потомки обнаруживают вопросы. Рассказывая историю Гаммельнского Крысолова, никто обычно не задается вопросом, откуда он пришел и кем был на самом деле. Был ли это обыкновенный странствующий менестрель, маг, или же к людям пришло существо демоническое? И вообще, «был ли мальчик»? И куда увели детей? Что произошло на самом деле? Может быть, случилась буря, может, обвал в горах, как раз тогда, когда в город пришел бродячий музыкант?

Никто этого не знает. Невозможно определить меру правды и вымысла в легенде. Согласно одному варианту предания, все дети утонули в Везере, по другому — скрылись в глубине горы Коппенберг. Есть и такой вариант: все дети прошли сквозь горы и оказались далеко от родного города, в Трансильвании.

В пользу реальности истории, положенной в основу сказания о Крысолове из Гаммельна, свидетельствует тот факт, что на городской ратуше этого города была сделана надпись: «В 1284 году в день Иоанна и Павла (26 июня) одетый в пестрые покровы чародей-крысолов выманил из Гаммельна звуками своей флейты 130 рожденных в Гаммельне детей на Коппен близ Кальварии, и все они до одного погибли в глубине земли». Правда, сделана она была гораздо позже событий, которые легли в основу легенды, и автор текста уж точно не являлся очевидцем роковых событий. Немецкий археолог Вальтраут Веллер пришла к выводу, что Коппен, где произошла катастрофа, судя по всему, должен находиться на достаточном отдалении от стен Гаммельна. Вооруженная этой догадкой, Вальтраут Веллер начала поиск и обнаружила в 15 километрах от Гаммельна болотистую котловину — Чертову дыру, стиснутую отвесными скалами и имевшую единственный вход через узкое ущелье. Есть еще версия, что детвора добралась до нужного им места, когда было уже темно, и скорее всего дети попали в трясину Чертовой дыры. И вот что интересно: в близлежащем поселке, который называется Коппенбрюгге, а давным-давно именовался Коппенбург — от названия замка, построенного здесь в 1303 году, — до сих пор жива молва о том, как некогда в Чертовой дыре погибли какие-то люди. История с крысами, вероятно, «приросла» к легенде в гораздо поздних ее вариантах.

А еще улица, по которой (как говорят) дети ушли из Гаммельна, еще в XVIII веке называлась Беззвучной улицей. На ней никогда не раздавались звуки песен или музыкальных инструментов. А в центре Гаммельна по сей день запрещена игра на каких бы то ни было музыкальных инструментах.

В чем смысл этого сюжета? Кара за нарушение обещания. Но кто вправе налагать на город такую страшную кару? Вероятно, только Бог, но о Боге в легенде нет ни слова. Впрочем, к слову о богах… В античности был повелитель мышей и крыс, он же покровитель искусств и бог музыки — Аполлон. До своей интеграции в олимпийскую семью он был малоазийским лесным божеством. Одно из культовых прозвищ Аполлона — Сминтей («Мышиный»). Подобный эпитет сопутствует Аполлону уже у Гомера (Илиада I 39), затем у орфиков fr. 34,4 Кеrn), Страбона и др. Гомеровские схолии поясняют его смысл с помощью следующей легенды: мыши опустошали поля Хрисы в Малой Азии, Аполлон уничтожил их и приобрел соответствующий титул. Из «Илиады» мы знаем, что он наслал чуму на ахейский лагерь; правда, чуму переносят не мыши, а крысы, но в древности их практически не различали. Культ Аполлона Сминтея существовал в Малой Азии, в основном в Троаде, но также на островах Хиос, Лесбос, Родос и других. Изображения Аполлона вместе с мышами присутствуют на множестве малоазийских монет; в Хрисе был храм в честь Аполлона, называвшийся Сминтейон, в котором стояла статуя, изображавшая бога, попирающего мышей своей ногой (Страбон, География XIII 1, 4).

И еще одна примечательная черта Аполлона — его жестокость: когда Ниоба похвалилась своим многочадием, Аполлон и его сестра Артемида, мстя за свою мать, оскорбленную Ниобой, перестреляли из луков всех детей неосторожной женщины (не то двенадцать, не то двадцать). Ниоба от горя окаменела. Заметим, ее-то дети Латоны не тронули, они только «лишили ее преимущества» — детей. Чудесный музыкант, властитель над мышами и крысами, мстит жадным бюргерам Гаммельна, лишая их детей. Это, быть может, отдаленная трансформация аполлоновского мифа.

Многие средневековые легенды показывают, как реликты разрушенных мифологических систем могут воскресать и встраиваться в новые мифологические системы, порою утрачивая сакральный смысл, а порою сохраняя его в завуалированном виде. Крысолов из Гаммельна, например, отчасти имеющий сходство с Аполлоном Сминтеем, некоторые черты взял от богодемонического существа, одного из духов древнегерманской мифологии — Рюбецаля, духа гор. Он представлялся в облике серой фигуры в хламиде. Считался добродушным, но вспыльчивым; хорошим людям помогал, злым причинял разные неприятности, неся непогоду и обвалы, сбивая с пути и т. д. В общем, на флейте он не музицировал.

Легенда легендой, но многие историки и представители других наук до сих пор считают, что 130 детей действительно покинули город. Считают также, что сюжет легенды был подсказан преданиями, имевшими в своей основе известный «Крестовый поход детей» в 1212 году. Некоторые придерживаются мнения, что мальчиков и девочек увели за собой цыгане, отвлекающие внимание своим пением и танцами. Согласно же версии, которая представляется, пожалуй, самой реальной, детей переправили в осваивавшиеся в то время малозаселенные земли Моравии и Восточной Пруссии.

Крыс не любили никогда, они — неведомые, загадочные, инакоживущие, опасные существа «другого мира». Это — знак страха иррационального и потому неодолимого, вне логики. Крысы — что-то вроде автономных зверей среди людей: не дикие — и не домашние. И любопытно, что войну с крысами ведут «наемники человека»: кошки, собаки… Вообще, крысы были страшной проблемой Средневековья. Упоминания о вреде, причиняемом ими, часто встречаются в легендах и хрониках. Базельские анналы отмечали еще под 1271 годом: «Крысы уничтожают зерно, сильный голод».

Но голод был не единственной проблемой, связанной с крысами. Из-за уничтожения христианами «животных Сатаны» — кошек — расплодившиеся крысы разнесли по всей Европе чумную блоху, отчего почти пол-Европы погибло. Так что страх перед крысами — древний страх. Не зная ничего о бациллах, люди в Средние века просто заметили, что вслед за крысами в город приходила чума, поэтому крысы считались вестниками беды и смерти.

Так как кошки, как «бесовские отродья», христианами были практически изведены и с крысами некому было бороться, то спонтанно появилась новая и столь необходимая в тех условиях профессия крысолова. Старинное Гаммельнское сказание об обманутом, лишенном вознаграждения крысолове и его мести городу, из которого он увел детей, связано со многими преданиями. И чтобы понять значение фигуры и поведение крысолова, необходимо обратиться к истории. Оказывается, музыкант, привлекающий к себе крыс звуками флейты, имеет предшественников. Речь идет о заклинателях крыс, упоминания о деятельности которых имеются в разных средневековых свидетельствах.

В иллюстрированной рукописи 1430 года «Книги о гениях и чудесах», которая хранится в г. Веймаре, имеется 150 гравюр, изображающих повседневную жизнь того времени. Особенный интерес представляют те из них, на которых показаны сцены мистических обрядов, заклинаний. Людей, занимающихся этим, называли заклинателями. Некоторые из них, подобно Гаммельнскому Крысолову, уводили крыс с помощью музыки, другие делали это с помощью заклинаний или молитв. Так, в Веймарской рукописи была изображена и сцена заклинания крыс. Перед юношей, одетым в готическом стиле, который держит пальцы правой руки особым образом, как бы приказывая или заклиная, находятся шесть жирных черных крыс.

О многочисленных примерах заклинаний крыс сообщается в фольклорном собрании Корнелиссена «Мыши и крысы в фольклоре», в котором собран богатый материал, особенно из Бельгии и Голландии. Например, сообщается о мельнике из местечка Дендербелле, который пожаловался нищему на вред, причиненный ему крысами. Нищий разломил картофелину, которую погрызли крысы, на две части и бросил ее на землю, после чего крысы появились из своих нор и процессией одна за другой покинули двор мельника. Власть людей-заклинателей над крысами считали данной дьяволом, и потому инквизиция при каждом удобном случае расправлялась с крысоловами.

Но, видимо, не только дьявол мог наделить человека властью над серыми врагами. Позже церковь, как и во многих других случаях, использовала это суеверие. Часто заклинатели пользовались особым волшебным заклинанием или считающимся святым предметом, например Евангелием от Иоанна, в качестве «сильной молитвы». Например, среди европейских святых были те, что умели изгонять крыс. Святой Ульрих из Аугсбурга, святой Магнус из северной Швейцарии. А на северо-западе Германии святая Гертруда даже изображалась как настоятельница основанного ею во Фландрии монастыря, с посохом, по которому лезли крысы. Культ этой святой распространился через Вестфалию до Нижней Саксонии.

В известной работе Олауса Магнуса «История полуночных стран», которая появилась в 1555 году, автор в 16-й главе описывал, «как на севере заботятся о том, чтобы мышей и крыс прогонять и уничтожать». На приложенной к тексту иллюстрации пожилой мужчина — «он мышей и крыс из домов на разбитый лед прогоняет». Автор отмечает, что делается это при помощи возвышенных слов и знаков, и поясняет, что подобное искусство наследуют от предков и сохраняют, чтобы бескорыстно служить людям. Правда, осторожно отмечает Магнус, неизвестно, откуда эта сила, но считается, что не от волшебства. Одаренные ею люди заходят в дом, чтобы затем из него вывести крыс и утопить. Какое используется для этого средство, не говорится, но автор не сомневается в достоверности этих сообщений.

Вообще, известен целый ряд преданий об изгнаниях крыс. Особенный интерес представляют те из них, в которых крысолов выманивает крыс звуками музыки, в особенности флейты (или подобного инструмента), из их нор, чтобы повести за собой и уничтожить. Влияние музыкальных звуков на крыс является одним из многих примеров воздействия музыки на определенные виды животных.

Существует сказание о греческом поэте Арионе, который привлекал дельфинов силой звуков, извлекаемых из морской раковины, а также все знают о факирах, которые с помощью дудки заставляют «танцевать» змей.

Итак, в очень многих случаях, как мы видим, крысоловы не с помощью магии, а звуками музыки привлекали животных. Скорее всего, основой этих сказаний послужила объективная действительность, и этот вид крысоловства был основан на точном знании естественных процессов и их использовании в борьбе с крысами.

В эпоху, когда еще не существовало научного естествознания, по понятным соображениям крысоловам приписывалась магическая сила. Эту веру старались укрепить: например, дудка, которой пользовался крысолов, как сообщает Старициус в своем сочинении «Новое сокровище героя», была сделана из позвоночника короля крыс. Однако именно эта таинственность стала роковой для ремесла крысоловов во времена инквизиции. Из многих сочинений XVI века известно о преследовании и сжигании ведьм. Тогда же и «погонщики мышей» — крысоловы попали в разряд колдунов, продавшихся дьяволу, и преследовались в судебном порядке. С тех пор стало опасным выступать в качестве крысолова, и постепенно это ремесло претерпело изменения, которые позволили в дальнейшем считать его не предосудительным с точки зрения церкви.

Ну а со временем заклинателей сменили продавцы крысиного яда. Они хотя и были намного прозаичнее, чем предшественники, но тоже вдохновили многих художников того времени. Краеведческий музей города Гаммельна располагает множеством письменных документов, оригинальных гравюр и офортов XVI–XVIII веков, повествующих о продавцах крысиного яда.

Эта профессия стала распространенной и общественно значимой (еще бы, в Средние века случались настоящие нашествия крыс!), хотя и считалась малоуважаемой.

И нам кажется, во многом это не слишком хорошее отношение объяснялось тем, что на продавцов крысиного яда пала тень их предшественников-крысоловов, использовавших, как считали окружающие, магию. Возможно, покупая яд и думая о том, как уничтожить зловредных грызунов, многие жители Европы невольно вспоминали Гаммельнского Крысолова.

На Руси крысоловов называли хозяевами или повелителями крыс. Их услугами часто пользовались владельцы мельниц, где серых грызунов были целые полчища. Сын некоего мельника в начале XX века вспоминал такой случай: как-то на мельнице развелось великое множество крыс. Мельник съездил куда-то и привез сухонького мужичка. Тот обошел все закоулки, где водились крысы. При этом он стучал по полу и говорил: «Ваш хозяин пришел. Слушайте меня». Он велел распахнуть ворота, начертил круг на дороге и воткнул в его центре нож рукоятью в сторону от мельницы, затем встал в этот круг и начал что-то шептать. Из всех щелей и дверей полезли крысы. Они убегали в полной тишине, без писка, в том направлении, куда указывала рукоять ножа. Круг с мужиком серая лавина обогнула, ни одна крыса не ступила за черту.

Расскажем еще об одном случае, известном со слов очевидца. Это было в 1939 году. Один парень с товарищами ехал в кузове грузовой машины. И вдруг вся дорога оказалась покрыта крысами на километр вперед. Огромное количество крыс двигалось в полном молчании, на людей грызуны не обращали внимания, хотя могли одолеть и стадо коров. На вопрос: «Откуда их столько?» в ответ прозвучало: «Хозяин выгнал из колхозных амбаров». — «Хозяин?» — «Человек один, которого они слушаются». Считалось, что «хозяин крыс» мог не только увести надоедливых «соседей», но и натравить их на неугодных ему людей.

Легенда о Гаммельнском Крысолове пересекается еще с одной средневековой легендой. Читатель, конечно, помнит, что у Гофмана в «Щелкунчике» Крысиный Король о трех головах? Неужели сказочник XIX века сделал отрицательного персонажа злобным мутантом в духе современных боевиков? Нет, оказывается, своего короля Гофман взял из старинных германских легенд, основанных на подлинном факте, хотя и очень редком. Существует всего около 60 документально подтвержденных находок таких «мутантов», да и те одно время считали мистификацией.

А мы приведем отрывок из средневековой немецкой книги Эрт Эртруса «Кладовая крысиного короля»: «Коварное и мрачное существо это владеет силами человеческого ума. Оно также обладает тайнами подземелий, где прячется. В его власти изменять свой вид, являясь, как человек, с руками и ногами, в одежде, имея лицо, глаза, подобные человеческим и даже не уступающие человеку, — как его полный, хотя и не настоящий образ. Крысы могут также причинять неизлечимую болезнь, пользуясь для того средствами, доступными только им. Им благоприятствуют мор, голод, война, наводнение и нашествие. Тогда они собираются под знаком таинственных превращений, действуя, как люди, и ты будешь говорить с ними, не зная, кто это. Они крадут и продают с пользой, удивительной для честного труженика, и обманывают блеском своих одежд и мягкостью речи. Они убивают и жгут, мошенничают и подстерегают; окружают роскошью, едят и пьют довольно и имеют все в изобилии. Золото и серебро есть их любимейшая добыча, а также драгоценные камни, которым отведены хранилища под землей».

Это, безусловно легенда, но Крысиный Король — не поэтическая выдумка сказочника. И не мистификация, как полагали одно время ученые. О Крысином Короле мало кому известно, очень уж редко выходит он в свет. Это загадка природы, вокруг которой много противоречивых и зловещих легенд. Король действительно существует как биологический факт или скорее казус. Это несколько крыс, намертво сросшихся хвостами. Пожалуй, это единственное, что можно сказать наверняка. Долгое время ученые ломали головы над возникновением этой «царственной особы». Вокруг этого загадочного явления возникло много фантастических историй. Согласно одной из них, в таком скоплении над всеми крысами доминирует огромных размеров «крыса-король». В другой рассказывается, что эта огромная малоподвижная масса крыс — объект заботы их сородичей, а стало быть, крысы, входящие в ее состав, живут по-королевски.

Начиная со Средних веков упоминания о Крысином Короле встречаются в литературе по крайней мере тридцать семь раз, главным образом, в немецких источниках. Возможно, крысы, спутанные хвостами, — явление не столь уж редкое, но в силу своей малой подвижности такие животные должны были быстро становиться жертвой хищников.

Версии, объясняющие происхождение «крысиного короля», весьма разнообразны: крысы скучиваются вместе в зимнее время (действительно, «крысиных королей» находили, как правило, зимой), чтобы служить гнездом для детенышей и предотвратить замерзание хвостов. А вот другая версия: чесотка заставляет крыс тереться хвостами, в результате чего они запутываются. Это происходит, когда молодые зверьки играют друг с другом в таком месте, где есть липкое вещество (разлитый клей, замазка, краска и т. д.), и постепенно склеиваются хвостами. Сейчас известно, что крысята могут срастаться хвостиками еще в утробе матери или через какое-то время после рождения, пока хвостики еще мягкие и гибкие. Как правило, всю жизнь бок о бок (в буквальном смысле) проводят 3^7 крыс, но находили клубки из 42 и больше особей. В одной из лабораторий короля искусственно разделили. Составляющие его особи были обычными крысами.

При таком нерядовом облике и редкости «крысиный король» — создание (или все же создания?) мистическое, окруженное противоречивыми и зловещими слухами. В Средневековье его считали пособником дьявола, наделяли огромной властью и колдовской силой: способностью наводить мор, голод и стихийные бедствия. Думали также, будто король способен превращаться в человека (что приписывается всем крысам) и исполнять желания. Находка короля крыс предвещала беду. Особенно тому бедолаге, чей сарай или кладовая приглянулись многоголовой крысе в качестве апартаментов. К тому же инквизиция вела непримиримую борьбу не только с королем, но и с хозяином кладовой. На человека, который нашел крысиного повелителя, горожане тоже смотрели косо. Но при этом верили: если королю поклониться в пояс, то принесет такая встреча удачу и богатство. Если, конечно, нервы крепкие: не каждый может отвешивать церемониальные поклоны клубку крыс. Лишь немногие, видно, кланялись, большинство сразу же уничтожали исчадие ада. Такой случай сохранился в городских хрониках Дармштадта: люди нашли огромного крысиного короля, который распался на двух поменьше. Когда одного из них попытались убить, крысы сами перегрызли друг другу глотки. Другого короля бросили в огонь, и пламя окрасилось в зловещий зеленый цвет. Еще одно упоминание со слов очевидца: «1918 год. После Первой мировой войны крысы покидали город. Первые в процессии уносили на своих спинах крупную многоголовую тварь — своего короля».

Так что крысы не зря окружены различными легендами, странными мифами и смутными слухами. Крысиное чутье уникально, недаром эти животные традиционно считаются вестниками беды: они раньше других чувствуют опасность, и бегство с тонущего корабля — не самый яркий показатель этого своеобразного таланта. Крысы «предсказывали» эпидемии, войны, катаклизмы. В сочетании с их способностью жить где угодно, высокой приспособляемостью и очень высокими для животных показателями интеллекта умножившееся поголовье крыс и в нынешние времена вызывает ужас. Не бывает, чтобы эти твари плодились просто так. Крысы живут везде, где есть люди. Крысы хотят жить там, где живут люди. Не захотят ли они жить вместо людей?

Неприятности, которые человечество претерпело от крыс, вероятно, стали одной из причин нашей традиционной неприязни к ним. А ведь крыса вполне заслуживает памятника от благодарного человечества за вклад в научные эксперименты. Ведь лабораторные, или так называемые капюшонные породы, отличающиеся от помоечных пасюков изысканной окраской (от белой до голубой и оранжевой), — прямые потомки обычных серых крыс. И миллионам из них приходится жертвовать своими жизнями на алтаре медицины.

Крысы — создания живучие и умные. И мы с современными ядами и ловушками можем с ними бороться. Но найдется ли сегодня человек, который, как в старинной легенде, может освободить от крыс целый город?


Зеленые дети из Вулпита

В Харлейанской коллекции Британского музея хранится манускрипт на латинском языке под номером 3875. Автор манускрипта, английский хронист XII века Уильям из Ньюбурга (монастырь в Йоркшире), описывает невероятную историю, произошедшую во времена короля Стивена (1135–1154) в графстве Суффолк. Эту же версию преподносит как достоверный факт еще один заслуживающий доверия хронист: Ральф из Коггешэлла, бывший аббатом в одноименном монастыре в графстве Эссекс.

Хроники повествуют о любопытном происшествии, приключившемся в деревушке Вулпит, что в графстве Суффолк, в 112 км от Лондона. Жарким августовским днем жители деревни работали в поле, спокойно убирая пшеницу. Один из крестьян, выпрямившись, чтобы отереть пот со лба, вдруг увидел неподалеку двух маленьких детей — мальчика и девочку. Детишки выглядели испуганными и размахивали руками так, словно пытались отогнать нападавших на них пчел, хотя никаких пчел поблизости не было. Но не это оказалось самым странным. Подошедших к детям крестьян поразило, что их глаза, волосы и даже кожа были… совершенно зелеными! «Зеленые дети! Настоящие лягушата!» — пронеслось по окружившей малышей толпе. По утверждению же Ральфа из Коггешэлла, мальчик и девочка с кожей зеленого цвета были обнаружены близ шахты неподалеку от церкви Св. Марии: «Другое чудо случилось в Суффолке, при Святой Марии. Местные жители нашли возле одной из ям мальчика с сестрой, которые всем были похожи на прочих людей, но отличались цветом кожи от всех обитателей нашего мира; ибо вся поверхность их кожи была зеленого цвета. Речи их никто не понимал».

Поначалу мальчик и девочка выглядели очень испуганными, но поняв, что стоявшие вокруг люди не собираются причинять им зла, стали что-то говорить на неизвестном языке, в котором преобладали свистящие и шипящие звуки. Никто из крестьян не мог понять ни слова. Хотя жителям тогдашней Англии, едва-едва завоеванной франкоязычными норманнами Вильгельма, в той или иной степени были известны все языки соседних народов: здесь помнили данов и норманнов с их скандинавскими наречиями, не утеряли германского англосаксонского наречия, слышали французский язык рыцарей-завоевателей из Нормандии, узнавали кельтские говоры валлийцев, ирландцев и шотландцев, а священники пользовались латынью.

Посовещавшись, озадаченные жители деревни решили привести детей к местному землевладельцу, сэру Ричарду де Келну. Сэр Ричард некоторое время с удивлением рассматривал «маленьких лягушат», а потом приказал накормить их. Однако дети плакали и отвергали самые лучшие лакомства, несмотря на то, что явно были голодными. Однако увидев свежесрезанную зеленую фасоль, стали знаками показывать, что не прочь поесть. Уильям Ньюбургский пишет, что это было единственное, что привлекло их внимание. Судя по всему, дети видели зеленые стручки и раньше, но вот вскрыть их, чтобы добраться до бобов, не смогли. В конце концов кто-то из слуг сэра Ричарда показал им, как вынимать зерна из стручков, и дети принялись жадно поедать их. Долгое время они питались исключительно зеленой фасолью.

Ричард де Келн был добрым человеком. Он пожалел сирот и оставил их в своем замке. Вскоре их окрестили. Детей понемногу стали приучать к обычной человеческой пище, и вскоре их кожа, глаза и волосы начали приобретать нормальный цвет. Оба — мальчик и девочка — оказались блондинами со светлой кожей и голубыми глазами. Через несколько месяцев дети уже довольно сносно говорили на английском — новом для них языке. Правда, мальчик, который с самого начала выглядел болезненным, вскоре умер, а вот девочка выросла и стала вполне обычной для своего времени и общественного положения особой. Она впоследствии вышла замуж за жителя города Линна в Норфолке и прожила всю свою жизнь в Вулпите. Хронист Ральф, аббат Коггешэлла, пишет также, что она была «своевольного и капризного нрава, но муж в ней души не чаял».

Со временем девочка рассказала о том, как они с братом оказались на пшеничном поле. По ее словам, они жили в Земле святого Мартина, над которой никогда не бывает солнца, клубится густой туман и все люди зеленые. Там никогда не восходит солнце, но вдали видна ярко освещенная земля, отделенная от их страны широкой рекой. Она рассказывала, что тамошние жители — сплошь христиане. Где находится Земля святого Мартина, девочка так и не смогла объяснить.

По версии Ральфа из Коггешэлла в день, когда дети потерялись, они пасли овец и забрели в пещеру, откуда доносился колокольный звон. Они пошли на звук и в конце концов вышли на яркий дневной свет.

Манускрипт Уильяма из Ньюбурга излагает более подробную версию. Однажды отец отправил сына и дочь на луг пасти овец. Дети сидели на лужайке, когда вдруг увидели перед собой огромный светящийся шар, издающий ровный шум или гудение. Ребятишки были не робкого десятка и, вместо того чтобы броситься наутек, решили отогнать от шара овец. Но стоило им сделать несколько шагов, как прямо по центру шара появилось какое-то завихрение, напоминавшее водоворот на реке. Дети почувствовали, как неведомая сила затягивает их в эту воронку, а затем наступила полная темнота. Потом, когда темнота рассеялась, малыши увидели себя на залитом солнцем пшеничном поле. Над головами раздавалось гудение, напоминавшее жужжание потревоженных пчел.

Как Уильям из Ныобурга, так и Ральф из Коггешэлла были хронистами, достойными доверия. Аббат Уильям Ньюбургский был весьма объективным человеком и эрудитом и поэтому сам выражал сомнение в правдивости этой истории. Похоже даже, что он с неохотой включил ее в свою хронику. Он пишет, что сперва не поверил в эту историю, но далыиейшее расследование убедило его в ее истинности. Уильям при этом сообщил ряд подробностей, отсутствующих в рассказе аббата Ральфа. Последний преподносит эту историю как более или менее достоверный факт. Летопись аббата Ральфа в той части, где описывается появление детишек странного цвета и отношение к ним в «господском доме», явно была основана на словах самого сэра Ричарда де Келна или кого-то из его близкого окружения. Многие детали и особенно то, с каким знанием дела аббат Ральф говорит о нравственном облике девушки, указывают на подлинность изложенных фактов, во всяком случае на то, что в это верил автор летописи. Обычно такие хронисты, как аббат Ральф из Коггешэлла, не делали замечаний по этическим вопросам, по крайней мере, когда не были уверены, что рассказываемое ими — реальное происшествие.

Итак, предположим, что все рассказанное — правда. Необъяснимы при этом три вещи — цвет кожи детей и их незнание языка. Дети-иностранцы в средневековой деревне — это странно. Зеленая кожа — странно вдвойне. И третье — откуда они взялись посреди крестьянских полей, почему не были остановлены раньше, другими, кто при встрече с ними наверняка не меньше удивился бы их странной окраске?

Некоторые исследователи, заинтересовавшиеся историей зеленых детей из Вулпита, считают, что брат с сестрой просто сбежали с медных рудников, где в Средние века широко использовался детский труд. Из-за постоянного вдыхания медной пыли и контакта с ней их волосы и кожа сделались зелеными. Историю же о Земле святого Мартина и светящемся шаре они придумали для того, чтобы их не вернули обратно в шахту. Но к XII веку популярность этого святого несколько потускнела. А страны такой и вовсе не было. Разве что Землей святого Мартина зеленых детей могла быть одна из деревушек Франции, носящих имя турского святого. Предположим, что детям не была известна разница между страной, деревней и, скажем, землей, принадлежащей монастырю святого Мартина. Но Мартин — святой французский, и в Англии его культ не был распространен. Неужели на пшеничном поле рядом с волчьими рвами в Восточной Англии каким-то непостижимым образом оказались французские дети? Как же тогда они попали туда? И почему их не понял никто в тогдашней Англии, буквально нашпигованной франкоязычным норманнским дворянством, в Англии, где и сами короли были французами? Почему, наконец, дети объясняли селянам, что в Земле святого Мартина никогда не бывает света больше, чем в Англии при утренних или вечерних сумерках, а над землей клубится густой туман? Это во Франции-то?

Далее. Ребятишки рассказывали, что пасли овец своего отца в Земле святого Мартина, когда услышали странный звук и увидели манящий ослепительный свет. Единственное, что они помнят, это то, как очутились в поле у Буллита, совершенно изумленные и испуганные ярким летним солнцем…

Но в дальнейшем дети включили в свой рассказ совершенно противоречащую всему прежде сказанному подробность. Они заявили, что прошли через какой-то туннель, в конце которого увидели сверкающий свет. Выйдя к этому свету, они были ошеломлены и сбиты с толку тем переполохом, который вызвало их появление у крестьян, и не смогли найти обратную дорогу к туннелю. Впоследствии дети прибавили еще одно сообщение о Земле святого Мартина: ее можно видеть на большом расстоянии, как светящуюся страну на другом берегу большого озера или реки (предположительно, находящейся в той самой области Суффолка, где они появились).

Предположим, что Уильям и Ральф совершенно честно и правдиво изложили все перипетии этого происшествия. Тогда что они значат? И есть ли всему какое-нибудь разумное и логическое объяснение?

Как мы помним, некоторые историки предположили, что дети на самом деле были одними из тех многочисленных в Средние века полурабов, которых заставляли трудиться на медных рудниках. Постоянный контакт с медной пылью может вызвать различные изменения внешнего вида человека, в числе которых и окрашивание кожи и волос в зеленый цвет. Есть и современные примеры этого явления, связанные не с эксплуатацией на медных рудниках, а со случайным контактом с медью. Лондонская газета «Дейли мейл» в ноябре 1995 года напечатала статью о том, что после того, как несколько шведских подростков попили воды, в которой была окись меди, их рыжие волосы стали зелеными. В той же статье сообщалось о зеленой кошке, которую видели в Дании и у которой в крови обнаружили высокое содержание меди. К тому же то, что дети рассказывали о недостатке света в Земле святого Мартина, как раз соответствует условиям жизни на медной шахте. Если по какой-то странной причине дети были привезены с медных рудников из Франции, нет ничего необычного в том, что они не понимали английского. Эта гипотеза становится еще более правдоподобной, если вспомнить о длинном туннеле или о пещере на берегу озера или реки, упоминаемых детьми, хотя эта подробность вступает в явное противоречие с их рассказом о том, как они пасли овец своего отца и оказались у волчьих ям Суффолка.

Но и это можно объяснить: два голодных ребенка-раба сбегают с медного рудника и придумывают историю о Земле святого Мартина и овцах своего отца для того, чтобы их не вернули обратно. Да, но как объяснить, что они не имели понятия о земной пище?! Неумение есть фасоль — одно из самых распространенных культурных растений Средневековья!

В 1980 году английский фольклорист Пол Харрис приехал в Вулпит для того, чтобы попытаться определить — существовали ли зеленые дети на самом деле? Изображение детей до сих пор красуется на знамени вулпитской церкви. Из уст местных жителей он услышал легенду о норфолкском графе — опекуне мальчика и девочки, родители которых умерли от чумы. Желая завладеть наследством малышей, во владение которым они должны были вступить в день своего совершеннолетия, злодей принялся подсыпать им в пищу мышьяк. Однако яд почему-то не подействовал. Тогда граф отвез детей в лес и оставил их в чаще на границе Норфолка и Суффолка. Уж не этих ли малышей нашли крестьяне на пшеничном поле? Ведь известно, что при отравлении мышьяком кожа делается зеленоватой… А где же тогда находилась Земля святого Мартина, о которой говорили брат и сестра? Оказалось, что в нескольких милях от Вулпита есть деревня Форнхем-Сент-Мартин. Может быть, именно о ней упоминали дети?

Еще одну интересную версию всей этой истории предложил журналист газеты «Фортин тайме» Пол Харрис в 1991 году. Он предположил, что речь идет о детях из труппы странствующих актеров, которые потерялись и многие годы скитались то ли в густом зеленом лесу, то ли на заброшенных кремниевых шахтах близ селения Форнхем-Сент-Мартин.

Еще одна «театральная версия» пересекается с сюжетом Шекспира (пьеса «Буря»). Она послужила основой для очередной версии толкования истории о зеленых детях. Когда Тринкуло и Стефан встречают Калибана — странное чудовище из «Бури», одна из первых мыслей, которая приходит им в голову: взять его с собой в Милан и там выставлять на ярмарке. Они были уверены, что это предприятие сделает их богачами. Все читали роман Виктора Гюго «Человек, который смеется», где описана судьба несчастных детей, которых взрослые специально уродовали для того, чтобы своим жалким видом они вызывали жалость у зрителей. Возможно, зеленые дети тоже были жертвами подобных опытов и их просто выкрасили в зеленый цвет какой-то травяной или минеральной смесью? Если зеваки могли платить за удовольствие видеть Калибана, то они точно так же могли раскошеливаться при виде таинственных детей из Страны фей или Земли святого Мартина.

Но тогда почему дети отказывались от нормальной человеческой еды? И откуда взялся странный свистящий, никому не известный язык?

Группа молодых английских историков, изучающих период Средневековья, пытаясь объяснить загадку зеленых детей из Вулпита, неожиданно выдвинула фантастическую гипотезу, которая в научных кругах была встречена со значительной долей скепсиса. По мнению исследователей, склонных к фантастическим предположениям, загадочные дети из Вулпита не были homo sapiens в прямом смысле этого слова. Но тогда почему они настолько походили на людей и почему так быстро смогли адаптироваться и даже вступить в брак с представителем homo sapiens? А если они вообще не были людьми, то кем были и откуда прибыли? Могла ли Земля святого Мартина находиться на другой планете, или в другом времени, или в другом измерении? Не были ли туннель или пещера, по которой дети пришли в наш мир, чем-то вроде тропинки, соединяющей нас с далеким царством, похожим на Средиземье Толкиена, тропинкой, проложенной между прошлым, настоящим и будущим?

Может быть, светящийся шар, который увидели дети, представлял собой машину времени, работавшую в автоматическом режиме. В таком случае брат и сестра, случайно оказавшиеся рядом с ней, вполне могли стать ее пленниками и перенестись в другой век.

Как ни парадоксально, но эта фантастическая гипотеза объясняет многое. Современная наука может представить себе ситуацию, когда с помощью генной инженерии можно было бы внедрить хлорофилл в человеческое тело. Тогда человек мог бы получать питание, то есть энергию, просто из двуокиси углерода и солнечного света, как это делают растения. Такому человеку было бы достаточно постоять на солнцепеке и зарядиться энергией, вместо того чтобы есть. И зеленые дети могли быть продуктом генной инженерии именно такого рода, возможной в будущем нашего мира, или других миров, или некой Земли, которая существует «параллельно» нашей. В бесконечно загадочной Вселенной все возможно…

Или же, несмотря на доверие к словам хронистов, следует допустить, что зеленых детей никогда не существовало, и вся эта история — плод богатого воображения какого-то сказителя восточной Англии в XII веке? Может быть, история зеленых детей является просто одной из легенд?

Тогда недаром кожа, волосы и глаза детей были зелеными, ведь зеленый цвет всегда считался цветом фей. Есть в Англии и легенда о Зеленом Джеке (Зеленом Человеке) — мифическом существе, олицетворяющем весну и плодовитость. Может быть, зеленые дети — это продолжение сказки о Зеленом Джеке?

Фольклористы полагают, что история зеленых детей из Земли святого Мартина восходит к древним языческим представлениям о потустороннем мире, где звучит чарующая музыка и куда можно проникнуть, пройдя через глубокую пещеру. По мнению некоторых исследователей, Земля святого Мартина могла быть эвфемистическим обозначением Земли мертвых. Кроме того, в древних кельтских мифах фасоль или бобы — единственная еда, которую принимали дети, — пища мертвых. Это открывает возможность для совершенно иного толкования истории о зеленых детях Вулпита. Не могла ли она быть довольно странным вариантом возродившегося в средневековой Англии XII века мифа о Плутоне и Персефоне? Не хотели ли хронисты сказать читателю о том, что природа («плодородная» зеленая девочка, оставшаяся в живых и произведшая потомство) покидает мир смерти и оживает, как это делают почки растений весной? В древних ритуалах плодородия мужской персонаж играет страдательную роль, в то время как женский персонаж, Королева, выживает и процветает. (В истории с зелеными детьми мальчик как раз умирает, а веселая и счастливая девочка продолжает жить.)

Также можно заметить хоть и незначительное, но интересное совпадение этой истории с сюжетом об Обероне и Титании у Шекспира в «Сне в летнюю ночь». Зеленые дети прекрасно подходят на роль жителей Зачарованного Царства Оберона и Титании. Здесь перед нами версия, не лишенная оснований. Так или иначе, Катрин Бригге включила историю о зеленых детях в свою «Энциклопедию фей», точно так же, как и Томас Кейтли — в изложение более древних мифов — «Мифологию фей».

Можно ли какую-то из вышеизложенных гипотез рассматривать всерьез, сказать трудно. А тайна зеленых детей из Вулпита и по сей день продолжает оставаться неразгаданной…


Загадка Орлеанской Девы

Кто-то считал ее посланницей Бога, кто-то — народной героиней, а кто-то — самозванкой, чьим успехом можно воспользоваться в собственных интересах.

Жанна буквально ворвалась на арену истории, когда Франция переживала самые тяжелые времена. По договору в Труа законный наследник, дофин Карл VII был лишен права наследования престола. Это обрекало Францию на присоединение к Англии. Королеву Изабеллу Баварскую обвиняли в том, что она была инициатором этого договора. В народе ширилось пророчество: «Женщина погубила Францию, Дева ее спасет».

Обычно Жанну д’Арк называют крестьянской девушкой, пастушкой. Но есть и другая гипотеза. Выдвигается предположение, что Жанна была незаконнорожденной дочерью той самой Изабеллы Баварской. Эта версия имеет под собой некоторую почву. В 1407 году королева тайно родила дочь, будто бы вскорости умершую. Если короли, герцоги и бароны могли себе позволить признание своих бастардов (на это католическая церковь смотрела сквозь пальцы), то венценосные супруги были лишены подобного права. Поэтому если Жанна и была незаконнорожденной дочерью королевы, то она никак не могла претендовать на достойное место при дворе. Обычно в подобных случаях ребенка усыновляли представители обедневшего дворянского рода, где незаконнорожденный мог получить достойное воспитание.

Вполне возможно, полагают историки, нечто подобное произошло и с Жанной. Иначе трудно объяснить, почему эта девушка была образованна, знала придворный этикет, прекрасно владела дворянским оружием. В подтверждение этой версии историки приводят протоколы допросов Жанны д’Арк. Она подробно рассказывала о своей жизни в деревне и о своем простом происхождении, но при этом употребляла выражения, не свойственные простым крестьянкам. Предметом ее гордости было рукоделие: «Насчет шитья и пряжи я не боюсь поспорить с любой женщиной в Руане». Но это искусство в XV веке было распространено как среди крестьян, так и в высших слоях общества…

Жанна рассказывала о себе так: «В моем краю меня звали Жаннеттой… Я родилась в деревне Домреми, которая составляет одно с деревней Гре. В Гре главная церковь… Мой отец — Жакоб д’Арк, моя мать — Изабеллетта, по прозванию Роме…» С самого детства Жанна выделялась среди других крестьянских детей. В Домреми до сих пор сохранилась легенда о том, что Жанну часто сопровождали птицы. Тропинку, по которой Жанна ходила в гости к брату, и сейчас называют тропинкой пташек. Жанну любили и животные, и люди. Она была бедна, но, по словам тех, кто знал ее девочкой, раздавала все, что могла, и щедрость навсегда осталась ее отличительной чертой. Местный священник, Гийом Фронте, считал, что она была лучшей прихожанкой. Жанна не чуралась и крестьянского труда. Свидетели помнят ее на пастбище и с пряжей в руках. Ее видели в поле, где она помогала отцу в пахоте или на жатве. Говорили, что она была отличной работницей и мастерицей…

Многие современники считали Жанну посланницей Бога, другие были убеждены в ее связях с нечистой силой. В наше время психологи и психиатры высказали версию, объясняющую загадку Орлеанской Девы. Они полагают, что Жанна относилась к тем редким людям, способным некоторое время вести себя как другие личности, например, проявляя такой интеллект или показывая профессиональные умения, о которых до этого не имели никакого понятия. Именно этим, по их мнению, можно объяснить то, что юная девушка, всю жизнь проведшая в деревенской глуши, оказалась способной вести себя «как если бы она была капитаном, проведшим на войне двадцать или тридцать лет». Одним из проявлений таких способностей психологи считают ниспосланные Жанне якобы свыше «голоса», которые она начала слышать около 1424 года. Они сопровождались светом, в котором она различала архангела Михаила и святых Екатерину и Маргариту.

Некоторые историки полагают, что «голоса» Жанны были просто риторической фигурой, соответствующим эпохе способом заставить окружающих прислушаться к словам необычного харизматического лидера. Но, пожалуй, эта точка зрения грешит модернизацией. В христианстве того времени была очень сильна мистическая струя, и визионерство (зрительные и слуховые видения) было распространенной практикой. Нервная возбудимость, истерические расстройства и другие психические особенности личности часто становились каналом для сверхъестественных откровений, в истинности которых не сомневался ни сам визионер, ни его современники (вспомним, например, Терезу Авильскую и Екатерину Сиенскую).

В первый раз услышав «голос», Жанна дала обет девственности. «Голоса» будто бы предсказали Жанне, что ей суждено преобразиться и совершить великие дела, потому что Господь вознамерился через нее даровать Франции победу. Небесные покровители предрекли, что ей предстоит, облачившись в мужскую одежду и вооружившись мечом, возглавить военные действия против англичан и короновать Карла в Реймсе. Ей было велено обратиться за поддержкой к Роберу де Бодрикуру. По свидетельству будущего соратника Жанны, Бертрана де Пуленжи, она, явившись в расположение Бодрикура, сказала: «Я пришла к вам от Господа моего, дабы вы известили дофина, что ему следует воздерживаться от сражений с врагом до середины следующего поста, когда Господь мой придет к нему на помощь… Он соделает его королем в виду врагов его, и мне должно привести его к помазанию».

Робер де Бодрикур велел отхлестать Жанну по щекам и отправить к отцу. Надеясь покончить со странностями дочери, отец решил выдать ее замуж. Но Жанна, давшая обет девственности, наотрез отказалась от замужества. Жених счел себя обманутым и подал на нее в церковный суд. Дважды она ездила в Туль на разбирательство этого дела — одна, вопреки воле родителей. Жанна присягнула, что сама никогда ничего не обещала истцу, и трибунал отверг его претензии.

Девушка свято верила в свою особую миссию. Жанна решила, что настал час отправиться к королю. И 6 марта 1429 года она прибыла в замок Шинон, где находился Карл VII, и сообщила ему, что ей возвещено: она избрана Богом, чтобы снять осаду с Орлеана, преградить англичанам путь на юг, а затем привести короля в Реймс для коронации. Дева также обещала, что Париж, в то время находившийся в руках англичан, будет возвращен законному королю Франции и что герцог Орлеанский, находившийся в плену у англичан, вернется на родину.

Поначалу король отнесся к Жанне с недоверием. Кто она — авантюристка или колдунья? Потребовалось специальное церковное расследование, чтобы убедить его воспользоваться помощью Девы. Но не менее важным, чем мнение священников, оказалось личное общение с Жанной. Она от имени Господа подтвердила, что

Карл является законным наследником престола (у дофина были серьезные сомнения по этому поводу). Охрана Жанны была поручена Жилю де Рэ, одному из самых знатных дворян. Он стал ее верным соратником и другом, на собственные деньги вооружил ее войско.

Жанна д’Арк была объявлена «руководительницей военных действий» и во главе армии отправилась в Орлеан. В белых доспехах, под белым знаменем с королевскими лилиями она воодушевила солдат настолько, что Орлеан был освобожден всего за девять дней. Обычно Жанна «брала знамя в руку, когда отправлялась сражаться, чтобы не убить кого-нибудь», а мечом только защищалась и отражала удары. О том, что не пролила крови, она свидетельствовала и на своем последнем судебном процессе.

Постепенно англичане были изгнаны и из других городов Франции. Предпринятый французами поход на Реймс превратился в триумфальное шествие королевской армии. 17 июля Карл VII короновался в Реймском соборе, и во время торжественного акта Дева держала над ним знамя. Слава Жанны в этот период достигла высшей точки. К ней обращались с просьбами и письмами, король возвел ее в дворянское звание и преподнес богатые дары. Но Жанна по-прежнему оставалась простой девушкой, жившей всецело интересами народа и кровно с ним связанной. Отказываясь от богатства и почета, она просила в качестве награды только о том, чтобы жители ее родной деревни Донреми в Лотарингии были освобождены от уплаты налогов.

Убежденная, что ее миссия завершена, Жанна просила разрешить ей вернуться в родную деревню. Но Карл, понимая ее значение как объединительного национального символа, отказался удовлетворить эту просьбу. В августе 1429 года французы начали наступать на занятый англичанами Париж. Попытка взять его оказалась неудачной, и, несмотря на настояния Жанны, королевские войска отступили. В этой битве Жанна была ранена. Осенью — зимой 1429-го и весной 1430 года Жанна участвовала в ряде мелких стычек с врагом. Она предчувствовала близкую смерть. По словам герцога д’Алансона, Жанна уже в первые дни сказала королю: «Я проживу год или чуть больше, и надлежит подумать о том, как его использовать». Все служение Девы, от ее признания до костра, продолжалось около трех лет, а активная деятельность до пленения — год и месяц. Жанна часто говорила: «Я не боюсь ничего, кроме измены». Но ей суждено было пережить предательство.

23 мая 1430 года Орлеанская Дева попала в плен к бургундцам и была продана англичанам за значительную сумму. Когда при защите Компьена она осталась с немногочисленными верными солдатами отражать атаки врага, чтобы позволить основным частям вернуться в город, капитан крепости приказал поднять подъемный мост, отрезав ее отряд от укрывшегося войска. Что это было — измена или обычная трусость, — до сих пор остается предметом споров.

По словам хрониста, Деву схватили с «большей радостью, чем если бы взяли пятьсот солдат». Карл VII мог выкупить свою избавительницу у неприятеля, но он не принял участия в судьбе Жанны. Ей попытался помочь Жиль де Рэ, однако собранное им войско опоздало. Жанна должна была расплатиться за нанесенные англичанам поражения. Но эта грязная работа была сделана руками самих французов, а точнее — оказавшихся в английском лагере представителей французского духовенства.

Англичане перевезли Жанну в Руан и заперли в одной из башен города с оковами на ногах и цепью на шее. В январе 1431 года Жанна предстала перед судом инквизиции. Процесс над Орлеанской Девой нельзя назвать типичным для того времени. Уже одно то, что к Жанне не были применены пытки (ни разу в течение года), свидетельствует о том, что отношение к пленнице было особым. Епископ Кошон — страстный противник Жанны — почему-то затягивал процесс, отказывался принимать во внимание многие материалы слушаний, не настаивал на ответах подсудимой на некоторые принципиально важные вопросы. Если предположить, что Жанна была принцессой крови, то многое становится понятно. С одной стороны, Кошон выполнял политический заказ: Жанна была символом свободы, символом несломленного французского духа. Она короновала Карла VII, и не было лучшего способа лишить короля трона, чем провозгласить Орлеанскую Деву ведьмой. С другой стороны, если Жанна приходилась королю сводной сестрой, обращаться с ней как с простой еретичкой было неуместно.

Епископ оказался между двух огней. Англичане официально требовали сожжения Жанны, король Франции все же тайно пытался ее спасти. Во время процесса Жанна поражала инквизиторов глубиной ответов на самые сложные и щекотливые вопросы. Гийом Мери указал ей, что если Богу угодно помочь народу Франции, то Он может это сделать без нее и даже без войск. Она ответила: «Ратные люди будут сражаться, а Бог даст им победу». Однажды Жанна сказала: «Без благодати Божией я не смогла бы сделать ничего». Вопрошавшие попытались обернуть слова Девы против нее самой и спросили, уверена ли она, что находится в Божией благодати. Ответ Жанны поразил судей: «Если я не нахожусь в состоянии благодати, да дарует мне его Бог; а если я в нем нахожусь, да утвердит меня в нем Бог, потому что я была бы несчастнейшим человеком в мире, если бы знала, что не нахожусь в состоянии благодати Божией».

Комиссия пришла к заключению: «Принимая во внимание ее жизнь и поведение, в ней нет ничего дурного, ничего противного правой вере». Но вскоре Жанне предъявили другое обвинение — в колдовстве; это произошло 2 мая 1431 года. Ей предложили отречься от веры в «голоса» и ношения мужской одежды. Под страхом смерти она согласилась на отречение, и 28 мая была приговорена к пожизненному заключению. Однако в тюрьму ей была подброшена мужская одежда, а стражникам была дана полная свобода действий. Пытаясь избежать насилия, Жанна переоделась в мужской костюм. Это означало рецидив преступления и автоматически вело к смерти. Два дня спустя ее заживо сожгли на рыночной площади в Руане, а пепел бросили в Сену. По свидетельствам очевидцев, вся площадь была заполнена народом. Казненной едва исполнилось девятнадцать лет. «Голоса» не покидали ее до самой смерти…

Казнь Жанны д’Арк уже не могла изменить ход войны. В последующие годы французская армия теснила англичан. Герцог Бургундский в 1435 году заключил с Карлом VII мир, по которому признал его законным государем Франции, а король закрепил за ним ряд земель и города по Сомме (с правом выкупа их Францией). В 1436 году англичане были изгнаны из Парижа, затем были освобождены Шампань, Мен, Нормандия, Гиень. Война завершилась капитуляцией англичан в Бордо 19 октября 1453 года. Англия удержала на территории Франции лишь Кале (до 1558 г.). Столетняя война стоила французскому народу огромных жертв, нанесла урон экономике страны, отчасти задержала процесс централизации государства, но на последнем этапе способствовала росту национального самосознания. После многих военных и политических неудач Франция, наконец, обрела былое величие и во второй половине XV века снова стала самым сильным государством Западной Европы.

Загадки Жанны д’Арк не закончились с ее смертью. В поэме Жоржа Шатлена «Воспоминания о чудесных приключениях нашего времени» говорится, что «хотя, к несчастью французов, Дева в Руане была сожжена, она, как стало известно, потом воскресла». Что послужило основанием для такого утверждения? Дело в том, что, несмотря на хорошую сохранность корпуса документов процесса в Руане, официального акта, удостоверяющего казнь Жанны, среди них нет. Во французских хрониках XVI века о казни Жанны говорится в весьма неопределенных выражениях. В «Бретонской хронике» (1540 г.) сказано, что «Дева была сожжена в Руане или была осуждена на это». Симфориен Шампье в «Корабле для дам» (1503) пишет, что «Жанна, по мнению англичан, была сожжена в Руане, но французы это отрицают».

Эти слухи породили редкий для Франции феномен самозванства: в Париже объявилась некая Жанна д’Армуаз, выдававшая себя за Орлеанскую Деву. Дальше происходит нечто непонятное. Ближайшие соратники Жанны д’Арк признают в самозванке свою героиню — по внешним приметам, по поведению и речи. Их свидетельства оказалось вполне достаточно для того, чтобы парижане носили эту женщину на руках. После триумфального шествия по Парижу Жанна предпринимает поездку в Орлеан. Если она самозванка, это чревато немалым риском: ведь здесь Орлеанскую Деву многие знали лично. К тому же, услышав о чудесном спасении, в Орлеан приезжают родные Жанны. У них также не возникает сомнений в правдивости д’Арму аз. Но и это не все — для свидания с Жанной в город прибывает Карл VII. Прекрасно знавший Орлеанскую Деву, король присоединился к мнению ее матери и братьев…

Что же произошло на самом деле? Если допустить, что Жанну в последний момент подменили другой женщиной, то последующие события вполне объяснимы. Но сомнительно, чтобы настоящая Жанна согласилась избегнуть мученического венца и скрываться где-то пять лет — разве что предположить, что она была сломлена инквизицией и изменой короля. Если это так и она была тайно вывезена из Руана, то где скрывалась все это время? Почему в конце концов решилась выйти из тени? На эти загадки у историков ответов нет. Известно лишь о бесславном конце возвратившейся «Жанны».

Выйдя замуж за Робера д’Армуаза де Тиммона (отсюда новая фамилия) и став матерью двоих детей, Жанна приезжает в Париж, где ей готовят триумфальную встречу. Но вместо ожидаемого триумфа она попадает под арест. Жанну поставили к позорному столбу как самозванку, публично выпороли и сослали в поместье мужа. В процессе разбирательства Жанна д’Арму аз призналась, что все эти годы выдавала себя за Орлеанскую Деву в поисках славы и денег… Нет, не похожа она на известную нам из истории Жанну д’Арк!

Была ли настоящая Орлеанская Дева благородной принцессой или простой крестьянкой, свою короткую жизнь она прожила достойно, сражаясь за правое дело и вверяя себя высшей истине. Спустя много лет, дабы отвести от себя упреки в том, что он был коронован колдуньей, Карл VII приказал пересмотреть судебное дело. Жанна была признана осужденной невинно. Но лишь в XX веке католическая церковь признала ее святой. Впрочем, славы ей это уже добавить не могло.


Жиль де Лаваль, барон де Рэ и его борода

Если Бог не услышит меня в вышине,
Я молитвы свои обращу к Сатане!
Если Богу желанья мои неугодны,
Значит, Дьявол внушает желания мне!
Омар Хайям

Знакомство с жизнью Жиля де Рэ заставляет вспомнить древнюю мудрость о том, что в душе каждого человека заключены и рай, и ад. Жиль де Рэ приобрел известность своими безумствами.

Он был ближайшим сподвижником Жанны д’Арк и маршалом Франции, одним из тех, кому Франция обязана своей победой над англичанами в Столетней войне. Рыцарь без страха и упрека, получивший превосходное образование, библиофил и — «Синяя борода», чудовище, убийца детей, дьяволопоклонник… Жиль де Рэ познал на своем веку столько, что этого с лихвой хватило бы на не одну человеческую судьбу. Были взлеты и падения, небывалая роскошь и разорение, благочестие и неверие… Он искал секрет бессмертия и увлекался черной магией, финансировал поход Орлеанской Девы и жестоко убивал детей в подвалах замка. Помимо военного дела, Жиль де Рэ неплохо разбирался в искусстве и охотно покровительствовал его представителям. Но его меценатство, как и героические подвиги во благо Отечества, со временем забылось. А в историю барон, увлекавшийся также алхимией и сатанизмом, вошел как знаменитый преступник. Жиль де Рэ был сожжен на площади Нанта по обвинению в колдовстве, противоестественных пороках и массовом ритуальном детоубийстве.

Впрочем, есть и совершенно иная версия — она гласит, что на самом деле Жиль де Рэ никакими зверствами не занимался и был всего лишь оклеветан «старшим коллегой» по феодальному сообществу герцогом Бретонским, который позарился на богатства де Рэ. Соответственно, после «деятельного раскаяния», выразившегося в передаче большей части имений своему сюзерену, Жиль де Рэ отделался всего лишь церковным покаянием и благополучно умер почти своей смертью.

Еще одна версия — сказочная. Официально признанные преступления Жиля де Рэ были настолько чудовищны, что в своем первоначальном виде сведения о них не имели широкой огласки, зато в литературной обработке приобрели вид сказки о жестоком супруге, казнившем надоедавших ему жен. Именно в таком виде история Синей Бороды и дошла до наших дней

История жизни Жиля де Лаваля барона де Рэ делится на три части, первые две из которых — реальные, а последняя — фантастическая.

Первая часть его жизни: Жиль де Рэ родился около 1404 года в аристократической семье в замке Машкуль на границе Бретани и Анжу. Он происходил из стариннейшего и знатнейшего французского дворянства, из фамилий Монморанси и Крайон, и приходился внучатым племянником знаменитому воителю, коннетаблю Франции Бертрану Дюгесклену. Отец Жиля, Ги II де Лаваль, умер в конце октября 1415 года, а мать, Мари де Крайон, вскоре вышла замуж за барона Сью д’Этувиль, вверив Жиля и его брата Рене заботам своего престарелого отца Жана де Крайона, барона Шантосе и Ля Сюз.

Молодой барон получил превосходное образование и проявил себя практически во всех высоких искусствах того времени. Он знал древние языки, с детства увлекался книгами, стал библиофилом и собрал прекрасную для того времени библиотеку. При этом Жиль считался знатоком соколиной охоты, любил фехтование, бешеные скачки по окрестностям родового замка. Пространство для охоты и скачек изрядно увеличилось, когда дед заставил Жиля жениться (юноше было в ту пору шестнадцать лет) на Катрин де Тур. Вопрос этот решался непросто, поскольку невеста приходилась жениху кузиной, а церковь не одобряла браки между близкими родственниками. Но связи и деньги помогли уладить все недоразумения, и в итоге брак был все же разрешен.

Этот семейный союз, как и многие в то время, строился на расчете: невеста принесла в качестве приданого более двух миллионов ливров, и к владениям семьи де Рэ прибавилось обширное поместье в Бретани. Кроме того, через жену Жиль породнился с будущим королем Карлом VII.

Уже в юности де Рэ появился при дворе дофина (наследника французского престола). Современники вспоминают о нем как о человеке нервном, величественно красивом, на редкость элегантном.

В ту пору Франция, истощенная чумой и вторжением англичан, переживала не лучшие времена.

В это время Карл VII находился в самом отчаянном положении: без денег он утратил свое влияние и авторитет. Франция времен Столетней войны походила на лоскутное одеяло. Завоеванные земли французских сеньоров раздавались английским баронам. Карлу принадлежала земля только на правах личного наследования (домен). Ему с трудом удавалось удерживать в повиновении города, расположенные в долине Луары. Несколькими годами ранее во Франции свирепствовала чума, новые бедствия окончательно истощили ее. Она была обескровлена войной с Англией. Напрасно Карл добивался ссуд, изощрялся в вымогательстве, увеличивал налоги. Разграбленные города отвечали молчанием на призывы короля, чье право на престол становилось все более сомнительным.

К концу Столетней войны Карл упрочил свою власть и собрал разрозненное королевство. Героическая борьба французов, впервые осознавших себя единой нацией, и проведенные королем жесткие реформы по централизации армии, налогообложения и судопроизводства привели к действительному укреплению монархии. А пока война продолжалась, необходима была армия. И деньги на ее содержание.

Карл не скупился на обещания. Он обращался к горожанам и состоятельным землевладельцам, обещая за предоставление вооруженных отрядов и денег освобождение от налогов, торговые привилегии, королевскую признательность и почести… Жиль де Рэ, взявший на себя военные расходы, конечно, был с радостью встречен при дворе, где началась вторая часть его многоплановой жизни.

Он оплачивал турниры и балы, снабжал короля крупными суммами и постоянно одалживал деньги придворным. Кроме того,

Жиль приобрел опыт боевых действий с англичанами, хотя и не мог сдержать их продвижения. Части английского войска воссоединились, расползлись по стране, забираясь все дальше и дальше, в их руках уже был Париж. Король подумывал о том, чтобы, бросив Францию на произвол судьбы, укрыться на Юге — и в этот момент появилась Жанна д’Арк.

Когда она возникла в Шиноне, Жиль де Рэ встал под ее знамя. Уже в молодости в нем проявилась тяга к мистицизму, ко всему, что лежит за гранью человеческого понимания. По одной версии, он был избран самой Жанной как ее ближайший соратник из множества претендентов. Впрочем, также существует версия, что сам Карл поручил Жилю де Рэ охранять и защищать Жанну. Достоверно известно, что Орлеанской Деве Жиль был предан до самой ее смерти, прошел с ней весь путь от Орлеана до Парижа, участвовал в коронации Карла VII. На некоторых картинах, изображающих коронацию Карла VII, Жанна стоит по правую руку от него, а Жиль де Рэ — по левую.

Именно Жиль де Рэ нес большую часть расходов по созданию армии, которую возглавила Святая Жанна. За выдающиеся заслуги он был в двадцать пять лет произведен в маршалы Франции, удостоившись чести включить в свой герб королевские лилии на лазурном поле. Но в то время для него было важнее другое: быть свидетелем чуда, защищать посланницу Бога. Жанна не принадлежала этому миру, она беседовала со святыми, и Жиль, находясь рядом с ней, чувствовал близость Небесного Престола.

