Электронная библиотека
Форум - Здоровый образ жизни
Саморазвитие, Поиск книг Обсуждение прочитанных книг и статей,
Консультации специалистов:
Рэйки; Космоэнергетика; Биоэнергетика; Йога; Практическая Философия и Психология; Здоровое питание; В гостях у астролога; Осознанное существование; Фэн-Шуй; Вредные привычки Эзотерика




Сергей Олегович Кузнецов
Строгоновы. 500 лет рода. Выше только цари

Сейчас уже исчезли с лица земли Строгоновская улица, Строгоновский мост и Строгоновская набережная, но по-прежнему стоит на Невском проспекте Строгоновский дворец — дом и крепость рода Строгоновых, одно из интереснейших зданий Петербурга.

Ему, а также двум десяткам домов и усадеб, принадлежавших роду, посвящена эта книга


Предисловие

Аника Строгонов, который жил в глуши северных лесов, вынужден был построить укрепленный дом, что-то наподобие замка, призванного уберечь имущество и хозяина — основателя династии, которой в 2015 году исполняется 500 лет. В дальнейшем Строгоновы построили множество новых жилищ, соперничавших с царскими. Зачастую их также именовали замками.

Любой настоящий дом, стены которого помогают, то есть дают силы, в сущности представляет собой замок, что выражено в английском афоризме «my home is my castle». Это прекрасно чувствовал император Павел I, который, только взойдя на престол, переименовал все прежние дворцы династии в замки. Он же построил Михайловский — главный замок России. Традиционно приведенное выше выражение переводится на русский язык словами «мой дом — моя крепость», хотя слово «castle» означает замок, а для обозначения крепости есть другое — «fortress». Замок, конечно, — маленькая крепость, легко превращаемая в цитадель полноценного оборонительного сооружения со стенами и башнями. Широко известное и за пределами Британии выражение «my home is my castle» в краткой форме отражает вожделенную мечту человека о неподверженной чужому вторжению частной территории.

Неприступность жилища является для владельца главным, поскольку дом представляет собой, прежде всего, убежище от реальных и мнимых угроз. Конечно, стены строения, создающие укрытие от внешних опасностей, иногда весьма эфемерная преграда, существующая только в воображении владельца. Тем не менее они часто все же исполняют свою спасительную роль в тот момент, когда владельцу удается скрыться в пределах собственных апартаментов, заперев дверь на все запоры. Покинув дом и положив ключи от него в карман, человек хочет быть уверен, что его вещи (вплоть до сокровенных тайн дневника) пребывают в сохранности. Но любое удаление от родных пенат причиняет беспокойство, ибо даже мнимая возможность прикосновения к личным предметам кого угодно, даже верных слуг, вызывает иногда сердечную боль.

Замок, вероятно, идеальная форма не только для феодала эпохи Средних веков, но и состоятельных людей в последующие времена, когда обороняться при помощи оружия приходилось не каждый день. Именно замок мог наилучшим образом показать необъятное богатство хозяина, его тонкий художественный вкус, силу воображения и мастерство избранного архитектора; внешний вид маленькой крепости должен был поражать друзей или завистников, отпугивать мнимых или реальных врагов. Наконец, облик фасада давал возможность признаться в верности памяти предков и уважении семейных традиций.



Замок Нойшвайнтайн, построенный баварским королем Людвигом II в Альпах в середине XIX в., идеальный пример владения феодала


Замок с непременной башней, с окнами-бойницами, с высокими трубами каминов — весьма живописное зрелище, особенно если такое жилище стояло на возвышенности, нависая над территорией владения. Да, замок наилучшим образом показывает положение в обществе. Именно в этом, судя по всему, секрет такой популярности неоготики в европейской архитектуре XVIII–XIX веков. В Англии готическая (замковая) традиция, кажется, вообще не прерывалась. Другое дело, что расположение в удаленной местности, на горе или, в крайнем случае, на холме, серьезным образом влияет на расходы владельца, и это обстоятельство привело к значительному уменьшению числа замков в Новое время. Любой другой дом — не на горе, без пушек, рва и толстых стен — представляется вынужденной заменой и все равно может рассматриваться как точный портрет (автопортрет) личности владельца. Его характеристика владельца отражается и в интерьерах дома. Зал придает жизни необходимую торжественность, кабинет — поле для созерцательности, столовая — ритуализирует прием пищи, спальня представляет собой храм сна и наслаждения и т. д.