Не прошло и года после победы под Орлеаном, которую одержали вдохновленные Жанной д’Арк французы, как в одной из стычек под Парижем союзники англичан, бургундцы, захватили ее в плен. Разумеется, при желании, согласно существовавшим тогда обычаям, Карл VII мог выкупить свою избавительницу у неприятеля, но он не проявил ни малейшего интереса к судьбе Жанны. Зато англичане не пожалели денег и выплатили бургундцам требуемую сумму за их пленницу. Жанна должна была заплатить жизнью за нанесенные англичанам поражения. Но англичане сделали эту грязную работу руками продажного французского духовенства. Жанна д’Арк была обвинена в колдовстве и заживо сожжена в Руане. В день казни ей едва исполнилось 19 лет.

Есть сведения, что Жиль был единственным человеком, который попытался спасти Жанну (в мае 1431 года его видели с войском в окрестностях Руана), но собранное им войско опоздало, и Жанна погибла. Другие документы сообщают, что Жиль присутствовал в Руане при сожжении Жанны, после чего в его душе совершился необратимый переворот.

И здесь начинается третья часть его жизни, о которой мало что известно. Нам известны лишь внешние обстоятельства его жизни, можно лишь догадываться, смерть ли Орлеанской Девы, предательство Карла VII или изначально присутствовавшее в нем самом мятежное и безудержное начало подвигло его на последующие деяния. После ее гибели Жиль де Рэ отказался служить королю, предавшему героиню Франции. В возрасте двадцати шести лет он затворился в своем замке Тиффож. В честь Жанны д’Арк он заказал «Орлеанскую мистерию» и в течение десяти лет оплачивал ее ежегодные постановки. Благодаря богатству он создал в своих владениях королевство в королевстве.

Барон де Рэ был непохож на многих своих современников. Окружавшие его вельможи были в большинстве своем не очень образованы. Он же получил блестящее по тому времени образование, которое значительно расширил благодаря своей ненасытной любознательности и страсти к чтению, к знанию. Жиль де Рэ собирал произведения искусства и всевозможные раритеты. Он любил Овидия, Валерия Максима, исторические сочинения Светония и тратил безумные деньги на приобретение редких и дорогих книг.

Его замок соперничал с королевским, а во многом и превосходил его. Барон жил, окружив себя пышной свитой, содержал более 200 телохранителей, причем не простых солдат, а рыцарей, дворян, пажей высокого ранга, каждый из которых был разодет в парчу и бархат и имел собственную свиту. Церковь в его замке пышностью напоминала Ватикан.

Двери замка Жиля де Рэ были открыты для гостей днем и ночью. Хозяин охотно принимал у себя художников, поэтов, ученых со всех уголков Франции. Конечно, его прихоти дорого стоили, и Жиль стал испытывать финансовые трудности, ступил на опасный путь займов и начал закладывать свои замки, продавать земли. От его огромного состояния за восемь лет не осталось и следа.

Жена уехала от него к родителям, его младший брат Рене потребовал раздела имущества и добился разрешения короля на это. В 1436 году Карл VII запретил Жилю дальнейшие продажи. Но покупатели все же находились: слишком лакомым куском были владения де Рэ. Вскоре опальный барон смог только передавать свои земли в залог с правом последующего выкупа, а это приносило гораздо меньший доход.

Во времена де Рэ существовал эдикт Карла V, запрещавший под страхом тюремного заключения и даже виселицы заниматься черной магией. Оставалась в силе и специальная булла папы Иоанна XXII, предававшая анафеме всех алхимиков. Эти крайние меры способствовали популярности чернокнижия. Привлекал и сам «запретный плод», и кажущаяся легкость обогащения. Впрочем, история не сохранила ни одного имени алхимика, сумевшего отыскать философский камень и раскрыть тайну получения золота из других металлов. Жиль не избежал общей участи.

Загнанный в тупик, барон де Рэ стал искать новые пути обогащения и решил заняться алхимией, искренне веря в то, что сумеет овладеть волшебным средством, которое даст безграничное богатство и вечную юность. Обложившись соответствующими руководствами, он пытался разобраться в книгах, полных аллегорий и метафор, двусмысленных и неясных понятий, загадочных символов и цифр. В подвале замка, оборудованном под лабораторию средневекового мага, где по углам стояли человеческие скелеты, чучела экзотических животных, привезенные из дальних стран, и оккультные фолианты, беспрерывно горела алхимическая печь — атанор, в ретортах кипели невероятные смеси. Вначале де Рэ пытался освоить старинные манускрипты самостоятельно. Но сделать это оказалось не просто: тексты были неясными, сложные аллегории перемежались в них метафорами, символами, туманными притчами и загадками. Сколько барон ни трудился, у него ничего не получалось. Поэтому доверенные лица искали искусных алхимиков, способных разрешить задачу. Как только слух о его занятиях просочился за стены замка, Жиля де Рэ осадила целая толпа шарлатанов. Вначале он воспользовался помощью своего кузена — известного оккультиста Жиля де Силле, священника из церкви Святого Мало. В Тиффоже запылали печи, и новоявленные алхимики с немалым рвением принялись за опыты. Де Рэ обращается к известным колдунам (Жану де ла Ривьеру и дю Меснилю), подписывает собственной кровью обязательство отдать душу дьяволу… Но вскоре убеждается, что перед ним очередные мошенники.

Когда Жиль убедился, что понапрасну тратит деньги, не получая никакого результата, он решил просить помощи у более могущественных сил. Если в начале жизни рядом с Жилем де Рэ была святая, теперь пришел черед демона. Роль искусителя в судьбе Жиля сыграл итальянский колдун Франческо Прелати, магистр черной маши, алхимик и сатан ист. Этот ловкий мошенник убедил своего ученика, что в обретении богатства невозможно обойтись без помощи Сатаны. Франческо Прелати быстро смекнул, каким образом можно поддерживать интерес барона и веру в свои сверхъестественные способности. С этой целью он устраивал настоящие представления с участием нечистой силы — своего личного демона Баррона, при появлении которого слышался страшный грохот и чувствовался запах горящей серы. Суеверный владелец Тиффожа поверил эффектным представлениям «мага».

В дневнике Жиля де Рэ появилась запись о том, что пол в одной из комнат вдруг оказался покрытым золотыми слитками. А не получил он их лишь потому, что принесший драгоценный металл демон запретил трогать его до особого разрешения. Когда же Прелати, уступая просьбам де Рэ, открыл дверь, то за ней был лишь огромный зеленый змей ужасного вида. Незадача вышла и в другой раз. После того, как барон, вооружившись распятием, в которое, по преданию, была вделана частица настоящего Креста Господня, все же вошел в комнату, то увидел лишь лежащий на полу красный порошок. Так, по словам магистра, демон наказал Жиля за опрометчивые действия. А еще объяснил, что для результатов необходимы жертвы. Сатану, говорил Прелати, надо услаждать кровью детей. Тогда он будет благосклонен к своим слугам и осыплет их богатством. И бывший маршал переступил грань дозволенного. Он стал заниматься магией, густо окрашенной в черный, вернее, кроваво-красный цвет. Началась череда убийств. Народная молва потом приписывала Жилю убийство около 800 невинных детей. Материалы инквизиторов рисуют еще более страшную картину: посланники де Рэ (числом более десятка) охотились за детьми, то заманивая их в замок подарками, то просто похищая. С 1432 по 1440 год продолжались оргии, и в дьявольском притоне умерщвлялись дети из разных концов страны. Их участь была ужасной. Вначале Жиль удовлетворял свою похоть, а затем собственноручно убивал детей, принося их в жертву Сатане. По свидетельствам слуг, де Рэ перерезал своим жертвам горло, вырывал внутренности, расчленял трупы, коллекционировал понравившиеся головы…

Но действительно ли Жиль де Рэ был виновен в тех злодеяниях, которые ему приписывают? Прямого ответа на этот вопрос нет, однако косвенные свидетельства позволяют утверждать, что многие материалы обвинения были сфабрикованы, арест Жиля был спровоцирован, а обвиняли его враги. Как упоминалось выше, Жиль де Рэ большинство своих поместий не продавал, а отдавал в залог с правом выкупа в течение шести лет. Его соседи — герцог бретонский Жан V и его канцлер, епископ Нантский Малеструа, — довольно быстро сообразили, что в случае смерти Жиля его владения останутся невыкупленными и перейдут в собственность кредиторов. Проследив за владельцем замка Тиффож, они выяснили, что он занимается магией и, по слухам, приносит человеческие жертвы Сатане. Этого было вполне достаточно, чтобы осудить барона. Однако его могущество было все еще велико, и действовать против него в открытую враги не решились.

Благоприятный случай не заставил себя долго ждать. Жиль поссорился с Жаном Ферроном, лицом духовного звания и братом одного из кредиторов. В порыве гнева он преследовал противника до церкви, затем вошел в храм с оружием и силой увел Феррона в свой замок, где заковал и бросил в подвал. Это грозило нешуточными неприятностями. Герцог бретонский послал к строптивому барону требование: немедленно освободить пленника. Жиль избил посланника и его свиту, и герцог осадил замок Тиффож. Барону пришлось капитулировать. Он сделал попытку примириться с герцогом, был даже радушно принят у того в замке. А в это время недоброжелатели усердно распускали слухи о его связи с Сатаной.

Первую атаку на барона де Рэ начал епископ Малеструа. Он выступил с заявлением о злодействах Жиля де Рэ, заявив об умерщвлении детей, служении дьяволу, занятиях колдовством, обязуясь подтвердить это свидетельскими показаниями женщин, у которых пропали дети. Епископ вызвал Жиля на духовное судилище, и тот, получив повестку, явился на суд без всякого сопротивления. Епископ требовал объяснить, куда пропали дети, которые некоторое время пели в церковном хоре Жиля де Рэ. Барон утверждал, что детские голоса быстро ломаются и подростки покидают замок в поисках лучшей доли. Он настаивал на своей невиновности и требовал от суда почтительного обращения. Но епископ был неумолим.

Приближенные слуги Жиля и Прелати тоже были арестованы и отправлены в Нант. Только двое из них, Силье и Брикевиль, попытались скрыться. К епископу присоединилась инквизиция, преследовавшая ересь, и гражданский суд, поддержанный герцогом Жаном Ферроном. Де Рэ объявили еретиком, против него было заведено судебное дело, первое слушание которого состоялось 8 октября 1440 года.

В огромном зале собралась масса народа. Большинство присутствующих были родителями пропавших детей. Несчастных сумели убедить в том, что виновником их горя был не кто иной, как барон. Эти фактически лжесвидетели сотрясали воздух криками, проклятьями и, одновременно, благословениями тех, кто взял на себя труд разоблачить злодея.

В замках был проведен тщательный обыск. Но, вопреки молве, набившей подвалы костями, там не нашли ни одного трупа. Тем не менее после ряда заседаний, на которые, против всех существующих правил, не были допущены ни адвокат, ни нотариус, Жилю де Рэ было выдвинуто обвинение, состоявшее почти из полусотни пунктов, сводившихся к трем основным вопросам: оскорбление служителя церкви (за совершение насилия над Ферроном), вызывание демонов, убийство детей, отягощенное издевательствами и сексуальными извращениями.

Когда обвинительный акт был прочитан, ошеломленный Жиль заявил, что все это — сплошная клевета, и стал настойчиво требовать другого суда. Но его протест объявили неосновательным, и епископ торжественно отлучил его от церкви.

Прокурор, ознакомившись с обвинением, дал заключение о распределении подсудности. Многие пункты не были подсудны епископскому суду, и к процессу подключились инквизиторы.

Тем не менее повторный суд состоялся. А вместе с ним в истории де Рэ появились новые загадки.

Когда он вновь предстал перед судом, это был совсем другой человек. Жиль кротко покорился суду, преклонил колено перед епископом и инквизитором, даже стонал и рыдал, принося искреннее раскаяние и умоляя, чтобы с него сняли отлучение. В своих злодействах он тут же принес повинную. В процессе дознания де Рэ был подвергнут пытке, пока не пообещал сознаться «добровольно и свободно» (как отмечено в судебных отчетах). Чтобы Жиль не отрекся от признания, ему была обещана милость в виде удушения перед сожжением.

Но есть мнение о том, что к де Рэ применяли «психотропные вещества». Исследователям удалось отыскать документы, подтверждающие, что во время суда Жиль де Рэ находился в «мистико-алкогольном умопомрачении», вызванном насильственным принятием ежедневно нескольких литров «ипокраса» (местного крепкого вина), куда подмешивалась белена и другие травы.

Суд продолжался недолго. Особенно ценны были показания Прелати, который дал удивительно обстоятельную и пространную картину магии и некромантии, которым при его участии предавался Жиль де Рэ. Удивительно, но Прелати, явный некромант, человек, якобы обладавший прирученным чертом, избежал не только смерти, но и вообще наказания. Его выпустили на свободу живым и здоровым. А Жилю зачитали приговор: «Повесить и сжечь; после пыток, перед тем как тело будет расчленено и сожжено, оно должно быть помещено в гроб в церкви Нанта, выбранной самим осужденным».

Накануне казни гордый барон рыдал и стонал перед народом, просил прощения у родителей загубленных им детей, молил примирить его с церковью, просил своих судей молиться за него. Картина раскаяния великого грешника произвела глубокое впечатление. После его казни немедленно была устроена торжественнейшая процессия. Духовенство и целая толпа народа, только что проклинавшая барона, с молитвенным пением шла по улицам, моля за упокой его души.

Почему же король Карл VII, как и в случае с Жанной д’Арк, ничего не предпринял, чтобы помочь человеку, которому был обязан короной? Пока королевская власть была шаткой, пока мощь королевской армии зависела от количества воинов, которых приводили с собой вассалы короля, Карл принимал условия своих подданных. Но после проведения реформ, направленных на централизацию власти (создание регулярной наемной армии, введение постоянного налога и отказ в результате этих мер от созыва Генеральных штатов как представительного органа власти), король понял, что монарх силен послушанием подданных. Поэтому вольнолюбивые сеньоры вряд ли вызывали у него доброжелательное отношение к себе….

В 1456 году судебное дело Жанны д’Арк было пересмотрено, она была объявлена невиновной. Так Карл отвел от себя обвинение в связи с ведьмой.

В начале XX века Орлеанская Дева была причислена к лику святых. Ее имя стало символом освобожденной Франции, а вот в истории барона де Рэ до сих пор остается много темных пятен.

Правда, в 1992 году во Франции было проведено повторное следствие по делу маршала. Собравшись в Люксембургском дворце, специальная судебная коллегия, рассмотрев дело, постановила реабилитировать жившего пять с половиной веков назад французского дворянина Жиля де Рэ барона Лаваля.

Исследователи приняли во внимание многое, в том числе свидетельства современников. Например, хронист XV века Монстреле так писал о приговоре, вынесенном Жилю де Рэ: «Большинство дворян Бретани, особенно те, что находились с ним в родстве, пребывали в величайшей печали и смущении от его позорной смерти. До этих событий он был гораздо более знаменит как доблестнейший из рыцарей». А такие факты, что из сотен слуг барона были допрошены лишь некоторые, а главных свидетелей вообще отпустили после процесса, что никто не видел останков якобы убитых детей, а судьями были назначены злейшие враги барона (и герцог Бретонский — главный кредитор маршала), что Жилю де Рэ не позволили обратиться к помощи защитника, что его подвергали пыткам, лишний раз заставляют думать о предвзятости суда и сомневаться в справедливости вынесенного приговора…

Как заявил один из адвокатов, злосчастный барон пал жертвой сразу трех заговоров: политического, юридического и на почве корысти, ибо Нантский суд, разбиравший «дело» бывшего соратника Жанны д’Арк, просто-напросто находился на содержании тех самых английских захватчиков, которые несколькими годами ранее отправили на костер Орлеанскую Деву. Церковники, входившие в состав суда, были должниками Жиля де Рэ и не преминули воспользоваться удобным случаем, чтобы избавиться от кредитора. И в довершение всего на его обширные владения позарился завистливый герцог Бретани Жан V, союзник Англии, который их и присвоил после казни барона.

Строго говоря, эти выводы судебной коллегии обязательной юридической силы не имеют. Это скорее пожелания и рекомендации. Тем не менее, они несомненно войдут отныне в общественное сознание как урок морали, показавший, что доброе имя дорого стоит и вернуть его, хотя бы и многие столетия спустя, — дело благородное, срока давности здесь быть не может.


Кто он, Влад Цепеш граф Дракула?

Я не Кювье, но судя по этому зубу, граф Дракула Задунайский был человеком весьма странным: и неприятным:.

А. и Б. Стругацкие

Уже почти шесть веков тянется за Владом Цепешем зловещая тень его устрашающей репутации. Кажется, что речь идет на самом деле об исчадии ада. Кровожадный вампир, «ужас, летящий на крыльях ночи», деспот, сажающий на кол за малейшую провинность, и так далее и тому подобное. Влад Цепеш превратился в массовом сознании в чудовище, равных которому не бывало.

А может, это был обычный для той эпохи деятель, разумеется, обладавший выдающимися личными качествами, среди которых демонстративная жестокость занимала отнюдь не последнее место? О Дракуле снимают фильмы ужасов и пишут книги, леденящие кровь. О личности валашского господаря до сих пор идут споры, делаются очередные попытки выяснить соотношение мифа и реальности, правды и вымысла в описаниях этого человека. Однако при попытке разобраться в событиях, отстоящих от нас почти на шесть веков, иногда неосознанно, а иногда намеренно вокруг образа этого человека создаются новые мифы.

Так каков же он был на самом деле и почему именно его выбрали в «главные вампиры» истории? Кем же был тот, кто для миллионов читателей и кинозрителей стал воплощением вампиризма? На родине, в Румынии, он, как правило, считается поборником «жестокой справедливости», спасителем и защитником отечества. Эту странную антитезу один из исследователей сформулировал так: «Небезызвестный Дракула, валашский садист и патриот».

Но двусмысленности начинаются сразу же, едва мы попробуем воспроизвести полное имя, титул и прозвище нашего героя. Одни источники уверенно называют валашского господаря Владом III, другие же — не менее уверенно — Владом IV. Причем речь идет не об отце и сыне (порядковый номер отца, тоже Влада, варьируется соответственно), а об одном и том же человеке. Конечно, за древностью лет подобные расхождения неудивительны… Но, с другой стороны, никто ведь не путается в номерах куда более многочисленных Людовиков!

Год его рождения, не говоря уже о дате, точно не известен. Влад Цепеш-Дракула родился, вероятнее всего, в 1430 или 1431 году (кое-кто называет даже 1428 или 1429 годы), когда его отец, Влад Дракул, претендент на валашский трон, поддерживаемый императором «Священной Римской империи» Сигизмундом Люксембургским, находился в Сигишоаре, трансильванском городе вблизи границы с Валахией.

В популярной литературе часто связывают рождение Влада с моментом вступления его отца в орден Дракона, куда тот был принят 8 февраля 1431 года императором Сигизмундом, занимавшим тогда еще и венгерский престол. Однако на самом деле это просто совпадение, а скорее — попытка такое совпадение изобрести. Таких выдуманных, а иногда и реальных совпадений в биографии Влада Цепеша полным-полно. Относиться к ним следует с большой осторожностью.

Отец Влада III, правитель Валахии Влад II (или по некоторым документам все-таки III), находясь в юности при дворе германского императора, действительно вступил в орден Дракона, причем орден был исключительно респектабельным — его члены обязывались подражать Святому Георгию в его неукротимой борьбе с нечистью, которая тогда ассоциировалась с полчищами турок, наползавшими на Европу с юго-востока. Именно благодаря вступлению в орден Дракона отец Цепеша получил прозвище Дракул (Дракон), перешедшее потом по наследству и к его сыну. Так называли не только Влада, но и его братьев Мирчо и Раду. Поэтому не понятно, связывалось ли такое имя с представлением о нечистой силе или даже скорее наоборот. В качестве постоянного напоминая о данном обете рыцари носили изображение дракона, убитого Георгием и висящего с распростертыми крыльями и перебитой спиной на кресте.

Но Влад II явно перестарался: он не только появился со знаком ордена перед подданными, но и чеканил дракона на своих монетах, даже изображал на стенах сооружаемых церквей. В глазах народа он с точностью до наоборот стал драконопоклонником и потому обрел прозвище Влад Дракул (Дракон). Автор русского «Сказания о Дракуле-воеводе» пишет прямо: «именем Дракула влашеским языком, а нашим — Диавол. Толико зломудр, яко же по имени его, тако и житие его».

Известно, что это прозвище использовалось иностранными владыками при официальном титуловании Цепеша, когда он был правителем Валахии. Цепеш обычно подписывался «Влад, сын Влада» с перечислением всех титулов и владений, но известно и два письма за подписью «Влад Дракула». Совершенно ясно, что он носил это имя с гордостью и не считал его оскорбительным.

Прозвище Цепеш (Тепеш, Тепес или Тепез — румынская транскрипция допускает варианты), имеющее такое жуткое значение (по-румынски «Сажатель-на-кол», «Пронзитель», «Насаживающий на кол»), при его жизни не было известно. Скорее всего, оно еще до его гибели употреблялось турками. Разумеется, в турецком звучании — «Казыклы». Однако похоже, что и против такого имени наш герой нисколько не возражал. После смерти господаря оно было переведено с турецкого и стало использоваться всеми, под ним он и вошел в историю.

Есть еще портрет, сохранившийся в тирольском замке Амбрас. Разумеется, Дракула вряд ли был именно таким, каким его изобразил средневековый художник. Современники признавались, что Влад, в отличие от своего брата Раду, прозванного Красивым, красотой отнюдь не блистал. Зато был физически очень сильным человеком, прекрасным наездником и пловцом.

А вот был ли он патологическим садистом или же бескомпромиссным героем, который не имел права на жалость, — на этот счет мнения расходились тогда и продолжают расходиться теперь. Для начала обратимся к истории.

Княжество Валахия в те времена являло собой то самое маленькое государство, которое, как заметил мудрый лорд Болингброк из «Стакана воды», получает какие-никакие шансы в том случае, если на его территорию претендуют сразу два больших. В данном случае на Валахии сошлись интересы католической Венгрии, наступавшей на православие, и мусульманской Порты, претендовавшей на мировое владычество. Валахия была областью, зажатой между турецкими владениями с юга (особенно после 1453 года, когда пала раздавленная турками Византия) и Венгрией с севера.

Кроме того, за спиной маленькой Валахии пряталась богатая Трансильвания (или Семиградье), принадлежавшая Венгрии, где бурно развивались ремесла, проходила ветвь Великого шелкового пути, росли самоуправляемые города, основанные саксонцами. Семиградские купцы были заинтересованы в мирном сосуществовании Валахии с турками-агрессорами. Трансильвания была своего рода буферной территорией между венгерскими и валашскими землями.

Своеобразие геополитического положения Валахии, а также религиозная специфика (исповедание народом и государями православия) противопоставляли ее как мусульманской Турции, так и католическому Западу. Это обусловило крайнее непостоянство военной политики. Правители то шли вместе с венграми на турок, то пропускали турецкие армии в Венгерскую Трансильванию. Борьбу супердержав валашские господари более-менее успешно использовали в своих целях, залучаясь поддержкой одной из них, чтобы очередным дворцовым переворотом свергнуть ставленника другой. Именно таким образом взошел на престол Влад-старший (отец), с помощью венгерского короля свергнувший своего двоюродного брата. Однако турецкое давление усиливалось, и союзничество с Венгрией мало что давало. Влад-старший признал вассальную зависимость Валахии от Порты.

Такое сосуществование достигалось по традиционному для того времени сценарию: князья отправляли ко двору турецкого султана своих сыновей в качестве заложников, с которыми обращались хорошо, но в случае мятежа в вассальном государстве немедленно казнили. Таким гарантом повиновения и стали сыновья валашского господаря: Раду Красивый и Влад, который свое далеко не столь невинное прозвище заработает позже.

Тем временем Влад-старший продолжал маневрировать меж двух огней, однако в конце концов был убит вместе с сыном Мирчо то ли венграми, то ли собственными боярами.

Кроме того, говоря об ужасах, неразрывно связанных с именем Дракулы, следует помнить о состоянии страны и существовавшей там системе власти. Государи избирались на престол из одного и того же рода, но выбор не был обусловлен какими-либо определенными принципами престолонаследия. Все решала исключительно расстановка сил в кругах валашского боярства. Поскольку любой из членов династии мог иметь множество как законных, так и побочных детей, любой из которых становился претендентом на престол (было бы кому из бояр на него поставить!), то следствием этого была фантастическая чехарда правителей. «Нормальный» переход власти от отца к сыну был редкостью. Понятно, что при стремлении зарвавшегося господаря закрепить свои полномочия, на повестку дня ставился террор, и объектом его оказывались как родичи правителя, так и всевластные бояре.

Террористические, если так можно выразиться, царствования были и до, и после Влада III. Почему же тогда творившееся при нем вошло в устные предания и литературу как превзошедшее все мыслимое и немыслимое, вышедшее за пределы самой жестокой целесообразности? Деяния этого правителя, широко растиражированные письменными произведениями XV столетия, и в самом деле леденят кровь.

Сама жизнь Влада (в румынских сказаниях он же воевода Цепеш) кажется непрестанным переходом от одной экстремальной ситуации к другой. В тринадцать лет он присутствует при разгроме турками валашских, венгерских и славонских войск в битве под Варной, затем — годы пребывания в Турции в качестве выданного отцом заложника (тогда-то он и выучил турецкий язык). В семнадцать лет Влад узнает об убийстве боярами из «венгерской» партии отца и старшего брата. Турки освобождают его и сажают на престол.

Из турецкой неволи Влад вернулся на родину законченным пессимистом, фаталистом и с полным убеждением, что единственными движущими силами политики служат сила или угроза ее применения.

Продержался он на троне первый раз недолго: венгры сбросили турецкого ставленника и посадили на трон своего. Влад вынужден был просить убежища у союзников в Молдавии. Однако проходит еще четыре года, и во время очередной (уже молдавской) смуты гибнет правитель этой страны — сторонник Влада, который гостеприимно его принял в Молдавии. Новый побег — на этот раз к венграм, истинным виновникам смерти отца и брата Дракулы, и четыре года пребывания в Трансильвании, у валашских границ, жадное выжидание своего часа.

В 1456 году конъюнктура наконец сложилась благоприятно для беглого правителя. В очередной раз Дракула занимает престол с помощью валашских бояр и венгерского короля, недовольного своим предыдущим протеже. Так началось то правление Влада Цепеша в Валахии, во время которого он и стал героем легенд и совершил большую часть своих деяний, вызывающих до сих пор самые разноречивые оценки.

На четвертом году княжения Дракула разом прекращает выплату дани туркам и ввязывается в кровопролитную и неравную войну с султанской Портой. Для успешного ведения любой войны, а уж тем более с таким грозным соперником, необходимо было укрепить свою власть и навести порядок в собственной державе. К осуществлению этой программы и приступил Цепеш в присущем ему стиле.

Первое, что, согласно исторической хронике, совершил Влад, утвердившись в тогдашней столице Валахии городе Тырговиште, — выяснил обстоятельства гибели своего брата Мирчо и покарал виновных. Он приказал вскрыть могилу брата и убедился, что тот, во-первых, был ослеплен, а во-вторых, перевернулся в гробу, что доказывало факт погребения заживо. Согласно хронике, в городе как раз праздновали Пасху и все жители принарядились в самые лучшие одежды. Усмотрев в таком поведении злобное лицемерие, Цепеш распорядился заковать всех жителей в цепи и отправить на каторжные работы по восстановлению одного из предназначавшихся ему замков. Там они должны были работать до тех пор, пока парадные одежды не превратятся в лохмотья.

Звучит рассказ психологически вполне достоверно, да и документ, в котором он содержится, вроде заслуживает доверия. Это не памфлет, написанный врагами Влада, а добротный труд, составленный бесстрастным летописцем, причем почти одновременно с происходившими событиями.

Однако зададимся вопросом: а можно ли верить этой истории, описанной в хронике?

Власть в Валахии была захвачена Владом 22 августа 1456 года, после расправы над соперником, гибель которого произошла 20 августа. При чем здесь Пасха, ведь дело шло к осени?

Более правдоподобно выглядит предположение, что события эти относятся к первому вступлению Влада на трон в 1448 году, непосредственно после гибели брата. Однако тогда он правил всего лишь два осенних месяца — с октября по начало декабря, то есть никакого пасхального праздника тоже не могло быть.

Получается, что мы имеем дело с легендой, каким-то образом исказившей действительность и связавшей воедино разные происшествия, изначально друг с другом никак не связанные. Хотя, возможно, некоторые детали, попавшие в хронику, и соответствуют реальности. Например, эпизод со вскрытием могилы Мирчо. Такое событие могло действительно произойти, причем еще в 1448 году, когда Цепеш стал правителем в первый раз.

Что наверняка подтверждается упомянутой хроникой, так это тот факт, что легенды о правлении Влада Цепеша стали складываться практически сразу же с началом этого правления. Кстати, хотя все эти рассказы содержали описание разнообразных жестокостей, совершаемых Владом, общий тон их был скорее восторженным. Все они сходились на том, что Цепеш в кратчайшие сроки навел в стране порядок и добился ее процветания. Однако средства, которые при этом он использовал, вызывают в наше время далеко не столь единодушный восторг.

С момента второго воцарения Дракулы в стране творится нечто невообразимое. К началу правления под его властью находилось (включая смежные с Валахией и контролируемые области Трансильвании) около 500 тысяч человек. За шесть лет (1456–1462), не считая жертв войны, по личному распоряжению Дракулы было уничтожено свыше 100 тысяч. Возможно ли, чтобы правитель, пусть даже средневековый, вот так за здорово живешь уничтожил пятую часть своих подданных? Даже если в некоторых случаях под террор можно попытаться подвести какую-то рациональную основу (устрашение оппозиции, ужесточение дисциплины и прочее), то цифры все равно вызывают новые вопросы.

Происхождение легенд о Дракуле требует пояснений. Во-первых, деятельность Влада Цепеша была изображена в десятке книг — сперва рукописных, а после сделанного Гуттенбергом изобретения и печатных, созданных в основном в Германии и в некоторых других европейских странах. Все они сходны, так что, видимо, опираются на какой-то один общий источник. Важнейшими источниками в данном случае являются поэма М. Бехайма (немца, в 1460-х годах жившего при дворе венгерского короля Матиуша Корвина), а также немецкие памфлеты, распространявшиеся под названием «Об одном великом изверге» в конце того же столетия.

Другая группа сборников легенд представлена рукописями на русском языке. Они близки друг к другу, похожи и на германские книги, но кое в чем от них отличаются. Это древнерусская повесть о Дракуле, написанная в 1480-х годах, после того, как Валахию посетило русское посольство Ивана III.

Есть еще и третий источник — устные предания, до сих пор бытующие в Румынии, — как непосредственно записанные в народе, так и обработанные известным сказочником П. Испиреску в XIX веке. Они колоритны, но в качестве опоры для поиска истины спорны. Наслоившийся в них за несколько веков устной передачи сказочный элемент слишком велик.

Источник, к которому восходят немецкие манускрипты, написан явно врагами Цепеша и изображает его самого и его деятельность в самых черных тонах. С русскими документами сложнее. Не отказываясь от изображения жестокостей Влада, они пытаются найти для них более благородные объяснения и ставят акценты так, чтобы те же самые поступки выглядели в предлагаемых обстоятельствах и более логично, и не так мрачно.

Кто-то из современных исследователей-любителей решил проблему соотношения правды и лжи о Цепеше простым способом. Он решил: раз немецкие источники поносят Влада, а русские — выгораживают, возьмем только те рассказы, которые содержатся и там, и там. Эти уж точно будут соответствовать истине. Однако такой метод оказался не очень корректным. Русские манускрипты написаны, как уже доказано учеными, на основе немецких. Они изображают Цепеша в несколько более мягких тонах, но уж если ему было приписано какое-то деяние, то оно так и остается приписанным, лишь с другим объяснением. Так что если в немецком источнике содержалась ложь, то в русском она осталась, только в более умеренном виде.

Известен эпизод, когда в начале своего правления Дракула, созвав до 500 бояр, спросил их, сколько правителей помнит каждый из них. Оказалось, что даже самый младший помнит не менее семи царствований. Ответом Дракулы была своеобразная попытка положить конец «недостойному» порядку, когда бояре оказывались настолько долговечнее своих повелителей: все пятьсот «украсили» колья, вкопанные вокруг покоев Дракулы в его столице Тырговиште. Но если в этом случае понять чувства «террориста на престоле» и его мотивы нетрудно, то объяснить ими все остальное, пожалуй, нельзя.

Благодаря этим свидетельствам, изобилующим перекликающимися эпизодами, воссоздается образ владыки, до самозабвения любящего сажать людей на колы и бороться за правду-справедливость, причем невозможно сказать, где первая страсть переходит во вторую и наоборот, так неразрывно они слиты. «Правда» мыслится не иначе, как в виде неустанного умерщвления людей, и наоборот — убийства творятся исключительно во имя «восстановления справедливости». Достигается это неустанной изощренной игрой, которую ведет «зломудрый» (по словам древнерусского автора) Дракула с современниками: он «изобретает» ситуации, в которых должен возникнуть некий зазор между идеальной, абсолютной правдой-справедливостью и словами либо поступками испытуемых. Вот несколько примеров.

Иностранного купца, приехавшего в Валахию, обокрали. Он подает жалобу Дракуле. Пока ловят и сажают на кол вора, с которым «по справедливости» все ясно, купцу подбрасывают по приказу Дракулы кошелек, в котором на одну монету больше, чем было. Купец, обнаружив излишек, сразу сообщает об этом Владу. Тот хохочет: «Молодец, не сказал бы — сидеть бы тебе на колу рядом с вором».

Дракула обнаруживает, что в стране чересчур много нищих. Он созывает нищую братию, кормит досыта и обращается с вопросом: чем бы он мог их еще облагодетельствовать, не хочется ли им навсегда избавиться от земных страданий? Конечно, им этого хочется, и Дракула идет навстречу: двери и окна закрываются, а дом со своим христарадничающим содержимым сжигается дотла. При этом восхищенный сам собой Дракула замечает, что думая сделать одно благодеяние, он совершил два: страну избавил от паразитов, а нищих — от мук и печалей.

Вообще отличавшийся большой богобоязненностью, неустанно строивший церкви Дракула говорил, что заслуга его перед Всевышним исключительно велика — ни один его предшественник не послал к Богу столько святых великомучеников. Когда некий монах начал его уличать в тирании, а казненных в полном согласии со словами самого Дракулы величать мучениками, Дракула радостно ответил, что готов и самого монаха приобщить к мученикам. И приобщил.

Еще пример. Дракула весело пирует, по выражению древнерусского автора, среди «трупия». Слуга, подносящий блюда, морщится. На вопрос «почему?» выясняется, что он не может терпеть смрад. «Резолюция» Дракулы: «Так посадить же его повыше, чтобы и смрад до него не доставал». И корчится бедолага на колу невиданной высоты.

Как правило, Дракула стремился соизмерять высоту колов с социальным рангом казненных — бояре и здесь оказывались гораздо выше простолюдинов, благодаря чему «парк кольев» являл своего рода картину равного перед владыкою в смерти, но сословно дифференцированного валашского общества.

Примечательна и «дипломатия» Дракулы. Вот перевод с древнерусского: «Был такой обычай у Дракулы: когда приходил к нему неопытный посол от царя или от короля и не мог ответить на его коварные вопросы, то сажал он посла на кол, говоря: „Не я виноват в твоей смерти, а либо государь твой, либо ты сам. На меня же не возлагай вины. Если государь твой, зная, что неумен ты и неопытен, послал тебя ко мне, многомудрому государю, то твой государь и убил тебя; если же ты сам решился идти, неученый, то сам себя и убил“». Классический пример — расправа с турецкими послами, которые, по обычаю своей страны, кланяясь Дракуле, не снимали шапок. Дракула похвалил обычай, а чтобы еще более укрепить их в нем, прибил шапки к головам послов гвоздями.

Это уже не просто садизм. Историки сделали немало, чтобы ввести Дракулу в число «великих» садистов Возрождения. Чем не собратья Дракулы и «неополитанский король Ферранте (…), неутомимый работник, умный и умелый политик», который и убитых врагов, засолив, рассаживал вдоль стен погреба, устраивая у себя во дворце целую галерею, которую посещал в добрую минуту, и десятки подобных ему современников Влада III?

Но есть и различие: упоенная игра Дракулы с правдой — справедливостью, в которую, как легко убедиться, он вкладывает особый смысл. Во-первых, это проверка испытуемых на соответствие всем возможным идеалам — честности, красноречия, зажиточности, изящества и т. д. Причем любое отклонение от идеала наказывается мучительной смертью. Во-вторых, «правда» Дракулы — это уязвимость человека, т. е. возможность любым способом истолковать слова или поступки как несущие скрытое указание на его казнь, а еще желательнее — даже на вид казни (как в случае с турецкими послами).

Здесь очень показателен упоминаемый в различных источниках эпизод с венгерским послом. Дракула, пригласив его на пир, указывает на чрезвычайно большой позолоченный кол и вопрошает, зачем этот кол может здесь понадобиться. Следует ответ, что, верно, некий выдающийся муж провинился перед Дракулой и тот хочет отличить осужденного красотою кола. Дракула же отвечал: «Верно говоришь; вот ты — великого государя посол, посол королевский, для тебя и приготовил этот кол». По критерию открытости для смерти посол сам признал себя подходящей добычей Дракулы. Но звучит ответ: «Государь, если я совершил что-либо, достойное смерти, делай, как хочешь. Ты судья справедливый, не ты будешь в смерти моей повинен, но я сам». Ускользает венгерский посол — нет, оказывается, в его предыдущей реплике санкции на казнь. Не успевает ухватить его Дракула. Но при этом доволен, желанная формула прозвучала: не он убивает людей, несовершенства их и просчеты убивают. Следует развязка: «Если бы не так ответил, быть бы тебе на этом колу».

Подоспевшие войска султана разгромили Дракулу и подошли к Тырговиште, но здесь-то и произошло трудновообразимое — тысячи человеческих жертв как бы выкупили жизнь Цепеша. Увидев лес колов с мертвецами перед стенами его столицы, султан воскликнул: «Что же мы можем сделать с этим человеком?» И, странным образом утратив энтузиазм, он с основными силами отошел в Турцию.

Тем не менее поражение Цепеша было полным. Дракула, теснимый оставшимися турецкими отрядами, бежал. Но Европа, которая в дни побед славила его как великого христианского полководца, взявшего реванш за поруганный турками Константинополь, и «не замечала» его кровавых зверств, отвергла Дракулу. Венгерский король заточил его в темницу. Там Цепеш провел 12 лет.

И тут снова удача вернулась к нему. Венгерский король предложил Цепешу перейти в католичество. Дракула отрекается от православия. Следует женитьба на сестре короля Матвея Корвина, и садист, которого только что обличали сочиняемые в Венгрии памфлеты, становится желанной для венгров кандидатурой на валашский престол. В 1476 году он опять на троне, свергнув своего брата Раду II, придерживающегося турецкой ориентации. Вновь вспыхивает война с турками.

Сообщения о том, как именно погиб Цепеш, противоречивы. Согласно одному из них, у Влада был слуга-турок — агент, внедренный султаном, который пользовался полным доверием господаря и всюду его сопровождал. Он-то и убил Цепеша, подобравшись к нему со спины и отрубив голову, которую отвез повелителю правоверных.

Эта версия маловероятна. Цепеш был слишком осторожен и подозрителен, чтобы довериться турку (уж кто-кто, а он знал пристрастие турок к политическим играм), а единственная причина, по которой он мог бы иметь с ним дело, — получение каких-то сведений о противнике. В таком случае вряд ли «языку» было бы позволено находиться вооруженным без присмотра возле командующего.

О том, что голова Влада была отвезена в Турцию, сообщается по меньшей мере в трех европейских источниках. Один из них — хроника Антонио Бонфини, итальянского историка и летописца при дворе Матиуша Корвина, видимо, является основой для других сообщений. В турецких источниках об этом ничего не говорится.

Очень подробно описана гибель Влада в Кирилло-Белозерской рукописи. По этой версии, Влад отделился от своих войск и в одиночку поднялся на холм, «чтобы насладиться зрелищем своих бойцов, успешно рубящих турок» (вообще-то у военачальника есть более серьезные причины взглянуть на поле боя с возвышенного места). Тут на него наткнулся отряд валашских бойцов, которые приняли его за турка, ведь он, как обычно, был во время боя одет по-турецки. Уже пронзенный пикой, он сумел зарубить пятерых из нападавших, но их было гораздо больше, и Влад был заколот «многими копьями». Найдя мертвое тело «ошибочно» убитого воеводы, валахи отсекли ему голову и отправили султану, дабы мог порадоваться и тот.

Возможно, постепенно память о жестокосердном искателе справедливости — Владе Дракуле — изменилась бы в памяти обычных людей, став достоянием историков. Но фигура валашского правителя заинтересовала английского писателя Брэма Стокера, и в конце XIX века появился его знаменитый роман о вампире графе Дракуле.

Очень часто в критической и историографической литературе встречается утверждение: чудище, выдуманное Стокером, практически ничего общего не имеет с историческим Дракулой. Особый акцент делается на том, что в румынской традиции нет никаких указаний на превращение Дракулы в вампира, не говоря уж о тех удивительных изменениях, что претерпевает биография реального Дракулы в романе.

Стокер из валаха (румына) превращает своего героя в трансильванского венгра-секлера. Можно указывать и на иные отступления писателя от исторической правды. Так, замок Дракулы он помещает в трансильванском проходе Борго. Здесь в самом деле находился замок, который должен был посещать Влад Цепеш, но настоящая резиденция правителя — на реке Арджеш, близ границ Трансильвании и Валахии. Всего охотнее критики указывают на то, что Дракула у Стокера совершенно не похож на Влада Цепеша в румынской фольклорной традиции. Так ли это? Действительно ли между Дракулой-моралистом, Дракулой-садистом и стокеровским вампиром не найдется ничего общего?

Известно мнение, что Стокер сделал своего героя вампиром, неверно поняв одно слово в немецком памфлете против Цепеша, означающее на деле не вампира, а берсерка. Так называли исступленных древнегерманских воинов, которые в пылу битвы воображали себя волками, терзающими врагов. Но ведь у Стокера Дракула и остается берсерком. Похваляясь славой предков, граф говорит, что среди них были величайшие берсерки эпохи переселения народов. Откуда же взялся вампир?

Предполагалось, что этот мотив мог родиться из другой строки памфлета, в которой Дракула сравнивался с блохою, сосущей кровь своей жертвы. Кроме того, указывалось, что образ сумасшедшего Ренфильда, обожествляющего Дракулу и одержимого идеей поглощения различных жизней, в частности поедающего птиц живьем, навеян образом Дракулы, терзающего птиц и мышей в тюрьме.

Что же касается румынского фольклора, то и с ним дело обстоит далеко не так просто. Действительно, воитель Влад III обретает в нем героические черты. Более того, само имя Дракула, т. е. Сын Дракона, или Сын Дьявола, решительно устраняется из румынского фольклора, где он — Вода (воевода) Цепеш. Однако некоторые исследователи отмечают, что в биографии Дракулы несомненно есть один эпизод, которым вполне могло быть обусловлено появление легенды о его превращении в вампира, — это отступничество от православия, переход в католичество, что по народным верованиям часто карается проклятием в виде вампиризма.

Примечателен эпизод, который есть в одной из легенд: против Воды Цепеша поднимается вместе с турками вся нечисть. Тут и вампиры — они собираются на горе Ратезат, лежащей на границе Румынии и Валахии, совсем недалеко от исторического замка Дракулы.

С этим наблюдением исследователей, посвятивших немало времени «дракуловедению», следует сопоставить и проделанный ими же опрос крестьян, ныне обитающих по соседству с этим замком. Результаты оказались неожиданными. Крестьяне, конечно, чтут Цепеша как великого героя, многие утверждают даже, что предки их сражались под его знаменами, но в то же время замок овеян странной славой. Мимо него боятся ходить по ночам, а когда фольклористы просили показать к нему дорогу, им отвечали: «Запрещено».

А еще среди крестьян бытует поверье: Дракула то ли вообще не умер, то ли обладает удивительной способностью возрождаться и являться к живым в любой момент. Это предание тоже героическое: Цепеш придет и будет защитником Румынии от чужеземного нашествия, каким был и в XV веке.


Ричард III — жертва интриг или воплощение коварства?

Уже более четырех веков английский король Ричард III служит олицетворением жестокости и коварства. Споры, окружающие его, касаются нескольких событий, а именно смертей Эдуарда Ланкастера, Генриха VI, Джорджа Кларенса и принцев в Тауэре. Остальное, менее спорное, но по-прежнему являющееся источником для споров, это смерть жены Ричарда — Анны Невилл, а также Энтони Вудвилла и лорда Хастингса. Многие из фактов, касающихся этих смертей, очень неоднозначны, и по этой причине множились разнообразные спекуляции по поводу роли в них Ричарда. Великий Шекспир изобразил его коварным монстром, изощренным интриганом и «гением злодейства». Томас Мор тоже не пожалел для него черных красок. Современный историк Десмонд Сьюард так озаглавил его жизнеописание: «Ричард III, черная легенда Англии». Само это имя стало символом вероломства и убийства.

Но современные историки считают, что реальный облик этого монарха был далеко не таким однозначным. Конечно, про столь противоречивую личность написано немало как исторических трудов, так и беллетристики, но можно ли безоговорочно принимать на веру все источники? Историки, писавшие о нем, не всегда были беспристрастны, а художественная литература — она и есть художественная литература.

Современный читатель с образом Ричарда III знаком скорее всего по одноименной пьесе Шекспира, в которой Ричард выведен одиозной фигурой. Эта драма входит в цикл исторических хроник Шекспира, но заметно отличается от этих многоплановых произведений с множеством действующих лиц. Это спектакль одного главного героя, вернее, антигероя. Злодеяния Ричард совершает не просто так, а с явным наслаждением. Это утонченный злодей, цитирующий классиков и произносящий в свое оправдание длинные речи. В первом же монологе, которым открывается пьеса, он прямо объявляет: «Решился стать я подлецом». Причина проста — Ричарда никто не любит. В его жизни нет места счастью, потому что он урод — маленький кривобокий горбун с неприятной физиономией. Ричард тоскует о любви и семейном счастье, но уверен в том, что полюбить его нельзя. Власть — вот единственная отрада, и он добьется ее, даже если при этом душа его станет столь же отвратительной, как внешность. Если между ним и троном стоят чужие жизни, он должен их отнять, «расчистив путь кровавым топором». Ричард виртуозно лицемерит, гипнотизируя окружающих, которые не хотят узнать в нем своего палача. Незадачливый герцог Кларенс, по навету брата заключенный в Тауэр, до последнего надеется на заступничество Ричарда, а тот велит утопить его в бочке с вином. Лорда Хастингса узурпатор обласкивает, назначает председателем

Королевского совета — и тут же велит казнить. Вынудив выйти за себя замуж леди Анну — жену погубленного им принца Эдуарда, Ричард вскоре убивает и ее, чтобы жениться на собственной племяннице Элизабет и упрочить права на трон.

Ты адом сделал радостную землю,
Проклятьями и стонами наполнил…
Оставь наш мир и спрячься в ад, бесстыжий
И гнусный демон, — там царить ты должен!
В. Шекспир, «Ричард III»

Шекспир писал свою пьесу в последнее десятилетие XVI века, в царствование Елизаветы I, и неудивительно, что в своем повествовании он наиболее благосклонен к деду Елизаветы, первому королю из династии Тюдоров Генриху VII. Шекспир показал Ричарда злобным узурпатором, который без колебаний нанимает убийцу, чтобы умертвить «двух врагов смертельных; от них покоя нет мне, нет мне сна… двух незаконнорожденных в Тауэре». Совершив это черное дело, Ричард хладнокровно решает добиваться расположения старшей сестры убитых принцев, уже обещанной в жены его сопернику, Генриху Тюдору. В счастливом финале пьесы, после победы на Босвортском поле, Генрих Тюдор провозглашает: «Издох кровавый пес… и кончена вражда».

Джону Мортону, архиепископу Кентерберийскому и канцлеру при Генрихе VII Тюдоре, мы и обязаны первыми записками о Ричарде (соответственно, нелицеприятно написанными). Они легли потом в основу «Истории Ричарда III», написанной Томасом Мором, канцлером уже Генриха VIII. Верно служа Тюдорам, Мор на черные краски не скупился, что усугублялось литературным дарованием автора бессмертной «Утопии». А на его труде основывались все последующие историки, начиная с официального историографа Генриха VII, итальянца Полидора Вергилия, Холиншеда и других. Именно Томас Мор в «Истории Ричарда III» наградил последнего короля из дома Йорков и горбом, и сухой рукой, и непременной дьявольской хромотой. А потом, уже при Елизавете I, последней из династии Тюдоров, начатое довершил Уильям Шекспир. Как всякий большой художник, он тонко ощущал социальный заказ и, с молоком впитав тюдорианское представление об истории, придал сложившейся за столетие картине законченный облик.

Список злодеяний так велик, что вызывает подозрения: а повинен ли реальный Ричард в тех грехах, которые на него взвалили? И чем ближе мы знакомимся с историческими фактами, тем больше становится этих сомнений. Прежде чем приступить к изучению и сравнению различных взглядов, изложенных историками и писателями, стоит сделать краткий обзор известных фактов, имеющих отношение к жизни и деятельности Ричарда III.

Захватив в 1066 году власть над Англией, герцог Вильгельм Завоеватель, ставший с того момента королем Вильгельмом I, основал Нормандскую династию, правившую почти век — до 1154 года. Тогда — после смерти бездетного короля Стефана — на трон под именем Генриха II взошел дальний свойственник Стефана Готфрид Красивый, граф Анжуйский, за обыкновение украшать шлем веткой дрока (planta genista) прозванный Плантагенетом и передавший это имя наследникам в качестве династического. Восемь королей этой династии правили больше двух столетий. Однако последний ее представитель, Ричард II, слишком ретиво пытался установить абсолютную монархию, что вызвало противодействие феодалов. В конце концов мятежи привели в 1399 году к низложению этого государя. На престоле утвердился Генрих IV из дома Ланкастеров, боковой ветви Плантагенетов, восходящей к принцу Джону, третьему сыну Эдуарда III. Однако права его представлялись весьма сомнительными, причем наиболее яростно оспаривали их представители дома Йорков, восходящего к четвертому сыну того же Эдуарда III, принцу Эдмунду. В итоге обозначились две стороны будущей войны Алой и Белой розы. Почти 30 лет жители Британских островов страдали от бесконечной вражды между династиями Йорков, одной из эмблем которых была белая роза, и Ланкастеров, чьим символом была алая роза. Позднее эту проходившую с переменным успехом борьбу за английскую корону романтизировали и назвали войной Алой и Белой розы.

Война Роз, длившаяся тридцать лет, произвела заметные опустошения в рядах британской аристократии, и чем ближе к трону, тем заметнее. Враждующие стороны истребляли друг друга всеми возможными способами. Ричард был сыном этого жестокого века и всецело придерживался его главного принципа: «Убей или будешь убит!». Таким же был и его брат Эдуард IV, которого Шекспир без особых оснований рисует слабым, но добрым монархом. На самом деле он сыграл решающую роль в отстранении от власти, а потом и убийстве короля Генриха VI — последнего из Ланкастеров.

Пороховая бочка взорвалась в 1455 году, в царствование Генриха VI. Фитиль подожгла супруга последнего, королева Маргарита, добившаяся удаления Ричарда, герцога Йоркского, из состава Королевского совета. Ричард и его сторонники (в число которых входил богатый и влиятельный Ричард Невилл, граф Уорвик, «делатель королей») подняли мятеж. Пять лет ожесточенные бои перемежались политическим маневрированием; удача улыбалась то одной, то другой стороне. Ричард Йорк и его старший сын Эдмунд пали в бою под Уэйкфилдом, но его второй сын провозгласил себя королем Эдуардом IV и 29 марта 1461 года наголову разбил армию Ланкастеров в кровопролитной битве при Тоутоне.

Затем, после десяти лет спокойствия (впрочем, весьма, относительного, ибо отдельные мятежи ланкастерцев практически не прекращались), Эдуард IV поссорился с самым могущественным сторонником Йорков — графом Ричардом Уорвиком, поскольку тот норовил стать фактическим диктатором. Пока Уорвик сватал новому монарху испанскую принцессу, Эдуард скоропалительно женился на вдове простого английского дворянина Грея, которая была старше его на 11 лет. Миссия Уорвика провалилась, и гордый феодал счел себя оскорбленным. Отношения между ним и королем портились все больше, а в 1470 году граф Уорвик переметнулся на сторону Ланкастеров, объединил силы с королевой Маргаритой и привел из Франции армию вторжения, на короткое время восстановив на троне Генриха VI. Эдуард бежал в Голландию вместе с Ричардом, герцогом Глостером, которому тогда было 17 лет. Ни тогда, ни потом источники ничего не сообщали об особой жестокости или физическом уродстве Ричарда, которое живописал Шекспир. В пьесе Ричард сам говорит о себе: «уродлив, исковеркан и до срока я послан в мир людей». Но в хрониках, написанных при жизни Ричарда (в отличие от протюдоровских текстов, написанных после), о пресловутом горбе короля нет ни слова, говорится лишь, что одно плечо у него выше другого. На немногих сохранившихся портретах у Ричарда тоже нет никакого горба, и вообще он кажется довольно приятным молодым человеком. Да, именно молодым — ведь ему довелось прожить всего 32 года.

В ранних битвах войны Роз Ричард, вопреки Шекспиру, участия не принимал. Но уже в 17 лет он активно помогал брату Эдуарду организовать вторжение в Англию. Завербовав в Нидерландах наемных солдат, Йорки в апреле 1471 года пересекли Ла-Манш и разбили Уорвика в битве при Барнете. После чего четыре дня толпа лицезрела обнаженный труп «делателя королей», распростертый на паперти лондонского собора Святого Павла. В мае при Тьюксбери был убит 16-летний наследник Ланкастеров принц Эдуард. А ночью 21 мая в Тауэре оборвалась жизнь его отца, Генриха VI.

Едва ли Ричард Глостер был причастен к этим смертям больше своего брата. Все годы правления короля Эдуарда IV Глостер был его верным слугой. Он успешно исполнял важные военные и государственные должности, демонстрируя свою преданность и умение быть полезным. Для брата он, очевидно, был человеком, на которого можно было положиться в наиболее трудных и важных делах. Глостер получил в управление северные области Англии, страдавшие от нападений сторонников Ланкастеров и шотландцев. Во главе армии, посланной на север, он одержал важную победу, которая почти на полвека обеспечила спокойствие на шотландской границе.

Как известно, герцог Ричард Глостер женился на леди Анне Невилл — младшей дочери графа Уорвика и вдове принца Эдуарда Ланкастерского. И которую, по легенде, отправил на тот свет. Но судя по всему, в этом злодействе Ричард Глостер не виновен. Со своей женой Анной Невилл он прожил гораздо дольше, чем изображает Шекспир, — целых 13 лет. Она умерла незадолго до гибели

Ричарда при неясных обстоятельствах, и можно не сомневаться, что его вины в этом не было. Скорее всего, королева не вынесла смерти единственного сына Эдуарда, едва дожившего до десяти лет. По другой версии, в ее смерти повинен туберкулез, который тогда, естественно, лечить не умели, поэтому она и умерла так рано.

Еще одна легенда о коварстве Ричарда гласит, что тот утопил в бочке с мальвазией герцога Джорджа Кларенса. Герцог Кларенс, который был женат на старшей дочери Уорвика, безуспешно противодействовал браку Глостера с Анной Невилл. «Делатель королей» оставил громадное наследство, и Кларенс, который вовсе не был безобидным простаком, не желал отдавать половину. Он без устали пытался настроить короля против Глостера, и нет ничего удивительного в том, что Ричард, в конце концов, решил отплатить ему той же монетой. И все же винить его в смерти Кларенса можно лишь с оглядкой: когда в 1478 году того заключили в Тауэр, Ричард оставался на севере, вдали от двора. К тому же утопление герцога в бочке с мальвазией — не более чем легенда. Скорее всего, он был тайно задушен, и, вероятно, по приказу самого короля, которому неутомимый интриган давно надоел.

Эдуард IV «в мире и процветании» царствовал двенадцать лет, наследовал же ему старший сын, Эдуард V. 9 апреля 1483 года король Англии Эдуард IV неожиданно скончался, немного не дожив до 41 года. Его наследнику было только двенадцать лет, и в завещании Эдуард назначил регентом малолетнего короля своего младшего брата Ричарда, герцога Глостерского. Эдуард IV, как представитель династии Йорков, объявил трех своих предшественников на троне, ланкастерских королей, узурпаторами, но он знал, что найдутся люди, которые станут оспаривать право на престол его юного наследника — Эдуарда, принца Уэльского. Ричард, доказавший свою преданность и бывший талантливым полководцем на службе у своего брата и короля, дал клятву верности принцу Уэльскому.

Теперь он спешил взять в свои руки управление королевством, в центре которого образовался вакуум власти. 29 апреля Ричард перехватил группу придворных, которые везли юного Эдуарда в Лондон, арестовал их руководителя, дядю мальчика по материнской линии, и сам сопровождал племянника на оставшемся пути до столицы. Коронация Эдуарда V, первоначально назначенная на 4 мая, была перенесена на 22 июня, и будущего монарха поместили в королевских покоях в Тауэре. Подозревая своего деверя в коварстве, вдова Эдуарда IV Елизавета укрылась с младшим сыном и дочерьми в Вестминстерском аббатстве. В июне регенту удалось убедить Елизавету выдать ему 9-летнего Ричарда, герцога Йоркского, объяснив, что юному королю в Тауэре одиноко.

В воскресенье, которое должно было стать днем коронации Эдуарда V, его право занять трон было поставлено под сомнение.

Кембриджский богослов Шей выступил у собора Святого Павла в Лондоне с проповедью, в которой заявил о незаконности передачи трона сыну Эдуарду V. По словам Шея, Эдуард IV женился на Елизавете Вудвилл, будучи обрученным с другой, а значит, их союз по тогдашнему закону был недействителен и их дети — включая юного короля — были незаконнорожденными. Какое-то время герцог Глостерский делал вид, что не хочет быть королем, но уже 26 июня принял корону и был провозглашен королем Ричардом III.

Царствование короля-мальчика продлилось меньше трех месяцев. В течение июля так и не коронованного Эдуарда V, которого теперь презрительно звали Эдуардом-бастардом, и его брата время от времени видели играющими во дворе Тауэра. Но затем, по свидетельству современника, мальчиков перевели в самые удаленные комнаты дворца-крепости, они все реже показывались в забранных решетками окнах, «пока наконец не перестали появляться совсем». И Эдуард V, и его младший брат так никогда и не вышли за стены Тауэра, и тайна их исчезновения по сей день остается нераскрытой. Вопрос о злодейском убийстве принцев некоторые исследователи называют самым известным детективом в истории Англии.

Приведем один интересный факт. Почти через два столетия после окончания войны Роз, в 1674 году, при ремонте одного из помещений Белого Тауэра (здания внутри крепости) под лестницей были найдены два скелета, которые были приняты за останки Эдуарда V и его брата. Однако методы исследования в конце XVII века были, по нашим понятиям, довольно примитивны. Останки были положены в мраморную урну и захоронены в Вестминстерском аббатстве, издавна служившем усыпальницей английских королей. В 1933 году останки были извлечены и подвергнуты медицинскому обследованию. Вывод гласил, что кости принадлежат подросткам, одному из которых 12–13 лет, а другому — 10. Примерно столько же лет было принцам в 1483–1484 годах. Но утверждение медиков, что обнаружены следы насильственной смерти от удушья, оспаривалось, как недоказуемое на основании сохранившейся части скелетов. Причину смерти достоверно так и не установили, но на челюсти старшего мальчика обнаружили заметное повреждение. Среди людей, последними видевших принцев в лондонском Тауэре, был и придворный врач, вызванный к Эдуарду V, когда у того заболел зуб. Юный король, рассказывал врач, много молился и ежедневно исповедовался, так как был уверен, что ему грозит скорая смерть. «Ах, если бы мой дядя оставил мне жизнь, — сказал он, — даже если я потеряю королевство».

Некоторые эксперты высказали предположение, что старший из подростков был моложе Эдуарда V. Выражалось даже сомнение в том, что скелеты принадлежат детям мужского пола. Как бы то ни было, экспертиза не установила главного — точного возраста этих останков (это, кстати, нелегко определить даже сейчас).

Убивал ли Ричард своих племянников? Пусть он так стремился к трону, что не останавливался ни перед какими препятствиями, чтобы достигнуть власти, и устранение законных наследников — Эдуарда V и его брата Ричарда было вполне оправданным (с точки зрения Ричарда III) шагом. Но ведь наследники уже были официально объявлены незаконными! Какой прок избавляться от бастардов, не имеющих никаких прав на престол?

Слухи о том, что оба принца были умерщвлены в Тауэре, распространились к осени 1483 года, но кем? В январе 1484 года французский дипломат сообщил королю Франции Карлу VIII, которому было всего 14, что сыновей Эдуарда IV убил их дядя, таким образом, корона досталась убийце. Томас Мор, Шекспир, Барг также считают, что Ричард убил своих племянников. Томас Мор описывает убийство принцев следующим образом. «После коронации Ричард отправился в Глостер. Он понимал, что пока живы его племянники, народ не признает его прав на трон. Поэтому он и послал Джона Грина, особо доверенного человека, к констеблю Тауэра Брекенбери с распоряжением, чтобы Брекенбери убил принцев, однако Брекенбери ответил, что скорее сам умрет, чем убьет принцев. С таким ответом Грин и вернулся к Ричарду. Услышав это, король впал в такое раздражение и раздумье, что той же ночью спросил у пажа: „Есть ли человек, которому можно довериться? Те, которых я возвысил и от которых мог ждать преданной службы, даже они оставляют меня и ничего не хотят делать по моему приказу“. Паж ответил, что есть, и этот человек — сэр Джеймс Тиррел. Затем Ричард отыскал Тиррел а и тайно рассказал о своем намерении. Потом король послал Тиррел а к Брекенбери с письмом, в котором предписывал отдать Тиррелу на одну ночь все ключи от Тауэра. И когда письмо было вручено и ключи получены, Тиррел избрал для убийства наступающую ночь, наметил план и подготовил все средства. Принц, когда узнал, что протектор отказался от протекгорского звания и зовет себя королем, тотчас понял, что царствовать ему уже не придется и что корона останется за дядей. Тот, кто сообщил ему эту весть, постарался его утешить добрыми словами и ободрить его; однако принц и его брат были тотчас заперты на замок, и все друзья были отстранены от них. Итак, Тиррел решил убить принцев ночью. Для исполнения этого он назначил Майлса Форреста, одного из четырех телохранителей принцев, парня, запятнавшего себя убийством, и Джона Дайтона, своего стремянного. И вот, когда принцы спали, Форрест и Дайтон проникли в спальню принцев и задушили их подушками».

В такой версии есть довольно много неточностей. И главная из них состоит в том, что комендантом Тауэра до 17 июля 1483 года был не Роберт Брекенбери, которому Ричард якобы отдал приказ об убийстве принцев и после отказа которого обратился к Тиррелу, а близкий друг Ричарда Джон Говард. После 28 июля 1483 года Ричард пожаловал Говарду титул герцога Норфолка. Г овард погиб, сражаясь за Ричарда при Боев орте. Сын Джона Г овард а Томас тоже сражался за Ричарда при Босворте, после Босворта три года содержался в тюрьме, но потом Генрих VII велел его выпустить, так как счел возможным доверить ему командование войсками для подавления восстания в Йоркшире. После смерти Томаса Говарда титул перешел к его сыну — Томасу-младшему. Что же побудило Генриха простить сына Г овард а и высказать ему свою благосклонность? Вероятно, то, что Генрих одобрял преступление и жаловал причастных к нему лиц. Все это могло побудить короля, лишь упомянув о признании Тиррела, не назначать никакого расследования и поспешить закрыть дело. Однако почему в работе Томаса Мора исчезло упоминание о Джоне Говарде как о коменданте Тауэра, а внимание сосредоточено на Брекенбери? Надо учитывать, что Мор был знаком и с Томасом Говардом-старшим и с Томасом Говардом-младшим, а они оба были крайне заинтересованы в том, чтобы скрыть роль их отца и деда в убийстве принцев.

Тем временем Елизавета Вудвилл заключила союз с врагами Ричарда, предложив свою старшую дочь в жены претенденту на трон из династии Ланкастеров Генриху Тюдору. Но как объяснить дальнейшее поведение королевы Елизаветы, если в сентябре 1483 года она собиралась отдать дочь в жены Генриху Тюдору? К этому времени она должна была знать о гибели своих сыновей, иначе вряд ли согласилась бы на этот брак, смысл которого заключался в том, чтобы укрепить права Генриха на трон. Ведь этот брак еще больше уменьшил бы шансы Эдуарда V на занятие трона. Однако через полгода, в марте 1484-го, заручившись обещанием Ричарда достойно содержать ее с дочерьми, королева покидает надежное убежище и отдает себя в руки короля. Своей капитуляцией Елизавета наносила серьезный удар по планам Генриха и теряла надежду видеть своих потомков на троне английских королей.

Чем мог Ричард так повлиять на Елизавету? Возможно, он предлагал жениться на ее старшей дочери? Но это не подтверждено. Или, может быть, Елизавета не выдержала череды несчастий и к тому же хотела опять оказывать влияние на политику. Могло быть, конечно, еще одно объяснение — Ричард представил ей неопровержимые свидетельства, что не он убийца, если оба принца были к тому времени мертвы. В это время (точнее, до октября 1483 года), кроме короля, убийцей мог быть только герцог Бэкингем.

Существуют ли доказательства того, что принцев убил Бэкингем? Прежде всего, был ли этот королевский фаворит заинтересован в убийстве? Безусловно, был. С одной стороны, Бэкингем мог считать, что убийство укрепит к нему доверие Ричарда. С другой — решив изменить Ричарду и перейти на сторону Генриха Тюдора, Бэкингем наверняка понимал, что убийство принцев было бы очень приятно ланкастерской партии: во-первых, устранялись бы возможные претенденты на трон и, во-вторых, эта новость могла бы подорвать доверие народа к Ричарду и расстроить ряды йоркской партии. Даже в хрониках того времени выражается мнение, что Ричард убил принцев по наущению Бэкингема. Можно установить возможное время, когда было совершено убийство, — в середине июля 1483 года, когда Бэкингем задержался на несколько дней в Лондоне после отъезда Ричарда, а оттуда отправился в Уэльс для руководства мятежом. Убийство принцев в этот период было бы особенно важным для него, так как в этом случае против Ричарда выступили бы сторонники королевы, т. е. мятеж Бэкингема поддержали бы некоторые представители йоркской партии. А как великий констебль Англии, Бэкингем имел свободный доступ в Тауэр.

В тексте Томаса Мора есть одно очень неясное место. Он утверждает, что Ричард отдал приказ об убийстве через несколько дней после расставания с Бэкингемом. Тогда неясно, откуда сторонники королевы Елизаветы и Генриха Тюдора могли узнать столь тщательно оберегаемую тайну. «Единственный удовлетворительный ответ — только от Бэкингема. А он мог знать об этом лишь в том случае, если убийство было совершено до его последней встречи с королем, так как маловероятно, чтобы Ричард рискнул посылать сведения об убийстве Бэкингему в Уэльс. Наконец, если бы даже Ричард решился на это, то, вероятно, епископ Мортон, сторонник Генриха Тюдора, находящийся в это время с Бэкингемом, впоследствии не стал бы молчать о столь важной улике против Ричарда или, по крайней мере, поведал бы о них Мору, когда сообщал ему сведения о последнем периоде войны Роз. Однако дело меняется, если принцы были убиты Бэкингемом, а Ричард только узнал об уже совершенном злодеянии», — пишет известный российский историк Е. Б. Черняк в своей книге «Времен минувших заговоры». Тогда у Мортона было веское основание молчать об обстоятельстве, оправдывающем Ричарда III.

Если предположить, что принцы были убиты Бэкингемом, можно объяснить поведение королевы, которая могла в гневе порвать отношения с союзником герцога Генрихом Тюдором, в пользу которого было совершено убийство. В случае, если убийцей был Бэкингем, становится более понятным и поведение коменданта Тауэра Роберта Брекенбери, которое остается загадочным при других обстоятельствах. Нельзя не сказать, что после подавления мятежа захваченный в плен герцог отчаянно молил устроить ему встречу с королем. Возможно, это было вызвано надеждой своими просьбами и обещаниями вымолить у короля жизнь. Однако весьма вероятно, что в числе своих заслуг, на которые ссылался бы герцог, прося о помиловании, он мог бы сказать, что погубил свою душу, совершив убийство принцев в пользу Ричарда. Если предположить, что принцы были убиты Бэкингемом, можно объяснить и поведение Генриха Тюдора, когда он в своих обвинениях против Ричарда, выдвигавшихся в 1484–1485 годах, ни разу не обвинил последнего в убийстве принцев, лишь вскользь среди прочих обвинений упомянув о «пролитии детской крови». Не потому ли, что Генрих (уже Генрих VII Тюдор) слишком хорошо знал настоящего убийцу — Бэкингема? Или потому, что знал, что принцы живы и по-прежнему заточены в Тауэре?..

Если предположить, что принцев убил Бэкингем, значит, Ричард III пал жертвой интриг. Если бы Ричард III убил своих племянников, то он оказался бы в очень невыгодном положении: враги Ричарда могли призывать народ к борьбе против убийцы. Ну, а если бы Ричард оставил своих племянников в живых, то положение его тоже было бы не из легких: его враги призывали бы восстановить законных наследников (раз они живы) на престоле. Ричард понимал это, но никто не знает, какой вариант действий он выбрал. Споры и выдвижение новых версий по этому вопросу не утихнут до тех пор, пока не будут найдены неоспоримые доказательства в пользу той или другой версии. А если их не найдут…

22 августа 1485 года деревня Босворт, затерянная в центре Англии, вошла в историю. Недалеко от нее сошлись в смертельной схватке армии двух претендентов на трон — короля Ричарда III и Генриха Тюдора. Два часа кровопролития не принесли успеха ни одной из сторон. Тогда Ричард решил переломить ситуацию: с горсткой рыцарей он спустился с холма и на полном скаку врезался в ряды врагов, пытаясь убить их предводителя. Казалось, победа близка, но в критический момент сражения один из сторонников короля предал его. Тут же на Ричарда набросились валлийские лучники Тюдоров и буквально растерзали его. Короны на нем не было, но она оказалась в седельной сумке, и граф Стэнли тут же надел ее на подоспевшего Генриха VII. Король умер — да здравствует король! Война Алой и Белой розы закончилась; в Англии воцарилась династия Тюдоров. И детектив о мертвых принцах получил продолжение.

Существует и другая версия, согласно которой история убийства принцев была записана Джоном Мортоном, архиепископом Кентерберийским, непримиримым противником Йорков. В соответствии с этой версией, принцы были убиты человеком по имени Джеймс Тиррел по приказу Генриха VII Тюдора. Если Ричарду III не давала покоя молва, обвинявшая его в убийстве принцев, то Генриха VII мучили слухи о том, что они живы, а значит, могут претендовать на трон. В конце концов ему удалось утвердить в сознании большинства версию, по которой мальчиков по приказу

Ричарда задушили и похоронили под плитами у подножия одной из лестниц Тауэра.

Сэра Джеймса Тиррела предали суду и в мае 1502 года казнили за «точно не установленную измену». Лишь позднее было объявлено, что Тиррел перед тем, как ему отсекли голову, таки признался, что в 1483 году по приказу Ричарда примчался в Лондон, взял ключи от Тауэра у Роберта Брекенбери, убил принцев и вернулся к Ричарду доложить об исполнении. Кстати, в реальности это был отнюдь не опереточный злодей на побегушках у злого горбуна, как его часто стараются представить, а довольно влиятельный человек, бывший в фаворе и при Эдуарде, и при Ричарде, и… при Генрихе VII. А ведь известно, что, придя к власти, Тюдор со сторонниками Ричарда не церемонился, только с Тиррелом произошла довольно странная история. В июне 1486 года он получил от Генриха полное прощение. Это означало, что человеку больше не могли вменить в вину ничего из совершенного им прежде. Сам по себе этот факт ни о чем не говорит, но ровно через месяц, 16 июля 1486 года, этому же Тиррелу было даровано еще одно полное прощение. Зачем?! Получил он и хлебную должность (правда, вне Англии), и неплохое содержание. И это при всем известной скупости Генриха! Прошло 16 лет, и в 1502 году Тюдор якобы узнал, что Тиррел хочет помочь одному из заключенных в Тауэре Йорков бежать в Германию. Реакция короля впечатляет. На осаду замка Гин, в котором находился Тиррел, был брошен целый гарнизон, и в придачу лорд-хранитель печати с… охранной грамотой Тиррелу, если тот вернется в Англию. Тиррел поверил и в результате оказался в Тауэре, где и был обезглавлен 6 мая 1502 года фактически без суда — за «неизвестную» измену. По логике вещей, убийцу принцев нужно было казнить публично, после соответствующих слушаний, причем семнадцатью годами раньше. Или вообще не казнить, с учетом дарованного в 1486 году «полного прощения».

Однако существует версия, которая объясняет все несоответствия. Тиррел действительно убил сыновей Эдуарда IV по приказу короля. Но королем этим был Генрих Тюдор. Первое прощение «списывало» службу Тиррела Йоркам, а второе, наряду с должностью констебля в Гине и доходами с уэльских поместий, было платой за «работу» и молчание. По горячим следам кричать об убийстве мальчиков Ричардом было глупо. Да, Брекенбери был убит при Босворте, но оставались другие свидетели, которые должны были бы вспомнить (или не вспомнить!) и передачу ключей, и то, что после этого визита мальчиков никто больше не видел. А вот 16 лет спустя пришло время пожертвовать Тиррел ом и лишний раз очернить память Йорков. Когда битва при Босворте привела на английский трон новую династию — Тюдоров, вообще-то считалось, что Ричмонд (будущий Генрих VII) выступает против Йорков как предводитель Ланкастеров. Его мать Маргарита была правнучкой основателя этой династии, хотя королю Генриху VI она приходилась только троюродной сестрой — седьмая^вода на киселе. Если бы не долгое соперничество Ланкастеров и Йорков, изрядно почистившее ряды претендентов на трон, права на корону Генриха Тюдора никто бы всерьез рассматривать не стал. Его отец происходил из Уэльса, жителей которого в Англии презирали и считали дикарями. Йорк занимал трон с неизмеримо большим основанием, поэтому победитель при Босворте выглядел форменным узурпатором. Нагнетание страстей вокруг персоны Ричарда III было ответом на слабость династических претензий Тюдоров. Первым делом Генрих объявил недействительным парламентский акт, некогда обосновывавший династические права Йорков, и приказал уничтожить все существующие копии этого документа, как будто боялся воскрешения кого-то из Йорков.

Конечно, Ричард не был ангелом — он казнил десяток лордов, виновных в подлинных или мнимых заговорах. Но он был куда более гуманен, чем сменивший его Генрих Тюдор, который отправлял своих противников на плаху целыми семьями. Во времена Ричарда ничего подобного не было, что, собственно говоря, и стоило ему жизни. В октябре 1483 года Ричард подавил мятеж своего бывшего сторонника Генри Стаффорда, герцога Бэкингема. Целью этого выступления было возведение на английский престол Генриха Тюдора, тогда еще бывшего графом Ричмондом. Вероломный Бэкингем закончил жизнь на плахе, но другим активным участникам заговора дали бежать во Францию. Замешанная в деле семья Стэнли также избежала репрессий. Лорд Уильям Стэнли был вторым мужем матери Ричмонда Маргариты, которая открыто интриговала в пользу сына. Однако ни она, ни ее супруг не пострадали из-за своего родства с бунтовщиком. Лорду Стэнли, занимавшему важный военный пост в армии Ричарда, никто не мешал обмениваться письмами со своим пасынком Тюдором. Получив обещания чинов и почестей, Стэнли в роковой день битвы при Босворте предал своего господина.

Энергичный администратор, Ричард III расширил торговлю, реорганизовал войско, произвел улучшения в судопроизводстве, был покровителем искусств, особенно музыки и архитектуры. Во время своего царствования он провел ряд популярных в народе реформ, в частности, упорядочил судопроизводство, запретил насильственные поборы (так называемые «добровольные пожертвования» или «беневоленции»), вел политику протекционизма, укрепляя тем самым экономику страны. Правление Ричарда III было одним из самых коротких в истории Англии, тем не менее почти каждое новое поколение ученых давало свою оценку этому монарху. В наше время появились общества Ричарда III, защищающие доброе имя короля.

«Правда — дочь времени» — гласит старая английская пословица. Однако всей правды о восшествии на престол и правлении Ричарда III мы не знаем. Узнаем ли? Уж слишком мало осталось беспристрастных свидетельств с тех далеких времен. Все, что мы знаем о Ричарде III, очень противоречиво. Возможно, он оказался безвинно оклеветанной жертвой, а возможно, и кровожадным злодеем, которого сейчас, не располагая точными сведениями, пытаются оправдать. Кто знает…


«Славный парень Робин Гуд»

Робин Гуд — один из немногих, наряду с королем Артуром, легендарных героев английских баллад, который вышел за рамки фольклора и стал важной культурной реалией. Он становится героем литературных произведений, о нем ставятся спектакли, снимаются многочисленные фильмы и т. п. Легенду о нем все помнят с детства. Робин Гуд — герой средневековых английских народных баллад, предводитель лесных разбойников — действовал со своей шайкой в лесах около Ноттингема и боролся за справедливость — грабил богатых рыцарей и священников, отдавая добытое беднякам. Более семи столетий живет эта легенда о благородном разбойнике, а ученым до сих пор так и не удалось установить, кем в действительности был Робин Гуд и существовал ли он на самом деле.

Изучая историю знаменитого разбойника, почти невозможно отделить факты от вымысла. Первые предания о Робин Гуде (баллады о Робин Гуде были записаны еще в XIV веке), без сомнения, рассказывались и пересказывались, на протяжении нескольких веков и впоследствии обрастали все новыми деталями. По числу упоминаний в старинных сказаниях и балладах ему почти нет равных. В одном из наиболее полных сборников английских баллад, опубликованном в XIX веке, насчитывается 40 произведений о Робин Гуде. Упоминаются «стихи о Робин Гуде» в поэме Уильяма Ленгленда «Видение о Петре-Пахаре» («Piers Plowman»), вышедшей в свет в 1377 году. Симптоматично, что имя Робин Гуд впервые упоминается в поэме, в центре которой стоит человек из народа, простой пахарь, «служащий истине трудом». Также симптоматично, что это упоминание непосредственно предшествовало крестьянской войне Уота Тайлера (1381), когда, по словам Томаса Уолсингема, восставшими был выдвинут в форме иронического вопроса следующий лозунг:

Когда Адам: пахал, а Ева пряла,
Кто джентльменом был тогда?

Современник Ленгленда Джеффри Чосер в «Троиле и Крессин» упоминает «заросли орешника, где гулял веселый Робин». Более того, в «Рассказе о Гаймелине», который был включен Чосером в «Кентерберийские рассказы», также изображен герой-разбойник.

Несомненно, что в эту эпоху легенды о Робин Гуде, возникшие еще в древности, обогащались новыми подробностями. В парламентских свитках 1439 года говорится о некоем Пирсе Венеблесе (Piers Venables), который «вместе со многими другими, оставшимися неизвестными, совершив восстание, ушел в леса, как некогда Робин Гуд со своей свитой».

XV столетие было, по-видимому, временем расцвета народных баллад о Робин Гуде. К этому времени относятся первые дошедшие до нас рукописные записи баллад. В самом начале XVI века (в 1510 году) была впервые напечатана книга баллад о Робин Гуде, так называемая «Малая джеста[3] о Робин Гуде и его ватаге».

В конце XV века неизвестный автор написал «Балладу о Робин Гуде»: «Робин гордым разбойником был, — представлял он своего героя, — жил он, не зная страха, и веселые песни любил». В каждой из четырех историй, составляющих балладу, читатель встречается с отважным предводителем лесного отряда «веселых разбойников», которые нападали на богатых и помогали бедным. В первой новелле Робин одалживает деньги и своего верного оруженосца Маленького Джона обедневшему рыцарю, чтобы отомстить жадному аббату. Во второй — хитростью заставляет ненавистного шерифа из Ноттингема пообедать с ним олениной, которую разбойники добыли в вотчине стража порядка — Шервудском лесу. В третьей — Робин узнает переодетого короля Эдуарда, который инкогнито приезжает в Ноттингем, чтобы расследовать нарушения закона местными правителями, и поступает к нему на службу. Заключительная часть баллады, опубликованная в 1495 году, повествует о возвращении Робина к разбойному промыслу и предательстве настоятельницы Керклейского аббатства, которая доводит его до смерти кровопусканиями, когда он приезжает к ней в монастырь подлечиться.

В Англии XVI века этот герой стал настоящим любимцем простых людей. Жители деревень и провинциальных городков вроде Стрэтфорда, родины Шекспира, посвящали Робин Гуду майский праздник (May-day). В этот день молодежь плясала вокруг «майского шеста» (may-pol), распевая песни о знаменитом народном герое; некоторые, надев зеленые куртки и вооружившись луками, разыгрывали в лесу перед собравшейся толпой приключения Робин Гуда, Маленького Джона и других «веселых людей» зеленого леса.

Довольно часто высказывались предположения, что Робин Гуд не только собирательное лицо народного фольклора. Историки уже давно ищут прототип легендарного героя. Факт существования Робин Гуда зафиксирован документально. Но вот беда, документы эти охватывают слишком большой исторический период и иногда спорят друг с другом! Было установлено несколько исторических личностей, которые могли послужить прототипами легендарного Робина. В реестрах переписи населения за 1228 и 1230 годы значится имя Роберта Гуда, по прозвищу Домовой, о котором сказано, что он скрывался от правосудия. Примерно в это же время возникло народное движение под руководством сэра Роберта Твинга: повстанцы совершали набеги на монастыри, а награбленное зерно раздавали бедным. Однако имя Роберт Гуд было довольно распространенным, поэтому ученые склоняются к версии о том, что прообразом Робин Гуда стал некий Роберт Фитцуг, претендент на титул графа Хантингтонского, который родился приблизительно в 1160 году и умер в 1247-м. В некоторых справочниках эти годы даже фигурируют как даты жизни Робин Гуда, хотя письменные источники того времени не содержат упоминаний о мятежном аристократе по имени Роберт Фитцуг.

Сведения о «разбойничьей биографии» Робин Гуда можно найти и в 1361 году: о человеке с таким именем и образом жизни упомянул в летописи шотландский историк Джаррэд Фордун (?— 1386).

Следующее «нелегендарное» сообщение о Робин Гуде относится уже к хроникам XVI века. По свидетельству прославленного летописца Джона Стоу, описывающего историю XIV века, это был разбойник, возглавлявший шайку, в которую входила сотня бойцов, хорошо владевших луком и стрелами. Историк пишет, что хотя разбойники промышляли грабежом, Робин Гуд «никогда не допускал притеснения или иного насилия над женщинами. Он не трогал бедняков, раздавая им все, что отбирал у святош и знатных богатеев».

В 1988 году городской совет Ноттингема обнародовал пространный доклад о своем самом знаменитом гражданине — Робин Гуде. На протяжении многих лет в совет приходили тысячи запросов от частных лиц и организаций о нем самом и его бравой дружине. Несмотря на многовековую историю преданий о Робин Гуде, члены городского совета подвергли самым серьезным сомнениям легенду о неуловимом вожаке добрых разбойников. В результате тщательного изучения исторических хроник и других памятников старины несколько групп независимых историков пришли к выводу, что отважный герой, якобы грабивший богатых, чтобы помогать бедным, даже не был знаком с девицей Марианной (согласно легенде — возлюбленной Робин Гуда). Монах Тук — просто вымышленная личность, а Маленький Джон был злобным и ворчливым человеком, ничего общего не имеющим с персонажем фольклора. Что ж, эта версия тоже имеет право на существование…

Один из самых волнующих вопросов — так кто же был королем во времена Робин Гуда? Датировка исторических событий, послуживших основой рассказов о Робин Гуде, осложняется еще и тем, что в различных вариантах легенды упоминаются разные английские монархи. В «Видении Петра-Пахаря» наряду с Робин Гудом упоминается Рандольф, граф Честерский. Последний — реальное историческое лицо. Он жил в царствование нормандских королей Ричарда I, Иоанна Безземельного и Генриха III, то есть во второй половине XII — первой половине XIII века. К этому времени некоторые исследователи и относят возникновение первых преданий о Робин Гуде.

Согласно другим английским балладам, он жил в начале XIV века во время правления короля Эдуарда II, однако в настоящее время наибольшую популярность имеет художественная версия Вальтера Скотта, согласно которой Робин Гуд жил во второй половине XII века (то есть был современником Ричарда Львиное Сердце и Иоанна Безземельного). В 1819 году Вальтер Скотт использовал образ Робин Гуда в качестве прототипа одного из персонажей романа «Айвенго». Но исследования историков развенчали этот миф.

Сэр Уолтер Боуэр, один из первых историков, занимавшихся вопросом Робин Гуда, считал, что он был участником восстания 1265 года против короля Генриха III, которое возглавил королевский родственник Симон де Монфор. После поражения де Монфора многие из повстанцев не разоружились и продолжали жить, как герой баллад Робин Гуд. «В это время, — писал Боуэр, — знаменитый грабитель Робин Гуд… стал пользоваться большим влиянием среди тех, кто был лишен наследства и объявлен вне закона за участие в восстании». Главное противоречие гипотезы Боуэра состоит в том, что большой лук, упоминаемый в балладах о Робин Гуде, еще не был изобретен во время восстания де Монфора.

Грэхем Блэк, директор выставки «Предания о Робин Гуде» в Ноттингеме, считает, что настоящая история Робин Гуда началась в 1261 году, когда в Беркшире был объявлен вне закона некий Уильям, сын Роберта Смита. Судебный клерк, писавший указ, назвал его Уильямом Робингудом — видимо, таково было прозвище молодого человека. В подтверждение этой версии были найдены и другие судебные документы, зафиксировавшие такое написание прозвища.

В документах XV века упоминается «камень Робин Гуда» в Йоркшире. Из этого следует, что баллады, а может быть, и сам обладатель легендарного имени были к этому времени уже хорошо известны. Склонные искать следы подлинного Робин Гуда в 1320-х годах обычно предлагают на роль благородного разбойника Роберта Гуда — арендатора из Уэйкфилда, который в 1322 году участвовал в восстании под предводительством графа Ланкастерского. Согласно источникам, он жил в Уэйкфилде, графство Йоркшир, в XIII–XIV веках. В документах записано, что знаменитый разбойник родился в 1290 году и был наречен Робертом Гудом. И хотя в старых реестрах дается три варианта написания фамилии: Год, Гоуд и Гуд, зато никто не оспаривает происхождение Робина — он был холопом графа Уоррена. Вскоре Робин перешел в услужение к новому хозяину, сэру Томасу Ланкастеру. Когда граф возглавил бунт против короля Эдуарда II, Робину, как и другим слугам графа, не оставалось ничего иного, как подчиниться хозяину и взяться за оружие. Но восстание было подавлено, Ланкастер захвачен в плен и обезглавлен, его владения были конфискованы королем, а графских крепостных, участвовавших в бунте, объявили вне закона. Робин нашел идеальное убежище в глухом Шервудском лесу, занимавшем площадь в 25 квадратных миль. Через Шервудский и примыкавший к нему в те времена Барнсдейлский леса проходила проложенная еще римлянами Северная дорога, на которой было очень оживленное движение. Это и привлекало разбойников, как самый верный источник добычи. В подтверждение гипотезы приводятся сведения о том, что когда король Эдуард II посетил графа Уоррена, то взял к себе на службу в качестве камердинера некоего Роберта Гуда, которому выплачивалось жалованье в течение последующих 12 месяцев, после чего оный Гуд был возвращен графу Уоррену. Все эти факты хорошо согласуются с событиями, изложенными в третьей части «Баллады о Робин Гуде». Если взять за отправную точку упоминание о короле Эдуарде II, то получается, что герой-разбойник совершал свои подвиги в первой четверти XIV века. Однако можно ли считать «Балладу о Робин Гуде» бесспорным источником для хронологии?

По другим версиям, Робин Гуд появляется на исторической сцене несколько раньше — в качестве отважного воина короля Ричарда I Львиное Сердце, правление которого пришлось на период с 1189-го по 1199 год. Но это скорее всего дань романтической традиции, пустившая щедрые всходы с легкой руки Вальтера Скотта (в романе «Айвенго»).

Вероятнее всего, вопрос об историческом прототипе Робин Гуда, а также о времени возникновения преданий и баллад, воспевающих его подвиги, никогда так и не выйдет из области предположений. Баллады часто называют его и «йоменом» (свободным крестьянином). Так иногда он и сам себя называет. Есть баллада, согласно которой отец его был лесничим и знаменитым стрелком из лука. В другой балладе, Робин Гуд предстает незаконным сыном дочери знатного графа, которая, боясь отцовского гнева, ушла в лес рожать сына. «Не в чертоге и не в горнице с расписными стенами родился Робин Гуд, а в зеленом лесу среди ландышей», — сообщается в одной из баллад.

Существует также версия, которая называет Робин Гуда знатным графом, пострадавшим от происков врагов. Ему принадлежал титул графа Хантингтонского, а жил он в царствование Ричарда I (1189–1199). Таким является он, например, в пьесе «Падение и смерть Роберта, графа Хантингтонского», написанной около 1598 года Мандейем и Четтлем.

Стоит заметить, что, возможно, титул «граф Хантингтонский» был сначала шуточным прозвищем: от слова hunt — охота. Прозвищем, вероятно, является и имя: Robin — Robert Hood, возможно, происходит от wood (лес) — «Роберт, живущий в лесу».

Все же мотив «аристократизации» Робин Гуда мог зародиться и в народе. В этом желании сделать во что бы то ни стало своего любимца человеком знатного рода, может быть, скрыто наивное желание простых людей сказать аристократии: чем наши хуже ваших? Поэтому, отнесение Робин Гуда к сословию обедневших и разорившихся дворян скорее всего остается на совести народных легенд.

С определенностью о Робин Гуде можно утверждать только одно: предание о нем постоянно пополнялось все новыми деталями. Сначала Робин — просто вассал-арендатор, фермер, но со временем превращается в благородного изгнанника. Так, в ранних балладах нет упоминаний о девице Марианне, возлюбленной или жене Робина. Впервые она появляется в поздних версиях легенды, возникших в конце XV века. А вот гигант по прозвищу Маленький Джон присутствует в отряде разбойников уже в первоначальных вариантах легенды. Маленький Джон, бывший дубильщик, — самый яркий образ среди товарищей Робин Гуда по зеленому лесу. Он прозван Маленьким в шутку. На самом деле это колоссального роста и силы великан. «Хотя его прозвали Маленьким, он был велик телом и семи футов ростом» («Робин Гуд и Джон Маленький»). Маленький Джон — верный друг Робин Гуда, готовый пожертвовать ради него жизнью, и вместе с тем шутник и балагур.

Что же касается беглого монаха Тука, то о нем мнения исследователей расходятся. Он принадлежит, по-видимому, к более поздним образам. Одни считают, что этот легендарный персонаж объединяет в себе черты нескольких беглых монахов, по тем или иным причинам нашедшим убежище в Шервудском лесу. Другие полагают, что и впрямь существовал такой жизнерадостный человек, любивший повеселиться в компании «лесных братьев». Согласно же победившей на сегодняшний день второй версии (просто ее отстаивает большинство английских историков), монахом Туком было реальное лицо — некто Роберт Стаффорд, священник из Сассекса, живший в начале XV века.

Веселые и опасные приключения Робин Гуда закончились предположительно около 1346 года: он погиб от вражеской руки.

Его убила родственница — настоятельница Керклейского монастыря. Робин, больной, пришел однажды к ней в монастырь и попросил пустить ему кровь. Монахиня, с виду ласковая и приветливая, отворила Робин Гуду жилу и ждала, чтобы он истек кровью. Потом вышла из горницы и заперла за собою дверь. Тут Робин Гуд понял, что его предали. Он хотел выпрыгнуть в окно, но не в силах был до него добраться. Тогда он трижды слабо протрубил в свой рог. Маленький Джон услыхал его зов и тотчас же явился к Робину, но застал его умирающим. «Положи мой лук рядом со мной в могилу, — сказал Робин Гуд, — он был для меня сладкой музыкой. Могилу мне сделай как следует: из зеленой травы и из камушков. Вырой ее достаточно широкой и длинной. Под голову положи мне кусок дерна. Пусть скажут люди, когда меня не будет в живых: „Здесь лежит храбрый Робин Гуд“» («Смерть Робин Гуда»).

Следует признать, что он мог умереть в монастыре после тяжелой болезни и без вмешательства коварной монахини. Если настоятельница лечила Робина обильными кровопусканиями и клистирами, то это целиком и полностью соответствовало медицинским предписаниям того времени, в результате чего ослабевший и обескровленный, он так и не смог оправиться от недуга.

Сегодня большинство исследователей сходятся во мнении, что Робин Гуд символизирует определенный тип героя-разбойни-ка, который прославлялся в передаваемых из поколения в поколение легендах по крайней мере уже с начала XIV века. Робин Гуд, по словам известного ученого, это «чистое создание народной музы», изобретение неизвестного автора, который хотел прославить простого человека, сражавшегося за справедливость. Именно этим объясняется универсальная притягательность благородного разбойника, так емко выраженная в прощальном благословении, часто встречающемся в легендах о Робин Гуде: «Господи, помилуй его душу, ибо он был добрым разбойником и всегда помогал бедным».


Тайная вера маранов

В XIV веке в Испании и Португалии возникло единственное в своем роде явление религиозной жизни — мараны. Так называли в этих странах евреев, которые официально внешне приняв христианство (как правило, насильно), продолжали тайно соблюдать заповеди иудаизма и еврейские законы. Так кто же они — евреи или христиане? И если уж полноправные христиане, то зачем и почему в историю прочно вошел термин «мараны», который нельзя спутать с каким-нибудь другим феноменом религиозной жизни? Какую же веру они исповедовали, какому Богу молились?

Ведь то, что тайно исповедовали мараны, толком ни христианством, ни иудаизмом в полной мере не являлось. Маранизм — признанный термин у религиозных историков и философов. Интересно то, что по всем параметрам являющаяся нарушением канонов ортодоксального иудаизма, вера маранов все-таки, по мнению авторитетных раввинов, под заповедь о запрете идолопоклонства не подпадала. Хотя де-юре таковым являлась. Почему же де-факто мараны были на таком особом положении?

Проблема религиозной самоидентификации еврейских выкрестов и их положение среди христианского большинства были весьма противоречивы. Мараны как группа с культурной и социальной точек зрения весьма пестра: в ней есть представители элиты, придворные, ученые, есть и ремесленники, и простолюдины. Эта группа не была монолитной и с религиозной точки зрения. Среди выкрестов были насильственно крещенные, которых во время волнений 1391 года силком привели к крестильной купели, но достаточно было и принявших новую веру по собственной воле — кто-то это сделал из религиозных и идейных соображений, кто-то ради повышения социального статуса. Некоторые отошли от еврейской традиции еще до крещения, что облегчило им перемену религии. Но много было и таких, кто стал христианином из фатализма — приняв случившееся и смирившись со своей участью. Но были ли они настоящими христианами?

Положение выкрестов, оказавшихся как бы между иудаизмом и христианством, было двусмысленным и нелегким, да и отношение к ним исконных христиан было враждебным: несмотря ни на какие перемены статуса, в них продолжали видеть чужаков, скрывших под христианской маской свою подлинную сущность.

Еврейское общество также затруднялось однозначно оценить выкрестов — как из-за их пестрого социального состава, так и из-за сложных отношений, неизбежных между теми, кто остался верным своей религии, и теми, кто крестился, пусть и насильно. В принципе, согласно талмудическим источникам, насильственно крещенные (мараны) могли восприниматься еврейским обществом как претерпевшие собратья. Ведь «еврей, даже согрешив, остается евреем» (Талмуд). Кроме того, «принужденного Милосердный освобождает от наказания» (Там же).

Справедливости ради отметим, что если квалифицировать христианство как идолопоклонство, то, согласно талмудическому постановлению, еврей не может его принять, даже если это будет стоить ему жизни.

Хотя и нет симметрии в отношении к маранам и новым христианам между христианским большинством и еврейским обществом Пиренейского полуострова, все же с обеих сторон выкрест сталкивался с двойственным отношением. Испанское (а позднее и португальское) христианское общество в принципе стремилось ассимилировать обращенного, но одновременно считало его чужеродным элементом и боролось с ним. Еврейское общество, очевидно, стремилось считать маранов и их потомков плотью от плоти своей, но одновременно ряд авторитетов осуждал их, предпочитая называть ренегатами (ивр. мешумадим — букв, «уничтоженные»).

Как же сложилась такая ситуация в христианском мире, если еще на Четвертом Толедском соборе (633) был установлен принцип: «нельзя спасти человека насильно, а лишь по его воле», т. е. нельзя навязывать христианскую веру, в которой якобы только и возможно спасение души, тем, кто не готов принять ее по свободному выбору. Церковь должна убеждать нехристиан «не путем насилия, но используя их свободную волю, не пытаясь их принудить».

Но вместе с тем упомянутый собор придерживался принципа, который стал в христианстве руководящим: тех, кого уже заставили перейти в христианство, «поскольку они уже приняли Божьи таинства, и получили благодать крещения, и были помазаны священным мирром, и причастились плоти и крови Господа, следует заставлять придерживаться веры, к которой они были принуждены и которую приняли, пусть не по своему выбору». Правда, недостатка в церковных законниках, требовавших аннулировать результаты насильственного крещения, не было, но по большей части торжествовал принцип: таинство крещения остается в силе, даже если человек принял его не по своей воле. Такова была и официальная точка зрения властей в Кастилии и Арагоне после погромов 1391 года. Эта точка зрения преобладала и в португальском обществе после того, как все живущие там евреи были принуждены креститься в 1497 году.

Эти волны крещений в странах Пиренейского полуострова породили религиозную и социальную путаницу, которая отразилась на всей истории этих стран в конце Средневековья — начале Нового времени. С одной стороны, от всех выкрестов, даже крещенных насильно, требовалась безукоризненная верность христианской вере. С другой стороны, исконно христианское общество, которое должно было принять их в свою среду, относилось к ним с недоверием и враждебностью и даже ущемляло их в правах по сравнению с остальными христианами. С самого начала в Кастилии и Арагоне проводилось различие между «исконными христианами», родословная которых была безупречно христианской, и «новыми христианами» еврейского происхождения, чья вера была сомнительна. Фольклор и социальная сатира породили новые клички, такие как мараны (исп. шаггапо — свинья), торнадисос (перевертыши) и др. Выкрестам приписывались стереотипные черты, шаржирующие еврейский облик. Несмотря на теологическое требование видеть в выкрестах полноценных христиан и их обязанность вести безупречный христианский образ жизни, они изначально считались особой группой, с представителей которой крещение не смыло типичных еврейских черт.

Первые дети Израилевы появились в Испании еще во времена раннего христианства. Их существование было тихим и мирным, пока в начале V века на Иберийский полуостров не вторглись вестготы. Поначалу, пока захватчики придерживались своей языческой веры, евреям жилось спокойно. Но уже в VI веке, после принятия католичества, поведение вестготов резко изменилось. Евреям больше не разрешалось занимать общественные должности. Запрещались публичные религиозные действия, следование традиции иудаизма, возник запрет на заключение браков между евреями и христианами. Положение ухудшилось в 616 году, при короле Сизебуте. Настоящий фанатик, он распорядился насильственно крестить еврейских детей. Взрослые совершали обряд крещения под страхом смерти. Мучения евреев закончились только в 711 году, когда одна из вестготских группировок призвала на помощь арабов и берберов из Северной Африки, которых впоследствии назвали маврами. Мавританским корпусом руководил генерал Тарик ибн Зияд (название Гибралтар происходит от его имени — «Скала Тарика»). Тарик вторгся на полуостров, и через четыре года в его руках была почти вся Испания.

В 755 году был провозглашен Кордовский халифат. Для евреев наступила эра мирного развития и процветания.

В Кордовском халифате и в других арабских государствах в Испании евреи добились значительных успехов в экономической и культурной области. Некоторые из них стали государственными деятелями. Одним из таких был Хасдей ибн Шапрут (915–970). Он занимался языкознанием и медициной. Халиф Абдурахман III назначил его своим советником по иностранным делам. В Гранаде жил знаменитый еврейский поэт Соломон ибн Габироль (1020–1058). Выдающимся поэтом, философом и врачом был Иегуда Галеви (1086–1142).

Постепенно укрепившись, христианские государства Испании начали отвоевывание страны, известное под названием Реконкиста. В XIII веке арабы были вытеснены из большей части Испании, в их руках осталась лишь незначительная территория в районе Гранады. Вначале в отношении евреев христиане проявляли веротерпимость. Они могли свободно жить в стране, не подвергаясь преследованиям.

Однако золотой век испанских евреев подходил к концу. Хотя евреи играли большую роль в экономической жизни страны, на них начались гонения. Им был дан выбор: крещение или смерть. Многие соглашались на христианский обряд, однако, несмотря на это, новообращенные не были приняты обществом. За крещеными евреями закрепилось название «мараны». На юге Италии массовые насильственные обращения в конце XIII века привели к полному исчезновению еврейского населения.

Может быть, этот пример впервые в истории евреев Европы показал, что массовое насильственное обращение не обязательно ведет к социальной и культурной ассимиляции евреев в христианском большинстве. Потомки выкрестов поколение за поколением сохраняли свой особый традиционный уклад, и их окружение постоянно подозревало, что они остаются верны религии своих отцов, что часто отвечало действительности. Вообще с религиозной точки зрения маранизм — уникальное явление. О чем немного ниже.

Однако, как показало время, эти волны насильственных действий в отношении евреев были только началом серьезных испытаний.

Испанская католическая церковь и инквизиция преследовали тех, кого они считали еретиками. Тысячи людей были брошены в тюрьмы, замучены и сожжены на кострах. Все это общедоступные исторические сведения. Но многие ли из нас знают, что была одна «особенная ересь», которую пыталась раскрыть и уничтожить испанская инквизиция?

Для понимания ситуации надо кое-что пояснить. Вопреки широко распространенному мнению, инквизиция — даже ставшая притчей во языцех испанская — поначалу «чисто евреями» не занималась. Ей и дела не было до евреев, пока они оставались евреями, то есть пока они не крестились. Еврейство влекло за собой массу жизненных сложностей, но суду инквизиции не подлежало. А вот когда еврей крестился, то есть становился полноправным испанцем, тут-то и поджидала его Зеленая Дама (так в Испании именовали инквизицию — по цвету мундиров). С этого самого момента евреев, как и других людей христианского вероисповедания, могли пытать и сжечь. Заметим, что тогда еще существовало формальное равенство. Это позднее, во второй половине XVI века ввели закон «о чистоте крови», так что даже еврейская бабушка становилась бедой. Это напоминает что-то из новейшей истории: чистота расы, проверка предков до четвертого колена, неполноценные народы…

За этими «католическими евреями», которых и называли маранами, вели особенно пристальное наблюдение — нет ли в их действиях какой-нибудь «ереси». «Еретические деяния» включали: отказ от употребления в пищу свинины, отказ работать в субботу, отказ надевать лучшую одежду по воскресеньям, соблюдение любых еврейских обрядов, чтение еврейских молитв, приготовление пищи по еврейскому обычаю, общение с некрещеными евреями и брачные связи маранов между собой.

В конце XIV века иудейская община оказалась под сильнейшим давлением. Выбирая между гибелью и насильственным крещением, многие выбрали второе, часто втайне оставаясь иудеями.

Мараны могли достигать высокого положения, но все равно были чужаками, «носителями зла», постоянно вызывали подозрение в вероотступничестве. Власть явно благоволила к тем, кто желал представить иудеев преступниками. Церковь стремилась увеличить свое влияние в стране, а король — пополнить казну. Начинается истерия ксенофобии, расходятся фантастические слухи: якобы мараны вместе с некрещеными евреями осуществляют убийства и «террористическую деятельность». Поражает современность формулировок! Ходили слухи о заговоре в Толедо в 1445 году: предполагались пороховые взрывы на улицах во время праздника; «видели», как евреи разбрасывали железные капканы. Обвиняли врачей и аптекарей в причинении смерти множеству христиан. Под видом конфискации имущества происходили грабежи. Толпу провоцировали на погромы.

Хотя церковные инквизиции существовали по всей Западной и Центральной Европе с XII по начало XIX столетия, инквизиция в Испании была необыкновенно жестокой и широкомасштабной.

Для обнаружения «скрытой преступной сущности» маранов в 1480 году был учрежден трибунал инквизиции, выполнявший политический заказ. Началась эпидемия доносительства. На кострах погибли около 30 ООО маранов, десятки тысяч умирали под пытками. Но было необходимо доказать наглядно злокозненность евреев, после чего можно было изгнать их из Испании. Иными словами, нужен был грандиозный спектакль.

В конце 1490 года шесть евреев и пять «новохристиан» были обвинены в намерении погубить христианство с помощью черной магии. Адвокаты шпионили за обвиняемыми и провоцировали их. Инквизиторы прилагали усилия, чтобы добиться впечатляющих признаний, но были равнодушны к фактам. Предполагаемая «жертва», без имени, тела и свидетелей, так и осталась фантомом. (Некоторые испанские историки до сих пор, кстати, утверждают, что «преступление» было реальным.) Приговор был вынесен 15 ноября 1491 года, обвиняемых сожгли на следующий день. Копии приговора разослали по всем городам. Врожденное злодейство евреев было юридически доказано.

Те, кто «обращался», заслуживали ненамного лучшего — другие католики обращались с ними, как с людьми второго сорта, и одно неверное движение могло привести их на костер.

В XV веке брак Изабеллы Кастильской и Фердинанда II Арагонского положил начало объединению Испании. Фанатичная католичка Изабелла пожелала сделать страну чисто христианской. Фердинанд и Изабелла как будто забыли, что их брак устроил еврей Авраам Сеньор, королевский казначей. Что крещеный еврей де Сантанель был канцлером Арагона, а Пабло де Санта-Мария — воспитателем наследного принца (который, к несчастью, умер слишком рано, а то как знать, как бы повернулось колесо истории).

Что министр финансов Ицхак Абраванель предлагал им фантастическую сумму — лишь бы они оставили евреев в покое. В это время инквизиция благодаря энтузиазму Торквемады приобрела еще большую силу и власть. Допросы, пытки и жар костров стали визитной карточкой Испании того времени. Но многие евреи не желали отрекаться от веры отцов, несмотря на страшную участь. И инквизиторы поставили евреев перед выбором: крещение или изгнание.

31 марта 1492 года их католические величества подписали эдикт об изгнании евреев из Испании, мотивированный «информацией от инквизиторов и от других лиц». «Депортированным» была предоставлена отсрочка в 4 месяца, чтобы ликвидировать дела и продать имущество; однако было запрещено вывозить деньги и драгоценности. Согласно этому эдикту, 2 августа 1492 года все евреи Испании обязаны были покинуть страну. В пути многие умерли от голода, истощения и отчаяния. Страну покинуло более 100 тысяч евреев (по другим источникам — более 300 тысяч). Хронисты едва затрагивают эту тему: немой страх царил в стране. Четырьмя годами позже один из испанских поэтов писал: «В этом королевстве больше не знают, что такое евреи…»

Итак, в 1492 году евреям надо было решать — либо бежать из страны, бросив все имущество (деньги, драгоценности, золото вывозить было запрещено), либо креститься. Если бежать, то куда? Благословенная Османская империя была далеко на востоке. Там евреев терпели, даже считали полезными, но туда еще надо было добраться. Близкие Алжир и Тунис станут турецкими только лет через тридцать. Марокко? Первых еврейских беженцев, высадившихся в Северной Африке, встретили плохо. И неудивительно. После гранадского разгрома ярость полыхала в сердцах мусульман. Арабские беженцы из Испании призывали местный «хезболлах» к священной войне с неверными. Бороться против испанцев у арабов не хватало стратегических сил, зато евреи — вот они, под рукой. Пострадали даже «свои» евреи, коренные, североафриканские. Что уж говорить о евреях «чужих», пришлых…

Из христианских же стран наибольшая надежда была на Португалию. И одна из еврейских дорог изгнания пролегла туда. Правил Португалией в то время король Жуан II, человек черствый и суровый, ценящий прежде всего экономические интересы, а не благотворительность и гуманистические ценности поздних эпох. Жуан разрешил остаться немногим евреям, в основном нужным специалистам и богачам (кому-то все же удалось кое-что спасти), а финансово несостоятельным и поэтому бесполезным было приказано убираться из Португалии куда глаза глядят — в течение восьми месяцев. Оставшихся продадут в рабство.

Восемь месяцев пролетели как миг, евреи так и не смогли никуда уехать — куда, собственно? Но тут, в который раз, вмешалось

Провидение. Наследный принц, единственный сын короля, внезапно скончался. Вслед за ним приказал долго жить и сам король.

На престол взошел томившийся доселе в тюрьме королевский племянник Мануэль. А этот Мануэль был поразительно удачлив. Он так и вошел в историю как Мануэль I Счастливый. При нем Португалия стала — ровно на одно поколение — великой мировой державой, повелительницей Востока. А почему? Может быть, и потому, что Мануэль проявил к несчастным беженцам добрые чувства. То ли тяжелая школа жизни в опале его так воспитала, то ли сам сообразил, что для великодержавных деяний требуются немалые людские ресурсы, которых в небольшой Португалии совсем мало. Так или иначе, евреям было разрешено остаться.

И все было бы ничего, да задумал Мануэль жениться, а выбор его был весьма ограничен религиозными критериями, его женой могла стать только инфанта испанского королевского дома. И с выбором королевской невесты случилось у евреев настоящее «еврейское счастье».

Изабелла Арагонская, как истинная наследница католических величеств, твердо заявила жениху, что нога ее не ступит в страну, где живут нехристи-евреи. Одним словом — либо евреи, либо испанская принцесса.

Мануэль оказался перед нелегкой дилеммой. С одной стороны, евреи ему были нужны. Колониальные владения росли, людей катастрофически не хватало, и в этих условиях предприимчивый и образованный народ был отнюдь не лишним. С другой стороны — столь блестящие династические перспективы… Нельзя ли найти компромисс? Мануэль вызвал к себе лидеров еврейской общины и предложил следующую сделку: евреи крестятся — так, для соблюдения внешнего приличия (то есть дома, господа, делайте что хотите), а он, Мануэль, за это обязуется в течение 20 лет инквизицию не вводить. А что потом? Потом видно будет. А если не согласятся? Ну, тогда — изгнание.

В общем, все вернулось на круги своя, от чего уехали, к тому и приехали… Хотя на этот раз вставшая перед евреями проблема выглядела менее фатальной. Кое-какой опыт имелся. Было совершенно ясно, что, допустим, в Турции евреям рады. Чтобы понять турецкий подход к проблеме, достаточно процитировать султана, сказавшего по поводу изгнания евреев из Испании примерно следующее: «И вы еще называете Фердинанда мудрым? Да ведь он разоряет свои владения и обогащает мои!» Часть беженцев из Испании успела к тому времени обосноваться в Турции, так что было кому помочь. Короче, можно было сказать «нет» португальскому королю с гораздо большей уверенностью, чем в свое время — испанскому.

И Мануэль услышал это самое «нет». Большинство евреев отказалось креститься и предпочло изгнание. Но король вовсе не хотел

отпускать евреев. Тех, кош не удалось окрестить добром, попытались окрестить силой. Хватали еврейских детей, отнимали от родителей, крестили. И тут Мануэль столкнулся с невероятным еврейским упорством. Дети убегали, взрослые умирали на дыбе — конечно, были и отрекшиеся, но добиться массового крещения так и не удалось. В конце концов Мануэль сдался и отпустил не пожелавших креститься в Турцию.

Однако вернемся в Португалию. Препятствий для брака Мануэля Счастливого больше не существовало, и он благополучно состоялся. На беду. На беду породнилась португальская династия с проклятым судьбой и евреями испанским королевским родом. Впрочем, сам Мануэль до тех несчастий не дожил.

После смерти Мануэля Счастливого для португальских маранов время шуток закончилось. Пришла инквизиция.

Начиная с 1536 года инквизиция вела яростную кампанию, жестокость которой постоянно возрастала. Несчастных преследовали в городах и деревнях, в лесах и горах. Запылали костры, в отчетах об аутодафе часто не указывается, что именно послужило причиной смертного приговора «новым христианам», с какой именно молитвой на устах они умирали… После сожжения 14 октября 1542 года двух десятков еретиков печально знаменитый инквизитор Лиссабона высоко оценил их мужество: «Ничто так не удивило меня, как зрелище того, что Господь вложил столько твердости в слабую плоть; дети присутствовали при сожжении своих родителей, а жены при казни своих мужей, но никто не кричал и не плакал; они прощались и благословляли друг друга, как если бы они расставались, чтобы встретиться на следующий день».

Евреи снова были вынуждены бежать, что называется, куда глаза глядят. Те, у кого на бегство не было денег или энергии, забивались в самые дикие и укромные уголки Португалии, где остатки маранизма сохранились вплоть до нашего времени. В списке кандидатов на «куда глаза глядят» оказались Нидерланды, тогдашний очаг европейской свободы, и другие протестантские страны, территории Южной Америки. Там беженцы мараны здорово подняли экономику, например, наладив производство сахара в торговых масштабах.

Что касается религии маранов, то за маскирующим иудейское содержание христианским фасадом, который отныне был неизбежен, она постепенно изменялась вплоть до своеобразного синкретизма, названного их историком Сесилом Ротом «маранской религией». Рот сообщает нам, что некоторые тайные иудеи Португалии в конце концов сохранили от иудаизма только веру в то, что спасение (понимаемое на христианский манер) возможно, если соблюдать Закон Моисея, а не Закон Христа, и что у них были свои собственные святые, «святая Есфирь» или «святой Товит» (в ортодоксальном иудаизме нет и не может быть понятия, равного христианскому «святому»). Теология большинства из них не была столь синкретической, но, вынужденные подражать христианскому образу жизни, все мараны должны были отказаться от очевидных знаков и осязаемых проявлений иудаизма, в первую очередь от обрезания — самые упорные делали себе обрезание на смертном одре, — а также от еврейских книг. В качестве священной книги им оставалась доступной только христианская Библия; они отбрасывали Новый Завет, но внимательно читали апокрифы, а некоторые даже находили там оправдание своему вероотступничеству, своего рода карт-бланш на демонстративное почитание иностранных богов при том, что в глубине своего сердца они хранили верность Богу Израиля.

В самом деле, в отличие от своих испанских предшественников XV века, португальские мараны очень точно соблюдали все обряды католицизма, ходили к мессе и исповедовались, так что с полным правом они могли хвалиться, что ведут «очень христианский образ жизни». Они так сильно прониклись этим образом жизни, что в дальнейшем, оказавшись в протестантских Нидерландах, открыли свою тайную приверженность иудаизму, только когда возникла угроза, что их вышлют как католиков. Их маскировка была достаточно совершенна для того, чтобы Йосель Росгеймский, «регент» евреев Германии, в 1536 году посетивший Антверпен, бывший крупным центром маранов, смог написать: «Это страна, в которой нет евреев».

Каким же образом передавались из поколения в поколение традиции маранов? Разумеется, не могло быть и речи об откровенности с раннего детства, когда дети еще не умеют держать язык за зубами. Чаще всего это происходило в отрочестве, и даже, по-видимому, обряд Бар Мицва (религиозной зрелости) превратился в своего рода мистическое посвящение. Обычно руководила этим обрядом мать семейства. В общем, тайный иудаизм часто сохранялся благодаря именно женщинам, которые в конце концов станут настоящими sacerdotisas (священнослужительницами), последними маранами XX века.

Но в то же время маранизм сохранялся благодаря не только этой тайной верности экзальтированных мистиков и женщин, но вследствие разумного выбора молодых людей и зрелых мужчин, чьи протесты он выражал или чьи сомнения он отражал. Их происхождение было крайне смешанным, а иногда среди них даже попадались потомственные христиане. Это нам известно благодаря архивам инквизиций, которая заботилась о том, чтобы как можно точнее установить генеалогию обвиняемых. О том же свидетельствует и традиция маранов, почитающих память мучеников, таких как францисканский монах Диогу де Ассунсау, сожженный в 1603 году, среди предков которого был только один еврей, или верховный судья Жиль Вас Бугалью, потомственный христианин, примкнувший к мессианской секте и сожженный в 1551 году. Маранизм мог возродиться и распространяться среди новообращенных христиан чистого происхождения самыми различными путями: являясь свидетельством верности у одних, он мог выражать конфликт поколений у других, когда обратившийся в иудаизм сын противопоставлял себя преданным христианству близким.

При чтении знаменитой биографии Уриэля да Косты именно так выглядит история его жизни. Он покинул христианскую семью в Португалии, чтобы стать иудеем в Амстердаме, затем погрузился в какую-то разновидность поклонения природе и покончил жизнь самоубийством. В конце своей биографии он задает себе вопрос: «Какой дьявол толкнул меня к иудеям?»

Неуверенность и печаль маранов выражались и в частых мессианских движениях, в попытках здесь и сейчас исправить невыносимое положение вещей, что не могло не привести к появлению различных лжемессий, пророков, авантюристов и прочих странных личностей, но это уже другая история.

Если положение маранов могло способствовать мечтам такового рода, то оно было еще более благоприятно для духа коммерческого авантюризма. На протяжении XVI века предприимчивые португальские «люди коммерции» распространяются по всем частям известного тогда мира и в качестве пионеров развивающегося капитализма ткут сеть новых торговых отношений. Они покидают родину отнюдь не только для того, чтобы спастись от инквизиции и иметь возможность мирно исповедовать иудаизм, как это представляет наивная историография. Но было бы столь же ошибочным в процессе изучения их морских путешествий и предприятий абстрагироваться от их положения и пренебрегать их верой, к чему иногда бывает склонной в наши дни слишком изысканная ученость. В конце концов, коммерция различными обходными путями могла способствовать сохранению веры — безусловно, в весьма смягченной форме — в сердцах многих крупных экспортеров и торговцев. Прежде всего не следует забывать, какую роль в коммерческой жизни прошлого играли родственные и клановые связи. Быть мараном — это также означало быть включенным в большое тайное общество защиты и взаимопомощи. Возвращение позднее, в Салониках или Амстердаме, к открытому исповеданию иудаизма означало вступление в члены могущественного коммерческого консорциума, так что эта естественная натурализация могла вызывать замечательное религиозное возрождение.

В 1773 году энергичный реформатор Португалии маркиз де Помбал одним росчерком пера отменил все юридические различия между новыми и старыми христианами. (Здесь нельзя не вспомнить легендарную историю, связанную с этим: «…Король Португалии Жузе I приказал, чтобы любой португалец, имеющий хоть какие-то родственные связи с евреями, носил желтую шляпу. Через несколько дней маркиз де Помбал появился при дворе, держа в руках три таких шляпы. Удивленный король спросил: „Что вы хотите делать со всем этим?“ Помбал ответил, что он намерен исполнять приказ короля. „Но, — спросил король, — зачем вам три шляпы?“ — „Одна из них предназначена для меня самого, — ответил маркиз, — другая для великого инквизитора, а третья на случай, если Ваше Величество пожелает покрыть голову“».). Инквизиция потеряла свою основную цель, стала быстро клониться к упадку и была упразднена в 1821 году. Но религия маранов от этого не исчезла. Она продолжала влачить свое темное существование, сочетая публичное соблюдение христианских обрядов с тайным исповеданием иудаизма. В то время как на всем протяжении XIX века евреи за Пиренеями считали, что на Иберийском полуострове исчезли все следы иудаизма, португальские мараны, со своей стороны, были уверены, что они остались последними и единственными евреями в мире.