В создании дома реализуется мечта каждого человека о собственном мире ценностей. Непрестанные переделки планов и внутреннего убранства строений свидетельствуют о развитии личности, требующей постоянного выражения. Один стремится к необыкновенному уюту, который является пределом его желаний; другой жаждет поместить в свое жилище как можно больше произведений искусства и именно они связывают его с жизнью; третий отдает предпочтение величине конюшни или гаража, ибо топот лошадей или звук мотора дарят ему высшее наслаждение; четвертого заботит исключительно вид из окон, поскольку он — созерцатель. В общем, то, где и как построен и отделан дом — более чем достаточная характеристика владельца.



Средневековый характер Михайловского замка российского императора Павла I наилучшим образом читается с высоты птичьего полета


Истинный монарх должен жить в замке. Это показали нам «романтики власти» Людвиг II и Павел I. Второй из них, будучи великим князем, в разговоре с венесуэльцем Франсиско Мирандой, рассуждая о том, что люди в России слишком торопятся со строительством домов, и оттого те получаются непрочными, заметил: «Причина состоит в том, что в этой стране нет ничего надежного, а потому все хотят наслаждаться, ибо что будет завтра, неизвестно, и нужно успеть воспользоваться моментом».[1]

На мой взгляд, «российский Гамлет» имел в виду, что серьезное дело строительства, требующее внимания и спокойствия и не допускающее спешки, в России исполняется не должным образом. Здесь следует заметить, что с точки зрения ценности художественного замысла облика строения очень важно как можно скорее его воплотить в жизнь, ибо чаще всего он меняется раньше, чем фиксируется в камне. Особенно это касается больших городских соборов: они строились десятилетиями и даже столетиями, за время их возведения успевали смениться несколько эпох в развитии искусства.



При рассмотрении макета видна общая архитектурная композиция Строгоновского дворца: здания по сторонам двора в форме неправильного четырехугольника


Высказываясь подобным образом, великий князь Павел Петрович, желавший иметь дом в его истинном, староанглийском, понимании, опирался, прежде всего, на опыт предшествующих десятилетий XVIII столетия. И, по иронии судьбы, сам оставил истории пример скоростного и заброшенного «проекта». Его резиденция на слиянии Мойки и Фонтанки в Санкт-Петербурге — недостроенный и долго разоряемый дом, кстати, названный, задуманный и строившийся как замок, стал зримым воплощением правления и жизни Павла I: он распорядился о возведении его стен в первый день своего царствования и был убит в нем. Замок представлял собой метафорический образ государства Российской империи.

Определение «замок», разумеется, в самом широком толковании слова, можно отнести едва ли не ко всем строгоновским домам, не исключая растреллиевский шедевр на Невском проспекте. Его следует признать замком, во-первых, благодаря отчасти таинственному двору, ворота которого по-прежнему закрываются на ночь, как и в XVIII веке, и, во-вторых, многочисленным загадкам его истории. При всей кажущейся открытости и своей внешней привлекательности, здание представляет собой сложный ребус. Еще сто лет назад тонкий знаток и любитель искусств А.Н. Бенуа, долгое время желавший посетить здание, назвал его зачарованным местом. Мы многое узнали с тех пор, но принципиально мало что изменилось. Семья Строгоновых весьма успешно препятствовала проникновению за стены своего жилища.



Картинная галерея дома Строгоновых на Невском проспекте в тот момент, когда первоначальный порядок сменился «хаосом коллекционера». Фото 1865 г.