Их открыли заново в XX веке после Первой мировой войны и тогда узнали, что они делились на две группы в некотором соответствии с ситуацией, сложившейся со времен Средневековья: одни, верные христиане, которых, однако, все остальное население считало евреями; другие, менее многочисленные, сами считали себя таковыми. Под воздействием своих старинных священных обязанностей они продолжали соблюдать некоторые еврейские праздники, читали по-португальски древние молитвы и отвергали за закрытыми дверями того же самого Христа, чью божественность они славили в церквях. Всего их насчитывалось несколько тысяч, они жили в отдаленных районах Северной Португалии.


Тайна еврейского принца

Словно из тумана встает перед нами фигура маленького странного человека по имени Давид Реубени (Реувени). Кем он был? Мудрецом: или невеждой?

Откуда пришел? Куда намеревался идти?

Бесчисленное множество вопросов роятся, не находя ответа…

Рабби Биньямин Хамбургер. Лжемессии и их противники

Пора сообщить любопытствующему читателю, о ком пойдет речь и что это за августейшая особа подозрительного происхождения. Герой нашей истории — «еврейский принц» Давид Реубени, вернее, человек, называвший себя Давидом Реубени, братом царя Иудейского государства в Аравии. Авантюрист или мессия, самозванец или герой? Сомнений нет только в одном — это действительно одна из самых загадочных фигур позднего Средневековья.

Речь идет о вожде, который потерпел поражение. И не потому, что был плох, а потому, что, возможно, был слишком хорош.

Давид Реубени на протяжении своей недолгой жизни проявил себя талантливым мастером политической интриги (обманывал Папу Римского и христианских королей), стал прасионистом, мечтающим переселить евреев в Палестину, создать в Земле обетованной государство, научить народ Книги хлебопашеству и скотоводству, вырвать евреев из скученности гетто в открытость истории. Словом, не Давид Реубени, а Теодор Герцль XVI века.

Что на самом деле хотел совершить этот авантюрист (и авантюрист ли), неизвестно. Был ли он таким, каким его изображает традиция, — совестливым политиканом, правдивым лгуном, не аморалистом, но имморалистом? Бог весть. Но ради создания еврейского государства он был готов на ложь и союз с самым непримиримым врагом еврейства — императором Священной Римской империи Карлом V.

Пожалуй, только в русской и южнославянской истории было столько самозванцев, сколько их было в истории еврейского народа. Но феномен самозванства в еврейской истории как-то более дерзок, опасен и авантюрен: еврейские самозванцы — и Саббатай Цви, и Франк, и Леммляйн, и Реубени — играли, по большому счету, с самим Всевышним, не меньше.

Стоит сказать, что исторический фон благоприятствовал появлению таких фигур и всплеску мессианских настроений. Униженное положение евреев, отсутствие центральной силы, способной объединить разбросанные по всему миру общины Израиля, преследования и бедствия, с одной стороны, и страстное желание освобождения, с другой, подготовили почву для новых событий. Поиски выхода из бедственного положения иногда шли в чисто духовной сфере, в других же случаях приобретали характер национального движения, сопровождавшегося серьезными эксцессами.

Постоянно ожидая призыва вновь собраться в своей стране, евреи не пытались пустить корни ни в одной земле. Сколько раз слухи о чудесах и знамениях заставляли чаще биться их сердца.

Сразу же после погромов 1391 года в Испании евреи стали выражать надежду на то, что постигшие их бедствия — начало катаклизма, который по традиции должен предшествовать приходу мессии. Евреи и мараны видели в падении (1453) Константинополя — «греховного града», беззаконного христианского Второго Рима — не только возмездие христианам, но также одно из знамений грядущего искупления.

В конце XV века среди маранов распространился слух о том, что час спасения близок. То здесь, то там появлялись люди, предвещавшие явление мессии.

В тот же период — с открытием Америки и с усилением могущества Оттоманской империи, наводившей страх на весь христианский мир, — в Европе начали вновь распространяться слухи о легендарных «десяти коленах Израилевых». Сведения об их местонахождении и об их мощи и готовности прийти на помощь еврейскому народу в рассеянии воспламеняли воображение европейских евреев.

Еврейские источники IX–XII веков на иврите и прочие еврейские источники отражают народные верования евреев в будущее возвращение десяти колен, история которых основывалась на II Книге Царств и апокрифической книге Ездры. В середине

XII столетия так называемое «Послание Иоанна Пресвитера» способствовало распространению в христианском мире легенды о десяти коленах. Бесчисленные источники на латыни и разговорных языках, от Сицилии до Швеции, излагали легенду об Иоанне Пресвитере, мифическом христианском короле в Индии. Вместе с этой легендой зародилась идея, что десять колен создали могущественное государство на Востоке.

Первоначально история десяти колен была связана с легендой о потерянном еврейском царстве где-то за рекою Саббатион, или Самбатион, которую нельзя перейти и которая прекращала течь только в субботу, когда евреи не могли совершать большие переходы. После прихода мессии Бог должен был остановить течение реки, и евреи тогда смогли бы преодолеть преграду и отомстить тем, кто угнетает их собратьев. Начиная с IX века на Западе постоянно обнаруживались мнимые посланцы десяти колен, последним из которых и был загадочный Давид Реубени.

Загадочен не факт появления очередного претендента на роль мессии, а масштаб личности Давида Реубении масштаб его политических амбиций.

Даже для специалистов по вопросам еврейского Средневековья Давид Реубени остался загадкой. Что уж говорить о современниках «еврейского принца»! Его история, внимательно прочитанная, рождает такое количество вопросов, что сравниться в таинственности с нею может разве что знаменитый Каспар Хаузер (живший в конце XIX века найденыш из Нюрнберга, известный своей таинственной судьбой). Вообще, параллели с «загадкой XIX века» в сюжете с Давидом Реубени напрашиваются постоянно — до какого-то момента.

Давид Реубени родился, как он сам утверждал, в Хайдаре, в центре Аравии в 1490 году.

Оставив Хайдар 8 декабря 1522 года, Давид отправился в Нубию. Везде он рассказывал о больших еврейских царствах на Востоке, имея в виду еврейское царство в Кочине, которое привлекало тогда внимание в связи с завоеванием португальцами области Гоа.

Весной 1523 года этот невысокий щуплый человечек только что не на осле путешествовал по Палестине, распространяя свои идеи, а в феврале следующего года прибыл в Венецию. И в 1524 году по христианскому летоисчислению (по еврейскому календарю шел 5284 год) среди венецианских евреев распространяются удивительные слухи. Оказывается, не все евреи влачат жалкое и угнетенное существование. Потомки некоторых из исчезнувших десяти колен Израилевых свободно живут в достатке далеко на Востоке. И их существование омрачено лишь тоской о Святой земле и разрушенном Храме…

После смерти царя Соломона единая Иудея распалась на две части: южное царство, собственно Иудея со столицей в Иерусалиме, в основном населялось коленами Иегуды и Биньямина, в нем сохранялась династия потомков Давида, и северное царство, или Израиль. Традиционно считается, что его населяли остальные десять колен, однако достаточно взглянуть на карту, чтобы убедиться, что это не совсем так. Например, удел колена Шимона был к югу от удела Йегуды и никак не мог попадать в северное царство. Основную роль в северном царстве играли колена Эфраима и Менаше, считавшиеся потомками патриарха Иосифа. В 722 году до н. э. северное Самарийское, или Израильское, царство было завоевано Ассирией, по обычаям того времени десять колен были изгнаны в Ассирию, а на их территорию переселены другие племена. И вот следы плененных десяти колен полностью теряются.

Противопоставление северной и южной традиции имеет большое значение как в научной библеистике (например, различают диалект северного и южного царств в библейском иврите; иудейский монотеизм считается более чистым^чем израильский), так и в еврейской раввинистической традиции. Иегуда и Иосиф выступают как два каббалистических символа, представляющие две стороны иудаизма, два разных подхода к отношению с Богом и организации еврейской общины и царства. Например, считается, что приходу мессии, царя из рода Давида, будет предшествовать приход другого мессии из рода Иосифа, который окажется не столько царем, сколько чем-то вроде властителя дум и неформального лидера. Даже противопоставление понятий «иудей» и «еврей» (или «израильтянин») мыслится как отголосок различия Иосифа и Иегуды. В соединении этих двух сторон, Иосифа и Иегуды — Израиля и Иудеи, и должны осуществиться библейские пророчества и миссия евреев. Поэтому неудивительно, что еврейских мудрецов волновал вопрос о судьбе пропавших колен. Рабби Акива полагал, что десять колен ассимилировались и исчезли навсегда. Это, однако, не было мнением большинства еврейских мудрецов.

Поводом для оживления в XVI веке этой старинной еврейской легенды послужило появление нашего героя, странного, но, видимо, очень харизматичного человека. Он представлялся посланником десяти исчезнувших колен, потомком царского рода из колена Реувена. Еврейский принц — так его назвали. То, что он рассказывал венецианским евреям, повергало тех в восторг и изумление. Видимо, не зря все эти годы помнили евреи о своих собратьях, не зря говорили об их благоденствии. Все эти рассказы подтвердил посланник. Он говорил исключительно на святом языке, называл себя Давидом Реубени и рассказывал, что приехал из страны Хавор, великого царства колен Реувена, Гада и половины колена Менаше. Еврейское царство сильно, а народ многочисленен, храбр и опытен в воинском искусстве. Этот еврей строго соблюдал все заповеди, много постился. При этом он, как и положено брату царя, носил дорогие одежды. Сам же прибывший именовал себя не просто послом, но родным братом еврейского короля Иосефа, имевшего под своим началом армию в триста тысяч опытных в воинском искусстве мужей.

Что же касается цели посланца, то прибыл он не только к своим собратьям — европейским евреям, — но и к христианским владыкам, дабы склонить последних к военному союзу против ислама. Ни больше ни меньше. По утверждению Реубени, ислам будет атакован с двух направлений одновременно, с востока и с запада, и неизбежно падет. Тогда, наконец, придет долгожданная свобода на Святую землю. И изгнанники вернутся туда, заживут в своей стране, в мире и благоденствии. И возведен будет Третий Храм в Иерусалиме.

Помощниками, приближенными и «первыми лицами» царственной особы в Венеции стали два еврея — купец Феличе и художник Моше. Через них Давид Реубени и сообщил, что является представителем таинственных восточных евреев и имеет от них миссию к папе Клименту VII.

Конечно, далеко не все венецианские евреи приняли слова Реубени за правду. Некоторые считали его самозванцем, хотя и не говорили об этом открыто, ведь большинство приняло посланца «еврейской царской фамилии» с восторгом. Для них он был олицетворением надежды на конец униженной и полной невзгод жизни, конца изгнания. И это понятно — ведь основную массу венецианских евреев составляли изгнанники из Испании. Сефардские евреи жили надеждой — надеждой на возвращение в Эрец-Исраэль, надеждой на новую, совершенно иную жизнь. Понятно, что еврейскому принцу оказывался всевозможный почет. Он же, судя по всем дошедшим до нас источникам, добросовестно стремился к выполнению возложенной на него миссии — заключению союза с представителями христианских властей.

«Еврейский принц» отправился в Рим, как полагается, с должной помпой. Объявленный посланцем великого царя, на белом коне, в сопровождении самых уважаемых молодых венецианских евреев, он вскоре прибыл туда. Реубени добился аудиенции у кардинала Джулио и у духовного лидера всего христианского мира папы Климента VII. Папа его принял достаточно благосклонно.

Реубени привез с собой письма португальских капитанов, подтверждающих его рассказы. Португальский посланник Мигуэль да Сильва сообщил своему двору о возможности использования миссии Реубени, для того чтобы приобрести союзников в борьбе против султана Селима, завоевавшего в 1521 году Египет и отстранившего португальцев от торговли пряностями. В папском дворце Реубени скорее всего поведал свою историю, рассказал о еврейском царстве в Аравии, царем которого является его брат Иосеф. Он утверждал, что является послом еврейского монарха, у которого есть большое войско, которое готово выступить против турок и, несомненно, сумеет их разбить и освободить Палестину. Также, разумеется, не могли не обсуждаться все те же планы атаки на ислам с двух сторон. Известно, что аудиенция продолжалась долго и закончилась тем, что посол далекого еврейского царства был римским понтификом принят благосклонно.

Папа не взял на себя ответственность повлиять на властителей Франции и Германии, однако согласился попросить португальского короля принять Давида Реубени. Он получил от папы разрешение посетить Португалию и рекомендательные письма к португальскому королю. (В то время без специального разрешения ни один еврей не имел права ступить на землю Португальского королевства.)

Поскольку папа не мог оказать такой почет самозванцу, то теперь умолкли даже самые ярые скептики из еврейских общин. Оставалось поверить — да, Давид Реубени действительно тот, за кого себя выдает.

То, что большинство евреев легко ему поверили, не особенно удивляет: его принял христианский первосвященник, а в народной памяти все-таки было живо сказание о существовании затерянных колен Израилевых и не умирала мечта о Земле обетованной.

Удивление вызывает легковерие папы. Но и этому можно найти объяснение: началась эпоха Великих географических открытий, и то, что считали фантазией, обернулось реальностью; на картах появлялись новые страны и неведомые прежде народности.

Климент VII дал Реубени рекомендательное письмо португальскому королю Жуану III. И в полном соответствии со своими планами Давид Реубени выезжает в Португалию.

Кстати, денег на поездку в Португалию «инфант» добыл своими повествованиями. Он покорил ими богатых членов еврейской общины: наследников Ехиеля из Пизы, Бенвениду Абарбанель, жену Самуила Абарбанеля — и на их средства отправился в Альмерию, в резиденцию португальского короля Жуана III.

Там Давид был принят с большим почетом. Португальский монарх благосклонно принимает посланника и с интересом выслушивает его планы относительно совместной с евреями борьбы против победоносно шествующего ислама. Почему бы и нет? Тем более что актуальный и болезненный вопрос — преследование португальскими властями евреев и насильственная христианизация последних, — казалось, нисколько не интересовал посланца еврейского короля. Король пообещал отправить корабли к Земле Израиля и помочь королю Иосефу в его войне с турками.

Но все же момент был не совсем удачный — король в это время преследовал маранов. А среди маранов появление Давида породило большие надежды. И чрезмерно бурный прием, оказанный еврейскому принцу португальскими маранами, был тем единственным камнем преткновения, который осложнял визит Реубени в Португалию. Такой прием показал португальским властям, что «новые христиане», как называли насильно обращенных в Испании и Португалии, в большинстве своем остались верными прежней вере. И что посланник еврейского короля значит для них куда больше, нежели лояльность короля португальского, несмотря на его кажущуюся холодность по отношению к бывшим единоверцам.

Энтузиазм португальских маранов имел своим следствием важное для дальнейшей судьбы Давида Реубени событие. Среди португальских маранов было немало людей, сделавших заметную, порой блистательную карьеру. Ничего, впрочем, удивительного. Достаточно вспомнить высокий образовательный и культурный уровень евреев, живших на Пиренейском полуострове до начала христианских гонений, их традиционную близость к королевским дворам. И, разумеется, волнения, связанные с кратким пребыванием в Лиссабоне еврейского принца, в первую очередь коснулись именно этих придворных кругов, непосредственно встречавшихся с Реубени.

Его харизма наряду с мессианскими предсказаниями привлекли к нему среди прочих внимание некоего Диего Переса. Встреча с Давидом Реубени изменила полностью судьбу последнего. Диего Шломо Молхо, молодой португальский маран, занимал высокий пост при королевском Кабинете министров. По другой версии, он занимал должность личного секретаря при дворе его короля, его называли преподобный Диего Перес. Он происходил из семьи насильственно крещенных «анусим» — маранов. После встречи с Реубени Диего решает навсегда связать судьбу с еврейским народом. Он вернулся к вере отцов, отрекся от христианства, от навязанной его семье чужой веры. А значит, от карьеры и богатства. Но это еще не все, потому что таким поступком он поставил под угрозу свою жизнь, поскольку обращение христианина в иудаизм каралось смертью. Бывший личный секретарь короля принимает еврейское имя Шломо (Соломон) Молхо. Теперь он мог, не скрываясь, соблюдать заповеди Торы.

Среди португальских маранов начались волнения, многие из них восстали с оружием. Это случилось близ Бадахоза. Король, узнавший, что один из высокопоставленных царедворцев стал евреем и покинул Португалию, обвинил во всем Давида и повелел ему немедленно выехать из страны. И тот уехал в Италию. Молхо едет вслед за еврейским принцем, которого отныне считает своим сюзереном.

Хотя король приказал еврейскому послу покинуть Португалию, однако он не отверг с порога его предложений. А Давид Реубени, почувствовав, что португальские власти стали относиться к нему с подозрением, отправился в Авиньон, где представил свои просьбы папскому суду, а потом вернулся в Италию, в Милан, где встретился с Молхо. Его активность испугала Реубени, и он уехал из Милана. Молхо же между 1525 и 1532 годами (еще по одной версии, именно в 1529 году) поехал в Турцию и Палестину, впервые в жизни посетил Иерусалим, Хеброн, Сафед. В Сафеде он общается с каббалистами. Под воздействием мистических знаний каббалы Молхо окончательно убеждается в том, что призван помочь Давиду Реубени в выполнении его миссии. По мнению некоторых историков, Шломо Молхо стал соперником Давида Реубени и захотел сделаться мессией сам.

В 1530 году, не обращая внимания на грозящую ему опасность, Шломо Молхо прибыл в католическую Италию. И хотя инквизиция видела в нем христианина-вероотступника, он, ничего не боясь, проповедовал во многих городах Италии грядущее избавление Израиля.

Приехав в Рим, Шломо Молхо начал предсказывать. Этими пророчествами он вскоре прославился. В частности известно, что он точно предсказал разлив Тибра и наводнение, происшедшее в 1530 году, комету, появившуюся в 1531 году, и таким образом завоевал авторитет. Молхо приобрел влияние на кардиналов и даже на самого римского понтифика. Папа Климент VII взял его под тайное покровительство.

Молхо приехал в Венецию и там снова встретился с Давидом Реубени. В 1532 году Реубени вместе с Молхо отправились к императору Карлу V с тем, чтобы уговорить его начать войну за освобождение Святой земли.

Можно предположить, что португальский король по размышлении решил воздержаться от участия в новом крестовом походе с такими странными союзниками, как воины загадочного еврейского короля с далекого Востока. Что же касается императора, то и он принял посланцев недоверчиво. В Регенсбурге они встретились с влиятельным «придворным евреем» Иосельманом из Росгейма, который предупредил их, что не следует затрагивать еврейский вопрос в Германии. Но наши герои не вняли предупреждению и настояли на своем.

Миссия Реубени и Молхо закончилась трагически — император приказал арестовать обоих. Их привезли к Карлу в Мантую, где предали суду. Правда, ни Давида Реубени, ни его спутника не обвиняли ни в самозванстве, ни в попытках какой-либо подрывной деятельности. Обвинения оказались куда проще, но — увы! — действеннее. Формально Шломо Молхо был обвинен в отступничестве от христианства и сожжен на костре.

Так как Давид Реубени никогда не считался христианином, он не подлежал суду инквизиции.

Героическая смерть Шломо Молхо произвела на современников — как евреев, так и христиан — колоссальное впечатление.

Что же касается Давида Реубени, «еврейского принца», то дальнейшая его судьба неизвестна. Как утверждает один из его знаменитых современников — раввин Иосеф Каро, автор свода законов «Шульхан Арух», — Реубени был отвезен в Испанию и помещен в тюрьму инквизиционного трибунала, где, видимо, и скончался.

Но действительно ли он умер в испанской темнице? Или был выслан из Европы в те самые края, откуда — как он сам говорил — прибыл со своей невероятной миссией, и умер в Аравии? Никто ничего о нем не знает. Эта странная личность, взбаламутившая умы и христиан, и евреев Европы, словно растворилась в том самом тумане, о котором писал Биньямин Хамбургер.

Но что же в действительности крылось за этой нелепой, на современный взгляд, сказочкой о еврейском царстве на Востоке? Кем в действительности был (или мог быть) маленький человек по имени Давид Реубени? Чего в действительности он хотел?

Его миссия, прерванная внезапным арестом и казнью ближайшего сподвижника Шломо Молхо, осталась невыполненной. Да она, наверное, и не могла быть выполнена. Ведь Реубени появился в Европе как странный посланник странного еврейского короля с предложением к европейским государям о совместной борьбе против мусульман.

На протяжении столетий историки обращались к этой странной фигуре, пытаясь дать сколько-нибудь убедительные объяснения поведению «еврейского принца». И немедленно сталкивались с непреодолимыми трудностями. Кто он такой? Откуда явился и куда исчез?

Мы сегодня прекрасно знаем, что в Средневековье никакого еврейского царства за рекой Самбатион, где-то в пустынях Аравийского полуострова, не существовало. Да и в другие времена, к сожалению, евреи — где бы они ни находились и к потомкам какого бы колена Израилева ни относили себя, лишены были собственной государственности — вплоть до XX века. Поэтому первый ответ на вопрос: «Кем был Давид Реубени?» напрашивается сам собою — самозванцем. Так что усилия историков были направлены лишь на то, чтобы ответить: из каких реальных, а не легендарных земель пришел этот самозванец и каково его действительное происхождение?

На основе путевых заметок Реубени и материалов историков известный чешский еврейский писатель-сионист Макс Брод в 1925 году написал роман «Реубени, князь иудейский», в котором предположил, что Реубени родился в религиозной еврейской семье в пражском гетто. По его версии выходит, что пражский еврей, юноша по имени Давид, предпринимает свою знаменитую трагическую миссию ради пробуждения еврейского народа. Он выдает себя за посланца несуществующего царства, пытается ввести в обман европейских королей и самого Папу Римского лишь для того, чтобы собрать и вооружить еврейское войско. С этим войском Давид надеялся отвоевать у турков Палестину и восстановить царство со столицей в Иерусалиме.

На первый взгляд, эта гипотеза вполне убедительна, и прочие исследователи — как профессиональные историки, так и писатели — в той или иной степени повторяют это объяснение. Варьируются лишь конкретные обстоятельства рождения, но не мотивы и не цель деятельности Давида Реубени.

О том же как будто свидетельствуют и некоторые из знаменитых современников странного человека. Так, автор свода еврейских законов «Шульхан Арух» Иосеф Каро был свидетелем некоторых эпизодов загадочной эпопеи, в частности трагической гибели Шломо Молхо. Позже он написал в своих воспоминаниях об этом событии: «Император предложил ему отвергнуть веру и вновь обратиться в христианство. Однако сей мученик отказался сделать это. Он прославил Всевышнего мученической смертью…» И далее Каро с разочарованием пишет о Давиде Реубени, что тот не был удостоен столь высокой чести и канул в забвение. Нам же кажется, что император не осмелился предать смерти Давида Реубени, поскольку по-прежнему считал его еврейским принцем, то есть нисколько не сомневался в истинности всего сообщенного им.

Что же до спутника еврейского принца, Шломо Молхо, здесь император считал себя вправе покарать за отступничество. Ибо речь шла не просто о христианине, обратившемся в иудаизм, но и о высоком должностном лице при португальском дворе (формально Португалия была вассалом империи). А что значит отступничество подобного чиновника и переход его не только в иную веру, но и, фактически, на службу к иному государю? Ни больше ни меньше чем государственная измена.

Все происшедшее куда больше напоминает чисто политическое преследование за мнимую (или реальную) государственную измену. Тем более, что в документах подчеркивается известное равнодушие Давида Реубени к религиозным проблемам европейских евреев. Так, например, посетив португальского короля, он ни разу не заговорил о преследовании португальских маранов. И в других случаях, даже когда к нему обращались с просьбами о заступничестве, никогда еврейский принц не выступал просителем за единоверцев. На первый взгляд — странность, которая опять-таки может быть объяснена и гипотезой «самозванства» — самозванец не хотел лишний раз вызывать недовольство тех, с кем имел дело.

Можно, правда, объяснить это и другим. Поведение Давида Реубени, на взгляд еврейской историографии, вполне соответствует поведению еврея, не подвергавшегося религиозным гонениям и не очень ясно себе представляющего их суть. Он — еврейский дипломат и еврейский воин, ему может казаться странной беспомощность европейских единоверцев… Это немного напоминает отношение современного нормального израильтянина к проявлениям антисемитизма в странах диаспоры.

Ни в одной еврейской хронике того времени мы не обнаружим обвинений в адрес Давида Реубени. Только сожаления о неудавшейся миссии. Для евреев XVI века он был тем, кем представлялся: послом короля Иосефа, даже братом последнего, принцем из колена Реубена, воином и дипломатом. Конечно, это не может служить в наших глазах подтверждением истинности его фантастической (с нашей точки зрения) биографии. Учитывая то, о чем мы говорили в первой части очерка — эсхатологические настроения евреев, — можно было бы именно на эти настроения списать их чрезмерную доверчивость. В конце концов, народ жил в атмосфере постоянных притеснений, гонений, погромов и наветов. Удивительно ли столь жадное внимание к слухам о возможном избавлении? И легковерие. Заметим лишь, что среди евреев были не только легковерные экзальтированные романтики, но и вполне трезвые и образованные люди, например уже упоминавшийся раввин Иосеф Каро. Однако и он, и другие раввины отнюдь не ставили под сомнение сообщенные Давидом сведения о нем самом и о еврейском царстве. В худшем случае они просто обходили этот вопрос стороною, сосредоточив свое внимание на неудачах, проистекавших из личных качеств посланника. Ни слова осуждения не вырвалось в адрес Шломо Молхо, а ведь он постоянно подтверждал правоту Реубени!

Но это еврейские источники. Может быть, христианские в данном случае оказались критичнее?

Итак, вскоре после своего появления в Венеции Давид Реубени приезжает в Рим. Вслед за тем он удостаивается аудиенции у римского папы. Результат свидания? Давид Реубени получает рекомендации к королю Португалии Жуану. Иными словами, римский первосвященник подтвердил полномочия еврейского принца. Обман? Самообман? Политическая интрига? Трудно сказать…

Римский престол в это время занимал Климент VII. Известен он, действительно, невероятным количеством интриг. К слову, Климент патронировал знаменитого Никколо Макиавелли, чей «Государь» вызвал восхищение римского первосвященника. Если бы Давид Реубени был самозванцем, думается, что столь опытный в интригах и политических обманах человек, каким был тогдашний Папа Римский, легко раскусил бы его. Но уж никак не клюнул бы на сказку о еврейском царстве и не стал бы покрывать своим авторитетом вымысел незнакомца еврея. Конечно, вполне возможно предположить, что Климент VII задумал какую-то интригу, используя неожиданно появившегося самозванца. Но мы ничего не можем сказать по этому поводу хотя бы потому, что даже после окончания этой истории никто из европейских государей, так или иначе причастных к ней, даже не подумал обвинить папу в интригантстве с помощью «еврейского принца».

Можно было бы повторить все это в отношении и короля Жуана, и императора Карла. Закончим же рассуждения таким выводом: никто из европейских политиков, встречавшихся с Давидом Реубени, никто из еврейских раввинов того времени, никто из ученых и христианских богословов ни разу не высказал ни малейших сомнений в достоверности сведений, им сообщенных. Сомневались в целесообразности предлагаемого ими союза — да, подозревали в том, что политические соперники хотели воспользоваться им — тоже да, но не более. Это если говорить о королях и христианских священнослужителях. Что же касается раввинов, то между ними иногда возникали споры — считать ли Давида Реубени мессией или же избавителем.

Конечно, мы не должны забывать об известной доле наивности тогдашних европейцев, о наивности, связанной, в первую очередь, с неполными знаниями относительно далеких земель. Но, с другой стороны, это все-таки XVI век, эпоха, существенно расширившая границы мира. Так что одной лишь географической наивностью нельзя объяснить доверчивость людей, встречавшихся с посланцем короля Иосефа.

А что он сам думал о себе? До нынешних историков дошли записи Давида, сделанные им на древнееврейском языке во время пребывания в императорской тюрьме, своего рода дневник. Путевые записки Реубени сохранились в рукописи в Бодлеане. Отрывки из них были опубликованы Грецом в третьем издании его «Истории» (том 9). И вновь загадка. Невозможно представить себе, чтобы человек настолько стремился мистифицировать не только своих современников, но и отдаленных потомков. Но факт остается фактом: Реубени не оставил в своем дневнике ни единого слова, позволяющего считать его авантюристом и самозванцем. Профессор Шломо Этингер писал по поводу этого: «Со страниц дневника Давида Реубени предстает образ возвышенной романтичной личности, сурового и мужественного человека».

Вот и выходит, что как ни пытайся, а приходится признать следующее:

1. Ни один из современников не заподозрил Давида Реубени в том, что он самозванец, включая как евреев, так и христиан.

2. Ни один документ не позволяет установить, хотя бы приблизительно, откуда он родом — за исключением его собственных слов о еврейском царстве.

3. Ни один документ не позволяет установить, откуда он прибыл в Европу — за исключением, опять-таки, его собственных утверждений.

4. Наконец, ни один документ не позволяет даже приблизительно установить, куда и при каких обстоятельствах он исчез.

Какой же вывод можно сделать на основании этого? Только один…

Давид Реубени говорил правду?

Он действительно был посланником еврейского короля?

Такое утверждение может показаться парадоксальным, более того — абсурдным. Но как иначе объяснить утверждения, касающиеся искренности этого человека? Можно, конечно, предположить и определенное психическое заболевание на почве религиозно-мистической экзальтации. Действительно, при той напряженной атмосфере, которая существовала в начала XVI века в еврейских общинах Западной Европы, при тех внезапных взлетах мессианских чаяний, о которых повествуют средневековые хроники, вполне могло случиться и такое: впечатлительный человек с неустойчивой психикой, выросший в атмосфере постоянных мессианских настроений, переживший в детстве трагедию изгнания из Испании, а возможно, и гибели семьи, мог превратиться в галлюцинирующего параноика, искренне верящего в собственные видения и способного убедить в их правдивости окружающих. Иными словами, субъективно он говорил правду: он был уверен в своем происхождении и миссии. Он пришел из еврейского царства, находившегося невесть где. Объективно же это царство существовало лишь в его болезненной фантазии.


Что стояло за охотой на ведьм?

В сознании современного человека период «темного Средневековья» неразрывно связан с мрачными ведовскими процессами (процессами над ведьмами), аутодафе, жестокостями инквизиции. Сотни тысяч обвиненных в колдовстве или связи с дьяволом были тогда отправлены на пытку или костер. Средневековая охота на ведьм сегодня продолжает смущать умы ученых и тех, кто интересуется историей.

В чем причины столь безумной вспышки боязни нечистой силы и ведовства, охватившей Западную Европу в XV–XVII веках? Это остается неясным и сегодня.

Историческая наука практически всегда рассматривает средневековую охоту на ведьм как нечто вторичное, полностью зависящее от внешних обстоятельств: состояния общества, церкви. Прочие же науки о человеке и человеческом обществе (социология, медицина, эволюционная биология, психология и др.) пытаются если не объяснить феномен охоты на ведьм, то хотя бы выдвинуть гипотезы, опираясь на частные факты, на первый взгляд малозначительные и не удостоившиеся внимания других исследователей. Многое в таких версиях может показаться неожиданным, но они заслуживают внимания и дальнейшего изучения.

Так называемое «темное Средневековье», годы между закатом Западной Римской и Восточной Римской империй (примерно от 500 до 1500 года нашей эры), имеет в наши дни прискорбную репутацию. Именно этой эпохе приписывают самые дурные деяния человечества, в частности — массовое сожжение ведьм. Для большинства охота на ведьм — явление пусть и ужасающее, но вполне отвечающее общему строю суеверного, темного Средневековья. Такая точка зрения весьма популярна и сегодня.

А между тем ее легко опровергнуть с помощью хронологии. Большинство ведьм сгорело на кострах инквизиции отнюдь не в начальный период Средних веков. Эта практика появилась у отцов церкви в годы позднего Средневековья (так называемая Вторая Инквизиция) и Ренессанса, века Просвещения, и не без активной поддержки известных деятелей этой просвещенной эпохи. Вероятность попасть на костер в качестве ведьмы была во времена Лютера, Галилея и Гутенберга значительно большей, чем ранее. Гонения на колдуний набирало силу в Европе параллельно с развитием гуманизма и научного мировоззрения. Огонь и раньше был средством борьбы с еретиками, но именно процессы против ведьм привели к коллективному помешательству, которого человечество ранее не знало.

Печально известная охота на ведьм длилась несколько столетий и унесла жизни, по разным оценкам, от 60 до 100 тысяч человек. Первые процессы начались примерно с начала XV века. Лишь в 1419 году в швейцарском городе Люцерне впервые было брошено слово «колдовство» и церковники стали вплотную заниматься этой темой. Правда, в XV веке колесо только раскручивалось и казни были относительно редкими. «Большая охота» началась в середине

XVI века и продолжалась примерно 200 лет — на этот период приходится около 100 тысяч процессов и около 50 тысяч жертв. Своего апогея эта истерия достигла в немецких княжествах, Швейцарии, Франции и Шотландии, в меньшей степени затронув Англию, Италию и Испанию, и почти не коснулась Восточной Европы и России. Лишь несколько процессов было в Америке, самый известный пример — Салемские события 1692–1693 годов.

Но вначале о массовой истерии говорить было еще рано. Даже когда в 1430 году Жанна д’Арк была сожжена на костре, все воспринимали эту казнь как политический процесс. Истерия в поиске ведьм, которая по массовому затмению умов сравнима только с расовыми предрассудками нацистов, начала постепенно разворачиваться в странах, граничащих с Альпами, и вначале только тлела, пока в 1478 году не появилась знаменитая книга «Молот ведьм», написанная Инститорисом и Шпренгером. «Молот ведьм» и другие аналогичные книги, так сказать, научно доказывали, что ведьмы существуют. Были подобраны очень ученые выражения, объясняющие, как их отличать от обычных людей, чем они опасны для других и как с ними бороться.

Разумеется, охоту на ведьм, как и любое иное историческое явление, нельзя изучать отвлеченно, в отрыве от общей исторической канвы. С этим спорить не приходится. Однако когда такой подход становится превалирующим, исследователь вправе задать вопрос: а не теряется ли за общими выводами само явление с присущими ему особенностями? Факты и свидетельства источников зачастую лишь иллюстрируют нарисованную исследователем картину.

До сих пор историки теряются в догадках, что стояло за этим коллективным помешательством. Избыточное религиозное рвение? Но вызывает сомнение то обстоятельство, что особенно активны были как раз не церковники, не невежественные мракобесы, а юристы и государственные чиновники, искушенные в параграфах законодательства и тонкостях юриспруденции. Современный историк Герхард Праузе пишет: «Это были ученые, университетские профессора, философы, юристы, то есть представители именно тех кругов общества, которые многие годы сопротивлялись темным домогательствам церкви, а теперь вдруг обратились в „истинную веру“ и с жаром принялись искать и обличать ведьм». Когда весьма осторожный в вопросах веры и просвещенный император Максимилиан I, который весьма скептически относился к преследованию ведьм, попросил знаменитого гуманиста того времени прояснить этот вопрос, тот с жаром привел многочисленные «научные» доказательства. Даже знаменитый врач Парацельс и многие религиозные реформаторы, включая Мартина Лютера, поощряли охоту на ведьм и включались в нее, утверждая, что к ведьмам не может быть милосердия, ведь волшебство и заклинания — чертовщина.

Существует несколько версий относительно возникновения массовых ведовских процессов, ни одну из которых, впрочем, нельзя считать исчерпывающей. По одной версии, охота на ведьм стала лишь продолжением практики искоренения ересей. Сторонники этой точки зрения утверждают, что инквизиция воспринимала ведьм как членов организованной сатанинской секты, и относят начало охоты на них к XII веку, когда появляются сведения о секте катаров. XI–XII столетия, как известно, стали временем расцвета еретических движений богомилов, альбигойцев и вальденсов, и католическая церковь отреагировала на это созданием в 1215 году специального органа — папской инквизиции — для розыска и наказания еретиков. Однако инквизиция отнюдь не ставила своей целью уничтожение ведьм. Она преследовала подозреваемых в колдовстве лишь в случае их причастности к еретическому движению. При этом процент оправдательных приговоров был весьма высок.

Возможно, это глобальное явление было свидетельством какого-то безудержного падения морали после прокатившихся по Европе войн и эпидемий чумы? Или охота на ведьм была следствием загадочных глубинных социобиологических процессов, терзавших средневековое общество, ведь вид «хомо сапиенс» подчиняется тем же законам биологии, что и выбрасывающиеся на берег киты, и тысячами топящиеся в море лемминги, и кошки, поедающие своих котят…

Классическая советская историография всегда рассматривала охоту на ведьм как одно из проявлений развернувшейся в XVI–XVII веках феодально-католической реакции. Правда, она не учитывала того, что слуг дьявола активно преследовали и в протестантских странах: жертвой мог стать каждый, причем независимо от социального положения и религиозных воззрений.

Наиболее популярная ныне социальная теория тоже не избежала подобного взгляда: охота на ведьм — это лишь очень яркий показатель степени обострения внутриобщественных отношений, стремление найти «козлов отпущения», на которых можно возложить ответственность за все проблемы и трудности бытия. Например, модная нынче гендерная наука (франц. гендер — род, пол) ставит во главу угла изначальное различие между «женским» и «мужским», страх человека перед «вечной загадкой женственности». Есть интерпретация ведовских процессов, согласно которой они представляли собой массовую мисогонию — войну мужчин против женщин. Эту версию выдвинул французский историк Жюль Мишле, опубликовавший в 1929 году книгу «Ведьма и женщина». Эта оригинальная интерпретация и поныне вдохновляет идеологов феминистского движения.

В христианстве существовала презумпция изначальной виновности женщин. Например, правило, что женщина не может быть священником только потому, что она не является мужчиной. Некоторые христианские мыслители подозревали, что именно секс был первоначальным грехом и что поедание яблока с Древа Познания является всего лишь метафорой, позволяющей избежать «этой» темы в священной книге. Постоянно пропагандировался постулат, что Ева-искусительница на самом деле была Евой-совратительницей, а каждая женщина — это Ева. Дискредитация ведьм отразилась на всех женщинах, ибо аргументы, которые Яков Шпренгер и Генрих Инститорис приводили против деятельности ведьм, были замешаны на их патриархальной боязни женщин вообще. По мнению авторов «Молота ведьм», женщины не имели права на собственные мысли: «Когда женщина думает, она думает о плохом». «Они слабее мужчин и разумом, и телом…По умственному развитию женщины подобны детям… У них более слабая память, и от природы им не дано быть дисциплинированными, а потому они следуют своим чувствам, а не долгу». На основании всего вышеизложенного, Инститорис и Шпренгер сделали следующий вывод: «Женщина лжива по самой своей природе… Она — хитрый и тайный враг».

Теологические корни женоненавистничества подкреплялись и демографическими — многочисленные войны резко сокращали численность мужского населения. В популяции биологического вида Человек разумный начинали действовать биологические механизмы регуляции. И мужчины «зубами и когтями» восстанавливали генетический баланс. Во всяком случае, такой точки зрения придерживаются некоторые социобиологи.

Но утверждать, что ведовские процессы были «женским холокостом», мешают два исторических факта: среди осужденных в колдовстве было около трети мужчин (а в Нормандии и Скандинавии даже подавляющее их большинство), а инициаторами процессов очень часто выступали именно женщины — они доносили на колдунов.

Можно сказать, что мотивы, которые определяли участие в охоте за ведьмами, были сложной смесью из страха, подозрительности, расчетов и желания власти. Отцы церкви стремились к полному покорению европейских народов, но довести это дело до конца было непросто. По всей Европе находились люди, продолжавшие поклоняться старым дохристианским богам. Церковь приходила от этого в ярость, что выражалось в уничтожении священных деревьев и рощ, загрязнении целебных колодцев и источников и возведении церквей и соборов в заряженных энергией местах, таких как Лурд, Фатима или Шартр, где христианские святыни стоят в тех местах, где люди древности поклонялись прежним божествам.

Абсолютно ясно, что церковь не могла проявить терпимость в отношении древних религий дохристианских цивилизаций. Но вот что интересно: почему после сотен лет относительно «мирного сосуществования» между христианскими общинами и общинами «староверов» в конце XV века вдруг началась кровожадная охота за ведьмами, которая продолжалась в течение более чем двух столетий?

Возможно, бездеятельность церкви времен раннего Средневековья объясняется отсутствием подконтрольной ей политической организации, которая могла бы осуществить широкомасштабную травлю ведьм. В период раннего Средневековья позиции церкви в обществе были еще не так прочны, влияние ее было еще не так велико. Стало быть, ей нужно было проявлять терпимость.

Но к концу Средневековья положение изменилось. Церковь стала крупнейшей политической и экономической силой в Европе. Инквизиция была могущественной организацией. В результате крестовых походов завязались военные и экономические связи между местными епископами и местной знатью (а некоторые местные епископы сами были местной знатью). Так сформировалась система, которую можно было использовать с целью широкомасштабного искоренения инакомыслия.

«В чьих интересах велась охота за ведьмами?» — задает непростой вопрос писательница Мириам Стархок в книге «Мечты во мраке». Если поставить вопрос таким образом, то следует обратить внимание не только на христианские Церкви, но и на другие группировки, которые были заинтересованы в истреблении ведьм. Так кто же были эти другие, которые также поддерживали преследования и принимали в них участие?

Прежде всего, к ним принадлежали люди с коммерческой жилкой, количество которых значительно увеличилось к периоду позднего Средневековья. Эти люди начали рассматривать землю как товар, который можно покупать и продавать. Традиционное отношение к земле, которая была священным объектом поклонения, заключалось в том, что земля не принадлежала никому — даже землевладельцы не были ее хозяевами в том смысле, что они не могли продавать землю тогда, когда им это захочется.

Земля принадлежала общине. Даже у крестьян были определенные права: право собирать в лесу хворост, право выпасать свой скот на общинных землях и, наконец, главное право — жить на этой земле. Землевладельцы эти права уважали. Однако по мере развития рыночной экономики землевладельцы стали экспроприировать землю в свою пользу и изгонять стоявших у них на пути крестьян. Капиталистическое понятие частной собственности стало теснить старые представления о земле как о священном объекте, который принадлежит всем людям общины. Пионеры капитализма в Америке обнаружили подобное отношение у коренных жителей американского континента и вынуждены были вести войну (как в физическом, так и в идеологическом смысле), чтобы искоренить туземные племена, чье представление о земле и духе стояло на пути того, что пионеры называли «прогрессом».

Процесс «огораживания», который начался в середине Средневековья и продлился вплоть до XIX века, разрушил традиционный уклад крестьянской жизни. «Огородив» общинные земли и установив на них свои законы, землевладельцы лишили крестьян их вековых прав. Феодальная концепция земли как единого организма, в котором есть место для всех элементов общества, постепенно была вытеснена рыночной экономикой. В ходе этого процесса обезлюдели целые деревни. Тысячи крестьянских семей были вынуждены перемещаться на неосвоенные земли или в растущие города, где они за зарплату работали на новых фабриках. Языческая жизнь деревни была разрушена, соседи стали бояться соседей, и, как это часто случается в смутные времена, потребовались «козлы отпущения». Церкви и богатым дельцам не составило труда использовать эту ситуацию к своей выгоде, организовав в различных местностях «охоту на ведьм», направленную против конкретных личностей, не отрекавшихся от «неудобной» старой веры и боровшихся за образ жизни, основанный на единстве сельскохозяйственных угодий и священности земли.

Помимо богатых дельцов и землевладельцев, стремившихся получить от земли побольше выгоды, в преследовании ведьм и целителей, которые практиковали методы лечения, отличные от тех, что преподавались в университетах того времени, были заинтересованы и представители тогдашней медицины. Усилия создать профессиональную медицинскую среду подразумевали доступ в эту среду только тем, кто закончил официальные учебные заведения. Естественно, что такие люди могли сами устанавливать размеры своих гонораров и отлучать от этой профессии любого, кого они считали непригодным к ней. А потому нет ничего удивительного в том, что они принялись утверждать, будто женщины не способны быть целителями. В «Молоте ведьм» было сказано: «Если женщина, не имеющая образования, осмеливается заниматься врачеванием, она — ведьма и должна умереть».

Ведьмы, конечно, учились своему ремеслу, но не в университетах. Они учились у природы, перенимали опыт старших женщин общины, сами экспериментировали с цветами и травами. Лечили-то ведьмы хорошо, и как раз это приводило в ярость медиков и церковь. В 1322 году одна женщина была арестована за врачевание и допрошена на медицинском факультете Парижского университета. Хотя в заключении было сказано, что она «владела искусством хирургии и приготовления лекарств в гораздо большей степени, чем лучшие парижские доктора», это, однако, не побудило медиков-мужчин относиться к женщинам-целительницам с уважением.

История медицины, кстати, дала возможность появиться еще ряду гипотез о причинах массового безумия, вылившегося в тотальную охоту на ведьм.

Разумеется, охоту на ведьм, как и любое другое историческое явление, нельзя изучать отвлеченно, в отрыве от общей исторической канвы. Но нужно вспомнить, на каком фоне разворачивалась массовая истерия преследования «колдуний». Ведьмы преследовались как некий фантомный «внутренний враг» наравне с другими изгоями, прежде всего евреями и прокаженными. Действительно, еще в XI веке появляются первые гетто для евреев в Германии и начинаются их массовые убийства в Испании. В 1179 году во Франции издается закон против прокаженных и гомосексуалистов. В конце XII века из Франции изгоняются евреи. И наконец, в XIV веке в этой же стране происходят массовые убийства прокаженных. Но такие сопоставительные ретроспекции не совсем проясняют причины массовой охоты на ведьм, развернувшейся многим позже перечисленных событий.

Проказа (лепра) в XI–XIII веках была настоящим бичом божьим. Прокаженные несли на себе печать ужаса. В то время нашли «выход» в абсолютном исключении прокаженного из социальной группы. Прокаженные носят специальную, издали приметную одежду, на их посохах — колокольчики, чтобы все бежали прочь, едва услышат приближающийся звон. Навязчивая, пугающая фигура прокаженного; отторгнутый от всех, он играет в восприятии любой группы роль изгоя. Прокаженный всеми оставлен, он вызывает только страх и ужас.

Только на исходе Средних веков западный мир избавляется от проказы в массовой форме (эпидемической). Проказа отступает, и с ее уходом отпадает надобность в тех местах изоляции и том комплексе ритуалов, с помощью которых ее не столько старались одолеть, сколько удерживали на некоей сакральной дистанции, как объект своего рода поклонения навыворот. Но начиная с эпохи Высокого Средневековья и до конца крестовых походов количество лепрозориев — «проклятых селений» — по всей Европе неуклонно росло. Согласно Матвею Парижскому, в христианском мире в целом их насчитывалось до 19 тысяч. Во Франции к

1266 году, когда Людовик VIII ввел в действие свои правила для лепрозориев, их было более 2 тысяч. В одном только Парижском диоцезе их число доходило до 43, среди них были Бурла-Рен, Корбей, Сен-Валер и зловещий Шан-Пурри. Два самых крупных лепрозория — Сен-Жермен и Сен-Лазар, находились в непосредственной близости от Парижа. Начиная с XV века лепрозории постепенно приходят в запустение, в Сен-Лазаре к тому моменту, когда здесь появляется св. Винсент, остается один-единственный прокаженный. В Мансийском лепрозории, одном из крупнейших в Европе, в эпоху регентства Марии Медичи содержатся всего четверо больных. В Англии и Шотландии с их полуторамиллионным населением в XII столетии было открыто 220 лепрозориев. Однако уже в XIV веке они часто пустуют. Отступление проказы, разве что чуть более медленное, наблюдается и в Германии. Как и в Англии, этот процесс ускоряется Реформацией: все благотворительные заведения и больницы передаются в ведение городских властей; так обстоит дело в Лейпциге, Мюнхене, Гамбурге. В донесении одного из штутгартских магистратов от 1589 года указано, что за последние 50 лет в местный лепрозорий не поступило ни одного больного.

Странное исчезновение лепры само по себе является загадкой. Оно не было, конечно, долгожданным результатом таинственных медицинских процедур, не было тогда сульфоновых препаратов, да и не могло быть. Есть версия, что это произошло благодаря изоляции больных, а также вследствие прекращения контакта с восточными очагами инфекции после окончания крестовых походов. Или — с массовым уничтожением ведьм…

Вопрос: при чем тут ведьмы? Некоторые современные исследователи находят параллели между лепрозными явлениями и некоторыми особенностями ведьм, на которые особо обращали внимание инквизиторы. Возможно ли, что охота на ведьм была борьбой с прокаженными?

Никто из авторов, рассказывающих об охоте на ведьм, не обошел вниманием все этапы ведовского процесса: арест ведьмы, расследование преступлений, вынесение приговора и казнь. Однако стоит обратить внимание на значительно менее известную процедуру, которая предшествовала пытке и, по сути, служила главным доказательством вины. Речь идет о поиске на теле ведьмы или колдуна так называемой «печати дьявола». Ее искали, сначала просто осматривая тело подозреваемого, а затем нанося уколы специальной иглой. Судья и палачи старались найти на обвиняемом места, отличающиеся от остальной поверхности кожи: пятна беловатого цвета, язвочки, небольшие вздутия, обладающие, как правило, настолько пониженной болевой чувствительностью, что подследственные не ощущали укола иглы.

Об этом пишет Я. Канторович в работе «Средневековые ведовские процессы»: «Если у кого-нибудь на теле оказывались язвы или какие-нибудь следы, происхождение которых было неизвестно, то их приписывали дьяволу. Поэтому прежде всего обращались к испытанию иглой. Нередко такое лишенное чувствительности место действительно находили на теле». О том, что наличие «ведовской печати», ведьминого знака считалось абсолютным признаком виновности, сообщали и другие исследователи.

Следует задать вопрос: какую реальную основу могли иметь под собой рассказы о ведьминых знаках, что представляли собой эти отметины? Есть два основных вида таинственных знаков: дьявольское пятно и ведьмин знак. Последний представлял собой своеобразный бугорок или вырост на теле человека и, по мнению демонологов, использовался ведьмами для кормления различных духов собственной кровью. Клеймо же дьявола можно скорее сравнить с родимым пятном.

Инквизиторы дают достаточно подробное описание этих знаков: «Поверхность тела одержимого отмечена и снаружи особыми знаками. Это небольшие места кожи нечувствительные, бескровные и безжизненные. Они иногда образуют красные или черные пятна, но редко. Так же редко они отмечены углублением кожи. Большей частью они незаметны снаружи и находятся на половых органах. Часто они находятся на глазных веках, на спине, на груди». Главный же признак, по которому в Средневековье отличали дьявольское пятно, — его нечувствительность к боли. Поэтому при осмотре потенциальной ведьмы подозрительные пятна обязательно прокалывали иглой. И если на укол не следовало реакции, обвинение считалось доказанным. (Еще одна существенная особенность «чертовых знаков»: при укалывании эти места не только не чувствовали боли, но и не кровоточили.)

Описание «ведьминых знаков» очень напоминает симптоматику кожного заболевания. Возможно, что подавляющая часть людей, обвиненных в ведовстве, имела общую для всех болезнь. И лепра особенно подходит под все описанные выше симптомы. Вот что говорит о проказе Медицинская энциклопедия: «Начинается она обычно незаметно, иногда с общего недомогания и повышения температуры. Затем на коже появляются беловатые или красные пятна, на этих участках кожа становится нечувствительной к теплу и холоду, не ощущает прикосновения и боли». Не правда ли, картина болезни очень напоминает демонологические трактаты? В соответствии с современными медицинскими данными, «нарушение чувствительности в кожных поражениях наблюдается практически только при лепре и ни при каком другом кожном заболевании».

Можно ли в таком контексте говорить, даже гипотетически, что колдуны и ведьмы, осужденные на смерть, были действительно в той или иной стадии поражены проказой, что в основе гонения на ведьм лежало стремление средневекового общества обезопасить себя от страшного заболевания, распространение которого к XV веку достигло своего апогея, не разбирая особо «заражен/не заражен», а просто под влиянием панического страха? Справилась ли Европа к концу XVII века с эпидемией проказы, жестоко уничтожая прокаженных? Верили ли сами судьи в то, что отправляют на костер именно дьяволово отродье, а не больных и отверженных людей?

Быть может, видя в охоте на ведьм и колдунов «карантинную меру», а в судьях и палачах — борцов с опасным недугом, исследователи излишне модернизируют явление более чем пятивековой давности. Но косвенным доказательством версии о сходстве проказы и обвинений в ведовстве служит и характер процессов над ведьмами (ведь не зря в литературе, им посвященной, они именуются эпидемиями). Если предположить, что средневековые истребители ведьм и колдунов знали, с чем они на самом деле сражаются, то логично их стремление как можно тщательнее изолировать от общества обвиненных в колдовстве. Многие авторы (например, Я. Канторович и Н. Сперанский) упоминают о том, что ведьмы содержались в особых, отдельных тюрьмах. Демонологи же в своих наставлениях предупреждают об опасности близкого контакта с ведьмами, а судьям рекомендуют при допросах избегать прикосновения колдуний. Хотя теологи и считали, что борющийся с ведьмами имеет благословение церкви, а потому неподвластен их чарам, практика нередко говорила об обратном. В литературе известны случаи, когда в колдовстве обвиняли палача и судью, ведшего процессы. В этом нет ничего удивительного: у них было достаточно возможностей заразиться. Поскольку наибольшая опасность заражения грозила прежде всего родственникам и ближнему окружению, то если хоть один из членов семьи был казнен по обвинению в колдовстве, то на всех остальных всю жизнь лежало подозрение (инкубационный период лепры может составлять несколько лет, и любой контактирующий с зараженным внушал опасение). Нередко казнили всю семью ведьмы. Иногда, очень редко, с обвиняемого в колдовстве снимали обвинения. Но и после освобождения он оставался, по сути, отверженным, подвергаясь строжайшему карантину: ему запрещали входить в церковь или отводили в ней особое место; даже в собственном доме он жил изолированно. Вполне разумные предписания на случай возможной опасности заражения.

Доказательством, подкрепляющим гипотезу, может быть стереотипный образ колдуньи, созданный народным сознанием. На костер всходили люди без различия пола, возраста, социального положения, любой мог быть обвинен в колдовстве. А вот описания типичной ведьмы оказались наиболее устойчивыми. Английский историк Р. Харт в работе «История ведовства» приводит свидетельства современников о том, как, по их мнению, выглядит типичная ведьма. Вот одно из них: «Они кривые и горбатые, на их лицах постоянно лежит печать меланхолии, повергающая в ужас всех окружающих. Их кожа покрыта какими-то пятнами. Старая, потрепанная жизнью карга, она ходит согнувшись дугой, с ввалившимися глазами, беззубая, с изборожденным ямами и морщинами лицом. Члены ее постоянно трясутся».

Это очень похоже на внешний вид больного лепрой на последних стадиях развития заболевания. Кроме того, сообщает Медицинская энциклопедия, «в запущенных случаях выпадают брови, ушные мочки увеличиваются, выражение лица сильно изменяется, зрение слабеет до полной слепоты, голос становится хриплым». Типичная ведьма из сказки разговаривает охрипшим голосом и имеет длинный, резко выдающийся на лице нос. Это тоже неслучайно. При лепре «весьма часто поражается слизистая оболочка носа, что приводит к ее перфорации и деформации. Нередко развивается хронический фарингит, поражение гортани приводит к охриплости».

Впрочем, «дьявольские знаки», принимавшиеся за «печати Сатаны», которые искали и находили у ведьм средневековые инквизиторы, могли и не быть связаны с лепрозными симптомами, это могли быть и обычные жировики, язвочки и тому подобное. То, что ведьмы зачастую не чувствовали боли от уколов, можно объяснить нервными заболеваниями и экзальтацией, вызванной страхом, — колдуньи впадали в состояние некого транса, подобного тому, который наблюдается на сеансе гипнотизера. Вполне возможно, что мистический страх перед проказой и прокаженными и ограниченность медицинских познаний приводили к «перестраховкам» и чудовищной жестокости в отношении попавших под подозрение.

Известный французский исследователь Жан Ле Гофф в работе «Цивилизация средневекового Запада» рассматривает категории прокаженных и ведьм, как имеющие некоторое сходство. И тех и других он считает своеобразными «козлами отпущения», на которых общество возлагало ответственность за все проблемы и грехи. «Средневековое общество нуждалось в этих людях, их подавляли, поскольку они представляли опасность, чувствовалось почти осознанное стремление мистически перенести на них все то зло, от которого общество стремилось в себе избавиться». Однако, объяснив гонения на ведьм и прокаженных одними и теми же причинами, сами эти категории Ле Гофф никоим образом не совмещает.

Важным моментом, свидетельствующим против гипотезы о том, что преследование ведьм было методом борьбы с проказой, является тот факт, что большинство источников называет главным способом обуздания проказы изоляцию больных. Человек, который признавался прокаженным, изгонялся из общества. Его публично отпевали в церкви, а затем помещали в лепрозорий, после чего он считался мертвым как перед церковью, так и перед обществом. Он не мог ничего зарабатывать или наследовать. Идея изоляции прокаженных от общества возникла в Западной Европе еще в VI веке, когда монахи ордена св. Лазаря (на территории Италии) посвятили себя уходу за прокаженными. Изгнание больных в лепрозории было не физическим уничтожением, а скорее символическим (отпевание как покойника и лишение гражданских прав). А ведь ведьм именно уничтожали, сжигая живьем. Также нужно принимать во внимание, что средство поиска новых ведьм — отнюдь не только медицинский осмотр, а в первую очередь собирание доносов и выколачивание под пыткой признаний о сообщниках. А также то, что средство борьбы с ведьмами — сжигание их именно заживо. Жертву пытали — и не только уколами в «пятна дьявола». К диагностике проказы «испанские сапоги», «пытка водой», многочисленные щипцы и клещи, жаровни, дыбы и прочие адские приспособления тоже имели весьма слабое отношение: пытаемые кричали и корчились от боли — разве это не доказывает, что они вовсе не были больными проказой, при которой чувствительность членов теряется? Надо ли дробить ногу до кости, чтобы исследовать, имеется ли в ноге чувствительность, или нет? Надо ли выдергивать руки и ноги из суставов, для того чтобы выявить проказу? Нужен ли огонь? Нужны ли мучения живой жертвы на костре? Нужно ли собирать зрителей на сжигание человека, больного проказой? Для средневековых инквизиторов было важно, чтобы жертва была жива в момент аутодафе. Мучения жертвы были необходимы для очищения души. Остальные должны были видеть это, чтобы бояться, чтобы стать послушными. Если же сжигание ведьм — это всего лишь «карантинная мера», то для чего сжигать ведьм именно живьем? И почему в этом случае не сжигали собственность выявленных «ведьм», а она переходила к церкви? Не для того же, чтобы заразиться, инквизиторы пополняли свою казну богатствами, отобранными у «ведьм»? Охота на ведьм являлась великолепной карательной мерой, а наглядность того, что ожидает отступниц и отступников, была гарантией, что не появятся новые ведьмы. Но они появлялись! Во всяком случае совсем нередки были самооговоры женщин в ведовстве, признания в магических занятиях, еще до применения методов устрашения и пыток!

Мишель Фуко в «Истории безумства в классическую эпоху» проводит исследование феномена одержимости, безумия, которое было свойственно большинству «ведьм». Безумие и охота на ведьм имеет гораздо больше точек пересечения, чем может показаться на первый взгляд.

Итак, существует теория, в соответствии с которой охота на ведьм была следствием массового психоза, вызванного стрессами, эпидемиями, войнами, хроническим голодом, приводящим к частым случаям каннибализма и поедания трупов. Особенно частым гостем голод стал в конце XI века. Ту тяжелую пору, непосредственно предшествовавшую крестовым походам, историки потом назовут «семь тощих лет». Из года в год в хрониках и анналах скупо перечисляются приблизительно одни и те же сведения о массовой гибели людей, людоедстве, болезнях и всплесках безумия, конкретными причинами которого наиболее часто является эрготизм — отравление спорыньей или атропинами (белладонной и другими растительными и животными ядами).

О том, что в Средние века посевы ржи были чудовищно заражены спорыньей, историки даже не спорят, это факт многократно подтвержденный. Заселяя растения, особенно во влажную погоду, паразитируя на них, грибок спорыньи выделяет продукты жизнедеятельности, которые нередко оказываются токсичными для людей и животных.

В ту эпоху массовая гибель людей происходила в основном от двух болезней (смертность от которых превышала смертность от всех остальных, вместе взятых): бубонной чумы и «огненной чумы», т. е. эрготизма — отравления алкалоидами спорыньи, попавшими в муку из зараженных зерен ржи. Высокие дозы алкалоидов приводят к мучительной смерти, низкие — к сильным болям, умственным расстройствам, галлюцинациям, бреду, немотивированной агрессии. Возбудителем болезни, возникшей вместе с развитием сельского хозяйства и получившей название «огонь святого Антония», является именно спорынья. Это был страшный бич рода человеческого.

Вероятно, смерть от бубонной чумы даже составляла меньшую долю от общей смертности, ибо спорынья приносит не только непосредственную смерть от эрготизма (при высоких дозах), а чревата (при употреблении в меньших дозах) расстройствами психики и агрессивным поведением, что, в свою очередь, приводит людей к гибели. Это мы и будем наблюдать на протяжении всей европейской истории — от времен крестовых походов до Французской революции. Расстройства психики или, проще говоря, галлюцинации и разные «божественные видения», а также агрессия начнут уменьшаться только тогда, когда Европа перестанет сеять рожь и перейдет большей частью на пшеницу, которая не поражается грибком. Кстати, от эрготизма страдал в основном простой народ, который употреблял черный хлеб. А те, кто мог позволить себе пшеничный — князья Церкви и светские правители, — «Антоновым огнем» не страдали.

Хронист Сигеберт из Жамблу, называя 1090 год «чумным», имеет в виду не собственно чуму, а эпидемию «огня святого Антония», или «огненной чумы», возникавшей обычно в неурожайные годы. Она принесла мучительную смерть многим жителям Лотарингии и превратила множество других в калек.

Так что же за «злые корчи» сотрясали Европу? В какой «огненной чуме» сгорало ее население? Что же такое спорынья и каково ее действие?

Есть две формы эрготизма: гангренозная (ergotismus gangraenosus) — «огонь святого Антония»[4] (сопровождается нарушением трофики тканей из-за сужения капилляров в конечностях) — и конвульсивная ergotismus convulsivus) — «пляска святого Витта».

Гангренозная форма, которая начиналась при высоких концентрациях спорыньи, убивала относительно быстро, но мучительно. «Многие гнили заживо под действием „священного огня“, который пожирал их нутро, а сожженные члены становились черными, как уголь. Люди умирали жалкой смертью, а те, кого она пощадила, были обречены на еще более жалкую жизнь с ампутированными руками и ногами, от которых исходило зловоние». (Сигеберт из Жамблу, 1090 г.). Это далеко не первое описание эрготизма — отравления спорыньей. Летописцы описали новую болезнь за сто лет до того, в 994 году, когда из-за отравления спорыньей во Франции погибло около 40 000 человек. (Следующие пики будут в 1109 году, когда многие хронисты отметят, что «огненная чума», «pestilentia ignearia», «вновь пожирает людскую плоть»; в 1129 году, когда только в той же Франции от «злых корчей» погибнет более 14 тыс. человек.)

Но если спорынья в хлебе есть, а «смертельно критическое количество» алкалоида не набрано, то в этой нише в силу вступает третье возможное действие спорыньи — галлюциногенное. «Пляска святого Витта» начиналась не как синдром острого отравления высокими дозами, а при хроническом длительном отравлении более низкими. При этой форме эрготизма начинались сильные изменения сознания: бред, видения, голоса, страхи, агрессия. Это действие подробно изложено в сотнях книг об ЛСД. Известный психоделический наркотик ЛСД (диэтиламид лизергиновой кислоты), собственно говоря, и есть производное алкалоидов спорыньи. Его действие во многом иллюстрирует картину того, что происходило в сознании человека, больного эрготизмом. В нем мог заключаться корень разнообразных мистических явлений и религиозных экстазов того времени.

Характерно, что видения были явно спровоцированы христианским социумом: козни ведьм, вселение демона, происки Сатаны… Именно такие образы и всплывали в одурманенных мозгах средневековых крестьян. Неудивительно также, что некоторые «ведьмы», приняв соответствующую дозу галлюциногена, искренне верили, что общались с дьяволом. При этом делали они это, в отличие от современной «продвинутой молодежи», абсолютно ненамеренно. В средневековой Европе о связи заболевания «огнем святого Антония» и спорыньи не догадывались. Все списывалось на действия дьявола или бесов. Лекарство церковью прописывалось только одно — мощи святого Антония. Как легко догадаться, это не помогало. Точнее, помогало только одноименному ордену — богатеть за счет умирающих. Ну и, естественно, насылающих порчу ведьм отсылали на костер. Получался замкнутый круг: спорынья вызывала эрготизм, который «огненной чумой» отправлял на тот свет целые селения и который объявлялся порчей, насланной ведьмами, каковые тоже под влиянием галлюцинаторного действия спорыньи считали, что у них есть мистическая сила совершать колдовство.


Алхимия и алхимики

Среди загадок естествознания ни одна не вызывала столько раздумий и споров в течение полутора тысячелетий, как искусство, которое называют алхимией.

Карл Шмидер. История алхимии, 1832 г.

На протяжении истории человечества два желания постоянно обуревали смертных — обрести бессмертие и получать золото в неограниченных количествах. Это старая мечта человечества, уходящая корнями в глубокую древность. В течение тысячелетий алхимики пытались найти нечто, что даровало бы человеку не только сверкающее золото, но и вечную молодость, бессмертие. Жить вечно… Наверное, это первое, о чем начал мечтать человек, как только произошел от обезьяны. С тех пор он ведет войну со временем и смертью, причем любыми доступными средствами. Древние царицы купались в крови убиенных младенцев, считая, что это продлит их молодость. Средневековые алхимики эликсир бессмертия по ценности приравнивали к философскому камню, производящему золото. Никакой другой металл не обладал столь магической притягательной силой!

Сегодня трудно найти человека, который бы не слышал, что такое магия вообще и алхимия в частности. К сожалению, мало кто может внятно пояснить, что такое алхимия. Вот с этого и начнем.

Алхимия (араб. АГкйшуа — производится или от слова кет! туземного (коптского) названия Египта, или от греческого ????? — жидкость, сок) — так называлась химия в Средние века, вплоть до

XVII столетия. Но с тех пор, как эта последняя получила научное обоснование и облеклась в формы точного знания, прежним, старинным, термином стали обозначать мнимое искусство превращать неблагородные металлы в золото и серебро, чем, собственно, и ограничивалась задача химии до XVI столетия. Таким образом, алхимия относится к современной химии так же, как астрология к астрономии.

Итак, главной задачей средневековых алхимиков было получение золота в неограниченном количестве. И если всевозможные маги и колдуны надеялись получить золото из ничего, по мановению колдовской палочки превращать в золото черепки или грязь, то алхимики, как люди кое-что смыслящие в строении веществ, надеялись получить золото из неблагородных металлов с помощью своеобразного катализатора — так называемого философского камня. Причем он должен был обладать свойством превращать в золото не только серебро, но и неблагородные (несовершенные) металлы, как, например, свинец, ртуть и т. д. Кроме знакомого нам названия философский камень, это вещество также имело еще множество других названий: красный лев, великий эликсир, или магистериум, красная тинктура, панацея жизни и жизненный эликсир. Этому средству приписывалась могучая сила: оно должно было не только облагораживать металлы, но и служить универсальным лекарством. Раствор его, разведенный в определенной пропорции, называли золотым напитком. Принятый внутрь в малых дозах, он должен был исцелять все болезни, омолаживать и делать жизнь более продолжительной. Легенд о тех, кто изобрел это волшебное лекарство, хоть отбавляй. Чаще всего в них упоминается имя магистра Раймунда Луллия, жившего в XIII веке. Он, утверждает легенда, владел тайной эликсира жизни. Но магистр во время лечения завязывал своим пациентам глаза, чтобы те не видели целебный напиток, который якобы даровал вечную жизнь. Однако самые любопытные все-таки умудрились его разглядеть — это была золотая пыль, переливавшаяся всеми цветами радуги. Само собой, после смерти мага никаких рецептов волшебного зелья не сохранилось. Зато по-прежнему жила надежда найти этот эликсир.

Другое таинственное средство алхимиков, уже второстепенное по своим свойствам, носило название белого льва, белой тинктуры или малого магистериума. Оно было способно превращать все неблагородные металлы в серебро.

Философский камень — это средство моментального обогащения — просто должно было быть «найдено». В противном случае само существование алхимиков становилось неоправданным. Вот примерная логическая цепочка среднестатистического алхимика: «Цель — обогащение, средство — золото. Цель — золото, средство — философский камень. Цель — философский камень, средство — неизвестно…»

Как получить философский камень, никто не знал, но все искали этот способ. Искали где только можно и нельзя. Алхимики побогаче экспериментировали со всевозможными заморскими редкостями, а те, что победнее, использовали то, что было под рукой. Но всех неизменно привлекал желтый цвет, ведь золото, как считали алхимики, может быть порождено лишь желтым веществом. Что только не было испробовано в качестве исходных веществ, даже человеческие фекалии и моча! Иногда это действительно приводило к химическим открытиям. Так, Хеннинг Бранд был уверен, что добыл из мочи философский камень, но на самом деле он получил фосфор.

С развитием концепции «философского камня» вера в возможность превращения металлов получила «научную» основу, и ученые мужи стали искать метод для «облагораживания» неблагородных цветных металлов. Чем больше «драгоценных свойств» (например, красивого блеска) имел металл, тем выше, по мнению алхимиков, была возможность его полного превращения. Так, желтую латунь считали «несовершенным золотом», а олово — «переходным» металлом от свинца к серебру.

Но каким должен был быть философский камень с виду? Какими признаками обладать? Рецептура его сложного изготовления была описана в многочисленных алхимических трактатах и толстых фолиантах, но в такой форме, что никто, а часто и сам алхимик не мог ничего понять.

Следует заметить, что в некоторых деталях все рецепты совпадают. Так, часто указывается, что философский камень представляет собой ярко-красное негигроскопичное вещество. Как правило, упоминают серо-красный «очень тяжелый» порошок, иногда его называют блестящим. При получении его из ртути и других составных частей вещество несколько раз изменяет свою окраску — от черной к белой, затем желтой и наконец становится красным. Профессор К. ван Ниевенбург из Нидерландов в 1963 году взял на себя труд повторить многочисленные операции алхимиков с помощью методов современной науки. В одном из опытов он действительно наблюдал описанные изменения окраски. После удаления всей ртути, введенной по прописям алхимиков, а также ее солей путем разложения при высоких температурах или возгонкой он получил очень красивое красное негигроскопичное вещество. Сверкающие призматические кристаллы были химически чистым хлорауратом серебра Ag[AuCl4]. Возможно, что это соединение и было тем самым философским камнем, который в силу высокого содержания в нем золота (44 %) мог вызвать желаемое превращение — это было поверхностное золочение либо сплавление с неблагородными металлами. Конечно, с помощью этого соединения нельзя было «наколдовать» больше золота, чем оно само содержало.

Откуда же ведет свою родословную таинственная «наука»? Родиной алхимии считается Древний Египет. Римский император Диоклетиан повелел в 296 году н. э. предавать сожжению все египетские рукописи, касающиеся искусства делать золото. Родоначальником алхимии считается легендарный Гермес Трисмегист, поэтому искусство делать золото называлось герметическим.

Первые попытки рационально объяснить превращение металлов сделали древние греки. В их основе лежит учение греческих философов о природе. Эмпедокл говорил о четырех стихиях: огне, воздухе, земле и воде, которые являются основой всего сущего. Платон представлял себе, что четыре стихии происходят от превращения одной и той же основной, первоначальной материи. Аристотель дополнил эту теорию эфиром — пятым началом, для небесных тел.

До распространения христианства ни в Греции, ни в Риме собственно алхимические исследования не проводились; в то же время греческая культура оставила в наследство Востоку свою философию. Так, аристотелевская физика передала александрийской школе идею превращения одного элемента в другой.

Такая теория, посредством которой можно было легко объяснить превращения металлов, и была принята античными алхимиками. Они признавали, что из первобытной материи (materia prima) произошли четыре элемента, а затем посредством их различных соединений — все остальные вещества. Таким образом, всякое вещество содержит в себе все элементы. Если требуется один металл превратить в другой, то надо только отнять известную часть одних элементов и добавить части некоторых других. Если удастся обратить металл в первоначальную форму, то ее можно будет преобразовывать в какой угодно другой металл. Когда ученым стала известна ртуть, то именно в ней некоторые увидели «первоначальную форму». Ртуть вообще легко вступает в соединения с другими металлами, образуя амальгамы с резко отличающимися от первоначальных металлов свойствами. Затем в роли такой «универсальной» составляющей выступала сера. По мнению алхимиков, ртуть и сера разной чистоты, соединяясь в различных количествах, дают начало металлам. Несколько позже третьей составной частью металлов стали считать мышьяк; он служил, главным образом, для приготовления сплавов, имевших цвет золота и серебра.

Греки стали учителями арабов, с любовью взлелеявших алхимию. Арабы не только дали этой «науке» то имя, под которым мы ее знаем и теперь, но и практически определили путь ее развития. В этом последнем отношении особенно важны труды араба Абу-Музы Джафара-аль-Софи, называемого обыкновенно Гебером. Он жил в Севилье в конце VIII — начале IX столетия и был, вероятно, греком, обращенным в ислам. Во времена Гебера металлы считались веществами, меняющими свою природу. Гебер полагал, что все они состоят из меркурия (ртути) и серы, а потому к ним можно прибавить то, чего у них недостает, и отнять то, что находится в избытке.

Запад воспринял алхимию от арабов в X или XI столетии. Арабская алхимия стала связующим звеном между средневековой и античной традициями. Мудрость греков пришла в Европу именно из арабских сочинений.

Итак, в Европе широкий интерес к алхимии возник на рубеже XI–XII веков, и вскоре началась «алхимическая лихорадка». В Средние века развитие алхимии получило огромный толчок, во-первых, из-за увеличения спроса на благородные металлы, вызванного ростом населения и связанного с этим расширения торгового обмена, во-вторых, из-за снижения продуктивности старых золотоносных месторождений. Непрерывный спрос на золото со стороны правителей также должен был подтолкнуть представителей практической металлургии к реализации теории превращения элементов. Точнее, не к реализации (которая осуществилась только в эпоху ядерного синтеза), а к поискам возможности ее осуществить.

Большинство искателей философского камня к науке не имели никакого отношения. Это были дилетанты, слепо верившие, что его секрет действительно можно найти в древних писаниях. Церковь, однако, к идеям алхимиков уже не проявляла такого враждебного отношения, как в первые века нашей эры. В то время считалось, что многие персонажи Библии имели отношение к алхимическим опытам. К тому же некоторые церковники были не прочь истолковать отдельные места из Священного Писания в пользу алхимии. Средневековая алхимическая теория мало отличалась от когда-то предложенной Аристотелем. К открытым ртути и сере добавилось еще одно «начало» — соль. К химическим элементам причисляли и землю (то есть собственно почву). Как ни странно, но металлы (золото, серебро, железо и т. п.) считались не исходными элементами, а производными!

Так как в те времена каждый выдающийся ученый обладал всей суммой знаний своего времени, то нередко в истории алхимии встречаем имена известных философов и богословов. Знаменитые философы Средневековья Альберт Великий и Роджер Бэкон были также и знаменитейшими алхимиками своего времени. Арнольдо де Вилланова, выдающийся врач, умерший в 1314 году, издал более 20 алхимических трудов. Раймунд Луллий, о котором мы уже упоминали, известнейший алхимик XIII–XIV столетий (родился в 1235 году, умер в 1315-м, по другим источникам — не позднее 1333-го), был, как говорят, автором 500 сочинений, главным образом алхимического содержания. Его долгая жизнь, по свидетельству современников, была доказательством того, что он нашел-таки пресловутый эликсир бессмертия.

Луллий служил королю Эдуарду I, который царствовал до 1307 года. Король смог привлечь Луллия обещанием начать кампанию против неверных — турок. В результате Луллий заключил своего рода договор с английской короной: алхимик обязался изготовить 60 000 фунтов золота из ртути, олова и свинца, которое будет лучшего качества, чем золото из рудников. На это золото должны были быть снаряжены корабли и оплачены воины для священной войны против неверных.

В честь победы на море над французами в 1340 году английский король Эдуард III (царствовал с 1327 по 1377 год) повелел чеканить специальные золотые монеты, так называемые нобли. Монеты эти якобы были изготовлены из золота Раймунда Луллия, хотя известно, что Эдуард III собирал на это средства путем повышения налогов и наложения долговых обязательств, не стеснялся он конфисковывать золотые предметы из церквей и монастырей. Но все же золотых монет отчеканили очень много, особенно если учесть, что Англия в те времена практически не вела морской торговли и не обладала ни колониями, ни золотыми рудниками, а товары Ганзы обычно оплачивала оловом.

Оракулом алхимиков XV столетия (да и последующего времени!) является бенедиктинец Василий Валентин, который может считаться наиболее выдающимся алхимиком Средневековья и вообще последним ученым, посвятившим себя полностью алхимии.

Уже Парацельса нельзя причислить к типичным алхимикам, так как он ясно говорит, что истинная цель науки — не отыскивание способов делать золото, а приготовление лекарств.

Вообще далеко не все власть имущие относились к алхимическому искусству с безоглядным доверием, имел место и здоровый скептицизм. Например, когда алхимик и поэт Аугурелли преподнес папе Льву X поэму, в которой изложил как он утверждал, известные ему способы добывания алхимическим путем золота, то в награду получил пустой мешок — весьма необходимый, по мнению папы, предмет для того, кто владеет таким великим искусством…

С XVI века в среде алхимиков уже нет единства. И от ученых, еще не вполне расставшихся с несбыточными алхимическими мечтаниями, отделяется многочисленный класс авантюристов (по большей части странствующих), злоупотребляющих всеобщей верой в возможность делать золото и представляющих ложные доказательства своего искусства. Трансмутация, или превращение неблагородных металлов в золото, а в особенности ртути в золото, была наиболее эффектным фокусом, изобретенным еще на заре алхимии. Фокус может быть объяснен известным теперь любому школьнику фактом, суть которого заключается в почти мгновенном растворении золота в ртути без изменения характерного серебристого цвета последней. Из полученной таким образом амальгамы после испарения ртути получалось золото. Остальное было делом ловкости рук, психологической обработки зрителей, готовых к восприятию чуда, и… наглости.

При этом авантюрист подвергался страшному риску, ведь алхимика, уличенного в мошенничестве, ждала неминуемая и жуткая смерть. Порой алхимики использовали деревянные палочки с выдолбленными там скрытыми отверстиями, где прятали золотой порошок. Тайничок маскировался воском. Этой палочкой размешивали нагревающуюся ртуть. В процессе помешивания палочка полностью сгорала, следы мошенничества таким образом полностью заметались. В ртути же после этого содержалось нужное количество золота. Использовались также и тигли с двойным дном (золотой порошок скрывался в этом тайнике, а при высокой температуре он полностью растворялся в ртути), кузнечные мехи, которыми раздували огонь и через трубы которых в нужный момент в тигель вдувался золотой песок или порошок.

В общем, без хорошего знания химии хорошим алхимиком стать было нельзя!

Жертвою алхимических обманов были, главным образом, знать и владетельные князья. К тому же в XV, XVI и XVII столетиях многие коронованные особы сами рьяно занимались алхимией. Так, например, интересовался алхимией английский король Генрих VI, в правление которого благодаря стараниям целой шайки делателей золота страна была наводнена фальшивым золотом и фальшивой монетой. Металл, игравший в этом случае роль золота, был, по всей вероятности, медной амальгамой. Подобным образом в это же время действовал и Карл VII во Франции вместе с известным Жаком ле Кером. Даже женщины, как, например, императрица Варвара, вдова императора Сигизмунда, считались адептами алхимии. А чаще других жертвами обмана становились, пожалуй, правители небольших средневековых государств и княжеств Центральной Европы. Среди них — император Рудольф II, курфюрст Август Саксонский, курфюрст Бранденбургский… Нюрнбергский бург-граф Иоанн сам занимался алхимическими опытами в надежде получить вожделенный металл.

Император Рудольф II (1576–1612) был меценатом странствующих алхимиков, и его резиденция представляла центр алхимической науки того времени. После смерти императора осталось 84 центнера золота и 60 центнеров серебра в виде слитков. Таинственную жидкость, находившуюся там же, сочли изготовленной из философского камня. Рудольф II, который с 1576 года в качестве германского императора жил в Праге, славился как пылкий приверженец тайных наук. В те времена при его дворе пестрой чередой толпились астрологи, предсказатели, ясновидцы и алхимики. Поэтому для многих казалось несомненным, что оставшееся золото и серебро имеют алхимическое происхождение. Приближенные императора называли его германским Гермесом Трисмегистом.

Рудольф II нашел многочисленных последователей при немецких княжеских дворах. Одним из них был саксонский курфюрст Август Саксонский (правил с 1553 по 1586 год), который собственноручно проводил опыты с философским камнем и, как говорили, успешно. На него работал также профессиональный алхимик Шверцер. Да и супруга курфюрста Анна Датская также активно занималась алхимией. Август — в своей оборудованной им самим дрезденской лаборатории, которую народ называл не иначе как Золотым дворцом (Goldhaus), а Анна — в своей не менее роскошно обустроенной лаборатории на даче в Аннаберге. Курфюрст Август писал в 1577 году одному итальянскому алхимику: «Я уже настолько вошел в курс дела, что могу из восьми унций серебра сделать три унции полновесного золота».

Август оставил золота на 17 миллионов талеров, сумму по тем временам значительную. Весь мир считал, что курфюрст нашел рецепт превращения металлов. Узнать эту тайну весьма стремились его преемники, в том числе Август II, названный Сильным. Будучи курфюрстом Саксонии и королем Польши, в 1701 году Август II в известном государственном споре с прусским королем Фридрихом I отнял у того алхимика Иоганна Бетгера. Последний был пленником в Дрездене, а позже в крепости Кенигштейн. Он получил фарфор, который немецкие князья в то время ценили на вес золота. Назначенный директором фарфоровой мануфактуры в Мейсене, основанной в 1710 году, Бетгер остался, видимо, верен своим склонностям к алхимии. В дрезденской государственной коллекции фарфора и поныне хранится слиток чистого золота весом около 170 г, который Бетгер получил в 1713 году якобы путем алхимических манипуляций.

Каково же истинное происхождение золота Августа? Аптекарь и историк Иоганн Христиан Виглеб тоже задал себе такой вопрос. Точный ответ мы находим в его «Историко-критическом исследовании алхимии или воображаемого искусства изготовления золота», появившемся в 1777 году. Для опровержения легенды о золоте алхимиков Виглеб перерыл исторические источники и обнаружил, что золотому сокровищу саксонского курфюрста есть весьма прозаическое объяснение.

В XV и XVI веках разработка серебряных руд в саксонских рудоносных горах достигла расцвета. В рудниках в Шнееберге,

Фрайберге и Аннаберге добывали большие количества серебра. Десятая часть — так называемая десятина — должна была достаться властителю. Еще такое же количество курфюрст получал с монетного двора за предоставленную привилегию чеканки монет. Доказано, что за 1471–1550 годы саксонские курфюрсты получили только из шнеебергских серебряных рудников более 4 млрд талеров.

В период правления курфюрста Августа серебра в рудоносных горах не стало меньше. Поэтому, по мнению Виглеба, «уже не является загадкой, как Август после многолетнего правления и столь же длительной эксплуатации рудников… смог оставить 17 млн талеров… Можно удивляться, что он не оставил больше».

Шнеебергский пираргирит содержал и немалое количество золота, которое тоже извлекали. Шверцер, милостью курфюрста назначенный придворным алхимиком, имел особое пристрастие к этой серебряной руде и «трансмутировал» ее до тех пор, пока в плавильном тигле не начинало сверкать золото.

Судьба незадачливых алхимиков, искавших для своих занятий богатых покровителей, была, как правило, печальной. Герцог Вюртембергский, потратив безрезультатно на алхимика Генадера 60 тыс. ливров, повесил его на позолоченной виселице. Так же поступил со своим алхимиком маркграф Байрейтский, да еще приказал прибить к виселице дощечку с надписью: «Когда-то я умел делать ртуть более постоянной, а теперь меня самого сделали более постоянным». В 1709 году угодил на виселицу неаполитанец Каэтано, называвший себя графом Руджиеро.

Впрочем, не все великие мира сего были так доверчивы, хотя, конечно, не меньше других жаждали золота. Иной правитель не спешил раскошеливаться в ответ на жаркие уверения алхимика, что тот сумеет озолотить своего благодетеля, а сразу напрямик спрашивал: умеешь ли делать фальшивую монету? Иногда правителя это тоже устраивало.

Вокруг алхимии вообще развелось множество мошенников. Напуская астрологического, мистического и религиозного тумана, они активно пытались получить свой кусок пирога. Бесплодные попытки алхимиков превратить неблагородные металлы в золото и серебро, откровенное мошенничество разного рода авантюристов и шарлатанов привели в конце концов к тому, что это занятие уже в Средние века воспринималось как искусство, основанное на обмане. «Пусть не останется здесь мною позабыт обман мошенника, алхимией прикрыт», — писал Себастьян Бранд в своем знаменитом сатирическом сочинении «Корабль дураков». Французский ученый Николя Лемери в 1675 году отозвался об алхимии так: «Алхимия — это искусство без искусства, которое в начале лжет, в середине работает и кончает нищетой». А Бернар Перно, один из тех несчастных, кто искренне поверил в идею и, потратив на нее состояние, стал нищим, с мрачным остроумием советовал: «Тот, кто желает кому-нибудь гибели, но не может осмелиться открыто напасть на своего врага, должен побудить его заняться изготовлением золота».

При нынешнем состоянии химии, когда металлы рассматриваются как элементы, т. е. как химически простые вещества, получить золото возможно только из соединений, содержащих золото. Если бы даже и оказалось, что металлы можно разложить, то и в таком случае с уверенностью можно сказать, что пути для этого должны быть совершенно отличны от тех, которым следовали алхимики. До сих пор еще ни разу не удалось получить золото из неблагородных металлов, хотя в это твердо верили в Средние века. Но как бы ни была химерна преследуемая алхимиками цель, своими опытами, они принесли существенную пользу химии: алхимики положили начало этой науке.


За что сожгли Джордано Бруно?

Джордано Филиппо Бруно, родившийся в 1548 году в городе Нола, 17 февраля 1600 года был сожжен на площади Цветов в Риме. При любых интерпретациях и трактовках событий факт всегда остается фактом: инквизиция приговорила Бруно к смерти и привела приговор в исполнение. Подобный шаг вряд ли возможно оправдать с точки зрения евангельской морали. Поэтому смерть Бруно навсегда останется прискорбным событием в истории католического Запада.

Но вопрос в другом. За что пострадал Джордано Бруно? Сложившийся стереотип мученика науки не позволяет даже задуматься над ответом. Как за что? Естественно, за свои научные взгляды! Однако на поверку такой ответ оказывается по меньшей мере поверхностным, а по сути — просто неверным.

Текст приговора был странным. И странным был процесс. Настолько странным, что споры о содержании пресловутых восьми пунктов обвинения не прекращаются до сих пор. «Ты, брат Джордано Бруно, сын покойного Джованни Бруно, из Нолы, возраста же твоего около 52 лет, уже восемь лет назад был привлечен к суду святой службы Венеции за то, что объявил: величайшее кощунство говорить, будто хлеб пресуществляется в тело и т. д. Эти положения были предъявлены тебе 18 января 1599 года в конгрегации прелатов, заседавшей в святой службе… И затем, 4 февраля 1599 года, было постановлено снова предъявить тебе указанные восемь положений…» Указанные «восемь положений» на самом деле не указаны в тексте приговора ни разу. Речь идет лишь о доносе, который настрочил на Бруно его ученик и в котором содержится не восемь пунктов, а как минимум полтора десятка (да и то если объединять сходные). В приговоре ничего не сказано о том, откуда взяты «эти положения». Ни слова — об основаниях для вынесения приговора… если, конечно, не понимать под основаниями выражения вроде «тягчайшие заблуждения и ереси» или «упорство и непреклонность». Просто «восемь положений». Понимай как знаешь.

Нужно сказать, что как мыслитель Джордано Бруно Ноланец[5] безусловно оказал большое влияние на развитие философской традиции своего времени и — косвенным образом — на развитие науки Нового времени, прежде всего как продолжатель идей Николая Кузанского, подрывавших физику и космологию Аристотеля. При этом сам Бруно не был ни физиком, ни астрономом. Идеи итальянского мыслителя нельзя назвать научными не только с позиций современного знания, но и по меркам науки XVI века. Бруно не занимался научными исследованиями в том смысле, в каком ими занимались те, кто действительно создавал науку того времени: Коперник, Галилей, а позже Ньютон. Имя же Бруно известно сегодня прежде всего из-за трагического финала его жизни. При этом можно со всей ответственностью заявить, что Бруно пострадал не за свои научные взгляды и открытия. Просто потому, что… у него таковых не было!

Бруно был религиозным философом, а не ученым. Вскоре после гибели Бруно один из основоположников современной науки, Исаак Ньютон, определит эту границу так: «Гипотез не измышляю!» (т. е. все мои мысли подтверждены фактами и отражают объективный мир). Бруно же «измышлял гипотезы». Собственно, именно этим он и занимался.

Начнем с того, что Джордано с отвращением относился к известным ему и использовавшимся учеными того времени диалектическим методам: схоластическому и математическому. Что же он предлагал взамен? Своим мыслям Бруно предпочитал придавать не строгую форму научных трактатов, а поэтическую форму и образность, а также риторическую красочность. Кроме того, он был сторонником так называемого луллиева искусства связывания мыслей — комбинаторной техники по имени средневекового испанского поэта и богослова Раймунда Луллия. Мнемоника помогала Бруно запоминать важные образы, которые он мысленно размещал в структуре космоса и которые должны были помочь ему овладеть божественной силой и постичь внутренний порядок Вселенной.

Таким образом, философия Бруно представляет собой своеобразное сочетание литературных мотивов и философских рассуждений, нередко слабо связанных между собой. Поэтому неудивительно, что Галилео Галилей, который, подобно многим своим современникам, признавал выдающиеся способности Бруно, никогда не считал его ученым и тем более астрономом. И всячески избегал даже упоминания его имени в своих работах.

Неосведомленные люди часто говорят о том, что Ноланец был казнен как последователь системы Коперника. Это не так: система Коперника впала в немилость гораздо позже и, по утверждениям некоторых исследователей, чуть ли не главным образом потому, что церковь осудила Ноланца на смерть. Утверждать, что существует прямая связь между этими двумя фактами, невозможно, однако точно известно, что Бруно был сожжен в 1600 году, а труды Коперника были внесены в индекс запрещенных книг в 1616-м. Таким образом, вне зависимости от своего влияния на судьбу теории Коперника, Джордано никак не мог быть казнен за одно лишь то, что изучал и трактовал труды покойного к тому времени поляка. Кстати, известна так называемая Наваррская Библия XIII века, где планеты изображены в виде шаров, однако никто и не подумал тащить на костер художника. А истово верующий христианин Николай Коперник затягивал печатание своего труда не из «страха перед инквизицией», а исключительно потому, что, будучи священником, всерьез опасался смутить незрелые умы, считая, что к кардинально новым идеям людей следует приучать постепенно, а не обрушивать им на головы ошеломляющие сенсации. Безусловно, Коперник руководствовался точкой зрения, близкой к той, которую впоследствии сформулировал известный английский философ — и верующий человек, не чуждавшийся теологии, — Фрэнсис Бэкон (1561–1626): «Знание в руках невежественного и неумелого человека, без преувеличения, становится чудовищем».

Принято считать, что воззрения Бруно были продолжением и развитием идей Коперника. Однако факты свидетельствуют о том, что знакомство Бруно с учением Коперника было весьма поверхностным, а в толковании трудов польского ученого Ноланец допускал весьма грубые ошибки. Безусловно, гелиоцентризм Коперника оказал большое влияние на Бруно, на формирование его взглядов. Однако он легко и смело интерпретировал идеи поляка, облекая свои мысли, как уже говорилось, в определенную поэтическую форму. Бруно утверждал, что Вселенная бесконечна и существует вечно, что в ней находится бесчисленное количество миров, каждый из которых по своему строению напоминает коперниковскую Солнечную систему.

Бруно пошел гораздо дальше Коперника, который проявлял чрезвычайную осторожность и отказывался рассматривать вопрос о бесконечности Вселенной. Правда, смелость Бруно была основана не на научном подтверждении его идей, а на оккультно-магическом мировоззрении, которое сформировалось у него под влиянием популярных в то время идей герметизма[6]. Герметизм, в частности, предполагал обожествление не только человека, но и мира, поэтому мировоззрение самого Бруно часто характеризуют как пантеистическое. Таким образом, Ноланца нельзя назвать не только ученым (пусть даже и по средневековым меркам), но даже и популяризатором учения Коперника. С точки зрения собственно науки, Бруно скорее компрометировал идеи Коперника, пытаясь выразить их на образном, но смутном языке магического знания, на «средневековом сленге» алхимиков и оккультистов. Это неизбежно приводило к искажению самой идеи и уничтожало ее научное содержание и научную ценность. У Бруно не было никаких собственно научных результатов, а его аргументы «в пользу Коперника» были лишь поэтическим потоком сознания, страстным и образным. Но разве за это казнят?

Еще одна теория: Джордано Бруно был казнен за строптивый и не склонный к компромиссам характер. Церковь-де «тянула» его, как могла, как могла выгораживала и чуть ли не вынуждена была предать огню. Верно здесь только то, что характер у фра Джордано, судя по всему, был действительно не сахар. Если принять эту версию к рассмотрению, сразу возникает два вопроса. Первый: перед кем бедная инквизиция выгораживала Ноланца, коль скоро сама же вела его процесс и сама же выдвигала обвинения? Второй: а много ли еще народу было отправлено на костер «за скверный нрав»? Если нет, то неизбежно возникает и третий вопрос: с какой стати церкви надо было создавать столь сомнительный прецедент? Вполне вероятно, что, ценя Джордано Бруно как мыслителя, инквизиция не спешила покончить с ним раз и навсегда. Однако нет никаких оснований говорить о том, что она была «вынуждена» сделать это. Никто не мог вынудить девятерых кардиналов подписать последний для Джордано Бруно акт, а папу — одобрить этот документ.

Одна из версий гласит: Джордано Бруно развивал учение о бесконечности Вселенной и миров и за это пострадал. В своей идее о бесконечности Вселенной Бруно обожествлял мир, наделял природу божественными свойствами. Такое представление о Вселенной фактически отвергало христианскую идею Бога, сотворившего мир ex nihilo (лат. из ничего). Согласно христианским воззрениям, Бог, будучи абсолютным и несотворенным Бытием, не подчиняется созданным Им законам пространства — времени, а сотворенная Вселенная не обладает абсолютными характеристиками Творца. Когда христиане говорят: «Бог Вечен», это значит не то, что Он «не умрет», а то, что Он не подчиняется законам времени, Он — вне времени. Взгляды Бруно приводили к тому, что в его философии Бог растворялся во Вселенной, между Творцом и творением стирались любые границы, уничтожалась принципиальная разница. Бог в учении Бруно, в отличие от христианства, переставал быть Личностью, отчего и человек становился лишь песчинкой мира, подобно тому, как сам земной мир был лишь песчинкой в «множестве миров» Ноланца.

Учение о Боге как о Личности было принципиально важным и для христианского учения о человеке: человек есть личность, так как сотворен по образу и подобию Личности — Творца. Творение мира и человека есть свободный акт Божественной Любви. Бруно, правда, тоже говорит о любви, но у него она теряет личностный характер и превращается в холодное космическое устремление. Эти обстоятельства значительно осложнялись увлечением Бруно оккультными и герметическими учениями: Ноланец не только активно интересовался магией, но и, судя по всему, не менее активно практиковал «магическое искусство». Кроме того, Бруно отстаивал идею переселения душ (душа способна путешествовать не только из тела в тело, но и из одного мира в другой), подвергал сомнению смысл и истинность христианских таинств (прежде всего таинства Причастия), иронизировал над идеей рождения Богочеловека от Девы и т. д. Все это не могло не привести к конфликту с католической церковью.

Действительно, в «Кратком изложении» материалы допросов Ноланца, касающиеся теории о бесконечности Вселенной и миров, были выделены особо, причем из этих материалов следует, что инквизиция отнеслась к учению весьма серьезно: не по одному разу опрашивала свидетелей, использовала сокамерников Бруно в качестве доносчиков, дотошно допрашивала его самого. Почему она уделила такое пристальное внимание именно этой части философии фра Джордано, разговор отдельный. Однако в сумме данные процесса по этому пункту дают нам основания полагать, что теория о бесконечности Вселенной и миров вполне могла стать одним из тех «еретических пунктов», которые не перечислены в приговоре. Но коли так, почему сей тезис не был внесен в текст приговора?

Если не в атеизме, то по крайней мере в ереси обвинение Джордано Бруно предъявлено было — скорее всего, на основании его несогласия с учением католической церкви о Триединстве Бога и, возможно, на основании следующего высказывания: «…я… защищал тот взгляд, что если душа может существовать без тела или находиться в одном теле, то она может находиться в другом теле так же, как в этом, и переходить из одного тела в другое». Бруно жил в эпоху религиозных войн. Еретики во времена Бруно не были безобидными мыслителями «не от мира сего», которых проклятые инквизиторы сжигали почем зря. Шла борьба. Борьба не просто за власть, а за смысл жизни, за смысл мира, за мировоззрение, которое утверждалось не только пером, но и мечом. И если бы власть захватили, например, те, кому ближе были взгляды Ноланца, костры, скорее всего, продолжали бы пылать, как пылали они в XVI веке в Женеве, где протестанты-кальвинисты сжигали католиков-инквизиторов. Все это, безусловно, не приближает эпоху охоты на ведьм к жизни по Евангелию. Однако даже с учетом этого пункта («виновен в ереси») у нас получается только три — максимум четыре — положения из восьми объявленных. Куда же подевались остальные?

Весьма вероятно, что еще одним пунктом, определившим судьбу Бруно, было его отношение к институту монашества. Из доноса, сочиненного Джованни Мочению, следовало, что Ноланец «говорил… что надо прекратить богословские препирательства и отнять доходы у монахов, ибо они позорят мир; что все они — ослы». Нельзя не признать: Джордано Бруно действительно считал схоластиков ослами, причем называл их так открытым текстом; более того, сложил «сказочку» под названием «Килленский осел», где, в частности, устами осла же весьма недвусмысленно дает понять, что представляет собой современная ему академия, которой Бруно, мягко выражаясь, не симпатизировал.

С учетом того, что преподавание по большей части являлось занятием духовных лиц, есть о чем задуматься. Однако глумление над схоластиками в ту эпоху не являлось чем-то из ряда вон выходящим. Если уж церковь и была заинтересована этим пунктом доноса Мочению, то только в части отношения Ноланца к монашеской экономике.

«Спрошенный: Высказывался ли с осуждением о католических монахах, в особенности порицая за то, что имеют доходы?

Ответил: Я не только никоим образом не осуждал церковников за что бы то ни было, в частности за то, что они имеют доходы, но, напротив, я осуждал за то, что монахи вынуждены нищенствовать, когда не имеют доходов. Я был крайне поражен, когда наблюдал во Франции, как некоторые священники выходят на улицу с раскрытым требником и просят милостыни».

По сути, это тонкий намек на очевидные обстоятельства. Действительно, редкий монах зарабатывал себе на жизнь трудом. Нищенствующие же ордены (к которым, кстати, относились и доминиканцы — «братья по схиме» фра Джордано), как следует из их наименования, основным своим занятием почитали нищенство, которому и отдавали должное те из братии, кому не нашлось место в инквизиционных трибуналах и на кафедрах академий. О том, как

Бруно относился к большинству академиков, мы уже знаем; что же касается инквизиции, то человек, с юности вынужденный скрываться от нее, едва ли высоко ценил ее деятельность. В целом же от его речи на процессе по этому вопросу остается впечатление откровенного издевательства. Таким образом, мы получаем более или менее внятный ответ на вопрос о приблизительно пяти из заявленных восьми положений обвинительного акта, из которых следует, что Ноланец был признан виновным в преступлениях в основном против догматов.

Самое интересное, что едва ли не каждый горел на костре именно за то или иное преступление против догматов. Какой смысл было скрывать пункты обвинения в случае с Джордано Бруно, остается непонятным.

Одна из версий (наиболее, на взгляд многих исследователей, правомерных) гласит, что отчасти ответ на вопрос о том, чем был обусловлен приговор Ноланцу, стоит поискать в его книгах о мнемонике. Однако это лишь предположение; утверждать что бы то ни было, не держа в руках ни единого тома, невозможно. Очень жаль, что на русском языке эти труды Бруно не опубликованы…

К сожалению, полный текст приговора с обвинениями Бруно не сохранился. Скорее всего, точного ответа на вопрос о конкретных основаниях приговора Джордано Бруно мы не получим, придется довольствоваться логическими рассуждениями большей или меньшей степени правдоподобности. Итак, из дошедших до нас документов и свидетельств современников следует, что те коперникианские идеи, которые по-своему выражал Бруно и которые также были включены в число обвинений, не делали погоды в инквизиторском расследовании. А версия о том, что Бруно угодил на костер за то, что активно участвовал в деятельности чуть ли не всех европейских сатанистских и оккультных обществ, имеет как сторонников (с аргументами), так и противников (с аргументами не менее весомыми).

Все это лишний раз подтверждает основной тезис: Бруно не был и не мог быть казнен за научные взгляды.

Некоторые из воззрений Бруно в том или ином виде были свойственны и многим его современникам, однако на костер инквизиция отправила лишь упрямого Ноланца. Что стало причиной такого приговора? Скорее всего, стоит вести речь о целом ряде причин, заставивших инквизицию принять крайние меры. Не стоит забывать, что расследование дела Бруно продолжалось восемь лет.

Инквизиторы пытались подробнейшим образом разобраться в воззрениях Бруно, тщательно изучая его труды. И, судя по всему, признавая уникальность личности мыслителя, искренне хотели, чтобы Бруно отрекся от своих антихристианских, оккультных взглядов. И склоняли его к покаянию в течение всех восьми лет.

Поэтому известные слова Бруно о том, что инквизиторы с большим страхом выносят ему приговор, чем он выслушивает его, можно понимать и как явное нежелание Римского престола этот приговор выносить. Согласно свидетельству очевидцев, судьи действительно были удручены своим приговором больше, чем Бруно. Однако упорство Джордано, отказывавшегося признавать выдвинутые против него обвинения и, следовательно, отрекаться от каких-либо своих взглядов, фактически не оставляло ему никаких шансов на помилование.

И практически наверняка можно сказать, почему он был предан своим учеником. Вне зависимости от содержания своих «ересей», Ноланец был остроумен и дерзок, обладал здоровым чувством собственного достоинства и смелостью, что всегда вызывает рев раздраженных своим бессилием ослов. Что же касается Мочению, то он представлял собой великолепный образчик осла в человечьем обличье: ленивый, жадный, глупый, завистливый и к тому же трусливый. Узнав о том, что Ноланец решил покинуть его и отправиться во Франкфурт, озабоченный равно тем, что знание его учителя будет передано другим ученикам, и тем, что его самого, паче чаяния, заподозрят в пособничестве еретику, если Бруно станет объектом преследования инквизиции, Мочениго инициировал это преследование. С этого момента начался путь Ноланца на костер. Он длился восемь лет — ровно столько, сколько не оглашенных публично пунктов обвинения было положено в основу приговора, подписанного генеральными инквизиторами «всего христианского государства». 17 февраля 1600 года на Кампо дей Фьори в Риме был «сожжен живым преступник брат доминиканец Ноланец… упорнейший еретик», который говорил, что умирает мучеником добровольно.


Так было ли на Руси татаро-монгольское иго?

Мимоходящий татарин. Ад поистину обымет сих.

(Проходит.)

Из пародийной театральной пьесы Ивана Маслова «Старец Пафнутий», 1867 г.

Традиционная версия татаро-монгольского нашествия на Русь, «татаро-монгольского ига», и освобождения от него известна читателю со школьной скамьи. В изложении большинства историков события выглядели примерно так. В начале XIII столетия в степях Дальнего Востока энергичный и храбрый племенной вождь Чингисхан собрал огромное войско из кочевников, спаянное железной дисциплиной, и устремился покорять мир — «к последнему морю». Завоевав ближайших соседей, а затем и Китай, могучая татаро-монгольская орда покатилась на запад. Пройдя около 5 тысяч километров, монголы разгромили Хорезм, затем Грузию и в 1223 году вышли к южным окраинам Руси, где и победили войско русских князей в сражении на реке Калке. Зимой 1237 года татаро-монголы вторглись на Русь уже со всем своим бесчисленным войском, сожгли и разорили множество русских городов, а в 1241 году попытались покорить Западную Европу, вторгшись в Польшу, Чехию и Венгрию, достигли берегов Адриатического моря, однако повернули назад, потому что боялись оставлять у себя в тылу разоренную, но все еще опасную для них Русь. Началось татаро-монгольское иго.

Великий поэт А. С. Пушкин оставил проникновенные строки: «России определено было высокое предназначение… ее необозримые равнины поглотили силу монголов и остановили их нашествие на самом краю Европы; варвары не осмелились оставить у себя в тылу порабощенную Россию и возвратились на степи своего Востока. Образующееся просвещение было спасено растерзанной и издыхающей Россией…»

Огромная монгольская держава, простиравшаяся от Китая до Волги, зловещей тенью нависала над Русью. Монгольские ханы выдавали русским князьям ярлыки на княжение, множество раз нападали на Русь, чтобы грабить и разбойничать, неоднократно убивали у себя в Золотой Орде русских князей.

Окрепнув со временем, Русь начала сопротивляться. В 1380 году великий князь Московский Дмитрий Донской разбил ордынского хана Мамая, а столетие спустя в так называемом «стоянии на Угре» сошлись войска великого князя Ивана III и ордынского хана Ахмата. Противники долго стояли лагерем по разные стороны реки Угры, после чего хан Ахмат, поняв наконец, что русские стали сильны и у него мало шансов выиграть битву, отдал приказ отступать и увел свою орду на Волгу. Эти события и считаются «концом татаро-монгольского ига».

Но в последние десятилетия эта классическая версия была поставлена под сомнение. Географ, этнограф и историк Лев Гумилев убедительно показал, что отношения между Русью и монголами были гораздо сложнее, чем обычное противостояние жестоких завоевателей и их несчастных жертв. Глубокие знания в области истории и этнографии позволили ученому сделать вывод, что между монголами и русичами существовала некая «комплиментарность», т. е. сочетаемость, способность к симбиозу и взаимной поддержке на культурно-этническом уровне. Еще дальше пошел писатель и публицист Александр Бушков, «докрутивший» теорию Гумилева до логического конца и высказавший совершенно оригинальную версию: то, что принято называть татаро-монгольским нашествием, на самом деле было борьбой потомков князя Всеволода Большое Гнездо (сына Ярослава и внука Александра Невского) со своими соперниками-князьями за единоличную власть над Русью. Ханы Мамай и Ахмат были не налетчиками-пришельцами, а знатными вельможами, которые, согласно династическим связям русско-татарских родов, имели юридически обоснованные права на великое княжение. Таким образом, Куликовская битва и «стояние на Угре» — не эпизоды борьбы с иноземными агрессорами, а страницы гражданской войны на Руси. Более того, этим автором была обнародована совсем уж «революционная» идея: под именами «Чингисхан» и «Батый» в истории выступают… русские князья Ярослав и Александр Невский, а Дмитрий Донской — это и есть сам хан Мамай (!).

Конечно, выводы публициста исполнены иронии и граничат с постмодернистским «стебом», но нельзя не отметить, что многие факты истории татаро-монгольского нашествия и «ига» действительно выглядят слишком уж загадочно и нуждаются в более пристальном внимании и непредвзятом исследовании. Попробуем рассмотреть некоторые из этих загадок.

Начнем с общего замечания. Западная Европа в XIII веке являла собой неутешительную картину. Христианский мир переживал определенную депрессию. Активность европейцев смещалась к границам своего ареала. Германские феодалы начали захватывать пограничные славянские земли и превращать их население в бесправных крепостных. Западные славяне, жившие по Эльбе, сопротивлялись немецкому давлению всеми силами, но силы были неравны.

Кем же были монголы, приблизившиеся к границам христианского мира с востока? Как появилось могущественное монгольское государство? Сделаем экскурс в его историю.

В начале XIII века, в 1202–1203 годах, монголы разбили сначала меркитов, а затем и кераитов. Дело в том, что кераиты разделились на сторонников Чингисхана и его противников. Противников Чингисхана возглавил сын Ван-хана, законный наследник престола — Нилха. У него были основания ненавидеть Чингисхана: еще в то время, когда Ван-хан был союзником Чингиса, он (вождь кераитов), видя неоспоримые таланты последнего, хотел передать ему кераитский престол, минуя родного сына. Таким образом, столкновение части кераитов с монголами произошло еще при жизни Ван-хана. И хотя кераиты имели численное превосходство, монголы разбили их, так как проявили исключительную мобильность и захватили противника врасплох.

В столкновении с кераитами в полной мере проявился характер Чингисхана. Когда Ван-хан и его сын Нилха бежали с поля боя, один из их нойонов (военачальников) с небольшим отрядом задерживал монголов, спасая своих вождей от плена. Этого нойона схватили, привели пред очи Чингиса, и тот спросил: «Зачем же ты, нойон, видя положение своих войск, сам не ушел? У тебя же были и время и возможность». Тот ответил: «Я служил своему хану и дал возможность ему убежать, а моя голова — для тебя, о победитель». Чингисхан сказал: «Надо, чтобы все подражали этому человеку.

Смотрите, какой он смелый, верный, доблестный. Я не могу тебя убить, нойон, я предлагаю тебе место в своем войске». Нойон стал тысячником и, конечно, верно служил Чингисхану, потому что кераитская орда распалась. Сам Ван-хан погиб при попытке бежать к найманам. Их стражники на границе, увидев кераита, убили его, а отрубленную голову старика поднесли своему хану.

В 1204 году произошло столкновение монголов Чингисхана и могущественного найманского ханства. И вновь победу одержали монголы. Побежденные были включены в состав орды Чингиса. В восточной степи больше не нашлось племен, способных активно сопротивляться новому порядку, и в 1206 году на великом курултае Чингис был вновь избран ханом, но уже всей Монголии. Так родилось общемонгольское государство. Единственным враждебным ему племенем оставались старинные враги Борджигинов — меркиты, но и те к 1208 году оказались вытесненными в долину реки Иргиз.

Растущая сила Чингисхана позволила его орде довольно легко ассимилировать разные племена и народы. Потому что, в соответствии с монгольскими стереотипами поведения, хан мог и должен был требовать покорности, повиновения приказу, выполнения обязанностей, но принуждать человека к отказу от его веры или обычаев считалось аморальным — за индивидом оставалось право на собственный выбор. Такое положение дел для многих было привлекательным. В 1209 году государство уйгуров прислало к Чингисхану послов с просьбой принять их в состав его улуса. Просьбу, естественно, удовлетворили, и Чингисхан дал уйгурам огромные торговые привилегии. Через Уйгурию шел караванный путь, и уйгуры, оказавшись в составе монгольского государства, разбогатели за счет того, что по высоким ценам продавали воду, фрукты, мясо и «удовольствия» изголодавшимся караванщикам. Добровольное соединение Уйгурии с Монголией оказалось полезным и для монголов. С присоединением Уйгурии монголы вышли за границы своего этнического ареала и соприкоснулись с иными народами ойкумены.

В 1216 году на реке Иргиз монголы подверглись нападению хорезмийцев. Хорезм к тому времени был самым мощным из государств, возникших после ослабления державы турок-сельджуков. Властители Хорезма из наместников правителя Ургенча превратились в независимых государей и приняли титул «хорезмшахов». Они оказались энергичными, предприимчивыми и воинственными. Это позволило им завоевать большую часть Средней Азии и южный Афганистан. Хорезмшахи создали огромное государство, в котором основную военную силу составляли тюрки из прилегавших степей.

Но государство оказалось непрочным, несмотря на богатства, храбрых воинов и опытных дипломатов. Режим военной диктатуры опирался на чуждые местному населению племена, у которых был иной язык, другие нравы и обычаи. Жестокость наемников вызвала недовольство жителей Самарканда, Бухары, Мерва и других среднеазиатских городов. Восстание в Самарканде привело к тому, что тюркский гарнизон был уничтожен. Естественно, за этим последовала карательная операция хорезмийцев, которые жесточайшим образом расправились с населением Самарканда. Пострадали и другие крупные и богатые города Средней Азии.

В этой обстановке хорезмшах Мухаммед решил подтвердить свой титул «гази» — «победитель неверных» — и прославиться очередной победой над ними. Случай представился ему в том самом 1216 году, когда монголы, воюя с меркитами, дошли до Иргиза. Узнав о приходе монголов, Мухаммед послал против них войско на том основании, что степняков необходимо обратить в мусульманство.

Хорезмийское войско обрушилось на монголов, но те в арьергардном бою сами перешли в наступление и сильно потрепали хорезмийцев. Только атака левого крыла, которым командовал сын хорезмшаха, талантливый полководец Джелал-ад-Дин, выправила положение. После этого хорезмийцы отошли, а монголы вернулись домой: воевать с Хорезмом они не собирались, напротив, Чингисхан хотел установить связи с хорезмшахом. Ведь через Среднюю Азию шел Великий караванный путь и все владетели земель, по которым он пролегал, богатели за счет пошлин, выплачиваемых купцами. Купцы охотно платили пошлины, потому что свои расходы они перекладывали на потребителей, при этом ничего не теряя. Желая сохранить все преимущества, связанные с существованием караванных путей, монголы стремились к покою и миру на своих рубежах. Различие вер, по их мнению, повода к войне не давало и оправдать кровопролития не могло. Вероятно, и сам хорезмшах понимал эпизодичность столкновения на Иршзе. В 1218 году Мухаммед направил в Монголию торговый караван. Мир был восстановлен, тем более что монголам было не до Хорезма: незадолго до этого найманский царевич Кучлук начал новую войну с монголами.

Вновь монголо-хорезмийские отношения были нарушены самим хорезмшахом и его чиновниками. В 1219 году к хорезмийскому городу Отрару подошел богатый караван из земель Чингисхана. Купцы пошли в город, чтобы пополнить продовольственные запасы и вымыться в бане. Там торговцам встретились двое знакомых, один из которых донес правителю города, что купцы эти — шпионы. Тот сразу сообразил, что есть прекрасный повод ограбить путников. Купцов перебили, имущество конфисковали. Половину награбленного правитель Отрара отослал в Хорезм, и Мухаммед принял добычу, а значит — разделил ответственность за содеянное.

Чингисхан направил послов, чтобы выяснить, из-за чего произошел инцидент. Мухаммед разгневался, увидев неверных, и велел часть послов убить, а часть, раздев донага, выгнать на верную смерть в степь. Двое или трое монголов все-таки добрались домой и рассказали о случившемся. Гнев Чингисхана не имел пределов. С точки зрения монгола, произошло два самых страшных преступления: обман доверившихся и убийство гостей. По обычаю, Чингисхан не мог оставить неотомщенными ни купцов, которых убили в Отраре, ни послов, которых оскорбил и убил хорезмшах. Хан должен был воевать, иначе соплеменники просто отказали бы ему в доверии.

В Средней Азии хорезмшах имел в своем распоряжении четырехсоттысячное регулярное войско. А у монголов, как полагал знаменитый российский востоковед В. В. Бартольд, было не более 200 тысяч. Чингисхан потребовал военной помощи от всех союзников. Пришли воины от тюрков и кара-китаев, уйгуры прислали отряд в 5 тысяч человек, только тангутский посол дерзко ответил: «Если у тебя не хватает войска — не воюй». Чингисхан счел ответ оскорблением и сказал: «Только мертвым я смог бы снести такую обиду».

Чингисхан бросил на Хорезм собранные монгольские, уйгурские, тюркские и кара-китайские войска. Хорезмшах же, поссорившись со своей матерью Туркан-хатун, не доверял военачальникам, связанным с нею родством. Он боялся собрать их в кулак для того, чтобы отразить натиск монголов, и рассеял армию по гарнизонам. Лучшими полководцами шаха были его родной нелюбимый сын Джелал-ад-Дин и комендант крепости Ходжент Тимур-Мелик. Монголы брали крепости одну за другой, но в Ходженте, даже взяв крепость, они не смогли пленить гарнизон. Тимур-Мелик посадил своих воинов на плоты и по широкой Сырдарье ушел от преследования. Разрозненные гарнизоны не могли сдержать наступления войск Чингисхана. Вскоре все крупные города султаната — Самарканд, Бухара, Мерв, Герат — были захвачены монголами.

По поводу взятия монголами среднеазиатских городов существует устоявшаяся версия: «Дикие кочевники разрушили культурные оазисы земледельческих народов». Так ли это? Данная версия, как показал Л. Н. Гумилев, построена на легендах придворных мусульманских историков. Например, о падении Герата исламские историки сообщали как о бедствии, при котором в городе было истреблено все население, кроме нескольких мужчин, сумевших спастись в мечети. Они прятались там, боясь выйти на улицы, заваленные трупами. Лишь дикие звери бродили по городу и терзали мертвецов. Отсидевшись некоторое время и придя в себя, эти «герои» отправились в дальние края грабить караваны, чтобы вернуть себе утраченное богатство.

Но возможно ли это? Если все население большого города было истреблено и лежало на улицах, то внутри города, в частности и в мечети, воздух был бы полон трупными миазмами, и спрятавшиеся там просто умерли бы. Никакие хищники, кроме шакалов, возле города не обитают, а в город и они проникают очень редко. Измученным людям двинуться грабить караваны за несколько сот километров от Герата было просто невозможно, потому что им пришлось бы идти пешком, неся на себе тяжести — воду и провизию. Такой «разбойник», встретив караван, уже не смог бы его ограбить…

Еще удивительнее сведения, сообщаемые историками о Мерве. Монголы взяли его в 1219 году и тоже будто бы истребили там всех жителей. Но уже в 1229 году Мерв восстал, и монголам пришлось взять город снова. И наконец, еще через два года Мерв выставил для борьбы с монголами отряд в 10 тысяч человек.

Мы видим, что плоды фантазии и религиозной ненависти породили легенды о монгольских зверствах. Если же учитывать степень достоверности источников и задаваться простыми, но неизбежными вопросами, легко отделить историческую правду от литературных вымыслов.

Монголы заняли Персию почти без боев, вытеснив сына хорезмшаха Джелал-ад-Дина в северную Индию. Сам Мухаммед II Гази, надломленный борьбой и постоянными поражениями, умер в колонии прокаженных на острове в Каспийском море (1221). Монголы же заключили мир с шиитским населением Ирана, которое постоянно обижали стоявшие у власти сунниты, в частности багдадский халиф и сам Джелал-ад-Дин. В результате шиитское население Персии пострадало значительно меньше, чем сунниты Средней Азии. Как бы то ни было, в 1221 году с государством хорезмшахов было покончено. При одном правителе — Мухаммеде II Гази — это государство достигло и наивысшеш могущества, и погибло. В результате к империи монголов оказались присоединены Хорезм, Северный Иран, Хорасан.

В 1226 году пробил час Тангутского государства, которое в решительный момент войны с Хорезмом отказало Чингисхану в помощи. Монголы обоснованно рассматривали этот шаг как предательство, которое, в соответствии с Ясой, требовало отмщения. Столицей Тангута был город Чжунсин. Его и осадил в 1227 году Чингисхан, разбив в предшествовавших сражениях тангутские войска.

Во время осады Чжунсина Чингисхан умер, но монгольские нойоны по приказу своего вождя скрыли его смерть. Крепость была взята, а население «злого» города, на которое пала коллективная вина за предательство, подверглось экзекуции. Государство тангутов исчезло, оставив после себя лишь письменные свидетельства былой культуры, но город уцелел и жил до 1405 года, когда был разрушен китайцами династии Мин.