Дом Строгоновых на Невском проспекте принадлежит к числу интереснейших зданий Санкт-Петербурга. «Всякий, кто был в Петербурге и прошелся хотя бы один раз по Невскому проспекту, не мог не остановить свои взоры на старинном доме, находящемся близ Полицейского моста, на углу Невского проспекта и набережной реки Мойки», — так начал Н.М. Колмаков свой большой, достойный ранга краткой монографии, очерк «Дом и фамилия Строгоновых. 1752–1887».[2] В нем автор связал в единое целое здание и судьбы его владельцев, и он так и остался единственным трудом, апробированным Строгоновыми. Весьма возможно, они не давали санкции на более существенное исследование. И это одна из причин, по которой теперь мы очень мало знаем о Строгоновых. Будучи подчеркнуто честным, мне следовало бы едва ли не на каждой странице писать «не установлено», «неизвестен» и т. п. Но, боюсь, подобный текст имел бы слишком пессимистический настрой и не приветствовался бы издателем.

Кстати, мы даже не знаем происхождения фамилии Строгоновых и потому не существует единства в ее написании, кто-то пишет Строгановы. Н.М. Колмаков ставил три буквы «о», что, видимо, ему казалось правильным и что, судя по всему, было внушено графом Сергием Григорьевичем — так именовал себя один из последних представителей семьи, который интересовался происхождением своего рода и его историей. К сожалению, он весьма последовательно превращал свой дом в замок в смысле неприкосновенности частной жизни. Можно даже подозревать его в уничтожении, по примеру старшего брата Александра, архива семьи, в частности, без сомнения, богатейшего эпистолярного наследия графа Александра Сергеевича. Будем считать, что мы знаем достаточно или ровно столько, сколько мы должны знать о династии по мнению ее представителей.

Обратите внимание на то, что первый описатель здания — Николай Маркович Колмаков, называл его домом. Именование дворцом вопреки сложившейся семейной традиции и иерархии зданий XVIII века закрепилось за зданием после написания А.Н. Бенуа очерка для журнала «Художественные сокровища России» (1901 г.). Именно тогда впервые было опубликовано описание родового гнезда, и там здание называлось дворцом. Этот дом Строгоновых всегда привлекал внимание горожан причудливым старинным фасадом, а после публикации очерка А.Н. Бенуа стали известны кое-какие подробности его художественного оформления.

Н.М. Колмаков — юрист и гувернер детей княгини А.П. Голицыной, урожденной графини Строгоновой, является первым из двух мемуаристов, поставивших основные сведения о династии. Не следует упускать из внимания то обстоятельство, что второй — Ф.И. Буслаев, также долгое время был гувернером, воспитывая детей графини Н.П. Строгоновой, преподавая им, а затем и ее внукам, русский язык. В силу своей профессии лучшие гувернеры оказываются не только людьми, которые с неизменным успехом замещают родителей в сердцах своих воспитанников, но и становятся свидетелями самых сокровенных секретов дома, с которыми они рано или поздно расстаются, особенно если их обижали работодатели. В таком случае они выворачивают оставленный дом наизнанку, рассказывая о всех секретах и психологии обывателей дома. Буслаев вначале опубликовал «Воспоминания». Затем, дождавшись ухода из жизни действующих лиц, составил «Дополнения», стараясь донести до читателя важные семейные тайны. Некоторые другие из них поведал нам Колмаков.

Строгоновы, которые в лучший для семейства период на рубеже XVII–XVIII веков владели вотчиной примерно в 10 миллионов десятин (гектаров), производили помимо всего другого столь дорогой и важный продукт, как соль, они способствовали освоению Сибири (а также дали повод для изобретения бефстрогонов), — теперь мало известны. Музей, который рассказывал о семействе сквозь призму художественной коллекции, просуществовал в доме на Невском всего десять лет (1919–1929). Многие из петербуржцев после посещения этого музея долго помнили фамилию прежних владельцев. Но с течением времени знание о меценатах и их благотворительности утратилось вслед за исчезновением с карты города Строгоновской улицы, Строгоновского моста и Строгоновской набережной, а также с закрытием или ликвидацией других их владений в России и за ее пределами. Итак, у них был один, так сказать почетный, дворец, которому уделено наибольшее внимание в этой книге, где в той или иной степени затрагивается история двух десятков городских или усадебных домов рода. Некоторые из них принадлежали семейству на протяжении многих десятилетий и неоднократно перестраивались в соответствии с меняющимися вкусами.



В 1692 году именитый человек Г. Д. Строгонов получил от царей Петра и Ивана V грамоту на свои земельные владения.

Вид документа, написанного на шелке, соответствовал его значимости. Его длина достигает 3,5 м. Фрагмент грамоты


И последнее замечание. Строгоновский дом — это не только жилище, в городе или живописной сельской местности, но и храм, а также школа или другое учебное заведение, яхта и боевой корабль. Строгоновский дом — это также и гроб, именовавшийся в старину домовиной. Не ждите, правда, рассказа о строгоновских гробах. Таким материалом, который, наверное, мог бы показаться кому-то интересным, едва ли кто обладает. В этой части мне представляется целесообразным описать насколько возможно обстоятельства смерти того или иного представителя семьи, слухи и оценки события, сами похороны и монументы на кладбищах, если они были воздвигнуты. Строгоновский дом, наконец, это иногда особая психологическая атмосфера в семье, не всегда положительная, что отражалось на поведении и судьбе барышень Строгоновых при попадании в другие семьи.


Часть I
КРЕДО ГРАФОВ СТРОГОНОВЫХ



Глава 1
Замок на Вычегде

Замок — принадлежность аристократа. Строгоновы стали ими в совершенно определенный исторический момент, в 1722 году, вместе с получением баронского титула, благодаря своим огромным средствам (это невозможно скрыть), но надо думать, и в результате значительной многолетней работы членов семьи, позволившей им быть действительно достойными того высокого положения, которым они обязаны, прежде всего, Петру Великому. Точное происхождение рода Строгоновых остается неизвестным, оно своими корнями уходит в глубокую древность. Аника, основатель торгово-промышленного дома солеваров, жил в первой половине XVI века.

Довольно редкое имя, означающее «непобедимый», было без сомнения заимствовано отцом, Федором Лукичем, из духовного стиха «Об Анике-воине». В сочинении рассказывается о деяниях лихого и удачливого воина, чьи поступки, правда, не всегда отличались благородством. В своей жизни он разрушил много городов и церквей. На пути в Иерусалим Аника встретил Смерть и предложил ей бой. Непобедимый доселе воин его проиграл и должен был спокойно уйти в мир иной. Но он попросил у Смерти двадцать лет с тем, чтобы раздать казну по церквям-монастырям и «своей душе пользы получить на Страшном суде». Смерть не согласилась. Она также отвергла просьбы побежденного о хотя бы десяти годах жизни, в течение которых Аника обещал раздать казну, и даже отказала в трех годах, за которые он брался построить соборную церковь. Не получил он ни часа, ни минуты. Расплата наступила. Таким образом, герой духовного стиха предстает перед нами грешником, опоздавшим покаяться перед Богом.

Неизвестно, торговался ли Аника Федорович Строгонов со смертью или нет, но прожил он долго и последние десять лет своей жизни посвятил Богу. В 1558–1560-х годах он основал на реке Каме Преображенский Пыскорский монастырь, в котором в 1567 или 1568 году, в любом случае незадолго до кончины, удачливый предприниматель и основатель вотчины постригся в монахи под именем Иосафа. Ранее, в 1560 году, он начал строительство каменного храма в Сольвычегодске — городе, где ему сопутствовала коммерческая удача. Именно там началось четырехвековое солеварение Строгоновых, позволившее им стать вотчинниками и строителями.

Возведенный в Сольвычегодске Благовещенский собор, в подклетях которого находились кладовые и архив семьи, отсылает нас к одному из соборов Московского Кремля, первенствующему на российской земле. Мы видим одно из доказательств непомерных амбиций Строгоновых, желавших, если и не посылать вызов царям, то подражать им. Благовещенский собор Кремля, перестроенный по повелению Ивана Грозного в 1563–1569 годах, соединялся переходами с палатами монарха. Собор Аники также был частью ансамбля резиденции, в нее помимо храма входил совершенно необыкновенный деревянный дом, конгениальный, если можно так выразиться, личности его владельца.