От столицы тангутов монголы повезли тело своего великого правителя в родные степи. Обряд похорон был таков: в вырытую могилу опустили останки Чингисхана вместе с множеством ценных вещей и перебили всех рабов, выполнявших погребальные работы. По обычаю, ровно через год требовалось справить поминки. Дабы потом найти место погребения, монголы сделали следующее. На могиле принесли в жертву только что взятого от матери маленького верблюжонка. И через год верблюдица сама нашла в безбрежной степи место, где был убит ее детеныш. Заколов эту верблюдицу, монголы совершили положенный обряд поминок и затем покинули могилу навсегда. С тех пор никому не известно, где погребен Чингисхан.

В последние годы жизни он был крайне озабочен судьбой своей державы. У хана было четыре сына от любимой жены Бортэ и множество детей от других жен, которые хоть и считались законными детьми, но не имели прав на престол отца. Сыновья от Бортэ различались по склонностям и по характеру. Старший сын, Джучи, родился вскоре после меркитского плена Бортэ, и потому не только злые языки, но и младший брат Чагатай называл его «меркитским выродком». Хотя Бортэ неизменно защищала Джучи, а сам Чингисхан всегда признавал его своим сыном, тень меркитского плена матери легла на Джучи бременем подозрений в незаконнорожденности. Однажды в присутствии отца Чагатай открыто обозвал Джучи незаконнорожденным, и дело чуть не закончилось дракой братьев.

Любопытно, но по свидетельствам современников, в поведении Джучи были некоторые устойчивые стереотипы, сильно отличавшие его от Чингиса. Если для Чингисхана не существовало понятия «пощада» в отношении к врагам (он оставлял жизнь лишь маленьким детям, которых усыновляла его мать Оэлун, и доблестным багатурам, переходившим на монгольскую службу), то Джучи отличался гуманностью и добротой. Так, во время осады Гурганджа совершенно измученные войной хорезмийцы просили принять капитуляцию, то есть, проще говоря, пощадить их. Джучи высказался за проявление милости, но Чингисхан категорически отверг просьбу о пощаде, и в результате гарнизон Гурганджа был частично вырезан, а сам город затоплен водами Амударьи. Непонимание между отцом и старшим сыном, постоянно подогреваемое интригами и наговорами родственников, со временем углубилось и перешло в недоверие государя к своему наследнику. Чингисхан заподозрил, что Джучи хочет приобрести популярность среди завоеванных народов и отделиться от Монголии. Вряд ли это было так, но факт остается фактом: в начале 1227 года охотившегося в степи Джучи нашли мертвым — у него был сломан позвоночник. Подробности происшедшего держались в тайне, но, без сомнения, Чингисхан был человеком, заинтересованным в смерти Джучи и вполне способным оборвать жизнь сына.

В противоположность Джучи, второй сын Чингисхана, Чага-тай, был человеком строгим, исполнительным и даже жестоким. Поэтому он получил должность «хранителя Ясы» (нечто вроде генерального прокурора или верховного судьи). Чагатай неукоснительно соблюдал закон и без всякой пощады относился к его нарушителям.

Третий сын великого хана, Угэдэй, подобно Джучи, отличался добротой и терпимостью к людям. Характер Угэдэя лучше всего иллюстрирует такой случай: однажды в совместной поездке братья увидели у воды мывшегося мусульманина. По мусульманскому обычаю, каждый правоверный обязан несколько раз в день совершать намаз и ритуальное омовение. Монгольская традиция, напротив, запрещала человеку мыться в течение всего лета. Монголы полагали, что мытье в реке или озере вызывает грозу, а гроза в степи очень опасна для путников, и потому «вызов грозы» рассматривался как покушение на жизнь людей. Нукеры-дружинники безжалостного ревнителя закона Чагатая схватили мусульманина. Предвидя кровавую развязку — несчастному грозило отсечение головы, — Угэдэй послал своего человека, чтобы тот велел мусульманину отвечать, что он уронил в воду золотой и всего лишь искал его там. Мусульманин так и сказал Чагатаю. Тот велел искать монету, а за это время дружинник Угэдэя подбросил золотой в воду. Найденную монету вернули «законному владельцу». На прощание Угэдэй, вынув из кармана горсть монет, протянул их спасенному человеку и сказал: «Когда ты в следующий раз уронишь в воду золотой, не лезь за ним, не нарушай закон».

Младший из сыновей Чингиса, Тулуй, родился в 1193 году. Поскольку тогда Чингисхан находился в плену, на этот раз неверность Бортэ была вполне очевидна, но Чингисхан и Тулуя признал своим законным сыном, хотя и внешне тот не напоминал отца.

Из четырех сыновей Чингисхана младший обладал наибольшими талантами и проявлял наибольшее нравственное достоинство. Хороший полководец и незаурядный администратор, Тулуй к тому же был любящим мужем и отличался благородством. Женился он на дочке погибшего главы кераитов Ван-хана, которая была набожной христианкой. Сам Тулуй не имел права принимать христианскую веру: как Чингисид, он должен был исповедовать религию бон (язычество). Но своей жене сын хана разрешил не только отправлять все христианские обряды в роскошной «церковной» юрте, но и иметь при себе священников и принимать монахов. Смерть Тулуя можно без всякого преувеличения назвать героической. Когда Угэдэй заболел, Тулуй добровольно принял сильное шаманское зелье, стремясь «привлечь» болезнь к себе, и умер, спасая своего брата.

Все четыре сына имели право наследовать Чингисхану. После устранения Джучи наследников осталось трое, и когда Чингиса не стало, а новый хан еще не был избран, улусом правил Тулуй. Но на курултае 1229 года великим ханом выбрали, в соответствии с волей Чингиса, мягкого и терпимого Угэдэя. Угэдэй, как мы уже упоминали, обладал доброй душой, но доброта государя часто бывает не на пользу государству и подданным. Управление улусом при нем осуществлялось в основном благодаря строгости Чагатая да дипломатическому и административному умению Тулуя. Сам великий хан предпочитал государственным заботам кочевки с охотами и пирами в Западной Монголии.

Внукам Чингисхана были выделены различные области улуса или высокие должности. Старший сын Джучи, Орда-Ичэн, получил Белую Орду, находившуюся между Иртышом и хребтом Тарбагатай (район нынешнего Семипалатинска). Второй сын, Батый, стал владеть Золотой (большой) Ордой на Волге. Третьему сыну, Шейбани, отошла Синяя Орда, кочевавшая от Тюмени до Арала. При этом трем братьям — правителям улусов — было выделено всего по одной-две тысячи монгольских воинов, тогда как общая численность армии монголов достигала 130 тысяч человек.

Дети Чагатая тоже получили по тысяче воинов, а потомки Тулуя, находясь при дворе, владели всем дедовским и отцовским улусом. Так у монголов установилась система наследования, называемая минорат, при которой младший сын получал в наследие все права отца, а старшие братья — лишь долю в общем наследстве.

У великого хана Угэдэя тоже был сын — Гуюк, претендовавший на наследство. Увеличение клана еще при жизни детей Чингиса вызвало раздел наследства и огромные трудности в управлении улусом, раскинувшимся на территории от Черного до Желтого моря. В этих трудностях и семейных счетах таились зерна будущих распрей, погубивших созданное Чингисханом и его соратниками государство.

Сколько же татаро-монгол пришло на Русь? Попробуем разобраться с этим вопросом.

Российские дореволюционные историки упоминают о «полумиллионной монгольской армии». В. Ян, автор знаменитой трилогии «Чингисхан», «Батый» и «К последнему морю», называет число четыреста тысяч. Однако известно, что воин кочевого племени отправляется в поход, имея три лошади (минимум — две). Одна везет поклажу («сухой паек», подковы, запасную упряжь, стрелы, доспехи), а на третью время от времени нужно пересаживаться, чтобы один конь мог отдохнуть, если вдруг придется вступать в бой.

Несложные подсчеты показывают, что для армии в полмиллиона или четыреста тысяч бойцов необходимо не менее полутора миллионов лошадей. Такой табун вряд ли сможет эффективно продвинуться на большое расстояние, поскольку передовые лошади моментально истребят траву на огромном пространстве, и задние сдохнут от бескормицы.

Все главные вторжения татаро-монгол в пределы Руси происходили зимой, когда оставшаяся трава скрыта под снегом, а много фуража с собой не увезешь… Монгольская лошадь действительно умеет добывать себе пропитание из-под снега, но древние источники не упоминают о лошадях монгольской породы, имевшихся «на вооружении» орды. Специалисты по коневодству доказывают, что татаро-монгольская орда ездила на туркменах, а это совсем другая порода, и выглядит иначе, и прокормиться зимой без помощи человека не способна…

Кроме того, не учитывается разница между лошадью, отпущенной бродить зимой без всякой работы, и лошадью, вынужденной совершать под седоком длительные переходы, а также участвовать в сражениях. А ведь они, кроме всадников, должны были нести еще и тяжелую добычу! За войсками двигались обозы. Скотину, которая тащит повозки, тоже надо кормить… Картина огромной массы людей, передвигающейся в арьергарде полумиллионного войска с обозами, женами и детьми, представляется довольно фантастической.

Соблазн для историка объяснять походы монголов XIII века «миграциями» велик. Но современные исследователи показывают, что монгольские походы не были напрямую связаны с перемещениями огромных масс населения. Победы одерживали не орды кочевников, а небольшие, хорошо организованные мобильные отряды, после кампаний возвращающиеся в родные степи. А ханы ветви Джучи — Батый, Орда и Шейбани — получили по завещанию Чингиса всего по 4 тыс. всадников, т. е. около 12 тыс. человек, расселившихся на территории от Карпат до Алтая.

В конце концов, историки остановились на тридцати тысячах воинов. Но и здесь возникают вопросы без ответа. И первым среди них будет такой: не мало ли? Несмотря на разобщенность русских княжеств, тридцать тысяч конников — чересчур малая цифра для того, чтобы устроить по всей Руси «огнь и разорение»! Они ведь (даже сторонники «классической» версии это признают) не двигались компактной массой. Несколько отрядов рассыпались в разные стороны, а это снижает численность «неисчислимых татарских орд» до предела, за которым начинается элементарное недоверие: могло ли такое количество агрессоров покорить Русь?

Получается заколдованный круг: огромное войско татаро-монгол по чисто физическим причинам вряд ли смогло бы сохранить боеспособность, чтобы быстро передвигаться и наносить пресловутые «несокрушимые удары». Небольшое войско вряд ли смогло бы установить контроль над большей частью территории Руси. Чтобы выйти из этого заколдованного круга, приходится допустить: вторжение татаро-монгол на самом деле было лишь эпизодом шедшей на Руси кровопролитной гражданской войны. Силы противников были относительно небольшими, опирались они на собственные, накопленные в городах запасы фуража. А татаро-монголы стали дополнительным внешним фактором, использованным во внутренней борьбе точно так же, как ранее использовались войска печенегов и половцев.

Дошедшие до нас летописные сведения о военных кампаниях 1237–1238 годов рисуют классически русский стиль этих битв — сражения происходят зимой, причем монголы — степняки — с поразительным мастерством действуют в лесах (например, окружение и последующее полное уничтожение на реке Сити русского отряда под командованием великого князя Владимирского Юрия Всеволодовича).

Бросив общий взгляд на историю создания огромной монгольской державы, мы должны вернуться на Русь. Рассмотрим более пристально не до конца понятую историками ситуацию с битвой при реке Калке.

Отнюдь не степняки представляли на рубеже XI–XII веков основную опасность для Киевской Руси. Наши предки дружили с половецкими ханами, женились на «красных девках половецких», принимали крещеных половцев в свою среду, а потомки последних стали запорожскими и слободскими казаками, недаром в их прозвищах традиционный славянский суффикс принадлежности «ов» (Иванов) сменился на тюркский — «енко» (Иваненко).

В это время обозначило себя явление более грозное — падение нравов, отказ от традиционной русской этики и морали. В 1097 году в Любече состоялся княжеский съезд, положивший начало новой политической форме существования страны. Там было решено, что «каждый да держит отчину свою». Русь стала превращаться в конфедерацию независимых государств. Князья поклялись нерушимо соблюдать провозглашенное и в том целовали крест. Но после смерти Мстислава Киевская держава стала быстро распадаться. Первым отложился Полоцк. Затем Новгородская «республика» перестала посылать деньги в Киев.

Ярким примером утраты моральных ценностей и патриотических чувств стал поступок князя Андрея Боголюбского. В 1169 году, захватив Киев, Андрей отдал город на трехдневное разграбление своим ратникам. До того момента на Руси было принято поступать подобным образом лишь с чужеземными городами. На русские города ни при каких междоусобицах подобная практика никогда не распространялась.

Игорь Святославич, потомок князя Олега, герой «Слова о полку Игореве», ставший в 1198 году князем черниговским, поставил себе целью расправиться с Киевом — городом, где постоянно укреплялись соперники его династии. Он договорился со смоленским князем Рюриком Ростиславичем и призвал на помощь половцев. В защиту Киева — «матери городов русских» — выступил князь Роман Волынский, опиравшийся на союзные ему войска торков.

План черниговского князя был реализован уже после его смерти (1202). Рюрик, князь смоленский, и Ольговичи с половцами в январе 1203 года в бою, который шел главным образом между половцами и торками Романа Волынского, взяли верх. Захватив Киев, Рюрик Ростиславич подверг город страшному разгрому. Были разрушены Десятинная церковь и Киево-Печерская лавра, а сам город сожжен. «Сотворили великое зло, которого не было от крещения в Русской земле», — оставил сообщение летописец.

После рокового 1203 года Киев уже не оправился.

По мнению Л. Н. Гумилева, к этому времени древние русичи утратили свою пассионарность, т. е. культурно-энергетический «заряд». В таких условиях столкновение с сильным противником не могло не стать для страны трагичным.

Между тем монгольские полки приближались к русским границам. В то время главным врагом монголов на западе были половцы. Их вражда началась в 1216 году, когда половцы приняли кровных врагов Чингиса — меркитов. Антимонгольскую политику половцы проводили активно, постоянно поддерживая враждебные монголам финно-угорские племена. При этом степняки-половцы были столь же мобильными, как и сами монголы. Видя бесперспективность кавалерийских столкновений с половцами, монголы послали экспедиционный корпус в тыл противника.

Талантливые полководцы Субэтэй и Джэбэ повели корпус из трех туменов через Кавказ. Грузинский царь Георгий Лаша попытался атаковать их, но был уничтожен вместе с войском. Монголам удалось захватить проводников, которые указали путь через Дарьяльское ущелье. Так они вышли в верховья Кубани, в тыл половцам. Те, обнаружив врага у себя в тылу, отступили к русской границе и попросили помощи у русских князей.

Нужно заметить, что отношения Руси и половцев никак не укладываются в схему непримиримого противостояния «оседлые — кочевники». В 1223 году русские князья выступили союзниками половцев. Три сильнейших князя Руси — Мстислав Удалой из Галича, Мстислав Киевский и Мстислав Черниговский, — собрав войска, попытались их защитить.

Столкновение на Калке в 1223 году довольно подробно описано в летописях; кроме того, существует еще один источник — «Повесть о битве на Калке, и о князьях русских, и о семидесяти богатырях». Однако изобилие сведений не всегда вносит ясность…

Историческая наука уже давно не отрицает того факта, что события на Калке были не агрессией злобных пришельцев, а нападением со стороны русичей. Сами монголы не стремились к войне с Русью. Прибывшие к русским князьям послы довольно дружелюбно попросили русских не вмешиваться в их отношения с половцами. Но, верные союзническим обязательствам, русские князья отвергли мирные предложения. При этом они совершили роковую ошибку, имевшую горькие последствия. Все послы были убиты (по данным некоторых источников, их даже не просто убили, а «умучили»). Во все времена убийство посла, парламентера считалось тяжким преступлением; по монгольскому же закону обман доверившегося являлся злодеянием непростительным.

Вслед за этим русское войско выступает в дальний поход. Покинув пределы Руси, оно первым нападает на татарский стан, берет добычу, угоняет скот, после чего еще восемь дней движется за пределы своей территории. На реке Калке происходит решающее сражение: восьмидесятитысячная русско-половецкая армия обрушилась на двадцатитысячный (!) отряд монголов. Эта битва была проиграна союзниками из-за неспособности к координации действий. Половцы в панике покинули поле боя. Мстислав Удалой и его «младший» князь Даниил бежали за Днепр; они первыми оказались у берега и успели вскочить в ладьи. При этом остальные ладьи князь порубил, боясь, что и татары смогут переправиться вслед, «и, страха исполнен, пеш в Галич добрался». Тем самым он обрек на гибель своих соратников, у которых лошади были хуже княжеских. Враги убили всех, кого настигли.

Прочие князья остаются один на один с противником, три дня отбивают его атаки, после чего, поверив заверениям татар, сдаются в плен. Здесь таится еще одна загадка. Оказывается, князья сдались после того, как некий русич по имени Плоскиня, находившийся в боевых порядках противника, торжественно целовал нательный крест в том, что русских пощадят и не прольют их крови. Монголы, согласно своему обычаю, слово сдержали: связав пленников, они положили их на землю, прикрыли настилом из досок и сели пировать на телах. Ни капли крови действительно пролито не было! А последнее, по монгольским воззрениям, считалось крайне важным. (Кстати, о том, что пленных князей положили под доски, сообщает лишь «Повесть о битве на Калке». Другие источники пишут, что князей просто убили, не издеваясь, а третьи — что их «взяли в плен». Так что история с пиром на телах — лишь одна из версий.)

Разные народы по-разному воспринимают нормы права и понятие честности. Русичи полагали, что монголы, убив пленников, нарушили свою клятву. Но с точки зрения монголов, клятву они сдержали, а казнь явилась высшей справедливостью, потому что князья совершили страшный грех убийства доверившегося. Поэтому дело не в коварстве (история дает массу свидетельств того, как сами русские князья нарушали «крестное целование»), а в личности самого Плоскини — русского, христианина, каким-то загадочным образом оказавшегося среди воинов «неведомого народа».

Почему русские князья сдались, послушав уговоры Плоскини? «Повесть о битве на Калке» пишет: «Были вместе с татарами и бродники, а воеводой у них был Плоскиня». Бродники — это русские вольные дружинники, обитавшие в тех местах, предшественники казаков. Однако установление социального положения Плоскини лишь запутывает дело. Получается, что бродники в сжатые сроки сумели договориться с «народами неизвестными» и сблизились с ними настолько, что ударили совместно по своим братьям по крови и по вере? Одно можно утверждать со всей определенностью: часть войска, с которым рубились русские князья на Калке, была славянской, христианской.

Русские князья во всей этой истории выглядят не лучшим образом. Но вернемся к нашим загадкам. Упомянутая нами «Повесть о битве на Калке» отчего-то не в состоянии определенно назвать противника русских! Вот цитата: «…Из-за грехов наших пришли народы неизвестные, безбожные моавитяне [символическое имя из Библии], о которых никто точно не знает, кто они и откуда пришли, и каков их язык, и какого они племени, и какой веры. И называют их татарами, а иные говорят — таурмены, а другие — печенеги».

Удивительные строки! Написаны они гораздо позже описываемых событий, когда вроде бы уже полагалось точно знать, с кем же сражались на Калке русские князья. Ведь часть войска (хотя и малая) все же вернулась с Калки. Мало того, победители, преследуя разбитые русские полки, гнались за ними до Новгорода-Святополча (на Днепре), где напали на мирное население, так что и среди горожан должны были остаться свидетели, собственными глазами видевшие противника. И при этом он остается «неведомым»! Это заявление еще больше запутывает дело. Ведь половцев к описываемому времени на Руси знали прекрасно — много лет жили рядом, то воевали, то роднились… Таурмены — кочевое тюркское племя, обитавшее в Северном Причерноморье, — опять-таки было прекрасно известно русичам. Любопытно, что в «Слове о полку Игоре-ве» среди служивших черниговскому князю тюрков-кочевников упоминаются некие «татарины».

Возникает впечатление, что летописец что-то скрывает. По каким-то не ведомым нам причинам ему не хочется прямо называть противника русских в том сражении. Может быть, битва на Калке — вовсе не столкновение с неведомыми народами, а один из эпизодов междоусобной войны, которую вели между собой христиане-русские, христиане-половцы и ввязавшиеся в дело татары?

После битвы на Калке часть монголов обратила своих коней на восток, стремясь доложить о выполнении поставленной задачи — о победе над половцами. Но на берегах Волги войско угодило в засаду, устроенную волжскими булгарами. Мусульмане, ненавидевшие монголов как язычников, неожиданно напали на них во время переправы. Здесь победители при Калке потерпели поражение и потеряли множество людей. Сумевшие переправиться через Волгу ушли степями на восток и соединились с главными силами Чингисхана. Так закончилась первая встреча монголов и русичей.

Л. Н. Гумилев собрал огромный материал, наглядно свидетельствующий о том, что отношения между Русью и Ордой МОЖНО обозначить словом «симбиоз». После Гумилева особенно много и часто пишут о том, как русские князья и «монгольские ханы» становились побратимами, родичами, зятьями и тестями, как ходили в совместные военные походы, как (назовем вещи своими именами) они дружили. Отношения такого рода по-своему уникальны — ни в одной покоренной ими стране татары так себя не вели. Этот симбиоз, братство по оружию приводит к такому переплетению имен и событий, что иногда даже трудно понять, где кончаются русские и начинаются татары…

Поэтому вопрос о том, было ли на Руси татаро-монгольское иго (в классическом понимании этого термина) остается открытым. Эта тема ждет своих исследователей.


Загадки «стояния на Угре»

Когда речь заходит о «стоянии на Угре», мы вновь сталкиваемся с недомолвками и умолчаниями. Как помнят прилежно изучавшие школьный или вузовский курс истории, в 1480 году войска великого князя Московского Ивана III, первого «государя всея Руси» (властителя объединенной державы) и орды татарского хана Ахмата встали на противоположных берегах реки Угры. После долгого «стояния» татары по какой-то причине бежали, и это событие стало концом ордынского ига на Руси.

Темных мест в этой истории немало. Начнем с того, что знаменитая картина, попавшая даже в школьные учебники, — «Иван III топчет ханскую басму», — написана на основе легенды, сочиненной лет через 70 после «стояния на Угре». В действительности ханские послы к Ивану не приезжали и никакую грамоту-басму он в их присутствии торжественно не рвал.

Но вот вновь на Русь идет враг, иноверец, грозящий, если верить современникам, самому существованию Руси. Что же, все в едином порыве готовятся дать супостату отпор? Нет! Мы сталкиваемся со странной пассивностью и разбродом мнений. При известии о приближении Ахмата на Руси происходит что-то, чему до сих пор нет объяснения. Реконструировать эти события можно лишь по скудным, отрывочным данным.

Оказывается, Иван III вовсе не стремится сражаться с противником. Хан Ахмат далеко, за сотни километров, а супруга Ивана, великая княгиня Софья, бежит из Москвы, за что удостаивается от летописца обличительных эпитетов. Мало того, одновременно в княжестве разворачиваются некие странные события. «Повесть о стоянии на Угре» повествует об этом так: «В ту же зиму вернулась великая княгиня София из побега, ибо она бегала на Белоозеро от татар, хотя никто за ней не гнался». И далее — еще более загадочные слова об этих событиях, фактически единственное упоминание о них: «А тем землям, по которым она бродила, стало хуже, чем от татар, от боярских холопов, от кровопийц христианских. Воздай же им, Господи, по коварству их поступков, по делам их рук дай им, ибо возлюбили они больше жен, нежели православную христианскую веру и святые церкви и согласились они предать христианство, ибо ослепила их злоба».

О чем идет речь? Что происходило в стране? Какие поступки бояр навлекли на них обвинения в «кровопийстве» и отступничестве от веры? Мы практически не знаем, о чем шла речь. Немного света проливают сообщения о «злых советниках» великого князя, которые советовали не биться с татарами, а «бежати прочь» (?!). Известны даже имена «советников» — Иван Васильевич Ощера Сорокоумов-Глебов и Григорий Андреевич Мамон. Самое любопытное, что сам великий князь не усматривает в поведении ближних бояр ничего предосудительного, и впоследствии на них не ложится и тени немилости: после «стояния на Угре» оба до самой смерти пребывают в фаворе, получая новые пожалования и должности.

В чем же дело? Вовсе уж глухо, туманно сообщается, что Ощера и Мамон, защищая свою точку зрения, упоминали о необходимости блюсти некую «старину». Иными словами, великий князь должен отказаться от сопротивления Ахмату, чтобы соблюсти какие-то древние традиции! Выходит, что Иван нарушает некие традиции, решив сопротивляться, а Ахмат, соответственно, действует в своем праве? Иначе эту загадку объяснить невозможно.

Некоторые ученые высказали предположение: может быть, перед нами чисто династический спор? Вновь на московский престол претендуют двое — представители относительно молодого Севера и более древнего Юга, и у Ахмата, похоже, не меньше прав, чем у его соперника!

И тут в ситуацию вмешивается ростовский епископ Вассиан Рыло. Именно его усилия переламывают ситуацию, именно он подталкивает великого князя в поход. Епископ Вассиан умоляет, настаивает, взывает к совести князя, приводит исторические примеры, намекает, что православная церковь может отвернуться от Ивана. Эта волна красноречия, логики и эмоций направлена на то, чтобы убедить великого князя выйти на защиту своей страны! Чего великий князь отчего-то упорно не хочет делать…

Русское войско, к торжеству епископа Вассиана, уходит к Угре. Впереди — долгое, на несколько месяцев, «стояние». И вновь происходит что-то странное. Во-первых, начинаются переговоры между русскими и Ахматом. Переговоры достаточно необычные. Ахмат хочет вести дела с самим великим князем — русские отказывают. Ахмат идет на уступку: просит, чтобы прибыл брат или сын великого князя — русские отказывают. Ахмат вновь уступает: теперь он согласен говорить с «простым» послом, но отчего-то этим послом непременно должен стать Никифор Федорович Басенков. (Почему именно он? Загадка.) Русские вновь отказывают.

Получается, что в переговорах они почему-то не заинтересованы. Ахмат идет на уступки, ему почему-то необходимо договориться, но русские отвергают все его предложения. Современные историки объясняют это так: Ахмат «намеревался требовать дань». Но если Ахмат был заинтересован только в дани, к чему столь долгие переговоры? Достаточно было послать какого-нибудь баскака. Нет, все свидетельствует о том, что перед нами некая большая и мрачная тайна, не укладывающаяся в привычные схемы.

Наконец, о загадке отступления «татар» от Угры. На сегодняшний день в исторической науке существует три версии даже не отступления — поспешного бегства Ахмата с Угры.

1. Череда «ожесточенных сражений» подорвала боевой дух татар.

(Большинство историков это отвергает, справедливо заявляя, что никаких сражений не было. Имели место лишь мелкие стычки, столкновения небольших отрядов «на нейтральной полосе».)

2. Русские применили огнестрельное оружие, что привело татар в панический ужас.

(Вряд ли: к этому времени и у татар уже было огнестрельное оружие. Русский летописец, описывая взятие московской ратью города Булгар в 1378 году, упоминает, что жители «пускали громы со стен».)

3. Ахмат «убоялся» решительного сражения.

Но вот еще одна версия. Она извлечена из исторического сочинения XVII века, принадлежащего перу Андрея Лызлова.

«Беззаконный царь [Ахмат], не в силах срамоты своей терпеть, в лето 1480-е собрал немалую силу: царевичей, и улан, и мурз, и князей, и скороустремительно пришел к Российским рубежам. В Орде же своей оставил только тех, кто не мог оружием владеть. Великий князь же, посоветовавшись с боярами, решил совершить благое дело. Ведая, что в Большой Орде, откуда пришел царь, вовсе не осталось воинства, тайно послал свое многочисленное войско в Большую Орду, к жилищам поганых. Во главе стояли служилый царь Уродовлет Городецкий и князь Гвоздев, воевода звенигородский. Царь же не ведал о том.

Они, в лодьях по Волге приплыв в Орду, увидели, что воинских людей там нет, а есть только женский пол, старики и отроки. И взялись пленить и опустошать, жен и детей поганых немилосердно смерти предавая, жилища их зажигая. И, конечно, могли бы всех до одного перебить.

Но мурза Обляз Сильный, слуга Городецкого, пошептал своему царю, говоря: „О царь! Нелепо было бы великое сие царство до конца опустошить и разорить, ведь отсюда и ты сам родом, и мы все, и здесь — отчизна наша. Уйдем же отсюда, и без того довольно разорения устроили, и Бог может прогневаться на нас“.

Так достославное православное воинство возвратилось из Орды и пришло к Москве с великой победою, имея с собой множество добычи и немалый полон. Царь же, узнав обо всем этом, в тот же час отступил от Угры и побежал в Орду».

Не следует ли из этого, что русская сторона намеренно затянула переговоры — пока Ахмат долго пытался добиться своих неясных целей, делая уступку за уступкой, русские войска по Волге приплыли в столицу Ахмата и рубили там женщин, детей и стариков, пока у командиров не проснулось что-то вроде совести! Обратите внимание: не сказано, что воевода Гвоздев воспротивился решению Уродовлета и Обляза прекратить резню. Видимо, тоже пресытился кровью. Естественно, Ахмат, узнав о разгроме его столицы, отступил от Угры, спеша домой со всей возможной скоростью. А дальше?

Год спустя на «Орду» нападает с войском «ногайский хан» по имени… Иван! Ахмат убит, его войска разгромлены. Еще одно свидетельство глубокого симбиоза и сращения русских и татар… В источниках имеется и еще один вариант гибели Ахмата. Согласно ему, некий приближенный Ахмата по имени Темирь, получив от великого князя Московского богатые подарки, убил Ахмата. Версия эта имеет русское происхождение.

Интересно, что воинство царя Уродовлета, устроившее погром в Орде, именуется историком «православным». Похоже, перед нами — еще один аргумент в пользу версии о том, что служившие московским князьям ордынцы были отнюдь не мусульманами, а православными.

И еще один аспект вызывает интерес. Ахмат, по Лызлову, и Уродовлет — «цари». А Иван III — только «великий князь». Неточность писателя? Но в то время, когда Лызлов писал свою историю, титул «царь» уже прочно закрепился за самодержцами российскими, имел конкретную «привязку» и точное значение. Далее, во всех других случаях Лызлов таких «вольностей» себе не позволяет. Западноевропейские короли у него «короли», турецкие султаны — «султаны», падишах — «падишах», кардинал — «кардинал». Разве что титул эрцгерцога дан Лызловым в переводе «арцыкнязь». Но это перевод, а не ошибка.

Таким образом, в позднем Средневековье существовала система титулов, отражавшая некие политические реальности, и мы сегодня об этой системе осведомлены неплохо. Но непонятно, почему два вроде бы одинаковых ордынских вельможи именуются один «царевичем», а другой «мурзой», почему «татарский князь» и «татарский хан» — отнюдь не одно и то же. Почему среди татар так много обладателей титула «царь», а московские государи упорно именуются «великими князьями». Только в 1547 году Иван Грозный впервые на Руси принимает титул «царь» — и, как пространно сообщают русские летописи, сделал он это лишь после долгих уговоров патриарха.

Не объясняются ли походы Мамая и Ахмата на Москву тем, что согласно неким, прекрасно понятным современникам, правилам «царь» был выше «великого князя» и имел больше прав на престол? Что здесь заявляла о себе какая-то династическая система, ныне забытая?

Интересно, что в 1501 году крымский царь Шахмат, потерпев поражение в междоусобной войне, отчего-то ожидал, что киевский князь Дмитрий Путятич выступит на его стороне, вероятно, в силу каких-то особых политических и династических отношений между русскими и татарами. Каких — точно не известно.

И наконец, одна из загадок русской истории. В 1574 году Иван Грозный разделяет русское царство на две половины; одной правит сам, а другую передает касимовскому царю Симеону Бекбулатовичу — вместе с титулами «царя и великого князя Московского»!

Историки до сих пор не имеют общепринятого убедительного объяснения этому факту. Одни говорят, что Грозный, по своему обыкновению, издевался над народом и приближенными, другие считают, что Иван IV таким образом «перенес» на нового царя собственные долги, промахи и обязательства. А не может ли идти речь о совместном правлении, к которому пришлось прибегнуть в силу тех же запутанных старинных династических отношений? Возможно, последний раз в русской истории эти системы заявили о себе.

Симеон не был, как полагали прежде многие историки, «безвольной марионеткой» Грозного — наоборот, это один из крупнейших государственных и военных деятелей того времени. И после того, как два царства вновь соединились в одно, Грозный отнюдь не «сослал» Симеона в Тверь. Симеон был пожалован в великие князья Тверские. А ведь Тверь во времена Ивана Грозного была недавно усмиренным очагом сепаратизма, за которым требовался особый присмотр, и тот, кто управлял Тверью, непременно должен был быть доверенным лицом Грозного.

И наконец, странные беды обрушились на Симеона после смерти Ивана Грозного. С воцарением Федора Иоанновича Симеона «сводят» с тверского княжения, ослепляют (мера, которая на Руси испокон веков применялась исключительно к владетельным особам, имевшим права на стол!), насильно постригают в монахи Кириллова монастыря (тоже традиционный способ устранить конкурента на светский престол!). Но и этого оказывается мало: И. В. Шуйский отправляет слепого престарелого монаха на Соловки. Возникает впечатление, что московский царь таким путем избавлялся от опасного конкурента, обладавшего весомыми правами. Претендента на престол? Неужели права Симеона на трон не уступали правам Рюриковичей? (Интересно, что старец Симеон пережил своих мучителей. Возвращенный из соловецкой ссылки по указу князя Пожарского, он скончался лишь в 1616 году, когда в живых не было ни Федора Иоанновича, ни Лжедмитрия I, ни Шуйского.)

Итак, все эти истории — Мамая, Ахмата и Симеона — больше похожи на эпизоды борьбы за престол, а не на войну с иноземными завоевателями, и в этом отношении напоминают аналогичные интриги вокруг того или иного трона в Западной Европе. А те, кого мы с детства привыкли считать «избавителями земли Русской», быть может, на самом деле решали свои династические проблемы и устраняли соперников?


Зачарованные города

Со времен исчезнувшей Атлантиды человечество любит легенды о таинственных городах и землях, исчезнувших с лица земли при странных обстоятельствах: легендарный тибетский город Асгарт, в темные времена ушедший под землю, не менее легендарный русский град Китеж, французский Кер-Ис, британский Авалон и другие. Может ли распространенность подобных легенд и их несомненная схожесть быть доказательством достоверности историй о зачарованных городах? Что таит в себе образ города, исчезнувшего с глаз людских?

В русской истории самый известный загадочный населенный пункт, исчезнувший неведомо куда, — Китеж (Китеж-град, Кидиш) — мифический город, который, согласно русским легендам, чудесным образом спасся от войск Батыя во время татаро-монгольского нашествия. При приближении вражеских войск город якобы исчез прямо на глазах изумленного неприятеля и опустился на дно озера Светлояр (по другой версии — стал невидимым и вознесся на небеса). Озеро Светлояр в Нижегородском крае называют иногда маленькой русской Атлантидой.

Основой для светлоярских легенд послужил «Китежский Летописец», памятник, созданный предположительно в среде старообрядцев-бегунов в 80—90-е годы XVIII века (В. Л. Комарович. Китежская Легенда. Опыт изучения местных легенд). По мотивам сказа о Китеже написано множество книг, как научных, так и художественных. Так, на основе материалов легенды и древнерусской повести о Петре и Февронии было создано либретто к опере Н. А. Римского-Корсакова «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии» (1907).

Легенда гласит, что в Ветлужских лесах есть озеро, расположенное в лесной чаще. Бывают дни, когда до тихих берегов доносится протяжное пение и слышится далекий колокольный звон.

Давным-давно, еще до нашествия татар, великий князь Владимирский Юрий (Георгий Всеволодович) сначала построил на Волге Малый Китеж (сегодняшний Красный Холм, по другой версии — Городец). А потом, «переправившись через тихие и ржавые речки Узолу, Санду и Керженец», вышел к Люнде и Светлояру на «зело прекрасно» место, где поставил город Китеж Большой. Так на берегу озера появился славный Китеж-град. В центре города возвышались главы церквей.

Придя на Русь и завоевав некоторые русские княжества, хан Батый узнал о Китеже и приказал захватить его. Монголы скоро захватили Малый Китеж, вынудив Юрия отступить в леса к Большому Китежу. Один из пленников не стерпел пыток и выдал тайные тропы к Светлояру. Орда преследовала Юрия и вскоре достигла города.

Татары грозовой тучей обложили город и хотели взять его силой. Но, к удивлению монголов, у города совсем не было никаких укреплений. Жители города не только не построили никаких стен, но даже не собирались защищаться. Они только молились. Увидев это, монголы атаковали город, но им тут же пришлось остановиться: внезапно из-под земли хлынули многоводные источники и стали затапливать город и самих захватчиков. И татары в страхе отступили. Они только могли видеть, как город погружался в озеро. А вода все прибывала и прибывала… Когда стих шум родников, на месте города были лишь волны. Вдали мерцала одинокая глава собора с блестящим крестом. Она медленно погружалась в воду. Вскоре исчез и крест.

Теперь к озеру есть путь, который называется Батыевой тропой. Она может привести к славному городу Китежу, но не каждого, а лишь чистых сердцем и душою. С тех пор город невидим, но цел, а особо праведные могут увидеть в глубине озера огоньки крестных ходов и услышать звон его колоколов.

В последующие века легенда обрастала подробностями, старообрядцы описывали Китеж уже как убежище последователей старой веры. В XVIII–XIX веках Китеж уже представляли как город праведников, город социальной справедливости, куда мог отправиться каждый честный россиянин.

Интересна этимология названия города — Китеж (Кидиш), некоторые исследователи производят его от древнееврейского «кадиш» — святой, освященный. Святой город не мог покориться захватчику, оскверниться и ушел в воду. Вода в любой мифологии — признанный символ чистоты и святости, в христианстве — таинства Крещения. На вопрос о том, почему древнерусский город был назван совсем не славянским именем, приверженцы этой гипотезы говорят, что язык Библии, Ветхого Завета вполне мог быть использован в этом частном случае.

Аналогичными свойствами народ наделял и некоторые другие фантастические места, такие как царство пресвитера Иоанна, церкви «древнего благочестия» в далеком Опоньском (Японском?) море, острова блаженных, Беловодье, «Город Игната» и т. д. В дореволюционной России были распространены рассказы о людях, давших обет уйти в Китеж и впоследствии присылавших оттуда письма. Многочисленные очевидцы описывали колокольный звон, который они якобы слышали из-под воды.

До сих пор в науке идет спор о реальности существования Китежа и о возможном месторасположении «затонувшего» града. Наиболее привлекательной выглядит версия о том, что легенда повествует о каком-то месте, обладающем сверхъестественными свойствами.

Впрочем, предпринимались и предпринимаются попытки отыскать реальный затонувший город. Часто такие поиски осуществлялись в районе Жигулевского изгиба Волги, где до сих пор над рекой иногда наблюдается мираж — встающий из-под воды большой древнерусский город.

Легенда о Китеже является, пожалуй, одной из самых известных легенд о городе, сокрытом от врага. Однако подобных историй довольно много. В ряде областей России до сих пор существуют мифы о том, как под угрозой разграбления русские храмы, а иногда и целые города уходили под воду или скрывались в горах. Считалось, что попасть туда из нашего мира могут лишь избранные.

Если подходить к загадке Китеж-града с точки зрения современной науки, то, судя по всему, озеро представляет собой обширную геопатогенную зону, искони привлекавшую к себе людей. Несколько лет назад в окрестностях озера даже возникла фермерская община под названием «Кинх», так что энергетическое воздействие Светлояра, похоже, не ослабло и по сей день. Данная гипотеза подтверждается еще и тем, что мест, подобных Светлояру, насчитывается в России не один десяток. Это и арийский город-святилище Аркаим в Челябинской области, открытый советскими археологами в 70-е годы XX века, и Пермская аномальная зона, да и многие другие.

В середине 50-х годов XX века археологи начали раскопки Малого Китежа, где были обнаружены керамика, обычные предметы быта и огромное пепелище, датируемое первой половиной XIII века. Таким образом, сведения летописи о разорении города войсками хана Батыя подтвердились, и в 1959 году на озеро Светлояр отправилась экспедиция. Она ничего не нашла, поэтому поиски были возобновлены в 1968 году. Тогда-то участвовавший в новой экспедиции геолог В. Никишин установил, что озеро является провалом земной коры, заполнившимся грунтовыми водами. Дно водоема, по свидетельству аквалангистов и гидрологов, представляет собой три террасы, расположенные на разной глубине: девять, двадцать три и тридцать метров. Было выяснено и время образования уступов: глубоководная часть возникла полторы тысячи лет назад, семьсот лет назад — вторая и четыреста — третья. Время образования второй террасы совпадает со временем Батыева нашествия и служит косвенным подтверждением легенды об исчезнувшем городе.

Экспедиция вдоль и поперек «прочесала» дно озера, но тщетно. Были обнаружены лишь верхушки деревьев, торчащие из многометрового слоя на первом уступе.

Спустя год археологи продолжили изучение Светлояра с помощью геолокатора, позволяющего проникать сквозь толстый слой илистых отложений. На террасе XIII века в северной части озера прибор показал странное образование, имеющее овальную форму.

Что это? Город Китеж? Экспедиция, пробившись сквозь ил, извлекла со дна куски дерева, носившие следы обработки людьми. Но можно ли их считать косвенными доказательствами действительного существования исчезнувшего города? На этот вопрос специалисты не смогли ответить однозначно, как не могут ответить на него до сих пор. А это означает, что загадка града Китежа по-прежнему существует…

Впрочем, легенды о городах под водой имеются не только на Руси. С XII века во Франции на побережье Бретани популярны легенды о городе Кер-Ис (то есть «город Ис»), в настоящее время покоящемся предположительно на дне залива Дуарнене.

Легенда о Кер-Ис говорит, что в давние времена жил в Корнуолле король Градлон. У него был великий флот, который противостоял многим врагам, в том числе и в Северных землях. Король был знаменитым мореплавателем и полководцем. Но вот однажды его моряки, уставшие от битв в холодных странах, восстали и отказались штурмовать замок, что был им обещан. Многие из них умерли в ту зиму. Моряки вернулись на свои ладьи и отправились в Британию, искать жен, заводить детей и жить в мире. Король Градлон был брошен своими людьми и после многих побед и удач впервые впал в глубочайшую печаль. Внезапно он почувствовал рядом чье-то присутствие. Он поднял голову и увидел в лунном свете женщину с длинными рыжими волосами, одетую в кирасу, блестящую в свете звезд. Это была Малгвен, королева Севера, правившая в холодных краях. Она сказала королю Градлону: «Я знаю тебя, ты смел и отважен в бою. Мой муж старый, и его меч затуплен. Ты и я пойдем и убьем его. Затем ты заберешь меня к себе в Корнуолл».

Они убили старого северного короля, наполнили сундуки золотом, и так как лодки не было, оседлали Морварха, магического коня (Морварх значит «морской конь»). Он был черен как ночь и выдыхал огонь из ноздрей. Они пронеслись по гребням волн и нагнали флот короля, двигавшийся к Корнуоллу. Вскоре за этим начался свирепый ураган, раскидавший лодки по морю. Градлон и Малгвен остались на море в одиночестве на целый год. Тут, в ладье,

Малгвен родила дитя, девочку. Назвали ее Да по или Дагут (ОаЬи, БаИи^ Dagu). К несчастью, после родов королева ослабела и умерла. Король Градлон и Дагю вернулись в Корнуолл. Но король был так печален, что не выходил из своего замка. Дагю росла и стала такой же прекрасной, как ее мать. Она очень любила море. В один из дней Дагю попросила отца построить город близ моря. Градлон обожал свою дочь, поэтому согласился. И вскоре город поднялся на берегу моря, у самой воды. От больших волн и штормов он был обнесен очень высоким валом, порт закрывали дамба и шлюз с замечательными бронзовыми вратами. Ключ был только у короля Градлона.

И был назван этот город Исом. Не было нигде в мире, равного ему по красоте. Много было в городе красивых зданий, которые удивляли путешественников, но больше всего поражали их огромные шлюзы, которые охраняли город от приливов.

Рыбаки каждый вечер видели на пляже громко поющую девушку с развевающимися золотыми волосами. Это была принцесса Дагю.

Так бы и стоял город до сих пор и удивлял нас своим великолепием, но загордились его жители. Перестали они думать о Боге и предались всевозможным развлечениям, думая только о сегодняшнем дне. Город Ис стал местом, где люди все время пировали, он был полон лихих моряков и пиратов. Каждый день видел новые пиры, игры и пляски. Напрасно предупреждал их святой Гвеноле, что прогневается Бог и разрушит город, как разрушил он когда-то Содом и Гоморру. Не слушались его горожане, только смеялись. И ничего не могли поделать ни святой Гвеноле, ни добрый король Градлон, который правил городом.

Дагю подарила каждому жителю города по ужасному дракону, обученному бросаться в море и захватывать торговые корабли. Вскоре город Ис стал самым богатым городом Бретани, а Дагю была в нем полной хозяйкой. Старый король баловал дочь сверх всякой меры; неудивительно, что, став взрослой, неуемная принцесса впала в распутство и разгул, и ее примеру следовали все жители города. Каждый день принцесса Дагю совершала новую помолвку. По ее велению приводили каждый вечер во дворец нового любовника, который был обязан надеть заколдованную шелковую маску, на рассвете превращавшуюся в железные когти и убивавшую несчастного. Тела любовников принцессы Дагю сбрасывали со скалы. Все те, кто был помолвлен с Дагю, умирали к утру, и их принимало море.

Однажды весной неизвестный странный и прекрасный всадник прибыл в город Ис. Это был сам дьявол, которого Бог послал наказать город грешников. Дагю улыбнулась ему, но рыцарь не взглянул на нее. Вечером же он подошел к ней и назвал по имени. Внезапно великий шум пришел с моря и ужасный ветер потряс стены города Ис.

— Буря может реветь, но врата города сильны, и король Градлон, мой отец, хранит свой чудесный ключ, висящий на его шее, — сказала девушка.

— Твой отец спит. Ты можешь сейчас запросто взять ключ, тогда я возьму тебя в жены, — ответил рыцарь. Принцесса вошла в спальню отца, тихо подошла к нему и взяла ключ. Влюбленная Дагю отдала Сатане ключи от городских ворот; и вот ночью открылись шлюзы и хлынули в город потоки морской воды. Жители в панике пытались спастись, но все погибли в волнах.

Так не стало города Ис. Только король Градлон смог избежать смерти. Как только стало море наступать на город, король успел сесть на самого лучшего коня и посадить позади себя свою дочь, о коварстве которой он не догадывался. Конь мчался по бурлящей воде. Принцесса плакала: «Спаси меня, отец мой!». Поскакали они прочь от погибающего города, но волны стали настигать их. Вдруг великая молния грянула в буре и прогремел голос. Это был святой Гвеноле, посланник Божий.

— Градлон, брось принцессу! Не спасешься ты, пока не погибнет в пучине Дьявол, — сказал королю святой Гвеноле.

— О каком дьяволе ты говоришь? — изумился Градлон. — Ведь здесь только ты, я и моя дочь.

— Дьявол сидит на твоем коне позади тебя! Пока не погибнет твоя дочь, не остановится море.

И Гвеноле сказал принцессе:

— Позор и горе тебе, ты украла ключ от города Ис! Ты погибнешь в пучине!

Дагю умоляла:

— Спаси меня, унеси меня на другой конец мира!

Но конь не двигался более, и яростные волны бушевали вокруг него. Король бросил предательницу в море, и волны поглотили принцессу. Пока не исчезла она в морской пучине, море не переставало бушевать.

Конь вынес короля на побережье. Градлон основал новый город, где две реки меж семи холмов сливаются вместе, и назвал его Кемпер. Он сделал его своей столицей и провел там остаток дней. После смерти короля горожане вырубили из гранита его статую, которая находилась меж двух башен собора святого Квентина. Она представляла собой короля Градлона верхом на коне, смотрящего в направлении исчезнувшего города Ис.

Люди говорили, что после смерти Дагю стала русалкой, ее видят рыбаки лунными ночами — она расчесывает свои золотые волосы и манит моряков своей красотой. Да только добра от нее нельзя ждать. Многих, говорят, она сгубила.

А еще говорят, что в ясный день, когда море тихое, можно увидеть под водой на том месте, где когда-то стоял город, острые башенки соборов и крыши домов, услышать звон колоколов, плывущий над водой. Ведь город Ис лишь затоплен водой, но не разрушен!

Бретонцы верят, что однажды Ис возродится еще более прекрасным, чем прежде. Говорят, что Ис был прекраснейшей столицей мира и Лютеция была названа Парижем потому, что «Par Ys» по-бретонски значит «подобный Ису». Популярная поговорка гласит: «С тех пор как затонул Ис-град, ничто не сравнится с Парижем».

И еще: «Когда Париж поглощен будет, всплывет Ис-град».

Легенда гласит, что Ис находился, как уже было сказано выше, в заливе Дуарнене (Douarnenez), в нескольких километрах от местечка Pouldavid (французская форма от Paul Dahut — «Бездны Дахут» по-бретонски).

Бретонцы твердо убеждены в правдивости подобных историй. Например, вплоть до 1792 года в церкви Нотр-Дам в Кемпере (который, по легенде, был построен королем Градлоном после затопления Кер-Ис) неугасимо горела свеча, чтобы расположенный поблизости колодец не переполнился водой и не затопил город.

Для широкой общественности Кер-Ис был открыт виконтом Эльсаром де ла Вильмарке, который в середине XIX века опубликовал балладу «Затонувший город Ис» в своем сборнике бретонских народных песен.

Легенда о короле Градлоне вдохновила Александра Блока, который использовал ее в своей поздней лирической драме «Роза и Крест».

Не спи, король, не спи, Градлон,
твой город в воду погружен,
Кер-Ис лежит на дне морей —
проклятье дочери твоей.

Но еще в XV столетии Уильям Вустер (1415–1482) впервые упомянул об исчезнувшей земле в Корнуолле. Он говорил о лесах и лугах и о 140 церквях, погрузившихся в морскую пучину между горой Св. Михаила в Корнуолле и островами Силли. Через 100 лет известный антиквар Ричард Кару пришел к выводу, что это была легендарная земля Летосо, затопленная морем, из всех жителей которой уцелел лишь один человек.

Живучесть историй о затопленной вблизи Корнуолла земле объясняется находками различных предметов в море у скалистых Семи камней, называемых Трегва, что значит «жилище». Здешние рыбаки говорят, что поднимали на поверхность даже части дверей и окон.

Несмотря на обилие легенд, представляется невероятным, что сильнейшее наводнение могло когда-то затронуть весь кельтский мир. И хотя вплоть до IV века в письменных источниках острова Силли рассматривались как один остров и археологические находки свидетельствуют о том, что море затопило их в период римского владычества, океанографы настаивают на длительном процессе оседания грунта вокруг Англии в начале железного века. Такое объяснение кажется наиболее приемлемым. Истории об ушедших под воду землях возникали частично на основе реальных случаев затопления построек и лесов, а частично являются вариациями легенды об Атлантиде.

Есть разные версии того, куда «уходят» такие города. Обычно они сводятся к двум: небеса и море (вода). А иногда граница между этими вариантами становится весьма размытой. Так, около 1212 года английский летописец Гервазий Тилберийский написал сборник «Досуг императора» — для развлечения императора Священной Римской империи Оттона IV. Книга рассказов о «подлинных и удивительных историях». Гервазий пишет о «море, которое находится на небесах». В одном из рассказов повествуется о нескольких деревенских жителях, которые, возвращаясь из церкви холодным ветреным днем, заметили на одном из надгробных камней якорь. Канат от якоря тянулся вверх и исчезал в облаках. Селяне увидели, как канат натянулся, будто кто-то на нем повис, и услышали невнятный шум голосов сверху. Вскоре, к их изумлению, они увидели спускавшегося по канату матроса. Однако, когда его нога коснулась земли, несчастный задохнулся и умер, как будто утонул.

Другая история из книги Гервазия — о моряке из Бристоля, чей корабль по пути в Ирландию сбился с курса. Однажды, когда моряк мыл свой нож, тот вдруг выпал у него из рук и исчез в пучине. Однако моряку было суждено вскоре снова увидеть свой нож. Когда моряк вернулся домой, жена показала ему этот нож. Оказалось, он неожиданно появился в доме моряка в Бристоле, упав из открытого окна прямо на стол. Припомнив день и час его пропажи и чудесного появления, они установили, что эти два события произошли одновременно. Гервазий полагает, что всякий, услышав этот рассказ, не сможет усомниться в существовании моря на небесах. В Средние века в это верили и арабы. Согласно арабским преданиям, Аллах при сотворении мира создал несколько небес и в каждое поместил по морю.


Тамерлан. Тайны вокруг Тимура Великолепного

Великолепный Тимур после Чингисхана и Александра Македонского, пожалуй, самый выдающийся правитель Евразии. Имя его приводит в трепет до сих пор. Еще при жизни вокруг облика и деяний Тимура Гуригана — Тимура Великолепного сплелся такой крепкий узел противоречий, что разрубить его сегодня уже не представляется возможным. Даже в историю он вошел не под одним из своих имен — Тимур, Тамербек, Тимур Гуриган, а под прозвищем, которым наделили его враги из-за хромоты, — «Хромой Тимур» (по-тюркски — Аксак-Тимур, Тимурленг — по-персидски, Тамерлан — в европейских языках). И с тех пор мы величаем непобедимого эмира оскорбительной кличкой — Тамерлан.

Имя Тимура было у всех на слуху с 1370 года, когда он уже успел покорить области между реками Кашкадаря и Зеравшан. Вскоре Тамерлан уже владел огромной территорией: в состав его государства вошли районы рек Амударья, Сырдарья и Чирчик. В результате походов на соседние страны Тимур овладел Хорезмом, потрепал Золотую Орду, государства Малой Азии, Индию и Иран. Разгромив Орду, Железный Хромец вывел на первые роли столицу своего государства — Самарканд, который стал важнейшим пунктом караванного пути из Европы. Образовалась могущественная империя: от Арала до Персидского залива, от Индии до Армении. До самой старости совершал Тамерлан походы, в одном из которых — на Китай — и умер в 1405 году.

Существуют самые различные версии о том, что лежало в основе его стратегии. В течение всей жизни Тамерлан особенным образом относился к Золотой Орде. Почему же именно Золотая Орда была в центре интересов Тимура? И тут обнаруживается, что фундаментом военного гения Тимура являлась голая экономика. Никакой романтики, исключительно практическая выгода! Точнее — Великий шелковый путь и подати с купцов, которые им пользовались. В описываемую нами эпоху основной поток товаров по этому пути пролегал севернее Каспийского моря, то есть контролировался государствами Чингизидов. Но слишком уж лакомым был этот кусочек, чтобы на него не покусились другие претенденты. И самым яростным и последовательным из них был ревностный мусульманин и эмир Самарканда Тимур. Он понимал, что, даже победив и покорив степняков, он не сможет контролировать северную ветвь Великого шелкового пути. Следовательно, надо было не только разбить Чингизидов, но и сделать торговый путь по северной ветви предельно опасным и рискованным для купцов. А одновременно с этим следовало обеспечить полную безопасность и охрану караванов на южной ветви пути, проходящей через Иран и Сирию.

Однако вернемся немного назад и посмотрим, кем же был человек, сумевший создать столь могущественную империю.

Тимур родился в 1336 году (по некоторым данным, в 1333-м) в семье монгольских воинов из рода Барлас, которые поселились в окрестностях Самарканда еще в XIII веке и давно уже приняли ислам. Так что, вопреки широко распространенному заблуждению, Тимур не принадлежал к Чингизидам, хотя его слава порой не уступала славе Чингисхана.

Многочисленные биографы Тимура, ярко описавшие его походы и деяния, оставили очень мало описаний его внешности. Причем многие из них противоречат представлению о принадлежности Тимура к монгольскому племени барласов. Легенда о его рождении гласит, что волосы младенца были белы как снег (это, кстати, не подтвердилось при исследовании останков), а в руке была запекшаяся кровь. Так, Ибн-Арабшах, пленненный эмиром араб, сообщает нам, что Тимур роста был высокого, имел крупную голову, высокий лоб. Был очень силен и храбр, крепко сложен, широкоплеч. Носил длинную бороду, хромал на правую ногу, говорил низким голосом, рано поседел. Его кожа была белой! Самый же интересный «портрет» Тамербека получился у антрополога М. М. Герасимова, который, как известно, смог реконструировать облик эмира. По останкам, извлеченным при раскопках в мавзолее Гур-Эмир в июне 1941 года, Герасимов научно подтвердил хромоту и сухорукость Тамербека. Результаты своей работы ученый изложил в статье «Портрет Тамерлана». Если внимательно вчитаться в выводы, которые делает Герасимов, то выясняется, что Тимур напоминал… европейца! Известный антрополог так и не поверил в полученные результаты. Он пытался иначе объяснить свое открытие. Ведь он прекрасно знал, что Тимур должен быть монголоидом. Но получил-то он портрет европейца! Герасимов неустанно повторял: «Перед нами монгол», и — вновь описывал внешность европейца.

«Обнаруженный скелет принадлежит сильному человеку, относительно высокого для монгола роста (около 170 см). Однако значительное выступание корня носа и рельеф верхней части надбровья указывают, что собственно монгольская складка века выражена относительно слабо. Волосы Тимура толстые, прямые, седо-рыжего цвета, с преобладанием темно-каштановых или рыжих. Оказывается, Тимур носил длинные усы, а не подстриженные над губой, как это было принято у правоверных последователей шариата. Небольшая густая борода Тимура имела клиновидную форму. Волосы ее жесткие, почти прямые, толстые, ярко-коричневого (рыжего) цвета, со значительной проседью. Даже предварительное исследование волос бороды под бинокуляром убеждает в том, что этот рыже-красноватый цвет — натуральный, а не крашенный хной, как описывали историки». Словом, выводы поразительные…

Тимур был широко образованным и культурным человеком, знал несколько языков, в том числе тюркский и персидский, но это был человек уже совсем другой, мусульманской, культуры. В Средней Азии это уже не была культура степняков-кочевников, которую несли с собой воины Чингисхана и его полководцы. Это была культура городов и оазисов.

Довольно рано Тимуру пришлось покинуть семью и начать вести скитальческий образ жизни. Начал он с охраны караванов, но довольно быстро благодаря своим воинским талантам Тимур выдвинулся среди гулямов (наемных воинов) и стал довольно удачливым военачальником (эмиром). Он еще в молодости был ранен в ногу и получил прозвище Ленг. Но даже хромота Тимура только подчеркивает его величие — ведь он был ранен в ногу, когда отправился добывать пропитание своим нукерам в Сеистане. Воинам нечего было есть, и он решил похитить ночью баранов. Тимур понимал, что если человек хочет править, то он должен жертвовать собой и заботиться о подвластных ему людях.

Войско Тимура было первым профессиональным наемным войском, «контрактной армией». Оно состояло исключительно из таких же гулямов, из среды которых вышел и он сам. Этому войску надо было платить, и притом хорошо платить; при соблюдении этого условия поддерживалась его исключительно высокая боеспособность. В этом было основное отличие армии Тимура от войска Чингисхана и его последователей, которое строилось по родовому признаку.

В XIV веке Средняя Азия представляла собой кипящий котел, в котором все воевали против всех, но в столкновениях преобладали все-таки антимонгольские мотивы. В Семиречье разбойниками-джеде было создано государство Могулистан исключительно с тюркским населением. В Иране после восстания сарбадаров была уничтожена власть монгольских ильханов.

Монголы хоть и приняли ислам, но не собирались прощать истребление своих соплеменников. Наиболее удачливым в войне с сарбадарами оказался эмир Тимур. Он разгромил войска сарбадаров и захватил их крепости.