Старинная гравюра с изображением Аники-воина, торгующегося со Смертью


Северный «замок» на Вычегде, построенный в 1565 году, то есть столетием ранее возведения дворца царя Алексея Михайловича в Коломенском — единственного сравнимого с ним памятника древнерусской культуры, имел прорезанный небольшими окнами фасад протяженностью 34 сажени, скрывавший за собой амбары, мыльни, кузницы, конюшня и поварни. Три многоярусные башни придавали зданию устрашающий вид. Самая высокая из них, увенчанная навершием — подобием короны, достигала высоты в 21 сажень.

Аника Федорович, обладавший к концу жизни примерно шестью сотнями дворовых людей и имевший в десять раз большее число работников, прекрасно понимал, что достоинство фамилии должно поддерживаться обширным и внушительным строением. Он обладал широким государственным кругозором, природа которого тем более удивительна, что он сформировался без всяких путешествий только на основе своего ментального развития и деловых контактов с иностранцами. Любопытное совпадение: фасад петербургского дома, обращенный на Невский проспект, построенный двумя столетиями позже, имел протяженность также 34 сажени. Между обоими зданиями, разделенными по времени создания двумя столетиями, ощутимое сходство — в поиске места и формы здания, способных продемонстрировать исключительность династии.



«Сольвычегодский замок» по С.Я. Бондюгину


В 1602 году, в период Великого голода, Строгоновы, справедливо опасаясь набегов, построили для себя крепость. Этот «частный Кремль» имел четыре проезжих и четырнадцать глухих башен, а также полтора километра деревянных стен на валу, окруженном рвом. В 1613 году, когда литовцы (или разбойники под их видом) добрались до Сольвычегодска, крепость отчаянно оборонялась, но не устояла. Дом Строгоновых просуществовал до 1798 года. Гравюра И. Чесского начала 1840-х годов демонстрирует его, вписанным в фантастический пейзаж. Она была сделана, вероятно, по собственному подготовительному рисунку на основании дошедшей до наших дней акварели Е.И. Есакова. По имеющимся данным, этот художник, возможно, не бывавший в Сольвычегодске, прекратил работать для Строгоновых в 1824 году. Следовательно, изображение сделано не позднее этой даты.



Введенский собор, построенный в Сольвычегодске именитым человеком Г.Д. Строгоновым, один из важнейших элементов «храмовой программы» богатейшего человека страны


В 1833 году акварель Е.И. Есакова, весьма вероятно, копировал воспитанник строгоновской школы земледелия и горного дела С.Я. Бондюгин, в пространной сопроводительной надписи к рисунку он не преминул заметить, что дом целых 233 года «стоял в совершенном порядке, то есть ни в которую сторону не покривился». Картинка Есакова позволяет заметить, что «замок» перестраивался в «классические времена», подарившие ему треугольный фронтон с веерным окном. Замком его «сделал» Бондюгин, поместивший на рисунке жилище патронов в «романтическое» скалистое окружение, которого нет в окрестностях Сольвычегодска и нет у Есакова. Также горы, но меньшего размера, посчитал нужным поместить и Чесский. Подобные (итальянские?) настроения вызывал у художников необыкновенный дом.

Аника умер в 1569 году. Он практически успел закончить Благовещенский собор, но отделка храма и работы по внутреннему убранству затянулись почти до 1584 года. Завершением этих работ руководили его внуки — Никита Григорьевич и Максим Яковлевич, пригласившие на Север московских иконописных мастеров. Те, хотя и придерживались столичных иконографических правил, желая потрафить амбициям заказчиков, со временем создали особую строгоновскую школу, «из которой в продолжение одного века вышло огромное количество икон, замечательных по своей отделке и составляющих… главную ценность в иконном собрании каждого любителя», — писал в 1903 году Д.А. Ровинский в книге «Обозрение иконописания в России до конца XVII века» (СПб., 1903. С. 26–27).

С Сольвычегодском, далеким северным городом, связано рождение многих важных традиций династии. К примеру, при Благовещенском соборе находилось книжное собрание Аники, тот обладал значительным для своего времени числом печатных изданий и рукописей. Жены купцов Строгоновых традиционно возглавляли мастерские шитья золотыми и серебряными нитями: вышивальщицы работали, прежде всего, для украшения фамильных храмов, а также изготавливали фамильные вклады в другие храмы и монастыри. К числу таких предметов относится самая старая из сохранившихся пелен «Положение во гроб», датированная 1592 годом.

Самобытная школа пения, также возникшая в Сольвычегодске, окончательно закрепила за этим городом в русской культуре особое место как места рождения центра промышленности и благотворительности, имевшей практически непрерывное развитие в продолжение 10 поколений.



Семиярусный иконостас Введенского собора — блестящий пример оформления храмового пространства памятников строгоновской архитектурной школы


Из Сольвычегодска логика соляного дела привела Строгоновых на правый берег Камы в местность, расположенную в относительной близости (по российским меркам) от устья Чусовой. Неподалеку от основанного Аникой Пыскорского монастыря им принадлежал Орел-городок и несчетное число построек, включая монастырь, в Новом Усолье, которое стало их «столицей» в XVII–XVIII веках. О нем еще будет сказано далее в связи с палатами, располагавшимися на берегу реки.

Молясь о даровании наследника, праправнук Аники именитый человек Григорий Дмитриевич (1655–1715, девятое поколение Строгоновых и четвертое от Аники) начал свою строительную деятельность по возведению храмов еще до второго, счастливого, брака. Долгое время его постоянная резиденция находилась в Орле-городке. Относительно облика его дома свидетельств нет. Сохранившийся каменный храм относится к 1726 году. Оттуда, из Орла-городка, Строгонов постоянно ездил по своим делам в Пермскую вотчину и Соль Вычегодскую. Там в 1689–1693 годах он построил великолепный Введенский собор, который, по оценке исследователей, подвел итог не только работе мастеров века, но и даже всему древнему этапу русской архитектуры. В значительном по величине соборе сочетаются положительные стороны двух характерных для XVII века типов храма: единое, не расчлененное столбами внутреннее пространство кубического храма с сомкнутым сводом и освещением интерьера верхним и боковым светом пятиглавого.



Храм Рождества Богородицы в Нижнем Новгороде, давно уже именуемый в городе Строгоновской церковью



Храм Смоленской Богоматери — уцелевший фрагмент строгоновских построек в селе Гордеевка близ Нижнего Новгорода в месте слияния Оки и Волги


Другим объектом внимания Григория Дмитриевича был Нижний Новгород, куда для дальнейшего развоза по центральным городам страны доставляли всю вываренную на строгоновских варницах соль. В конце 1680-х годов за городом в расположенном вблизи места впадения Оки в Волгу в собственном селе Гордеевке он построил не дошедший до нас каменный дом и рядом с ним храм в честь Пресвятой Богородицы Смоленской Одигитрии, он сохранился до наших дней. Легенды связывают строительство храмов строгоновской школы с голландцами — архитекторами и мастерами.

Весной 1693 года скончалась Василиса Яковлевна Строгонова, урожденная княжна Мещерская, первая супруга Григория Дмитриевича. Через год вдовец женился на Марии Яковлевне Новосильцевой. Еще четыре года спустя господь услышал его молитвы и в 1698 году в Нижнем родился первенец, нареченный Александром. В 1700 году в Воронеже, где Строгонов посещал верфи, на свет появился Николай (кстати, его восприемником был сам Петр Великий). Третий сын Сергей (1707) по месту рождения москвич, поскольку его отец к тому времени перебрался в древнюю русскую столицу. По слухам, отцом всех троих был царь Петр I. Если это и не так, то в духовные отцы он явно годится, ибо Строгоновы принадлежали к числу россиян, искренне проникшихся идеями реформатора, удостоившего их титулом баронов Российский империи. Тем завершился период «сольвычегодского замка», хотя, как уже было сказано, он и простоял до конца XVIII столетия. Начиналась эпоха дома на Невском проспекте, победившего своих соперников в острой борьбе за лидерство.