Затем Тимур подчинил себе всю Фергану и сделал своей резиденцией город Кеш. Один успех следовал за другим. Несколько позднее он захватил Самарканд, а затем и Хорезм. И в 1369 году Тимур провозгласил себя эмиром государства, созданного из захваченных им земель. Он стремился к своей главной цели — установлению контроля над всем южным участком Великого шелкового пути, проходившего за территорией Китая. Заметим, что к концу жизни этого ему станет мало, и он пойдет войной на Китай.

Но пока до полного контроля было еще далеко. Кроме того, Тимур прекрасно понимал, что на севере, в Золотой Орде, очень ревниво относятся к любой деятельности, ставящей под контроль южный путь, так как любой хозяин южного пути автоматически становился врагом всех степняков, в первую очередь врагом Золотой Орды. Почему? Северный путь шел через степи и контролировался и охранялся Чингизидами, правителями Белой, Золотой и Синей Орды. А южный путь шел через цепочку городов и оазисов, и человек, контролирующий этот более короткий и легкий путь, получал в свое распоряжение огромные средства в виде податей с караванов. А купцам-то что? Им лишь бы целыми и невредимыми и с товаром добраться до конечной точки пути, а там уж все свои издержки они возложат на покупателей дефицитных товаров.

В 1380 году после Куликовской битвы Мамай стал собирать новое войско, но столкнулся с армией Тохтамыша. Отряды Мамая сразу же признали Тохтамыша законным ханом, а Мамай бежал в

Крым (в Кафу) к своим союзникам генуэзцам. Но Мамай без войск был им уже не нужен, и вскоре его зарезали. А Тохтамыш, встав во главе улуса Джучи, то есть объединив Белую, Золотую и Синюю Орду, что не могло бы произойти без помощи Тимура, стал бороться за возвращение земель, положенных потомкам Джучи еще по завещанию Чингисхана. Вся логика событий вела к столкновению Тохтамыша и Тимура. К этому последнего толкали не только личные амбиции, но и настроения его нойонов и вождей, которые всегда были вольными дружинниками хана и совсем не стремились быть слугами султана, пусть и такого славного, как Тимур.

Вот, например, Хорезмский оазис. По завещанию Чингисхана он отходил к улусу Джучи, но был захвачен Тимуром. И в 1383 году Тохтамыш вторгся в Среднюю Азию и захватил вожделенные земли. Некоторое время ему даже удавалось контролировать эту территорию, но впоследствии Тимур вернул себе Хорезмский оазис. Мы видим, что первыми выступили ордынцы, а Тимур сначала никаких активных действий против них не вел. Ему было достаточно перетянуть торговлю на южный путь, что сразу же подрывало экономическое благосостояние Джучиева улуса. Вряд ли Тимур в таких условиях мог полагаться на верность своего ставленника. Однако, повторим, никаких активных действий против Орды он пока не вел: у него были более неотложные задачи.

В 1385 году Тохтамыш нанес новый удар по государству Тимура. Он прошел через Дарьяльское ущелье, вышел в Азербайджан и захватил Тебриз, то есть попытался вернуть те земли, которые также должны были принадлежать улусу Джучи. Тут Тимур вынужден был дать отпор зарвавшемуся ордынцу. Он одержал победу над войсками Тохтамыша и захватил множество пленных. Но не в интересах Тимура было сейчас обострять отношения с Тохтамышем и вступать с ним в решающую схватку. Чтобы отсрочить решающие столкновения, Тимур приказал отпустить всех пленников и вернуть их в степи, правда, под конвоем. Но это не помогло. Тохтамыш рвался в бой. В 1387 году он снова собрал довольно значительное войско, прошел через казахские степи, пустыню Бет-Пак-Дала и ворвался в Среднюю Азию. Но здесь уже были готовы к удару с севера. Все города были хорошо укреплены, снабжены достаточным количеством продовольствия, в них стояли надежные и боеспособные гарнизоны. Тохтамыш обошел Самарканд и Ходжент, дошел до Термеза, но не смог при этом взять ни одной крепости. Зато татары разграбили все встреченные на своем пути кишлаки. Тимур в это время наводил порядок в Персии, но, получив известия о вторжении Тохтамыша, быстро собрал свои лучшие части и двинулся форсированным маршем в Среднюю Азию. Тохтамыш стал отступать, но в Фергане Тимур настиг и здорово потрепал его войска. После чего Тохтамыш с остатками своих отрядов скрылся в Западной Сибири и на время затих.

Но теперь уже Тимур решил добить врага на его территории. Он понимал, что разбить Тохтамыша и ликвидировать угрозу своему любимому Самарканду с севера можно только путем уничтожения могущества татар в их собственных владениях, в первую очередь на Волге. И Тимур стал готовиться к походу, собрал сильное войско. Но как добраться до Волш с минимальными потерями? Ведь в жарких степях Средней Азии и Казахстана траву можно найти далеко не круглый год. Однако Тимур нашел выход: он учел, что трава прорастает сначала на юге, в Средней Азии, а затем область прорастания и цветения трав смещается на север. И его войско пошло в поход буквально вслед за травой. Это было в 1391 году. Лошади питались свежей и сочной травой, войска запасали продовольствие и занимались облавной охотой.

Тохтамыш не ожидал такого удара, но стал быстро собирать войска, призвав на помощь своих союзников. Но союзники в этот раз подкачали. В 1389 году умер великий князь Дмитрий Иванович и завещал великое княжение своему сыну Василию. Тохтамыш подтвердил права Василия Дмитриевича на великое княжение и теперь ожидал помощи от него. Но в Москве еще помнили разорение 1382 года и не очень стремились помогать. Василий Дмитриевич привел свои войска к Волге, даже переправился на левый берег реки, но не стал соединяться с Тохтамышем. А Тимур тем временем стремительным броском вышел к Волге, прижал войска Тохтамыша к реке (сражение происходило на берегах одного из притоков Волги Кондурчи) и начал их уничтожать. Сам Тохтамыш успел переправиться на правый берег Волги, но его армия погибла. Василий Дмитриевич, видя такой поворот дела, ушел к низовьям Камы и переправился на правый берег Волги. Тимур же не стал ни переправляться через Волгу, ни преследовать русских. Во-первых, он считал Русь слишком бедной страной, чтобы там было чем поживиться, а во-вторых, уже надвигалась осень и надо было выводить войска на зимовье.

Тимур двинулся назад тем же путем, что и пришел весной (запасы продовольствия были сделаны заранее), и успешно привел домой большую часть своей армии. Некоторые из его военачальников, имевших татарское происхождение, попросили у Тимура разрешения остаться в родных степях, и Тимур отпустил их. Это были мурза Едигей и царевичи из Белой Орды Темир-Кутлуг и Койричак. Тимур поручил им навести порядок в Орде, но, вернувшись к своему народу, эти военачальники забыли о присяге Тимуру, их теперь больше заботили национальные интересы, которые, как мы помним, совсем не совпадали с интересами Тимура.

Итак, Тимур совершил победоносный поход на берега Волги, но решил ли он этим свою основную задачу по обеспечению безопасности Самарканда, Бухары и других среднеазиатских городов от татарских вторжений? Ответ может быть только один: нет!

Потому что Тохтамыш был побежден, но не был уничтожен, и вскоре он стал вновь собирать силы для борьбы со своим злейшим врагом.

В 1395 году Тохтамыш вновь двинул свою армию против Тимура. На этот раз он пошел на юг по западному берегу Каспийского моря. Разведка у Тимура была поставлена хорошо, он вовремя узнал о выступлении Тохтамыша, вышел навстречу ему через Дербентский проход и встретил врага на берегах Терека. Здесь произошло генеральное сражение, отличавшееся особой жестокостью. Сам Тимур сражался в рядах своих воинов, воодушевляя их личным примером. Хотя татары и проявили чудеса героизма и мужества, но их ополчение не выдержало натиска регулярной армии Тимура: они были разбиты, а Тохтамыш бежал на север.

Тимур же решил преследовать недобитого врага. Он провел свою армию через прикаспийские степи и вторгся с ней в самое сердце Золотой Орды, в Волго-Донское междуречье. Здесь главное сопротивление Тимуру оказал Бек-Ярык-оглан, который со своими отрядами успешно отражал атаки тимуровых гулямов. Тимур направил против Бек-Ярыка своего лучшего полководца — эмира Османа. Осман с энтузиазмом взялся за порученное ему дело и окружил войска татар на берегу Днепра. Бек-Ярыку удалось вырваться из окружения и уйти на восток, на Русь, так как на запад ему пути не было — там лежали владения Литвы, одного из злейших врагов татар. У Ельца Осман достал Бек-Ярыка, и тому пришлось укрыться в городе. Эмир Осман осадил город, защищаемый русско-татарскими войсками, но в конце концов город пал, хотя самому Бек-Ярыку вместе со своим старшим сыном и частью войска удалось прорваться через ряды осаждавших и уйти дальше на Русь. Тимур был поражен и восхищен мужеством и стойкостью татарского военачальника. Он приказал освободить захваченную в плен семью Бек-Ярыка, дал ей охрану и отправил вслед герою.

Весть о походах Тамерлана мгновенно докатилась до европейцев. И Европу охватил ужас, она ожидала вторжения среднеазиатских орд под предводительством «Великого хромого».

Тимуру в 1402 году удалось разбить при Ангоре (Анкаре) доселе непобедимую армию янычар и пленить султана Баязида I Молниеносного (Грома) — сына османа Мурада, убитого на Косовом поле сербским князем Лазарем в 1389 году. А ведь Молниеносный считался непобедимым: до этого он покорил Анатолию и большую часть Балкан, а после длительной блокады (с 1394-го по 4001 год) едва не захватил Константинополь. Именно он положил конец крестовым походам против мусульман, разбив армию крестоносцев под Никополом (Болгария) в 1396 году. Это поражение на долгие годы отбило желание европейцев бряцать оружием на Востоке. И этот великий осман был повержен и пленен!

Затем Тимур подошел к Смирне, которую защищал гарнизон рыцарей ордена Иоанна Иерусалимского. Турки-османы осаждали крепость около двадцати лет, но так и не смогли ее взять. Тимур же взял крепость штурмом всего за несколько дней. Здесь произошел эпизод, который вошел в большинство книг о Тимуре. Когда на помощь осажденным рыцарям пришли корабли венецианцев и генуэзцев (очень редкий случай их совместных действий), то Тимур приказал обстрелять эти корабли из катапульт головами казненных рыцарей-иоаннитов.

Штандарт Тамербека поднялся над башнями крепости Пера в бухте Золотой Рог. Император Константинополя и султан Египта поспешили признать власть Тимура и предложили выплачивать дань. Английский король Генрих IV, король Франции Карл VI поздравили эмира с великой победой. Король Испании Генрих III Кастильский послал к Тамербеку своих послов, которых возглавил доблестный рыцарь Руи Гонсалес де Клавихо. Все говорило о том, что Европа готовится к худшему, она ожидала вторжения Тамербека. Но Тимур Гуриган в очередной раз удивил всех — его воины повернули своих боевых коней назад.

Пока Тимур раздумывал о том, следует ли ему пойти на Москву и Рязань или оставить их в качестве противостоящего Золотой Орде фактора, в тылу у него поднялись черкесы, осетины и татары. Со слабым тылом много не навоюешь, и Тимур приказал войску поворачивать назад. Но чтобы прокормить войско, ему пришлось через Перекоп войти в Крым, собрать там дань, дать отдых своему войску и подкормить его. Со свежими силами Тимур прошел через выжженные черкесами степи к северу от Кубани, разбил последних и загнал их в горы. Потом через Дербентский проход он вышел в Азербайджан и разрушил крепости и укрепления восставших в Закавказье и в Приэльбрусье. Наведя здесь порядок, Тимур вернулся в свой любимый Самарканд.

Больше пути Тимура и Золотой Орды непосредственно уже не пересекались. Тимур продолжал свои походы и в 1398 году вторгся в Северную Индию, где разгромил и разорил Делийский султанат. Такие города, как Бхатнаир и Дибалпур, были полностью разграблены и уничтожены. Вскоре Тимур покинул покоренные территории, захватив огромную добычу и большое количество пленников (их выводили из ворот города несколько дней подряд). После его ухода в окрестностях Дели вспыхнули сильные эпидемии и начался голод.

Многочисленные историографы Тимура описали подробно его жизнь. Они собирали о нем любые сведения, даже самые нелепые. Поэтому многие сохранившиеся свидетельства не просто противоречивы — они подчас приводят в полное недоумение. Так, средневековые биографы и мемуаристы отмечают феноменальную память Тимура, его владение турецким и персидским языками, говорят о том, что он знал многочисленные истории из жизни великих завоевателей и героев, и это помогало ему воодушевлять воинов перед битвой. И вместе с тем те же источники утверждают, что Тамербек был неграмотным. Как же могло так случиться, чтобы человек, знавший несколько языков, не умел читать, обладая при этом феноменальной памятью? Зачем тогда он держал при себе личных чтецов, если они не могли научить его читать? Как же он управлял своей великой империей, руководил армией, определял численность своих войск? Как мог неграмотный человек своими познаниями в истории привести в изумление величайшего из мусульманских историков Ибн-Халдуна? Знаменитую фразу невольника Тимура Ибн-Арабшаха (Ахмед-ибн-Можаммедрода): «Тимур был дурак дураком, не умел читать и писать по-арабски» — европейцы оскопили, отбросив слова «по-арабски», и твердят почти четыре столетия (после публикации в 1658 году в Европе воспоминаний Арабшаха) о том, что Тимур был неграмотным деспотом. Хотя скорее можно предположить, что он не умел читать и писать по-арабски. Там же Арабшах добавляет: «Он знал лучше остальных языки персидский, турецкий и монгольский». Труды Ибн-Арабшаха вызывают некоторые сомнения, хотя он и был талантливым деятелем Средневековья, служил секретарем у турецкого султана Мухаммеда I и занимался его перепиской с кыпчакским ханом и эмирами. Его негативное отношение к Тимуру прослеживается во всех его книгах, и это, вероятно, связано с личными мотивами. Не удивительно, ведь Ибн-Арабшах родился в 1388 году в Дамаске, двенадцатилетним мальчиком стал пленником Тимура и был увезен в Самарканд. Неприязнь к завоевателю у Арабшаха выражалась весьма прямолинейно.

С легкой руки того же Арабшаха возникла легенда, якобы Баязида Молниеносного после поражения его войска в битве при Анкаре Тимур держал в железной клетке, как зверя. Легенда пошла от стихотворных строк: «Сын Османа попал в силки охотника и был заключен, как птица в клетку», где под клеткой подразумевался всего лишь паланкин с зарешеченным окном; в нем и привезли Баязида к Тимуру.

Самой же неоднозначной интерпретацией историков является попытка представить Тимура как беспощадное чудовище, которое истребляет своих противников, вырезая целые города. Если верить этой версии, то получается, что Тамербек — не великий воин, а зверь в образе человеческом. Редьярд Киплинг, родившийся в период распада империи Великих Моголов, созданной потомками Тимура (Тимуридами), не мог не знать о деяниях эмира из Шахрисабза, но не сумел пересилить свой генетический страх и в «Книге Джунглей» изобразил Тамербека в образе хромого людоеда, нарушающего волчий закон «не есть людей», — тигра Шер-Хана.

Широко известна история, произошедшая в городе Балх. В 1370 году Тимур захватил его. Эмиром Балха был некий Гуссейн, который ранее вместе с Тимуром сражался против сарбадаров, но потом, если можно так выразиться, отошел от активной политической жизни. Однако Балх лежал на Великом шелковом пути и был нужен Тимуру. Гуссейн сдался при условии сохранения жизни и состояния для себя и членов своей семьи. Однако через некоторое время он передумал, сбежал из города и спрятался в какой-то мечети. Тимур возмутился и потребовал, чтобы Гуссейн явился к нему повиниться и получить его прощение. Этого не произошло. Тогда Тимур решил, что Гуссейн нарушил их договор, велел схватить беглеца и казнить. По-своему Тимур был прав, ведь не он первый нарушил договор.

Более кровавая история произошла в Южном Иране. Следует заметить, что он лежал в стороне от Великого шелкового пути, который был целью экономических устремлений Тимура, и поэтому эти земли правитель совсем не стремился захватывать и контролировать, он их просто грабил или разорял. Так было и здесь.

На юге Ирана правили Музаффариды, а главными городами страны были Исфахан и Фарс. В 1387 году Тимур взял Исфахан, но пощадил его жителей и поставил в городе свой гарнизон. Однако неблагодарные исфаханцы не оценили великодушия Тимура, восстали и перебили гарнизон оккупантов. После такой неслыханной дерзости Тимур снова штурмом взял Исфахан и приказал его уничтожить. По его приказу якобы было обезглавлено 70 тысяч мирных жителей, а из голов убитых при помощи речной глины была сложена огромная пирамида. (Далее истории о пирамидах из человеческих голов просто тенью следуют за Тимуром!) Музаффариды, однако, продолжали сопротивляться, тогда Тимур подошел к Ширазу и начал штурм города. В битве у стен Шираза султан хотел лично сразиться с Тимуром, но был убит, не добравшись до своего врага. Охрана у Тимура была поставлена что надо!

В 1389 году в хорасанском городе Себзеваре Тимур якобы приказал своим воинам закладывать битым кирпичом и известью брошенных в канавы живых людей, возводя таким образом стонущие стены и — пирамиды.

В 1398 году во время похода в Индию, когда Тимур подошел к Дели, он якобы приказал истребить всех захваченных пленников. Мусульманские историки называют число казненных — 100 тысяч. Но они всегда любили круглые цифры и очень часто преувеличивали. Когда армия Тимура разбила войска султана Насир-уд-дина и вошла в Дели, там начался обычный для Средневековья грабеж. Хронист Али Гийас-уд-дин писал: «Как голодные волки бросаются на овец, так обрушились кочевники на жителей столицы. Несколько дней и ночей не прекращались грабежи и насилия… Сделанные из голов индийцев башни достигали огромной высоты до неба, а тела их стали пищей для диких зверей и птиц».

Мотивация таких зверств, представленная хронистами, мягко говоря, сомнительна: по одной из версий, он боялся восстания пленников (это Тимур-то?!.), по другим источникам — их было трудно довести в Среднюю Азию. При этом не следует забывать, что люди тогда были обыкновенной добычей, которую можно было выгодно перепродать. Рабы — это деньги. Кто же будет своими руками уничтожать свое имущество? Зачем Тимуру было резать мирных жителей, если он всегда их мог продать?

Идем дальше. В 1401 году в один день (!) при взятии Багдада было якобы убито 90 ООО человек и из их голов сооружено чуть ли не 120 башен.

Почему-то мы постоянно встречаемся с двумя популярными сюжетами. Во-первых, навязчивая идея строительства пирамид из человеческих голов. Во-вторых, арабский хронист называет армию Тимура кочевниками, хотя, как мы уже знаем, это была наемная армия, а сам Тимур опирался в первую очередь на города Средней Азии, а отнюдь не на степи. Но такова уж сила стереотипов!

Говорят, что при взятии египетского города Халеб Тимур обещал не пролить ни капли мусульманской крови. Свое обещание он «сдержал»: все христиане были перерезаны, а мусульмане заживо зарыты в землю.

О «живодерстве» Тимура историк В. Бартольд в «Энциклопедии Брокгауза и Ефрона» пишет следующее: «В жестокостях Тимура, кроме холодного расчета (как у Чингисхана), проявляется болезненное, утонченное зверство, что, может быть, следует объяснить физическими страданиями, которые он переносил всю жизнь (после раны, полученной в Сеистане)». Бартольд не одинок. Многие исследователи говорят о том, что «жестокость Тимура можно объяснить участившимися болями в ноге и руке». Как видим, эмира представляют этаким психопатическим типом, который, ощутив боль в конечностях, принимает решение вырезать сотни тысяч человек.

Никто не спорит, армия Тимура вела кровавую войну, это было, конечно, очень жестоко, но ведь и другая сторона не миндальничала. Вероломный и жестокий враг побежден и должен быть наказан! Тимур, будучи мусульманином, кроме того, опирался на заветы Ясы (закона) Чингисхана, и дух этих заветов занимал важное место в его сознании, да и в сознании его соплеменников. Тимур руководствовался жестоким законом, но это был Закон.

А что касается башен из голов и стен из тел, то у нас до сих пор нет реальных доказательств тех зверств, которые приписывают Тимуру. Археологи не нашли ни одного подтверждения.

И потом, как можно принять на веру все сообщения о злодеяниях Тамербека, если во время чудовищной Варфоломеевской ночи 24 августа 1572 года католики в Париже беспощадно резали своих «братьев по христианской вере», но смогли уничтожить лишь 3 тысячи гугенотов, а по всей Франции истребили тогда более 30 тысяч. Причем к этой операции католики готовились долго и тщательно. Тимур же, по заверениям некоторых историков, спонтанно уничтожал сотни тысяч.

Скорее всего, пример искажения истории в случае с ужасным Тимурленгом еще раз доказывает, как искусно это можно делать — перекроить историю. Ведь ложь, повторенная многократно и многими, становится истиной. Важно не то, кто ты есть, важно то, что о тебе говорят другие.

О жестокости Тимура слагались легенды, и они имели под собой вполне реальное основание, но жесток и кровожаден Тимур был только во время военных действий. Современники, и даже его враги, отмечали, что он был мудрым правителем и законодателем, справедливым судьей, а также покровителем наук и искусств в своем государстве. Но об этом люди хотят знать меньше.

Кстати, с Тимуром связана довольно широко известная история о великом поэте Хафизе. У Хафиза есть такое стихотворение:

Если эта прекрасная турчанка
Понесет в руках мое сердце,
За ее индийскую родинку
Я отдам Самарканд и Бухару.

Тимур прекрасно знал и помнил эти стихи. Когда его войска ворвались в город, он сел на ковер в центре главной площади и велел привести к себе поэта Хафиза целым и невредимым. Представьте картину: идет обычный грабеж, насилуют женщин, грабят дома и добивают уцелевших защитников города. К великому полководцу подводят великого поэта, одетого в простой и бедный халат. Намекая на приведенные выше стихи, Тимур сказал Хафизу: «О несчастный! Я потратил всю свою жизнь для того, чтобы украсить два своих самых любимых города: Самарканд и Бухару. А ты за родинку какой-то шлюхи хочешь их отдать?» Поэт не растерялся, он широким жестом указал на свою изношенную одежду и бедную чалму: «О повелитель правоверных! Вот к чему привела меня моя щедрость!» Тимур оценил этот ответ, расхохотался, велел наградить поэта, одеть в роскошный халат и отпустить на все четыре стороны.

Тимур оставил нам много загадок, и мы не найдем на них ответа, пока не разберемся в причинах его бесконечных военных походов. Большинство историков говорят об этих причинах слишком однозначно. Для них он типичный деспот, мечтающий о господстве над миром. Но такой подход мало что может объяснить.

Тимур так и не смог стать полновластным правителем Мавераннахра, потому что он не имел права управлять этой землей. Он мог завоевать все, кроме права быть легитимным правителем Междуречья. Ему пришлось разделить свою власть с ханом из рода Чагатая — второго сына Чингисхана. Закон, установленный Чингисханом, гласил: править может только Чингизид. Поэтому Тимур довольствовался лишь званием «великого эмира». Ханами же при нем считались потомки Чингисхана Суюргатмыш (1370–1388) и его сын Махмуд (1388–1402).

Во второй половине XIV века четыре улуса, оставленных Чингисханом, потеряли единство. Улус Чагатая (Средняя Азия) в свою очередь раздробился на Могулистан (Семиречье и Восточный Туркестан) и Мавераннахр (земля между Амударьей и Сырдарьей). Ханы Могулистана постоянно враждовали из-за спорных территорий с правителями Самарканда и разоряли Мавераннахр. И когда безродный (он не был прямым потомком покорителя вселенной Чингисхана) Тимур пришел к власти в Самарканде, сплотил соседние племена и дал жесткий отпор ханам Могулистана, наследники монгольской орды затрепетали. Они увидели в Тимуре того, кто может уничтожить установленный порядок передачи власти. С этим нельзя было мириться. Барлас Тимур мог уничтожить самое главное — закон. И правители Евразии объявили Тамербеку войну.

Стоит вспомнить, что в международных отношениях Средневековья понятия «отец — сын — брат» употреблялись повсеместно и были наделены следующим смыслом: равный назывался «братом», зависимый — «сыном». Именно этими терминами тогдашние правители определяли свое место в системе международного права. Победитель всегда становился «отцом» и требовал, чтобы в пределах подчинившейся территории его имя упоминалось в молитвах, а монеты чеканились с его ликом. Эти условия были так же обязательны, как и уплата дани.

Доблестный рыцарь Клавихо сообщает, что Тимур постоянно называл своим сыном испанского короля, возвеличивая тем самым себя. Он пытался показать другим послам, что даже государи далекой Испании подчиняются его воле.

Тимур создал угрожающий прецедент, он заставил сомневаться в «правилах игры». Ханы Золотой Орды, мамлюки Египта, султан Багдада и турки-османы были едины в своем стремлении угомонить безродного. Им казалось, что они с легкостью восстановят престиж своей власти.

Инициатором континентального союза против Тамербека выступил хан Золотой Орды Тохтамыш, которого Тимур в свое время не выдал Урус-хану — правителю Золотой Орды. Тохтамыш несколько лет провел при Тимуре и прекрасно был осведомлен об истинном величии и возможностях Тамербека. После смерти Урус-хана Тимур помог прийти к власти в Золотой Орде Тохтамышу. Но тот очень быстро забыл об оказанной помощи.

Мамлюки, османы и Тохтамыш пытались координировать свои действия против Тимура. Постоянно шли переговоры между этими тремя великими державами того времени. Фома Мецопский сообщает о плененных Тимуром посланниках Тохтамыша к хану тавризскому Ахмеду (их послали для заключения договора о дружбе и мире). Аль-Аскалани и Ибн-Дукмак в своих летописях упоминают о посольствах Тохтамыша к султанам Египта. Араб Ибн-Тагрибир-ди перечисляет всех участников этого союза. В этот военный блок входили татарский хан Тохтамыш, султан османов Баязид, мамлюкский султан Баркук, а также эмир Ахмед Бурханеддин (Сиваса), правитель Кара-Коюнлу Кара-Юсуф, Джелаириды, правитель Мардина и туркменский эмир. Конечно, к этому союзу не мог не примкнуть и зависимый от мамлюков правитель Багдада.

Сформированный грозный континентальный военный блок должен был раздавить гордого барласа, поставить на место выскочку и показать всей Евразии, что законы престолонаследия останутся прежними.

Не вышло. Тамербек вовремя узнал о грозящей ему опасности. Он умело вел переговоры со всеми, вводя противников в заблуждение. Использовал все — от подарков до угроз. Возможно, именно по его приказу в 1398 году отравили несговорчивого повелителя мамлюков Баркука, перебившего послов Тимура. Все средства были хороши для Тамербека. Он стремился разбить всех своих противников поодиночке. Правда, на это ушла вся его жизнь. Тамербек был вынужден не покидать седла, постоянно опасаться предательства, ждать нападения, которое могло произойти в любое время и в любом месте. Он потерял в битвах своих любимых сыновей и внуков. По-другому было нельзя — либо походы, либо смерть и разорение Мавераннахра.

Так что причина его постоянных военных походов, по всей видимости, заключалась не только в желании подчинить себе все основные торговые пути и не в попытке прокормить огромную армию. Свобода и независимость подчиненного ему Мавераннахра, постоянная опасность нападения, реальная угроза уничтожения его страны мировой военной коалицией, не признающей его легитимности, — вот что заставило Тамербека окружить свои земли поясом вассальных государств.

Придя к власти, Тимур был вынужден мобилизовать все силы для отражения наскоков окружающих Мавераннахр врагов. Междуречье не могло служить мощной экономической базой для создания многочисленного и хорошо вооруженного войска. Земли Мавераннахра были не так благоприятны для земледелия и скотоводства, как земли соседей. Да и географическое положение земли, лежащей между Амударьей и Сырдарьей, не способствовало созданию мощного независимого государства.

Отсутствие естественных преград для вторжения, скудость ресурсов заставили Тимура искать другие решения для защиты своего государства. Размышляя над этой проблемой, Тимур выработал три принципа, которым следовал всю свою жизнь: никогда не воевать на своей территории, не уходить в оборону и стремительно атаковать, упреждая возможный удар противника. Оставалось решить самую главную задачу — сплотить армию и мобилизовать мирное население. Для сплочения армии Тимур обратился к опыту Чингисхана, который в 1206 году на берегу Онона на курултае (съезде), избравшем его великим ханом, провел военную и административную реформу. Чингисхан не только сменил общекочевую кличку «цзубу» на гордое имя «монгол», он ввел новые постановления. Отныне Яса (закон) определяла жизнь орды — народа и войска. Чтобы большая часть объединенного войска не взбунтовалась (монгольских ветеранов в новом объединении было меньше десятой части), Чингисхан отказался от родового принципа. С тех пор все награды и продвижение по службе определялись согласно заслугам.

Тамербек вернулся к этому проверенному временем достоянию предков и в кратчайшие сроки сплотил подвластные ему разрозненные племена рассыпавшейся Великой Монгольской империи. Эмиры и богатуры всех племен его орды были довольны. У мужчины есть один путь — война и есть один закон — Яса.

Тимур не был бы Тимуром, если бы не понимал: у воина и простолюдина должны быть разные законы, но все эти законы должны внушать страх, человек должен ощущать трепет при мысли о нарушении предписаний.

В XIX веке английский философ и социолог Герберт Спенсер утверждал, что обществом должны править два вида страха: страх перед живыми осуществляет государство (административный аппарат), страх перед мертвыми — религия (церковь). Эти «правила» были понятны и Тамербеку.

Ислам помог Тимуру подготовить своих подданных к предстоящим сражениям. Законы шариата сплотили Мавераннахр. Они на протяжении всего правления Великого эмира защищали тылы, сплачивали людей, заставляли их преданно служить ему. Шариатские суды, принуждали подчиняться единым предписаниям мирное население. Это позволило Тамербеку мобилизовать скудные ресурсы Мавераннахра.

Яса Чингисхана почиталась Тимуром и его воинами выше законов шариата. Но он не мог противопоставлять армию и народ. Наметившееся единство нужно было укрепить. Для этого Великому эмиру пришлось сменить родные для его воинов рогатые штандарты монголов на золотой полумесяц. Отныне войска Тимура несли над собой штандарты с золотым полумесяцем.

Каждую победу Тимур отмечал постройкой памятного сооружения. Самые известные из них — Шахй-Зинда, мавзолей Гур-Эмир и грандиозная соборная мечеть Биби-Ханым.

Для осуществления этих грандиозных предприятий ему нужны были ремесленники и строители. Его воины обязаны были находить в покоренных городах искусных мастеров и доставлять невредимыми в лагерь для отправки в Мавераннахр. Из всех покоренных земель в Самарканд доставлялись лучшие архитекторы, каменщики, резчики по камню, плотники и другие ремесленники. Одни были нужны для строительства, другие — для производства вооружения и доспехов.

Поразившие его архитектурные красоты покоренных городов Тамербек старался воспроизвести при строительстве в Самарканде. Легенда гласит, что, перед тем как сжечь Дамаск, Тимур приказал скопировать чертежи знаменитого купола мечети, чтобы возвести подобный в Самарканде. Этот луковичный купол впоследствии стал украшать дворцы махараджей Индии и церкви Руси.

Свои архитектурные ансамбли Тимур посвящал не только памятным событиям. Он стремился увековечить память о покинувших его любимых людях. Предание гласит, что величественную мечеть комплекса Биби-Ханым эмир воздвиг в качестве усыпальницы для своей любимой первой жены Алджай-ага — Благословенной Принцессы. Потеряв любимого внука, Тамербек решил в память о нем построить мавзолей Тур-Эмир, ставший усыпальницей и его самого, и многих его потомков — Тимуридов (по образу и подобию этого величественного сооружения была устроена усыпальница Наполеона).

Вся его империя была пронизана сетью великолепных дорог. Вдоль них на незначительных расстояниях были возведены придорожные станции — караван-сараи и сторожевые пункты, в которых путешественники всегда могли заменить лошадей, отдохнуть, найти защиту. Благодаря такой хорошо отлаженной транспортной системе власть эмира достигла всех уголков империи, вести из любой провинции доставлялись гонцами в Самарканд в считанные дни. В России точно такая же система ям, ямщиков и трактиров просуществовала много веков, почти до XX века. Только железнодорожный транспорт вытеснил проверенную веками транспортную систему Тамербека.

В канцелярию Тимура стекалась информация от всех наместников, которые были обязаны присылать отчеты о «проделанной работе». Тайные агенты постоянно сообщали о реальном положении вещей, что позволяло контролировать деятельность администрации. Причем сеть осведомителей была хорошо развита не только в его империи, но и за ее пределами. Агенты сообщали о продвижении врагов и их материальном обеспечении, а также занимались распространением слухов для воздействия на общественное сознание противника. «Агенты влияния» — еще одно изобретение Тимура.

Все эти меры позволяли Тамербеку руководить обширными территориями, постоянно находясь в военных походах. Отлаженная система связи держала его в курсе всех событий империи. Даже сидя в седле, он мог снимать с должности одних наместников и назначать других, разрешать споры, распоряжаться казной.

Купцы облагались незначительной пошлиной и дорожным налогом, получая взамен безопасность и проводников, что способствовало быстрому развитию торговли. Власть Тимура была благом для торговцев: они могли пять месяцев в году под его надежной защитой водить свои караваны. Купцы наладили прочные связи между Индией, Китаем, Европой и Россией. Его воинам было запрещено брать мзду с мирного населения, свое жалование они получали из армейской кассы. С земледельцев взимался налог после уборки урожая, и зависел он от плодородности земель. Налоговое бремя не превышало трети всей продукции. Впечатляют успехи Тимура в борьбе с преступностью. Городские власти и дорожная стража вели непримиримую борьбу с ворами, так как украденное им приходилось возмещать из собственного кармана. Присоединяя новые территории, Тамербек ослаблял налоговое бремя. От этого империя Тимура только выигрывала, так как ослабление экономического гнета приводило к экономическому росту, что, в свою очередь, через некоторое время позволяло собирать больше налогов.

Тимур был искуснейшим стратегом. Все его великие противники были им обмануты. К своим походам он готовился заранее, разведчики, как уже упоминалось, собирали сведения о противнике. «Агенты влияния» обеспечивали информационное прикрытие. Готовясь к очередному походу, Тимур не раскрывал своих реальных планов. Выступив в одном направлении, Великий эмир в последний момент «менял» планы, поворачивал и наносил удар там, где его никто не ждал.

И безусловно, рассказ о загадках вокруг Тимура был бы неполным без легенды о проклятии его могилы. Надпись на надгробии гласила: «Всякий, кто нарушит мой покой в этой жизни или в следующей, будет подвергнут страданиям и погибнет». Эта надгробная плита из темно-зеленого нефрита была установлена на могиле Тамерлана во время правления Улугбека. До этого камень служил местом поклонения во дворце китайских императоров, был троном Кабек-Хана (потомка Чингисхана). Рядом с могилой Тимура расположены мраморные надгробия его сыновей Мираншаха и Шах-руха и его внуков Мухаммад-Султана и Улугбека. Здесь же похоронен духовный наставник Тамерлана. В 1740 году персидский военачальник Надир-шах украл этот камень; он раскололся на две части, а Надир-шаха стали преследовать неудачи. Советники уговорили военачальника немедленно вернуть камень на его законное место.

Туристу, приехавшему в мавзолей Гур-Эмир в Самарканде, где похоронен великий Тимур, обязательно расскажут легенду о том, как по приказу Сталина захоронение было вскрыто. В 1941 году советские археологи вскрыли могилы Тимура, потревожив тем самым камень, и его родственников. Исторические сведения об облике Тимура, о насильственной смерти Улугбека, о подлинности захоронений других Тимуридов подтвердились.

А на следующий день началась Великая Отечественная война.

В совсем еще недавнее время было принято клеймить Тимура. Посетителям мавзолея Тур-Эмир обязательно рассказывали о чудовищной жестокости великого завоевателя, о страданиях поверженных им народов. А сегодня Тамербек — персонифицированная национальная идея Узбекистана. Он — везде. Ему воздвигают памятники, он смотрит с денежных купюр, историческая наука только и занимается им и его потомками, Тимуридами. Его имя венчает высшие государственные награды — 26 апреля 1996 года был принят закон «Об учреждении ордена эмира Тимура». Школьники изучают его жизнь и деяния. Приезжающим в Узбекистан иностранцам кажется, что кроме Тимура и его потомков здесь никто раньше не жил. А началась канонизация Тимура с весьма примечательного события. Во времена СССР в центре Ташкента стоял бюст Карла Маркса, выполненный из красного мрамора. В начале 1995 года статую теоретика коммунизма снесли, а на ее месте воздвигли памятник великому Тимуру…


Кем же были «жидовствующие»? По следам таинственной ереси

«Еврейский вопрос» в любые времена плодил вокруг себя множество различных слухов, тайн, загадок, ересей и прочего. Как от камня, брошенного в воду, от него расходились круги будоражащих умы идей, подвигавших народы на различные и иногда малообъяснимые действия. Часто в государственных масштабах. Например, ересь «жидовствующих», ее возникновение, безумная популярность, дошедшая почти до принятия иудаизма членами великокняжеской фамилии и самим Иваном III, а потом резкое отторжение, гонения, казни и так далее. Попробуем разобраться.

XIV век ознаменовался пробуждением религиозной мысли в Европе. В то время многие задумались над сущностью религии. В разных странах возникали секты, которые отвергали религиозные обряды, христианский догматизм и видели единственный выход в возвращении к первоисточнику — Библии.

В это время появилась секта «болгарских жидовствующих». Наименование она получила от идейных противников, представителей ортодоксальной православной церкви, полагавших, что учение «жидовствующих» продолжает традиции тайных иудейских сект и насаждает на Руси иудейство. Члены этой секты отвергали церковную власть, причастие, иконы и священников. Сторонники ереси отвергали внешние проявления христианского культа, отрицали церковную иерархию, посты, праздники, храмы, иконопочитание, все священные предметы, службы и обряды; отрицали догмат Пресвятой Троицы, божественность Иисуса Христа и его воскресение из мертвых. Они настаивали на том, что Иисус не Бог, а простой человек, призывали не верить в возможность второго пришествия Христа и его Страшного суда. Можно сказать, что религиозное движение «жидовствующих» заключало в себе элементы западноевропейского рационализма и религиозного реформизма (протестантизма и социнианства, то есть отрицающей троичность Бога доктрины на Западе). Свою веру «жидовствующие» держали в тайне, поэтому письменных оригинальных текстов и свидетельств, объяснявших их учение, не сохранилось. По приговору церковного собора члены этой секты были объявлены еретиками, а евреев Болгарии подвергли жестоким притеснениям. Но ересь не была уничтожена, она стала быстро распространяться и проникла в Московскую Русь. Поклонники ее появились в Ростове, Пскове, Новгороде и даже в Москве. Среди них были и высокие церковные чины, но они исповедовали «ересь» тайно.

В конце XV века в самом центре духовной и административной власти на Руси происходят как будто бы незначительные события, которые, однако, могли повлечь за собой грозные волнения или глубокие изменения в духовной области. Речь идет о так называемой «ереси жидовствующих», которая распространилась именно в славянской среде. По выражению боровшегося с ней Иосифа Волоцкого: «Благочестивая земля Русская не видала подобного соблазна от века Ольгина и Владимирова».

Историки расходятся во мнениях насчет роли самих евреев в распространении этой идеи. Началось это, по Карамзину, так: приехавший в 1470 году в Новгород из Литвы в свите князя Михаила Олельковича (по другим источникам — из Киева) еврей Схариа (Захарья Евреин, Захарья— Скарья Жидовин) «умел обольстить там двух священников, Дионисия и Алексия; уверил их, что закон Моисеев есть единый Божественный; что История Спасителя выдумана; что Христос еще не родился; что не должно поклоняться иконам и прочее. Завелась жидовская ересь».

На самом деле Схария принадлежал к иудейской секте караимов, имевших широкую сеть своих организаций в Европе и на Ближнем Востоке, он привез с собой «пособия по тайным наукам» — мистике, астрологии, каббалистике. По словам его идейных оппонентов, он был «изучен всякому злодейства изобретению, чародейству и чернокнижию, звездозаконению и колдовству».

Русский историк Сергей Соловьев добавляет, что Схариа достиг большого успеха «с помощью пятерых сообщников, также жидов» — очевидно, имелись в виду приехавшие вслед за ним Йосеф Шмойло Скарявый и Моисей Хануш. И что эта ересь была, «как видно, смесь иудейства с христианским рационализмом, отвергавшая таинство Св. Троицы, божество Иисуса Христа». Итак, Схария и его сообщники сумели повлиять на новгородских священников Дениса и Алексея (принявшего имя Авраама), а также протопопа Софийского собора Гаврилу. После отъезда Схарии в Кафу (Феодосия) именно эти православные церковнослужители и стали первыми проповедниками нового учения в русских землях.

«Поп Алексий назвал себя Авраамом, жену свою Саррою, и развратил, вместе с Дионисием, многих духовных и мирян… Но трудно понять, чтобы Схариа мог столь легко размножить число своих учеников Новогородских, если бы мудрость его состояла единственно в отвержении христианства и в прославлении жидовства… вероятно, что Схариа обольщал Россиян иудейскою каббалою, наукою пленительною для невежд любопытных и славною в XV веке, когда многие из самых ученых людей… искали в ней разрешения всех важнейших загадок для ума человеческого. Каббалисты хвалились… что они знают все тайны Природы, могут изъяснять сновидения, угадывать будущее, повелевать духами…» — пишет Соловьев. Новое учение стремительно распространилось в новгородских землях в среде низшего духовенства и мирских людей — посадского населения, затронув скиты и монастыри Вологодского края.

Поразителен быстрый успех и легкость этого движения. Они объясняются, очевидно, взаимным интересом. «Когда переводилась на русский язык с еврейского „Псалтырь жидовствующих“ и другие произведения, имеющие целью обольщение неискушенного русского читателя и иногда отчетливо антихристианские, можно было бы думать о заинтересованности в них только евреев и иудаизма». Однако и «русский читатель был заинтересован… в переводах еврейских религиозных текстов», отсюда и — «успех пропаганды „жидовствующих“ в разных слоях общества». «Новогородские еретики соблюдали наружную пристойность, казались смиренными постниками, ревностными в исполнении всех обязанностей благочестия», и это «обратило на них внимание народа и содействовало быстрому распространению ереси».

Жидовствующие нашли покровительство у верховной власти. Когда в 1479 году после падения Новгорода князь московский Иван III Васильевич побывал в Новгороде, он познакомился с тайными религиозными диссидентами Алексием и Дионисием, отметил их образованность, мудрость, благочестивую жизнь, красноречие и предложил обоим еретикам переехать в Москву. В столице они были назначены протопопами: первый — Успенского, второй — Архангельского собора Кремля (главных храмов Русской церкви). Оба пользовались уважением как образованные книжники, что способствовало распространению ереси в Москве.

«С ними перешел туда и раскол, оставив корень в Новегороде. Алексий снискал особенную милость Государя, имел к нему свободный доступ, и тайным своим учением прельстил» не только нескольких крупных духовных и государственных чинов, но убедил великого князя возвести в митрополиты — то есть во главу всей Русской церкви — из своих обращенных в ересь архимандрита Зосиму.

К середине 80-х годов XV столетия среди сторонников нового учения оказалось немало влиятельных людей, в том числе боярского звания. Историки единодушно объясняют сдержанность Иоанна по отношению к явной ереси тем, что сторонники этих идей уже имелись под его собственной крышей. Это была невестка самого великого князя и царя всея Руси Елена Волошанка — дочь молдавского или валашского господаря, жена сына московского правителя — Ивана Молодого и мать возможного наследника престола.

Еретические мысли переняли «люди известные, могущественные по своему влиянию», в том числе «славный своею грамотностию и способностями» Иоаннов всесильный дьяк Федор Курицын. «Странный либерализм» Москвы проистекал от временной «диктатуры сердца» Ф. Курицына. Чарами его секретного салона увлекался сам великий князь и его невестка… Ересь не только не замирала, но… пышно цвела и распространялась…

Федор Курицын был крупным государственным чиновником, главой посольского приказа, владел немецким, польским, венгерским и греческим языками. Человек европейской широты взглядов, он стал бесспорным лидером русских жидовствующих. При московском дворе в большой моде были астрология и магия, вместе с «соблазнами псевдонаучной ревизии всего старого, средневекового мировоззрения». Эта тяга к всяческой мистике, эзотерике и таинственным откровениям объяснялась еще и тем, что в 1492 году закончились семь тысяч лет от сотворения мира по православному христианскому календарю, после чего должен был наступить конец света, а он не наступил. Это обстоятельство усилило еретические мысли и сомнения в вере. А по еврейскому летоисчислению шел тогда 5252 год, и это был еще один аргумент в пользу учения «жидовствующих». Православные христиане ожидали наступления Страшного суда и конца света. «Жидовствующие» же объявляли, что апокалипсиса не настанет, не будет и второго пришествия Христа, и «если кто умер — значит умер, до той поры и жил».

Часть придворных, намеревавшихся использовать новую веру во внутренней борьбе за власть, сочувствовала новому учению. Согласно более поздним данным, секта объединяла к концу XV века не менее полутора тысяч человек. Иван III сам временно «склонил слух» к ней. Еврейская энциклопедия предполагает, что Иван III «не выступал против ереси из политических соображений. С помощью Схарии он надеялся усилить свое влияние в Литве», а кроме того, хотел сохранить расположение влиятельных крымских евреев: «князя и владетеля Таманьского полуострова Захарии де Гвизольфи» и крымского еврея Хози Кокоса, близкого к хану Менгли-Ги-рею. Важен и тот факт, что невестка царя Ивана III Елена была на стороне еретиков. Ее поддерживали могущественные сановники, а Иван III торжественно провозгласил Дмитрия, сына Елены, наследником великокняжеского престола.

Кто знает, что могло бы случиться в русском государстве, если бы Дмитрий стал великим князем, а вокруг него сгруппировались люди, придерживавшиеся «ереси жидовствующих»? Об этом много писали и говорили в России. Это напугало в свое время и церковь, и правителей. Существует даже предположение, что резко отрицательное отношение к иудаизму и к евреям в Московской Руси, неизвестное там до начала XVI века, сложилось именно тогда, в период борьбы с «ересью жидовствующих».

Но торжество Елены и ее приверженцев было непродолжительным. Влиятельного дьяка Федора Курицына уже не было в живых. Иван III из-за семейных неурядиц охладел к своей невестке Елене, заключил ее с сыном в темницу и в 1502 году назначил наследником своего сына Василия. Вместе с этим пришел конец влиянию жидовствующих при дворе великого князя.

Первым из представителей православной церкви активную борьбу с жидовствующими начал в 1487 году новгородский архиепископ Геннадий (Гонзов), которому донесли, что еретики совершили надругательство над иконами («бросали иконы в нечистые места, некоторые святые лики кусали они зубами, как бешеные псы, некоторые разбивали»). По приказу Геннадия группа жидовствующих за чинимые святотатства была «бита кнутом», но высокопоставленные покровители еретического учения не допустили его полного осуждения. Геннадий, стремясь искоренить ересь, начал активное преследование еретиков. У арестованных были обнаружены тетради, по которым они «молились по-жидовски» (возможно, «Псалтырь Федора Жид овина», которая была, по существу, русским переводом ивритского текста еврейского молитвенника). Часть еретиков под пытками отреклась от ереси, часть бежала в Москву, где нашла покровительство великого князя. Геннадий прислал в Москву несомненные доказательства их ереси и продолжал розыск и обличение до тех пор, пока для анализа сложившегося положения не был собран в 1490 году церковный собор. За год до этого новым митрополитом Руси стал архимандрит Зосима, и Новгородский архиепископ Геннадий потребовал от него предать «ересь жидовствующих» проклятию, приведя в пример испанскую инквизицию. Геннадий призывал поступить с еретиками, подобно «гишпанскому» (испанскому) королю, очистившему «веру и землю свою» огнем инквизиции, не зная, что сам митрополит Зосима был уже тайно склонен к ереси (впоследствии митрополита Зосиму назвали «вторым Иудой»).

В октябре 1490 года святитель Геннадий направил антиеретическое послание к митрополиту, а затем — послание к Ростовскому, Суздальскому, Тверскому и Пермскому архиереям, убеждая их требовать безотлагательного созыва Собора и самого строгого суда над еретиками.

На соборе 1490 года «ересь жидовствующих» подверглась осуждению, а ее сторонники были названы «сущими прелестниками и отступниками веры Христовой». «Сии отступники злословят Христа и Богоматерь, плюют на кресты, называют иконы болванами, грызут оныя зубами, повергают в места нечистые, не верят ни Царству Небесному, ни воскресению мертвых и, безмолвствуя при усердных христианах, дерзостно развращают слабых». «Из [соборного] приговора видно, что жидовствующие не признавали Иисуса Христа Сыном Божиим… учили, что Мессия еще не явился… почитали ветхозаветную субботу „паче Воскресения Христова“».

Начало гонений на жидовствующих совпало с несколькими событиями. Еще в 1490 Иван III пригласил ко двору врача-еврея из Венеции, некоего Леона Жид овина (Мистро Леона Жид овина) и «велел ему лечить сына своего князя Ивана». Лечение оказалось напрасным, Иван Молодой умер, и лекарю-еврею отрубили голову. Расправа с ним стала началом наступления на ересь. Пострадали и сочувствовавшие жидовствующим: была заключена вместе с малолетним сыном Дмитрием в темницу Елена Волошанка. Эти события связывали и с растущим влиянием родственников второй жены Ивана III — Софьи Палеолог (племянницы последнего византийского императора Константина Палеолога, ревностной поборницы ортодоксального православия). Пользуясь поддержкой Софьи, основной оппонент «жидовствующих» — Иосиф Волоцкий — решился обвинить митрополита Зосиму в покровительстве еретикам и добился того, чтобы «антихристов предтеча Зосима» в 1504 году отрекся от митрополии. Обратившись к Ивану III, Иосиф Волоцкий как главный борец с «пагубной и богохульной бурей» потребовал репрессивных мер в отношении еретиков.

Для борьбы с еретиками были заново прочитаны основные церковные книги и из них изъято все чуждое православной традиции. По инициативе архиепископа Геннадия была полностью переведена на русский язык Библия, а также некоторые полемические сочинения. Наиболее полно критика учения «жидовствующих» оказалась изложена в сочинении «Просветитель», написанном игуменом Волоцкого монастыря Иосифом. Свою роль в идейной борьбе с еретиками сыграл и составленный Нилом Сорским сборник житий с изложением в них жития Феодора Студита и жития Иоанна Дамаскина, осуждавших иконоборчество.

На Соборе предлагали казнить еретиков, но волею Ивана III их осудили на заточение, а ересь прокляли. «Такое наказание по суровости века и по важности разврата было весьма человеколюбиво». После Собора 1490 года Зосима еще несколько лет оставался сторонником ереси и пытался сплотить сторонников, но был раскрыт, и в 1494 году великий князь повелел ему добровольно удалиться в монастырь.

Конец влияния жидовствующих совпал с церковным собором 1504 года, постановившим предать жидовствующих расправе. После собора 1504 года церковь обвиняла евреев в том, что они склоняли православных к ереси. Поэтому борьба с жидовствующими ужесточила и политику по отношению к евреям. Практически все значимые проповедники из числа жидовствующих в Москве сложили головы на плахе, других сожгли. Всех еретиков предали церковному проклятию «со всеми их поборниками и соумышленниками».

Ощутимым последствием борьбы с «жидовствующими» и их осуждения на церковном соборе 1504 года стал рост религиозной нетерпимости, массовое неприятие иудаизма и евреев в Московской Руси. Словом «жидовин» стали называть отступников от православной веры, «антихристов», коих считали колдунами, чернокнижниками и «совратителями душевными», испытывая перед ним суеверный страх. Изредка купцы-евреи из Литвы и Польши «ходили с товарами» в Московию через Смоленск и Новгород, но московиты теперь нередко грабили проезжих, да и в Москве к ним относились враждебно, отбирали товары. А с воцарением на престол Ивана IV Грозного ситуация в России резко изменилась к худшему. Новый царь не признавал евреев, не желающих креститься и исповедовать Христа. Он их либо сжигал живьем, либо бросал в воду. Въезд в Москву иностранным евреям-купцам был запрещен. Иван Грозный распорядился не впускать евреев-торговцев в русскую столицу, если они не соглашались на смену веры (крещение).

Несмотря на столь крутые меры, «ересь жидовствующих» не исчезла и продолжала тайно распространяться в России, но не проявлялась открыто вплоть до середины XVIII века.

Особенно сильно стала распространяться ересь жидовствующих со времени царствования императрицы Екатерины II, когда дозволено было баптистам и меннонитам, а вместе с ними и евреям, свободно селиться в России по Заволжью и губерниям Екатеринославской, Таврической и Саратовской. Жидовствующие увидели для своей пропаганды удобную почву среди русского населения, особенно у молокан. Многие из них, охотно принимая воззрения жидовствующих, становились последователями секты.

В советской историографии термин жидовствующие почти не употреблялся. Ересь жидовствующих именовалась «Новгородско-московской ересью», всячески затушевывалась ее связь с иудаизмом. Исследователи опирались в своих оценках только на русские источники (так, по признанию Никоновской летописи, «ересь жидовствующих» была прежде всего «брожением умов» и побуждала к чтению книг). Историки подчеркивали антифеодальный, просветительский характер движения.

Движение «русских иудеев» на протяжении истории претерпевало различные трансформации, в том числе и своего названия. В определенном смысле преемником «ереси жидовствующих» стали так называемые субботники — народное название секты иудействующих, в просторечии опять же жидовствующие, «новые жиды», они появились в центральных районах России в среде помещичьих крестьян. Первые официальные сведения о субботниках восходят к 1811 году, хотя считается, что секта сформировалась в 1796 году. Именно тогда, согласно сведениям из Энциклопедии Брокгауза и Ефрона, почти одновременно в Тульской, Воронежской и Тамбовской губерниях возникли секты, исповедующие иудаизм.

Возникает вопрос: появилась ли эта секта «с нуля» или это обрела второе дыхание «ересь жидовствующих», известная с XV–XVI веков? Некоторые историки полностью отрицают подобную связь, но есть и те, кто видит в этих культурных феноменах не просто общий идейный корень, но и причинно-следственные отношения.

Впоследствии субботники раскололись на несколько течений и сект. В 1817 году лидер субботников, проповедник Милюкин, обратился к министру внутренних дел с жалобой на преследования со стороны местных властей и христиан. Он просил, чтобы его секте разрешили установить связь с еврейскими богословами, поскольку не имел доступа к информации о еврейских традициях и обычаях. В тот момент на его заявление негативной реакции не последовало. Но спустя несколько лет, в 1823 году, когда, по оценке российского правительства, в стране насчитывалось уже свыше 20 тысяч жидовствующих, эти секты были признаны особенно вредными. Поэтому в 1825 году к ним применили весьма суровые меры. Начальников «забрили» в солдаты, непригодных к военной службе сослали в Сибирь, запретив переселяться с места на место, совершать иудейские обряды обрезания, свадеб и похорон. А для «посмеяния над заблуждениями» и «возбуждения в народе отвращения» повелено было «именовать субботников жидовскою сектою и оглашать, что они подлинно суть жиды». Чтобы выжить, многие «жидовствующие» принимали христианство, продолжая, подобно маранам, тайно исповедовать иудаизм. Они держали дома иконы, ходили к исповеди. Но младенцев не крестили, откупаясь у батюшек, и, записав детей в церковных книгах под одним именем, на самом деле называли другим, библейским. К концу XIX столетия правительство ослабило свое давление. Жидовствующим было позволено открыто исповедовать иудаизм, совершать религиозные обряды по всем правилам своей веры. А в 1905 году был издан манифест, гарантировавший свободу религии всем гражданам России, он отменил дискриминацию жидовствующих. В специальном приложении подчеркивалось, что считать их евреями не следует и что ограничительные законы против евреев на них не распространяются.

К концу XX века общины субботников существовали в 30 губерниях Российской империи и насчитывали десятки тысяч членов (кстати, официальная статистика до манифеста о свободе совести от 17 апреля 1905 года заведомо неполная, так как многие сектанты, и особенно субботники, которых власти считали «вредной сектой», уклонялись от регистрации).

Как же дело с жидовствующими обстоит на сегодняшний день? Можно сказать, что иудействующие секты существовали на территории СНГ до самого конца XX века и единично существуют и поныне. Но имеют ли они отношение к ереси тех самых средневековых жидовствующих?

Их следы можно отыскать, например, в той же упоминавшейся в связи с субботниками Воронежской области. Человек, интересующийся историей филосемитизма в России, сразу вспомнит деревню Ильинка и поселок Высокий. Эти и некоторые другие населенные пункты еще не так давно были населены русскими по происхождению, но иудеями по вероисповеданию. Население Ильинки почти в полном составе уехало в Израиль. В настоящее время на карте Воронежской области, да и вообще в России, по сути, сохранился единственный населенный пункт — Высокий, где проживают этнические русские, принявшие иудаизм и называвшие себя евреями во время последней переписи населения (2002 г.). В настоящее время поселок Высокий имеет, пожалуй, самую многочисленную общину русских иудеев в России — более восьмисот человек.


Тайна смерти Ивана Грозного

Русский XVI век — сплошная тайна. От тех времен почти не сохранилось документов. По подсчетам специалистов, мы располагаем всего-то долей процента даже не от всей массы источников, а только от тех, о существовании которых известно сегодня. Поэтому жизнь, а особенно смерть Ивана Грозного толкуется нынче туманно и противоречиво. Спор о царе Иване Васильевиче продолжается уже более четырех столетий. Начался он еще при жизни Ивана Грозного. Даже внешний облик государя современники оценивали по-разному. Одним он представлялся «образом нелепым» (некрасивым) с длинным и кривым носом («нос протягновен и покляп»). В то же время есть другие свидетельства: говорили, что царь был высок, что у него «сухо тело» и крепкие мышцы, широкие плечи и грудь.

И деяния Ивана IV в писаниях современников отражены крайне противоречиво. Одни его восхваляют: «Муж чюднаго рассуждения, в науке книжнаго поучения доволен и многоречив зело, ко ополчению дерзостен и за свое отечество стоятелен». В словах других звучит суровое осуждение: «На рабы своя, от Бога данныя ему, жестосерд вельми, и на пролитие крови и на убиение дерзостен и неумолим; множество народу от мала и до велика при царстве своем погуби, и многия грады своя поплени… и иная многая содея над рабы своими…» Иначе говоря, великий злодей и душегуб. И такая полярность суждений — во всем, что касается этого правителя. Кажется, нет споров только о дате кончины первого русского царя — 1584 год.

То, что царь Иван IV Грозный не имел ничего общего с милым Иваном Васильевичем из популярной комедии, понятно, наверное, каждому. Потому и смерть его страшную и внезапную народная молва связала с кознями многочисленных царских врагов: убили. Но так ли это было на самом деле?

На протяжении четырех столетий идет спор о причинах смерти Ивана Грозного. О его насильственной смерти говорили и писали много. Одна из летописей, составленных уже в XVII веке, сообщает о слухе («нецыи же глаголют»), что царю «даша… отраву ближние люди». Современник Ивана IV дьяк Иван Тимофеев рассказывает, что Борис Годунов и племянник Малюты Скуратова Богдан Бельский (фаворит Ивана IV в последние годы) жизнь «яростиваго царя» прекратили «преже времени», и даже называет причину: «зельства (жестокости) его ради». Подобные предположения появились и у иностранцев. Англичанин Джером Горсей например, пишет, что царь был удушен, голландец Исаак Масса утверждает, что Бельский якобы положил яд в лекарство, которое давал царю.

В день смерти, 18 марта 1584 года, Иван Васильевич долго парился в бане. Потом собирался играть в шахматы с боярином Вельским, но вдруг упал навзничь, сжимая в руке последнюю непоставленную фигуру — короля. Агония была недолгой, и через несколько минут 50-летнее царствование Ивана IV кончилось. В народе сразу же распространились темные слухи, будто царя отравили ближние люди (Бельский и Годунов), подкупив врача, лечившего государя. Версия о том, что Грозный был отравлен, стала в народе одной из самых популярных практически сразу после его смерти. Об этом писали и русские, и иноземные современники Ивана IV.

Вообще-то говоря, различные источники и разные исследователи очень сильно расходятся в описании последних дней и смерти Ивана Грозного. Так, уже упоминавшийся Исаак Массса в своих «Кратких известиях о Московии» прямо пишет, что «Богдан Вельский… подал ему [царю] прописанное доктором Иоганном Эйлофом питье, бросив в него яд…» Версия о насильственной смерти царя изложена также в Новгородской летописи, у Пискаревского летописца, во Временнике Ивана Тимофеева и ряде других источников. Впрочем, есть и другие версии. Так, ряд источников сообщает о том, что несколько последних дней своей жизни царь находился в состоянии забытья, лишь изредка приходя в себя.

Скудость отечественных источников, естественно, делает более ценными свидетельства иностранцев, писавших о Московии. Одно такое свидетельство — «Записки о России» английского коммерсанта Джерома Горсея. Он жил в Москве долго — с 1573-го по 1591 год, постоянно общался с Иваном Грозным, неоднократно выполнял личные поручения царя. Так что Горсей действительно много знал.

Однако отечественные историки, как это ни странно, окружили версию насильственной смерти через отравление молчанием. В тех редких случаях, когда никак нельзя было избежать упоминания о ней, факты так интерпретировались, что остается только диву даваться. Именно так произошло после вскрытия гробницы царя в Архангельском соборе в апреле-мае 1963 года.

Были вскрыты четыре гробницы: Ивана IV, его сыновей — царя Федора и царевича Ивана — и гробница виднейшего военачальника князя Михаила Скопина-Шуйского. Комиссия, в состав которой входили и судебные медики, после соответствующих измерений, зарисовок, фотографирования приступила к работе. После вскрытия гробницы появилась возможность узнать, реальны ли были опасения царя, который боялся отравления. Для этого следовало провести химико-токсикологическое исследование останков, однако за столь длительный срок — около 400 лет — многие яды могли исчезнуть или измениться, не исключалась также возможность образования из-за гниения тканей новых химических соединений. В связи с этим судебно-химическое исследование производилось главным образом на так называемые «металлические» яды.

Исследователи установили, что в останках Ивана IV и царевича Ивана обнаружено почти в пять раз большее количество ртути, чем в объектах из саркофагов царя Федора Иоанновича и князя Скопина-Шуйского. Причем ртуть не могла попасть в останки извне, так как в стенках всех гробниц ее было обнаружено ничтожно мало. Следовательно, соединения ртути попали в организм царя Ивана и его старшего сына при жизни. Высокая концентрация препаратов ртути в организме Ивана IV наводила на мысль об отравлении. Но как быть с царевичем Иваном? Он же, по общеизвестной версии, умер совершенно от другой причины — черепно-мозговой травмы, нанесенной отцом. Но и у него в организме было обнаружено огромное количество ртути, причем костные ткани черепа были полностью разрушены, поэтому оказалось невозможным ни подтвердить, ни опровергнуть классическую легенду его смерти.

Экспертиза показала, что останки Ивана IV содержат смертельное количество ртути. Но, несмотря на явные следы хронического отравления, некоторые специалисты поспешили объявить, что это — всего лишь последствия неудачного лечения ртутными мазями застарелого сифилиса.

Однако исследования, которые велись с середины 90-х годов XX века, доказали факт отравления практически всей семьи царя Иоанна IV. Его мать, великая княгиня Елена (ум. в 1538 г.), первая жена, царица Анастасия (ум. в 1560 г.), дочь Мария, царевич Иван Иванович (ум. в 1581 г.), царь Федор Иоаннович (ум. в 1598 г.) были отравлены мышьяком и ртутью. Таким образом, царскую семью травили на протяжении 60 лет!

Но эти факты не помешали Александру Маслову, профессору судебной медицины, написать: «Исторически достоверно, что препараты ртути стали применять на Руси с конца XV века, причем исключительно для лечения сифилиса. В конце XV — начале XVI века многие страны Европы охватила эпидемия сифилиса…Относительно быстро распознанная связь этого тяжелейшего заболевания с половой жизнью дала основание назвать сифилис „половой“ чумой! К этому же времени относится распространение сифилиса и в России. В царствование Ивана Грозного сифилис, несомненно, гулял по Москве. Мог ли царь Иван заболеть сифилисом? Летописцы бесстрастно отмечали, что после смерти первой жены Анастасии „нача царь яр быти и прилюбодействен зело“. Таким образом, Иван Грозный, говоря современным языком, возможно, входил в „группу риска“. Сифилис был неотвратимым наказанием сластолюбивого и похотливого монарха? Действительно ли образ жизни царя Ивана и его старшего сына способствовал заболеванию сифилисом? Болел ли Грозный этой разрушающей плоть и дух болезнью? Имеются ли медицинские, научно обоснованные доказательства, судебно-медицинские оценки, неопровержимо свидетельствующие об этом?»

Что на это можно сказать? «Исторически достоверно», что сифилис (в той его форме, которая дала возможность приравнять его к эпидемии) был завезен моряками Колумба в Испанию из Америки в 1493 году, как раз в конце XV века. В 1494 году испанский король Карл VIII, собрав огромное войско, вторгся в Неаполитанское королевство. Так, вместе с испанскими солдатами, сифилис пришел в Италию.

После войны часть испанских наемников оказалась во Франции, откуда зараза стала распространяться по всей остальной Европе. В конце XV века срамная болезнь только-только появилась в Польше, и московские власти пытались задержать эпидемию на границе. Великий князь Иоанн III Васильевич (дед Иоанна Грозного, также прозванный Грозным), посылая в 1499 году в Литву боярского сына Ивана Мамонова, поручил ему, «будучи в Вязьме, разведать, не приезжал ли кто с болезнью, в которой тело покрывается болячками и которая называется французскою». Поэтому сифилис, скорее всего, не мог быть широко распространен на Руси уже в конце XV века, хотя, конечно, отдельные случаи могли иметь место. Ошибается профессор и в том, что «препараты ртути стали применять на Руси с конца XV века, причем исключительно для лечения сифилиса». Препараты ртути в виде мазей для лечения сифилиса были предложены Теофрастом Парацельсом только в первой половине XVI века. Парацельс не мог сделать свое открытие раньше, так как родился в 1493 году. Так что в конце XV века он был еще младенцем, его мазей еще не существовало и их не могли применять в это время в России, даже если предположить, что испанские моряки завезли в нее сифилис раньше, чем в Испанию.

То, что царь не болел сифилисом, было доказано давно. М. М. Герасимов очень решительно отмел заключения некоторых слишком ретивых авторов о том, что Иван IV примерно с 1565 года (около двадцати лет) болел сифилисом. Этим же недугом (и с того же времени!) якобы страдал и его старший сын Иван. Ни на костях скелета, ни на черепе Ивана Васильевича и его сына следов, характерных для венерических заболеваний, нет, а они должны были бы быть, если бы они действительно болели сифилисом. Во время первой эпидемии сифилиса в XVI веке эта болезнь отличалась особо неблагоприятным течением, в частности, деструктивным изменением костей скелета. При третичном сифилисе (каковой и приписывают Грозному) такие изменения практически неизбежны. Но в актах вскрытия гробницы отмечено: «Каких-либо патологических изменений и следов механических повреждений на костях обнаружено не было». Более того, останки царя Иоанна были единственными среди эксгумированных, которые сохранились практически полностью, тогда как все остальные — царевича Ивана, царя Федора и князя Скопина-Шуйского — были повреждены в той или иной степени временем и сохранились значительно хуже.

Достаточно хорошая сохранность костей черепа позволила видному русскому ученому М. М. Герасимову, участвовавшему в работе комиссии, на основе разработанного им метода реконструкции воссоздать портрет царя Ивана Грозного.

Кстати, то, что хорошо сохранился даже щитовидный хрящ гортани, дало ученым основание отказаться от версии об удушении царя.

А вот версия о преднамеренном и умышленном отравлении царя упорно не рассматривалась. Исследователи не только «не замечали» явных признаков отравления, но и прямо фальсифицировали выводы. Например, получив данные о том, что количество мышьяка (самого распространенного яда вплоть до первой половины XX века) «не дает оснований говорить об отравлении» — хотя и по мышьяку цифры превысили верхнюю границу допуска, — «эксперты» объявили, что «пятикратное превышение количества ртути, обнаруженное в останках царя Ивана Грозного и царевича Ивана, в сравнении с количеством ртути, содержавшейся в останках царя Федора и князя Скопина-Шуйского», вызвано хроническим отравлением при лечении срамной болезни. И, таким образом, откинули самую вероятную версию: о преднамеренном отравлении царя.

Но ведь в останках Иоанна Грозного и его сына Ивана показания естественного фона по ртути превышены в 32 раза, по мышьяку — в 1,8 раза!

Некоторые специалисты дошли до того, что выдвинули слишком уж оригинальную версию о том, что царь сам отравил себя (по общеизвестному способу царя Митридата): «Есть смутные указания, что царь Иван Васильевич (а возможно, и его старший сын), боясь отравления, приучал свой организм к ядам, принимая их маленькими дозами. Это вполне реально, учитывая данные экспертиз; количество ртути в организмах отца и сына одинаково, а по мышьяку есть лишь небольшое расхождение. Хроническое отравление не успело свести в могилу царевича Ивана — это сделал его отец своею собственной рукой». Правда, Митридат не только не навредил своему организму, но и не смог отравиться, чтобы спастись от врагов. Пришлось ему воспользоваться мечом.

Хроническая ртутная интоксикация — меркуриализм — может объяснить и те особенности характера царя, которые обусловили его историческое прозвище — Грозный. Первой страдает нервная система, на которую ртуть оказывает избирательное действие. При хроническом отравлении ртутью наблюдается синдром ртутного эретизма — особое состояние психического возбуждения, тревожность, пугливость, мнительность. Вероятно, именно ртутным эретизмом можно объяснить неадекватность, своеобразие и парадоксальные реакции, которым, как подтверждают историки, был подвержен царь Иван. Мгновенный переход от блуда к смирению, от жестокости к покаянию… Состояние здоровья Грозного стремительно ухудшалось. Историк Н. Карамзин отмечал: «…в сие время он так изменился, что нельзя было узнать его: на лице изображалась мрачная свирепость, все черты исказились, взор угас, на голове и в бороде не осталось почти ни одного волоса». Выпадение волос — один из характернейших признаков меркуриализма. Внезапные вспышки ярости, усилившиеся к концу жизни, все возрастающая невероятная подозрительность связаны в этот период, скорее всего, с нервно-психической болезнью. Таким образом, первопричину многих политических потрясений следует искать не только в характере, но и в болезни царя, точнее, в хроническом отравлении.

А вот ни о какой «внезапности смерти» как Грозного, так и его сыновей говорить не приходится. За два года до его кончины лекарь царя Антонио Поссеви заявил на заседании правительства Венецианской республики, что «московскому государю жить не долго». Царю Иоанну Грозному было в то время всего 52 года! В январе 1584 года сам царь пророчески предсказал свою близкую — она наступила через три месяца — смерть. 20 февраля был отменен из-за плохого самочувствия Грозного прощальный прием английского посла. 10 марта не был принят польский посол, так как «государь учинился болен». Все эти обстоятельства плохо сочетаются с определением «внезапная смерть». Кризис продолжался около двух недель. Столько же примерно длилась предсмертная болезнь его старшего сына, Ивана. Царь Феодор умирал 12 дней.

А является ли загадкой смерть царевича Иоанна? Дескать, «умер от удара по голове, нанесенного отцом, но стоял на грани гибели от хронического отравления мышьяком и ртутью». Но загадка остается таковой только до тех пор, пока слепо следуешь навязанной традицией версии об убийстве царем своего сына. Версии, которая не подтверждена никакими достоверными фактами: ни летописями, ни свидетельствами очевидцев, ни какими-либо вновь открывшимися фактами. Напротив, эти факты свидетельствуют об ином. Главной целью эксгумации 1963 года было выяснение причины смерти царя и его сыновей. То, что обнаружили в саркофаге царевича Иоанна, не может ни подтвердить общепринятую версию, ни опровергнуть ее: череп царевича не сохранился: «Соответственно месторасположению черепа в саркофаге обнаружены только части нижней челюсти, серо-белая порошкообразная масса, в которую превратились остальные кости черепа, мозг и мягкие ткани головы». Таким образом, самая главная улика, которая могла бы раз и навсегда пролить свет на это дело, утеряна.

Однако исследователи обнаружили «копну хорошо сохранившихся волос светлого цвета длиной до 5–6 см… Признаков наличия крови на волосах не обнаружено». Это хотя и косвенное, но весьма серьезное подтверждение того, что никакой серьезной раны на голове царевича в момент смерти не было. Иначе кровь непременно сохранилась бы на волосах и была бы обнаружена впоследствии. Едва ли лежащему при смерти, раненному в висок человеку стали бы отмывать волосы до такой чистоты, что и современные криминалисты не могут найти на них следов крови. К тому же, в XVI веке еще не существовало средств гигиены, которые с легкостью могли отмыть пятна крови.

Зато следов отравления царевича Иоанна просто нельзя не заметить. В его останках ртути нашли ровно столько же, сколько и в останках царя, а мышьяка почти в два раза больше, чем у отца. Именно одинаковое количество ртути позволило экспертам в 1960-е годы говорить о том, что отец и сын «лечились» с одного времени — примерно с 1565 года. Но это, в первую очередь, может свидетельствовать о том, что царю и царевичу начали его давать одновременно. И притом один и тот же яд. Да и делал это скорее всего один человек. Кто?

После смерти царя Иоанна в Москве восстал народ. Восставшие требовали покарать приближенного Бориса Годунова, боярина Богдана Вельского, который, по их мнению, «извел царя Иоанна Васильевича и хочет умертвить царя Феодора». О Вельском как об отравителе царя, писал Исаак Масса. Дьяк Иван Тимофеев сообщал, что Борис Годунов и Богдан Бельский «преждевременно прекратили жизнь царя». Все в один голос называют исполнителем преступления Богдана Вельского. Спас же его от народного гнева Борис Годунов. Впрочем, он же потом и убрал ставшего лишним свидетеля.

Возможно, Годунов заставил дьяка Ивана Фролова переписать завещание Ивана Грозного, а подлинный документ уничтожил. Вскоре дьяк, понятно, скоропостижно скончался.

Приход к власти Бориса Годунова еще раз показал, что в политических играх друзей не бывает. Соучастник убийства Грозного Богдан Бельский был сослан в Казань; главный соперник Годунова, чистокровный «Рюрикович» князь Иван Шуйский, выслан из Москвы, где и погиб, задохнувшись дымом от сырого сена. А сам Борис, принимая народ и просителей, не мог удержать счастливой улыбки при криках: «Боже, храни Бориса Федоровича!»

Именно о Борисе Годунове писал в опубликованной в 1591 году в Лондоне книге английский посланник Флетчер: «Младший брат Царя [Феодора Иоанновича] дитя лет шести или семи, содержится в отдаленном месте от Москвы [т. е. в Угличе] под надзором матери и родственников из дома Нагих. Но как слышно, жизнь его находится в опасности от покушения тех, которые простирают свои виды на престол в случае бездетной смерти царя… царский род в России, по-видимому, скоро пресечется со смертью особ, ныне живущих, и произойдет переворот в русском царстве». Это было напечатано еще до смерти царевича Дмитрия и за семь лет до смерти последнего царя из рода Рюриковичей.

Дьяк Иван Тимофеев, автор «Временника» (начало XVII века), так же считал Годунова виновником смерти царя Феодора и называл его рабом, отравившим своего господина. В «Истории Государства Российского» Карамзин приводит выписки из летописей: «Глаголют же неции, яко прият смерть государь царь от Борисова злохитоства, от смертоноснаго зелия». Действительно, «зелия» в останках царя Феодора обнаружено более чем достаточно для летального исхода: содержание мышьяка превышает норму в 10 раз.

Были отравлены (причем факт отравления не вызывает у исследователей сомнения) мать царя Иоанна Грозного, великая княгиня Елена Глинская, и первая, самая любимая жена царя — Анастасия Романовна.

Если принять во внимание, что были отравлены практически все близкие родственники царя, можно сделать однозначный вывод. Царь был прав — потомков Рюрика на русском престоле целенаправленно уничтожали. Некоторые жертвы отравлены ртутью, другие — мышьяком, а есть и такие, в чьих останках содержатся смертельные дозы как мышьяка, так и ртути. Если десятикратное превышение нормы по мышьяку в останках великой княгини Елены однозначно подтверждает отравление, то почему такое же превышение нормы в останках царя Феодора Иоанновича (при том, что и у первой, и у второго показания по ртути практически в норме) не является таким же неопровержимым свидетельством отравления?

Если учесть, что мышьяк действует быстро, при больших дозах — практически мгновенно, а ртуть ведет к постепенному отравлению организма, то из приведенных выше цифр можно сделать определенные выводы. Когда цареубийцам нечего было опасаться, они использовали мышьяк. Так было во время детства царя Иоанна. Его мать, великую княгиню Елену, отравили мышьяком, так как высокопоставленным преступникам никто уже не мог угрожать серьезным расследованием. Ее муж, великий князь Василий III, отец царя Иоанна, умер за пять лет до этого, а сам Иоанн Васильевич был слишком мал — в момент смерти матери ему исполнилось всего 8 лет.

С прискорбием надо признать, что никто из претендентов на трон — ни Шуйские, ни Романовы, ни тем более Годунов — не горел желанием выяснить причины смерти царя Феодора Иоанновича.

Совсем иначе обстояло дело с отравлением Ивана Грозного и его старшего сына. Здесь врагам приходилось действовать предельно осторожно, чтобы не навлечь на себя ни малейшего подозрения со стороны родственников, наследника престола и приближенных. И государя и царевича травили медленно, быть может, действительно на протяжении одного-двух десятилетий. Недаром царевич Иоанн был болезненным и задумался о смерти достаточно рано — в 16 лет. Владыка Иоанн (Снычев) пишет: «Еще в 1570 году болезненный и благочестивый царевич… пожаловал в Кирилло-Белозерский монастырь… вклад в 1000 рублей… он сопроводил вклад условием, что сможет, при желании, постричься в монастырь, а в случае его смерти его будут поминать».

Интересно отметить, что незадолго до этого, в 1569 году, был раскрыт серьезный заговор против царской семьи. Этот момент и

может служить точкой отсчета — ведь не известно, удалось или не удалось подсыпать яд. В этом же, 1569 году умирает вторая жена царя, Мария Темрюковна, и он считает, что ее отравили. Сам царь чувствует себя не слишком хорошо, а шестнадцатилетний царевич болеет и задумывается о смерти. Длительный, многолетний период «болезненности» — общего ухудшения состояния здоровья — в конце 1581 года завершился кризисом, продлившимся около двух недель, после чего царевич умер. Наличие в его организме дозы ртути, в 32 раза превышающей норму, едва ли оставляет сомнение в причине этой загадочной «болезненности».

Но царь мог только подозревать об истинных причинах гибели наследника престола. Заслуживает внимания то обстоятельство, что вскоре он отдалил от себя Бориса Годунова. Однако в следующем, 1582 году Антонио Поссеви заявляет венецианской сеньории о близкой смерти государя, а спустя полтора года царь Иоанн умирает. Причем так же, как и в случае со старшим сыном, смерти царя предшествует длительный период «болезненности», с характерным для отравления ртутью выпадением волос, проблемами опорнодвигательного аппарата, а на последнем этапе — дисфункцией почек и других внутренних органов. Но первопричиной смерти все равно остается огромное — в 32 с лишним раза — превышение нормы по ртути.

Не исключено и то, что раздраженные «живучестью» царя — он был высокого роста (около 1,8 м) и «обладал значительной физической силой» — отравители под конец решились действовать более нагло. Об этом свидетельствуют многочисленные известия современников. Был ли это дерзкий, вызвавший сердечный приступ ответ, или же Богдан Бельский бросил последнюю порцию яда в прописанное врачом для царя лекарство, как пишет Исаак Масса, но результат был один — царь умер.

Что же касается царицы Анастасии, то она тяжело болела около года. Тяжесть болезни и ее относительно короткий (по сравнению с царем и царевичем Иоанном) срок вполне объясним гигантским количеством ртути, обнаруженным в ее останках (до 120 предельно допустимых норм). Но выявлено также и 10-кратное превышение по мышьяку. Видимо, убийцы торопились довести свое черное дело до конца и ускорили смерть царицы мышьяком.

Не стоит думать, что во всех преступлениях против царской семьи виноват только Годунов, ведь в год смерти царицы Анастасии он был еще ребенком, а великая княгиня Елена вообще скончалась задолго до его рождения.

Скорее всего, здесь имеет место сложная взаимосвязь многих факторов, и, прежде всего, династическая, политическая, идеологическая и религиозная борьба. В противостоянии великокняжескому семейству, а впоследствии царю, объединились и князья Старицкие, и аристократическая верхушка тогдашнего общества, и представители разгромленной, но неискорененной «ереси жидовствующих», и внешние враги Московского государства.

Вместе с новгородцами и семейством Старицких в заговоре 1568–1569 годов участвовали и поляки. Однако Польша всегда действовала по прямому указанию и под непосредственным руководством Ватикана. Весьма показательна в этом смысле роль папского нунция Антонио Поссеви, бывшего генератором идей, направленных на уничтожение православия. Но православие в России охраняла царская власть. Поэтому все свои силы Поссеви бросил на борьбу с Иваном Грозным.

Когда не удалось сломить его силой и войска Стефана Батория обломали свои зубы о Псковскую твердыню, когда царь отказался даже обсуждать возможность о «мирном слиянии» православной Русской церкви с еретиками — католиками, Поссеви стал клеветать на Грозного и распространять слухи о том, что он убил старшего сына.

Но клеветой дело не ограничилось. Поссеви знал о близкой смерти царя. Он был так в ней уверен, что сообщил об этом правителям Венеции. В то время Венецианская республика была одним из самых могущественных государств Средиземноморья, обладала мощным военным флотом и вела беспрерывные войны против Турции за военную и торговую гегемонию.

К этой войне Венеция и «Священная Римская империя германской нации» неоднократно пытались привлечь и Россию, заманивая еще деда Ивана Грозного завоеванием Константинополя (как наследства, полагавшегося ему после брака с Софией Палеолог). За участие в войне с турками император Священной Римской империи обещал «короновать» русского великого князя и даровать ему титул короля (что было с достоинством отвергнуто).

Так что Рим, Венеция и немецкие князья были бы не прочь увидеть на русском престоле более сговорчивого правителя. Как для того, чтобы привести Русскую церковь к унии с Римом, так и для привлечения России к военному союзу против Турции.

В свете вышеизложенного нет ничего невероятного, что к концу царствования государя Иоанна Васильевича Грозного к участию в заговоре был привлечен и Борис Годунов. Перед ним были развернуты заманчивые перспективы: устранить царевича Иоанна и царя, стать правителем при своем шурине, царе Феодоре, а затем, после смерти последнего из Рюриковичей, самому сесть на престол.

Мог ли Борис Годунов предполагать, что он сам — всего лишь переходный этап в планах зарубежных кукловодов, что на протяжении всего того времени, пока он карабкается к трону московских государей, иезуиты выращивают в Польше достойную, по их мнению, замену ему — целую плеяду самозванцев, первый же из которых отправит его в небытие вместе с несостоявшейся династией Годуновых.


Андрей Курбский — изменник или диссидент?

В России все тайно, но ничто не секретно.

Народная мудрость

Можно сказать, что само понятие тайны как таковой родилось вместе с человечеством. Но настоящие тайны появились лишь тогда, когда на заре государства все стали фиксировать в письменном виде — клинописью на глиняных табличках, иероглифами на папирусных свитках и т. д. Вся подобная документация находилась в непосредственном ведении дворцовых чинов, а сами документы хранились при казне. Доступ к ним был ограничен изначально: так появилось понятие государственной тайны — тайны государя.

Что же могло считаться таковой? Все: зафиксированные письменно имущественные и земельные отношения, родословное древо, переписка с другими государями, договоры, доносы с мест, финансовые обязательства-расписки… Посему не случайно в феодальной Европе архивами противника стремились завладеть не меньше, чем прочими ценностями: лиши соперника веками собираемой документации, и он уже не докажет свое право на владение землями и происхождение непосредственно от Цезаря или хотя бы от Карла Великого!

В Московии тайны любого рода хранились в Большой казне (приказ Большой казны), единственным полноправным распорядителем которой был лишь московский государь. Второе по значимости хранилище государственных тайн — Посольский приказ, опять же находившийся в личном ведении царя. А на страже тайн были люди самые доверенные. Владение документами позволяло творить что угодно: с их помощью можно было обосновать любые действия, зачастую противоположные — можно было объявить войну или, напротив, заключить неожиданный мир, возвысить боярина или обвинить его в измене.

В этой связи примечателен казус Андрея Курбского, коего Иван Грозный считал изменником вовсе не потому, что тот бежал в сопредельную страну (входившую в чужой военный альянс, по нынешней терминологии). «Подлым изменщиком» для государя князь был, вероятно, прежде всего потому, что оказался посвящен в самые интимные царские тайны. Царя абсолютно не волновала возможность выдачи Курбским противной стороне сведений о «мобресурсах», «боеспособности», «содержании стратегических и оперативных планов» или «государственном оборонном заказе». Князь Андрей Курбский в деталях знал главную московскую тайну: историю происхождения Ивана Васильевича, который, как считали многие историки, не имел прав на престол как незаконнорожденный. Однако как ни гневался Иван Васильевич, а выдачи первого невозвращенца даже добиться не пытался — слишком уж прозрачно тот намекал в своих письмах: не замай, не то всем расскажу. Вот цитата: «О себе же вкратце скажу тебе: хотя и весьма многогрешен и недостоин, но, однако, рожден от благородных родителей, из рода я великого князя Смоленского Федора Ростиславича. И ты, великий царь, прекрасно знаешь из летописей русских, что князья того рода не привыкли тело собственное терзать и кровь братии своей пить, как у некоторых издавна вошло в обычай… Твои страсти тебя терзают! Ты страдаешь днем и ночью! Такому, как ты, мало того, что есть, а что имеет он — боится утратить. Тебя мучает совесть из-за злых дел твоих! Тебя страшат видения суда и закона: куда ни взглянешь, словно звери, окружают тебя твои злодеяния, так что не дают тебе и покоя. И поэтому злому, глупому и гнусному — никому из них не может быть блага. А достойный муж, мудрый и храбрый, не может быть несчастен. И не бывает, чтобы не удостоилась похвал жизнь того, чьи добродетели и обычай похвальны». Так писал Курбский Грозному, и намеки его вполне прозрачны, особенно там, где речь идет о происхождении и чести рода.

Сама ситуация с тем, как царь вершил свою царскую власть, весьма интересна для развития нашего сюжета. Она очень напоминает современные политтехнологии. Итак, свою вертикаль власти царь Иван IV Грозный начал выстраивать в России в середине XVI века. Сначала он «равноудалил олигархов», то есть отменил значительную часть привилегий богатых князей и бояр. Затем Грозный уменьшил влияние наместников и отстранил от дел «серых кардиналов», с помощью которых пришел к власти. Одним из таких некогда влиятельных людей, потерявших расположение царя, оказался князь Андрей Курбский. А ведь он был чуть ли не главным организатором воцарения Грозного, что не спасло его от эмиграции и потери всех своих капиталов в России.

В русской истории имя князя Андрея Михайловича Курбского (1528–1583) вообще окружено некоторой двусмысленностью. Верный сподвижник Ивана Грозного, один из ближайших и умнейших советников царя, прославленный как воинскими подвигами, так и государственными делами, — князь Андрей в русских летописях снискал себе дурную славу: он изменил царю, сбежал к его тогдашним врагам — полякам. Два обстоятельства нужно учитывать, оценивая это историческое происшествие: первое — в эпоху, получившую название феодальной раздробленности (а в России это был XVI век), верность суверену не столь жестко связывалась с верностью родине, как позднее; и, во-вторых, надо помнить, какого рода государем был Иван Васильевич Грозный, один из страшнейших тиранов всей мировой истории. При такой точке зрения деяние Курбского вполне может показаться актом гражданского мужества и неповиновения злодею. В любом случае мы можем считать князя

Андрея Михайловича Курбского первым в России западником, недовольство которого домашними порядками переросло в прямой акт политического неповиновения. Значение поступка Курбского усиливается тем обстоятельством, что он был умелым писателем-публицистом и историком. Ему принадлежит «История великого князя Московского» — один из важнейших документов эпохи, и, кроме того, он, если так можно выразиться, соавтор знаменитой переписки царя Ивана.

Итак, в ноябре 1564 года один из самых влиятельных советников Грозного, член Избранной рады (или, как ее еще называли, Ближней думы) князь Андрей Иванович Курбский тайно пересек границу Литвы, спасаясь от царского гнева и возможной расправы. За несколько месяцев до этого князь почувствовал, что над его головой сгущаются тучи. Он вернулся в Москву из удачного военного похода, но не был принят царем. Пока Курбский отсутствовал, при дворе произошел тихий переворот, в результате которого Избранная рада была отстранена от власти, а самые активные ее члены — Алексей Адашев и дьяк Сильвестр — сосланы в отдаленные провинции.

Довольно скоро Курбский узнал, что послужило причиной такой неожиданной смены курса. В августе 1561 года Грозный заразился какой-то инфекционной болезнью и объявил, что находится при смерти. В связи с этим он составил завещание, по которому престол переходил к его малолетнему сыну, а регентами до момента совершеннолетия наследника назначались никому не известные люди. Как позже выяснилось, смертельная болезнь царя оказалась проверкой элиты на лояльность. «Умирающий» Грозный потребовал от Избранной рады и Боярской думы признать завещание, но обе структуры приняли неправильные решения. Дума настаивала на том, чтобы передать власть князю Владимиру Старицкому, представителю старшей ветви династии Рюриковичей. Рада начала старательно затягивать решение этого вопроса, чтобы после смерти государя узурпировать власть. Раду, впрочем, устроил бы и вариант с передачей власти сыну правящего монарха, но лишь при том условии, если права регентства будут переданы ей. Адашев и Сильвестр не замедлили намекнуть об этом царю. Грозный моментально «выздоровел» и начал «кабинетные перестановки» в духе той эпохи: аресты и казни нелояльных подданных.

Князь Андрей благодаря переписке с членами рады был в курсе этой интриги и даже принимал в ней косвенное участие, согласившись в письме с доводами Адашева о том, что власть Избранной рады юридически ничем не закреплена, и все они — временщики, которые не переживут Грозного и на неделю.

Курбский понял свою ошибку: он потерял политическое чутье, недооценил царя и «поставил» на его оппонентов. Теперь заговор был раскрыт, и князю оставалось рассчитывать только на то, что Грозный не забудет, чем он обязан Курбскому.

У Ивана Грозного после смерти отца — великого князя Василия III — шансов занять престол было мало. Боярские кланы Шуйских и Вольских оспаривали трон у малолетнего царевича, предлагая каждый своего кандидата. Единственной сторонницей Ивана была его мать Елена Глинская, но она была лишена какого-либо влияния, да к тому же была женщиной весьма недалекой. Сразу же после кончины мужа она легализовала отношения со своим давним фаворитом Овчиной Телепневым-Оболенским, что позволило Шуйским выдвинуть претензию, что Иван — незаконнорожденный и прав на престол не имеет. Причем эти слухи быстро расползлись по Москве.

До 14 лет будущий царь рос совершенно диким. Он с трудом умел выражать свои мысли и шарахался от незнакомых людей. На самодержца всероссийского он, что называется, «не тянул». Или, выражаясь языком нынешних политтехнологов, был непроходным кандидатом. Грозным Ивана Васильевича в то время могли назвать разве что в шутку.

В 1542 году в Москву из глухой провинции приехал молодой князь Андрей Курбский, мечтавший о придворной карьере. Род Курбских был не слишком знатен, но Андрей сумел выдать свою красавицу сестру замуж за одного из бояр Старицких и рассчитывал на их поддержку. В Москве ему удалось познакомиться и даже подружиться со всеми позабытым царевичем Иваном. Поначалу Курбский, еще не разобравшийся в политической конъюнктуре, считал, что дружба с наследником престола обеспечит ему будущее, но впоследствии, выяснив, что великим князем, вероятнее всего, станет глава рода Старицких, начал вести двойную игру. В тайне от своих покровителей Курбский организовал знакомство Ивана со священником Сильвестром. Сильвестр оказался талантливым учителем: ему удалось увлечь Ивана политическими науками и, что немаловажно, убедить царевича в том, что он рано или поздно должен стать монархом.

У Старицких князь Курбский выполнял поручения, относящиеся к категории «грязной» работы (теперь это назвали бы «черным пиаром»). Именно Курбский через своих людей передавал деньги московским блаженным, чтобы те «пророчествовали» против конкурентов Старицкого. Блаженные в XVI веке были очень влиятельным каналом массовой информации. Впоследствии связи Курбского в среде оборванцев, которых москвичи считали святыми людьми, помогли князю посадить на трон своего царя.

К началу 1547 года Курбский окончательно уяснил для себя, что Старицкие намерены и впредь использовать его на побегушках. Иван Васильевич тем временем становился все более и более толковым юношей. А главное, проникся абсолютным доверием к Андрею. В это же время клан Глинских предпринял попытку переворота. Они отравили Елену — мать царевича и правящую регентшу. Возникла реальная угроза жизни царевича, а вместе с ней и планам Курбского. Требовалось немедленное вмешательство в ход событий.

И тут — случайно или с помощью людей князя Андрея — в Москве начался страшный пожар. Полностью выгорели хоромы нескольких бояр, а затем пожар перекинулся на слободы, заселенные ремесленниками и бедняками. Блаженные завопили, что город подожгли Глинские. В качестве главных поджигателей называли Юрия, Михаила и Анну — лидеров партии Глинских. Говорили, что «Анна Глинская вымала сердца человеческие да клала в воду, а потом, оборотясь птицей, летала по Москве и той водой кропила, от чего и начался пожар». «Чудотворный» пиар достиг своей цели: посадский народ взбунтовался, толпы людей ворвались в палаты Глинских и лидеров заговора разорвали на части. Представители других боярских родов на время бунта покинули столицу.

В этот-то момент 17-летний царевич Иван и объявил о том, что женится, а значит, может считаться совершеннолетним и унаследовать трон. Идею с венчанием на царство подкинул Ивану Сильвестр: участие в церемонии митрополита должно было продемонстрировать боярам, что этот наследник престола имеет серьезного союзника в лице церкви. Самого митрополита личность нового монарха мало волновала, он лишь требовал гарантий, что новый царь не станет, укрепляя государственную вертикаль, отнимать земли у церкви и не отменит 10-процентный налог в пользу церкви. И действительно, Иван Грозный даже в периоды самых бурных реформ ограничивался временными запретами на продажу земель церковью.

Олигархическую Боярскую думу, в которой было много врагов нового царя, Иван практически лишил власти. Все решения теперь принимались Избранной радой, иногда даже без участия самого Ивана, и большинство ее решений было не в пользу боярских кланов. Например, знаменитая отмена кормлений лишала бояр-наместников права оставлять себе часть от собранных в своем регионе налогов, а также изымать в свою пользу имущество уголовных преступников.

Боярские кланы вскоре поняли, что рада ведет с ними настоящую войну на уничтожение, и предприняли попытку «договориться» с членами Ближней думы. Естественно, первым делом они попытались сблизиться с князем Курбским: тот, по крайней мере, был одного с ними происхождения. И князь со временем стал посредником между радой и Боярской думой. Поскольку отмена кормлений и другие реформы проводились не одновременно по всей стране, а по очереди в разных владениях, князь Андрей, который сам определял очередность, мог помочь боярину сохранить основной источник доходов. Видимо, бояре были настолько напуганы (и, следовательно, щедры), что реформа по ликвидации кормлений прошла только в некоторых северных землях, которыми владели не очень богатые кланы.

Князь Курбский все же тяготел к более близким ему богачам боярам, чем к государственным временщикам. Его мечта сбылась, он стал первым из князей, самым уважаемым и самым богатым. Теперь он начал отстаивать скорее классовые, нежели личные интересы.

Курбский постоянно твердил царю, что с боярами нужно примириться, а думу допустить к принятию решений. Царь Иван осознавал, что все реформы, которые он вдохновенно придумывал и обсуждал с Адашевым и Сильвестром, либо гибнут на корню, либо развиваются совсем не по его сценарию. Постепенно царь понял, что не может контролировать ход реформ, поскольку власть перешла к фаворитам, а еще вероятнее — никогда ему и не принадлежала.

Об этом периоде он позже написал: «Адашев и Сильвестр сами государилися, как хотели… словом я был государь, делом — ничем не владел…» В результате Грозный, прикинувшись смертельно больным, провел уже упомянутый «тест на лояльность», окончательно понял, что он перестал быть хозяином в собственной стране, и разогнал раду. Сильвестра задушили в отдаленном монастыре, Адашев был казнен. Вскоре после их гибели разгорелся в земле Русской пожар жестокости.

Князь, против которого пока не было прямых улик, получил предписание от царя: не заезжая в принадлежащие Курбским земли (чтобы не иметь возможности забрать свою казну), отправляться в город Юрьев на границе с Литвой и принять там должность наместника. Можно предположить, что отправляя своего возможного врага на границу с государством, враждебно настроенным к России, Грозный руководствовался следующими мотивами: если князь окажется предателем и убежит, то останется без копейки, но жизнь свою сохранит — заслужил, и с этого момента они будут квиты. Если же выдержит в опале полгода — значит, верный друг, на которого можно положиться в дальнейших делах.

После начала террора Ивана Грозного многие бежали в Литву, поэтому царь арестовал на всякий случай всех наместников пограничных с Литвой земель и назначил вместо них верных людей. Он также ввел систему поручительства, и если сбегал отпрыск какого-нибудь боярского рода, на дыбу отправляли его родителей. Однако с Курбского, насколько известно, Иван Васильевич никаких обязательств не брал и поручителей ему не назначал.

Но князь не выдержал опалы. В Юрьеве он сразу начал готовиться к побегу. Курбский вступил в тайную переписку с литовским гетманом князем Радзивиллом, под канцлером Воловичем, а затем непосредственно с польским королем Сигизмундом II, который предоставил ему гарантии неприкосновенности на территории Литвы.

И тут опальный князь вдруг обнаружил, что, несмотря на должность наместника, он не может распоряжаться местным бюджетом — казной. Управлять финансами был прислан верный Грозному человек из Москвы, так что прихватить с собой юрьевскую казну у князя не было шансов. Тогда Курбский попытался перевести в Юрьев свои собственные активы — княжескую казну, но его родственники испугались, что им придется отвечать за побег князя, и не ответили на его письма с просьбой организовать переправку ценностей.

Потерпев неудачу, Андрей Курбский решил немного пограбить местное население. Так Курбский собрал немного золота, которое могло позволить ему хотя бы первое время безбедно жить за границей. Но тут Курбскому подвернулось невероятно выгодное дело.

Неподалеку от Юрьева находился замок Гельмет, в котором со времен последней войны укрепился шведский гарнизон под командованием барона Арца. Граница Швеции отодвинулась довольно далеко от замка, и уже несколько месяцев гарнизону, дабы не умереть с голоду, приходилось грабить случайных прохожих. Арц решил сдать крепость России и вступил в переговоры с Андреем Курбским. Тот сообщил об этом Радзивиллу и предложил сдать крепость… Литве за 400 дукатов. На эти деньги в любой европейской стране можно было купить огромное поместье.

Литовцы согласились. Курбский получил от них 17 кожаных сумок с золотом, а Радзивилл — информацию о том, когда гарнизон откроет ворота замка, чтобы впустить русских. В ночь, когда Гельмет перешел к Литве, Курбский, бросив в Юрьеве беременную жену, спустился по веревке с крепостной стены и пересек границу. В ближайшей деревне его ждали слуги и груженные золотом лошади.

Однако углубившись на территорию Литвы всего на километр, Курбский столкнулся с отрядом немецких дезертиров, отбившихся от армии и промышлявших грабежом. Вероятно, они были наняты Радзивилл ом, которого не очень устраивал вариант, при котором Курбский комфортно осел бы в тихой европейской стране. Радзивилл хотел использовать князя в близившейся войне с Россией. Князя ограбили и жестоко избили. На последние деньги Курбский нанял курьера, который должен был отвезти в Печерскую лавру письмо с просьбой о денежной помощи и угрозами в случае отказа сообщить царю о финансовых злоупотреблениях церкви, но это письмо осталось без ответа. В 1564 году Курбский написал Ивану IV «злокусательное» письмо, в котором обвинил царя в казнях и жестокостях по отношению к невинным людям.

Когда Курбский наконец добрался до замка своего союзника, у него не было даже приличной одежды. Но во все времена существовал такой действенный способ, как слив компромата. Чтобы получить средства к существованию, Курбский принял предложение Радзивилла передать Литве военные и политические тайны России. Кроме того, он согласился написать книгу и несколько «популярных брошюр», компрометирующих Россию и Ивана Грозного.

Московское царство в тот момент впервые за всю свою историю предприняло попытки вмешаться в европейскую политику, а также наладить деловые контакты с Англией и Францией, однако никакой информации о Московии, кроме «брошюр» с «компроматом», выпускавшихся в Литве беглыми русскими боярами, в Европе не было. Что делать, информационную войну на том уровне Московия выиграть не могла. Книга Курбского «История о великом князе Московском», где Иван Грозный описан как сумасшедший кровавый садист, до сих пор пользуется большой популярностью у некоторых западных историков.

В самой России бегство Курбского вызвало ужесточение репрессий и последующее введение опричнины как средства защиты от вмешательства во власть боярских кланов. Каналы влияния и полномочия Боярской думы, открытые в свое время князем Андреем, настолько досаждали царю, что Иван Грозный на какое-то время даже передал полномочия царя и великого князя всея Руси крещеному касимовскому ногайскому хану Симеону Бекбулатовичу. Себя Грозный в тот период называл всего лишь московским князем и при любых попытках бояр повлиять на государственную политику направлял их просителей к хану, даже не умевшему говорить по-русски.

Эта политика защиты от олигархов действовала около года, пока Иван Грозный не нашел еще более мощных средств, которыми и увековечил себя в отечественной истории. Но это уже совсем другая история.

А в новейшей, уже XX века, русской культуре есть интереснейшая трактовка конфликта Ивана Грозного с Курбским, данная не в историческом исследовании, а в художественном произведении: это двухсерийный фильм С. М. Эйзенштейна «Иван Грозный». Первая серия прошла в СССР на ура, автор был награжден Сталинской премией I степени, а вот у второй серии более сложная судьба. Но все-таки ее не уничтожили, и со временем мы фильм посмотрели. Эйзенштейн решает конфликт Ивана с Курбским как психологическую, точнее сказать, психоаналитическую проблему. Эйзенштейн увидел этот конфликт как гомоэротическую любовь, и измена Курбского царю оказалась у него не государственным предательством, а изменой любовника. Эйзенштейн был гениальным художником, и его персональное видение событий имеет право на существование. Но и сам материал этого исторического сюжета позволяет подобную трактовку: современное чтение документов царствования Ивана Грозного оставляет большой простор для воображения и допускает подозрения в гомосексуальной ориентации царя, воспринимавшейся тогда, в XIV веке, как великий «содомский» грех.

Царь Иван с раннего детства был существом мало приятным, ему были присущи черты садизма. Но в жизни его имел место благой перелом: женитьба в возрасте семнадцати лет на Анастасии Захарьиной-Юрьевой, совпавшая с великим московским пожаром 1547 года. К тому же знаменитый поп Сильвестр сумел увязать это событие с грехами молодого царя, и под впечатлением этой сильнейшей травмы (в библейской традиции — гибель Содома от небесного огня) в психике царя наступил временный перелом, которому, похоже, содействовала его любовь к молодой жене. Наступил так называемый светлый период царствования Ивана.

Что произошло потом? Смерть царицы, которую Иван приписал боярскому заговору. Ближние бояре действительно не ладили с многочисленной родней Анастасии. Но в фильме Эйзенштейна этот эпизод решен куда интереснее. Он сделал Ивана и Курбского соперниками за любовь Анастасии; а кому из психоаналитиков неизвестно, что соперничество из-за женщины очень часто выступает маскировкой бессознательного влечения мужских персонажей треугольника друг к другу?

В письмах Ивана к князю Курбскому постоянно звучит один мотив: зачем вы юницу мою погубили? Смерть Анастасии — этого спасительного для Ивана якоря — окончательно бросила его в омуты содомского греха. Пресловутая опричнина, из которой Эйзенштейн сделал такой пластически выразительный образ геенны огненной, — это был на психологическом уровне отказ Ивана от нормальной жизни, от женщин, падение в содомский грех. Многочисленные казни Ивана — это убийства не столько политических соперников или предателей, сколько мужчин — носителей, воплощений греха. Женщина для Ивана — не грех, а спасение от греха. Опричников он тоже убивал, например, и самого главного из них, своего любовника Федьку Басманова. Опричнина — это была не политическая организация, вроде ГБ, а уродливо-карикатурный мужской монастырь, справлявший черные гомосексуальные мессы.

Не столь свободомыслящий историк Карамзин, описывая последние минуты Ивана, когда приблизившуюся к нему для утешения невестку он оскорбил призраком похоти, не понимает, что для Ивана это была попытка искупления — возвращения к женщине.

Безусловно, такая трактовка известного эпизода русской истории — конфликта Ивана Грозного с князем Курбским — может быть разной, но вряд ли этот конфликт когда-либо будет понят до конца.


Тайна Лжедмитрия I

Существует немалое число устоявшихся стереотипов, касающихся в период Смутного времени самозванцев. Утверждают, что Лжедмитрий I, он же беглый монах Гришка Отрепьев, намеревался продать Русь «ляхам» и католикам, инструментом которых в политике он и являлся; что Новгород и прилегающие земли были захвачены шведскими интервентами; что на зов Минина и Пожарского радостно поспешили широкие народные массы… Добавляют также, что Отрепьев был убит «возмущенным народом», а «русское войско» в конце концов изгнало польских интервентов, успевших, правда, замучить незабвенного Ивана Сусанина. Что же происходило на самом деле и какие страницы истории этого периода до сих пор остаются за семью печатями?

Кровавой борьбой претендентов на трон в Европе трудно удивить. Но если речь идет о самозванцах, картина выглядит по-другому. Самозванцев в Европе почти не было, за редким исключением, вроде Лжесебастиана Португальского, «Иоанна Посмертного» или «дофинов Людовиков» более позднего времени.

Лжедмитрий I — едва ли не единственный во всей Европе самозванец, которому удалось не просто заявить о себе, но занять престол и удерживать власть около года. Согласитесь, феномен примечательный и заслуживающий специального рассмотрения. Почти все предшественники и последователи Лжедмитрия на Руси или в Западной Европе кончали одинаково. Самым удачливым удавалось в лучшем случае выиграть пару сражений, после чего с ними расправлялись правительственные войска. Менее везучие не успевали и этого.

У Лжедмитрия I все поначалу складывалось блестяще. Вступив в пределы России с горсткой вооруженных людей, которую мог разгромить один царский полк, «названный Дмитрий», однако, триумфально прошествовал к Москве, где и был встречен ликующим народом вместе с боярами и церковными иерархами. Есть ли этому какое-то объяснение, не исчерпывающееся «слепой верой» в чудесным образом спасшегося от убийц царевича?

Возможный вариант разгадки — политика Бориса Годунова, точнее, общее разочарование в государе. Недовольными были все. Налоговые льготы, торговые привилегии, амнистии и милости, которыми Борис пытался умаслить все слои общества в начале царствования, со временем незаметно сошли на нет. Крестьянам окончательно запретили переходить к другим помещикам — до превращения землепашца в вещь оставалось еще около ста двадцати лет, но сама по себе отмена Юрьева дня казалась тогда неслыханным попранием дедовских обычаев.

Тем, кто стоял на верхних ступеньках общественной лестницы, то есть дворянам и боярам, тоже пришлось нелегко. Если крестьянам просто запретили переходить от одного господина к другому, то господа рисковали и свободой, и жизнью. В первые годы XVII века, когда по стране стали бродить первые туманные слухи о чудесно спасшемся царевиче Дмитрии, Борис Годунов, судя по всему, не просто испугался, а испугался очень сильно…

Режим Бориса Годунова стал откровенно полицейским. Самым счастливым из бояр или дворян мог считать себя тот, кому всего-навсего запрещали жениться (чтобы не плодить конкурентов на престол). Другим приходилось хуже — их постригали насильно в монахи (как Федора Романова, впоследствии патриарха Филарета, отца будущего царя Михаила Федоровича), ссылали, бросали в тюрьму, отбирали имущество. Государство активно поощряло доносы. Часть имущества оговоренного брали в казну, а часть шла доносчикам.

Летопись сообщает об этом времени так: «И сталось у Бориса в царствие великая смута; доносили и попы, и дьяконы, и чернецы, и проскурницы; жены на мужьев, дети на отцов, отцы на детей доносили».

Как часто случается перед великими потрясениями, косяком пошли «знамения», предвещавшие, по общему мнению, нечто неведомое, но страшное…

Некоторое время спустя на Русь обрушился страшный голод.

Летом 1601 года весь урожай погиб; даже попытки скосить недозревшие хлеба провалились. Уже в конце августа начались снегопады и метели, на полях жгли костры, чтобы спасти хотя бы жалкие остатки незрелого жита. Не удалось…

1602 год. Теплая весна; засеянные с прошлого года поля дали обильные всходы — но вскоре вновь грянули «морозы превеликие и страшные». Всходы погибли. Лето, в отличие от прошлогоднего, было сухим и жарким. «Кто сеял сто мер жита, собрал одну меру, вместо ржи родилося былие…»

Весна и лето 1603 года выдались благоприятными, но у крестьян уже не было семян из-за недородов предшествующих лет…

Цены на хлеб увеличились в 25 раз. В пищу шло все — кошки и собаки, мякина и сено, навоз, трава и коренья, даже мыши, кал и солома. Впервые на Руси люди стали есть людей. И не только трупы… Один иностранец, служивший в Москвин, рассказывает, что он видел, как умиравшая от голода женщина грызла своего ребенка. В столице будто бы продавались пироги с человечиной. Легко представить, что творилось в провинции.

Справедливости ради следует уточнить, что не все области страны были одинаково поражены голодом, и Борис Годунов боролся с ним, прилагая все усилия. Впервые в русской истории царем была предпринята попытка регулировать цены на хлеб. Кроме того, опять-таки впервые в истории, по стране разъехались «продотряды», выявлявшие спрятанный хлеб и заставлявшие владельца продавать его по установленной цене. Хлеб прятали все — бояре, купцы, монастыри — и все пытались им спекулировать, уклоняясь от исполнения грозных указов царя. Руководившие «продотрядами» чиновники сплошь и рядом за взятку закрывали глаза на спрятанный хлеб или на то, как в Москву отправляют гнилье. Зажиточные люди выгоняли своих холопов, чтобы не тратиться на прокорм, было выгоднее продать сэкономленное зерно.

Должностные лица, ответственные за бесплатную раздачу хлеба нахлынувшим в столицу беженцам, делились деньгами и зерном в первую очередь со своей родней и друзьями.

По некоторым сведениям, погибло около трети населения страны. Француз Жак Маржерет в своих записках о России писал, что за два года и четыре месяца из двухсотпятидесятитысячного населения Москвы умерло 120 тысяч. Монах Авраамий Палицын, келарь Троице-Сергиева монастыря, оставивший записки о Смутном времени, называет цифру в 127 тысяч.

Спасаясь, бежали кто куда — в Сибирь, на Дон, Запорожье, на Украину и чаще всего становились разбойниками. Поскольку царь Борис принимал меры, чтобы вернуть беглых, эта многотысячная масса становилась горючим материалом, готовым примкнуть к любому, кто пообещает не возвращать их в прежнее состояние.

Разбойники перешли в новую «весовую категорию» — они превратились в мятежников.

Борис Годунов делал все, что мог, — искал спрятанный хлеб, держал на него низкие цены, начал строить каменные палаты Московского Кремля, чтобы дать работу многим сотням голодных беженцев. Издал указ о том, что все холопы, оставленные своими хозяевами без средств к пропитанию, немедленно получают вольную.

Однако все зашло слишком далеко. На дорогах уже разбойничали не просто беглецы от голода, но и мелкие дворяне, со своей «дружиной» искавшие легкой добычи. Именно после страшных лет «великого глада» стали широко распространяться во всех слоях населения пересуды о том, что Борис в свое время приказал убить малолетнего царевича Дмитрия, сына Ивана Грозного от его восьмой жены. И, разумеется, о том, что спасшийся царевич вскорости придет, чтобы восстановить справедливость.

Легко представить, какими методами боролись с распространителями слухов. Но Борис оказался бессилен. 13 октября 1604 года Лжедмитрий I вступил в пределы России…

Вопреки распространенным представлениям, самозванец объявился не в Польше или Литве, а в «русских землях», находившихся под властью Речи Посполитой, — на Киевщине, в окружении магната Адама Вишневецкого. Именно Адам и его брат Константин первыми и узнали, что один из их слуг — «потомок Иоанна Грозного».

Как это произошло, в точности неизвестно и вряд ли когда-ни-будь будет установлено. По одной легенде, «Дмитрий» занемог и, думая, что умирает, признался в своем происхождении монаху на исповеди, а тот сообщил об этом князю Адаму. По другой — «Дмитрий» сам признался князю, кто он таков, когда князь вздумал отдавать ему распоряжения, как простому слуге.

Так или иначе, братья Вишневецкие, вероятно, искренне поверили, что их гость — подлинный царевич Дмитрий. Без этой гипотезы нельзя объяснить их последующих поступков. Во-вторых, невозможно понять, какой интерес преследовали оба брата, оставаясь преданными сподвижниками самозванца до конца. О «материальной заинтересованности» говорить смешно — Вишневецкие были крупнейшими магнатами Речи Посполитой. Они располагали огромной властью, влиянием и богатством. Да и «царевич Дмитрий», щедро раздавая посулы тем, кто возьмется ему помогать, князьям Вишневецким не обещал ничего. И тем не менее братья решительно выступили на его стороне.

Что любопытно, сначала «воскресший Дмитрий» предназначался Вишневецкими и их тестем Юрием Мнишеком отнюдь не для московского трона, а для краковского! Из сохранившихся документов известно точно: магнаты первоначально лелеяли замысел свергнуть Сигизмунда и сделать королем Речи Посполитой как раз Дмитрия, подходившего по всем статьям: сын Грозного, следовательно, Рюрикович, следовательно, в родстве с пресекшейся династией Ягеллонов. А настоящий он или нет — дело десятое. Вишневецкие верили, что настоящий, Мнишек, по всей видимости, не верил, но все трое всерьез собирались короновать Дмитрия.

Потом от этой идеи отступились — стало ясно, что не выйдет, слишком многие против. И взоры обратились в другую сторону, на восток… Вопреки расхожему мнению, и король Сигизмунд, и его сановники отнеслись к «воскресшему» сыну Грозного без особого энтузиазма. Коронный гетман Ян Замойский выразился недвусмысленно: «Случается, что кость в игре падает и счастливо, но обыкновенно не советуют ставить на кон дорогие и важные предметы. Дело это такого свойства, что может нанести вред нашему государству и бесславие королю и всему народу нашему». Вообще в Польше, то есть на так называемых «коронных землях», отношение к новоявленному царевичу было самое прохладное. Король Сигизмунд, как можно судить, в подлинность царевича не верил, однако под нажимом родни Мнишека и благодаря авторитету Вишневецких вынужден был принять «Дмитрия» и туманно пообещать содействие.

Зато литовско-русские магнаты устремились к своей цели. Для

Дмитрия уже набирали войско — главным образом казаков и беглецов из России. К авантюре подключился и Ватикан. Как можно судить из резолюции папы римского на донесении нунция Рангони, он тоже не верил, что Дмитрий настоящий. Иначе вряд ли бы написал: «Это вроде воскресшего короля португальского» (имелся в виду Лжесебастиан, чье самозванство было очевидным). Дмитрий, встретившись с папскими посланцами, на обещания не скупился, заявив, что, взойдя на русский престол, присоединит Русскую церковь к Римской. При таких ставках можно было деликатно обойти вопрос о самозванстве.

Если не считать контактов с иезуитами, окружение Дмитрия, помогавшее ему создать армию, не было католическим. Константин и Адам Вишневецкие — православные (первым из Вишневецких в католичество перешел Иеремия много лет спустя), как и другой сподвижник Лжедмитрия, пан Роман Рожинский. Подавляющее большинство тех, кто встал под знамя Дмитрия, тоже были православными — казаки, литовские и западнорусские люди. Два секретаря Лжедмитрия, братья Ян и Станислав Бучинские, были поляками, но не католиками, а протестантами.

Король Сигизмунд поначалу поддержки этому воинству не оказывал, да от него и мало что зависело: польских королей того времени нельзя сравнивать даже с нынешней английской королевой, которая «царствует, но не правит». Ведь бдительнее всего поставившие его на трон магнаты следили за тем, чтобы в руки короля не попала военная сила.

Полки «иноземного строя» появятся в Польше только в 30-х годах XVII века. До того в случае особой опасности для государства собиралось «посполитое рушение» — ополчение, состоявшее из шляхты, но о его боевых качествах говорить не приходится. Предприятие с походом на Москву было затеяно Вишневецкими и Мнишеком на собственный страх и риск, а отправленное в поход войско (числом не более 4 тысяч человек) состояло, за редчайшими исключениями, из православных.

И тут-то, в первые месяцы, был реальный шанс раз и навсегда разделаться с горсточкой искателей удачи под предводительством Дмитрия. После его первых успехов, после того, как несколько городов северо-западной Руси присягнули на верность самозванцу, стрельцы Годунова нанесли ему под Севском сокрушительный удар. У «царевича» осталось не более полутора тысяч человек, он едва не отправился назад, в Речь Посполитую, но был почти насильно удержан жителями Путивля, отложившимися от Бориса Годунова.

Именно пребывание Дмитрия в Путивле и переломило ход войны самым решительным образом. Поднявший голову Борис Годунов начал широкую расправу не только с присягнувшими самозванцу, но и со всеми, кто обитал в областях, по которым проходило войско Лжедмитрия, и не оказал самозванцу, по мнению Бориса, достойного сопротивления.

За преданность Дмитрию мужчин, женщин, детей сажали на кол, вешали, расстреливали для забавы из луков и пищалей, младенцев жарили на сковородах. Вся Северщина была предана царем на поругание. Московское войско, состоявшее наполовину из татар и других «инородцев», особенно свирепствовало. Ничего подобного Дмитрий не делал, и эта разница утверждала народ в убеждении, что Дмитрий — настоящий царевич.

В условиях, когда по стране все шире распространялись слухи, что Годунов — узурпатор, а Дмитрий и есть подлинный царевич, методы борьбы с самозванцем были выбраны далеко не лучшие… Это привлекало в войско самозванца все новых сторонников, а в Москве становилось все тревожнее. Патриарх Иов, глава русской церкви, выпустил грамоту, где объявлял все происходящее кознями «Жигимонта Литовскаго», который намерен «разорить в Российском государстве православные церкви и построить костелы латинские, и лютерские, и жидовские».

Совершенно ясно, что на самом деле трудно представить себе короля — католика, который намерен строить «лютерские и жидовские» храмы. Неизвестно, заметили ли русские люди эту логическую неувязку, но патриаршая грамота никакого влияния на умы уже не оказала — власть утратила доверие подданных.

Тогда всенародно провозгласили, что самозванец — «беглый чернец Гришка Отрепьев», и патриарх предал его анафеме. Но, по словам современника, москвичи между собой рассуждали примерно так: «Прокляли какого-то Отрепьева — и бес с ним, а царевич-то настоящий, какое его касание до Отрепьева?!» Дело в том, что Отрепьева слишком многие знали в Москве.

Борис свирепствовал, казня и пытая по малейшему навету, но инициатива навсегда от него ускользнула. Видимо, в полном отчаянии он предпринял ряд странных шагов.