Путь к голубой крови через финансовое благополучие достаточно обыкновенен для мировой истории. Строгоновы представляют нам пример простого купеческого рода, сумевшего благодаря деньгам и искусству, материальные примеры которого в виде храмов особой школы сохранились, приблизиться к трону накануне рождения Российской империи.


Глава 2
Уметь жить в Москве

Значимость присутствия Строгоновых в Петербурге во многом подтвердилась положением их дома (дворца) на Невском проспекте, расположенном в непосредственной близости от зимней императорской резиденции и представляющего ее парафраз на протяжении полутора столетий. Другой дом купцов стоял на Стрелке Васильевского острова, которая уже в первой четверти XVIII века претендовала на роль «петербургского Акрополя», дарованную ей столетием позже Биржей Тома де Томона. Именно здесь Петр Великий хотел сосредоточить главные государственные здания и поселить наиболее состоятельных граждан. Столь же «честолюбивым» было размещение домов Строгоновых в Москве.

Одна большая усадьба, окончательно уничтоженная всего полвека назад, имелась у них поблизости от Кремля и резиденции градоначальника на Тверской улице в Москве (№ 9 по современному исчислению). Альбом партикулярных строений М.Ф. Казакова показывает, что дома Строгоновых (вероятно, потомков барона Николая Григорьевича, скончавшегося в 1758 г.) стояли по периметру неправильного параллелограмма между Газетным (Строгоновским) и Брюсовым переулками. Относительно небольшое жилище выходило на переулок. Отделенный от него воротами, на главной улице города стоял большой трехэтажный дом. Его центральную часть украшал небольшой портик. Всего можно заметить 15 осей. Ближе к пятиглавому храму видны фрагменты старинной части. Дом был перестроен приблизительно в 1760–1770-х годах одновременно с возведением дома генерал-губернатора Чернышева и установлением тем самым местопребывания городской власти.

Ранее еще одно трехэтажное жилище Строгоновых в Москве долгое время стояло близ Котельнической слободы на Швивой горке, — одном из семи холмов великого города (высота примерно 145 м), близ впадения Яузы в Москву-реку, возвышаясь над обывательской застройкой. Название Швивая возникло в середине XIX века вместо неблагозвучного «Вшивая». Связано оно с существовавшими здесь в старину многочисленными цирюльнями вокруг бань на Яузе или от живших здесь швей и портных. Надо отметить, что на Строгоновых действительно работало много золотошвей. По другой версии, название происходит от древнерусского наименования покрывавшего холм терния — «ушь».

Итак, довольно долго строгоновский дом был первым, по крайней мере, по своему положению. Огромное строение, очень условно изображенное на гравюрной панораме П. Пикарта 1707 года, задавало тон. Именно здесь прошло несколько петровских ассамблей.



Исполненная в начале XVIII в. гравюра голландского художника П. Пикарта показывает, что первый дом Строгоновых в Москве доминировал над окружающей местностью, хотя она и не принадлежала его обитателям



Портрет именитого человека Т.Д. Строгонова, выполненный Р. Никитиным. На кафтане миниатюрный портрет Петра Великого — драгоценная награда


28 ноября 1718 года царь подписал указ о проведении особых собраний благородных особ — ассамблей. Первая ассамблея, несколько напоминавшая по своим целям современные «презентации», состоялась 4 декабря того же года. Праздники в доме Строгоновых, прошедшие 6 марта и 7 апреля 1722 года и совпадавшие с датой получения титула барона, посетил герцог Голштинский Карл Фридрих. Благодаря записям его придворного Фридриха фон Берхгольца, выступавшего в качестве западного «эксперта», мы имеем возможность кое-что узнать об обстановке дома. Хозяином его, на взгляд иностранца, был Александр Григорьевич.

Не скрывая своего восхищения, Берхгольц писал: «Здесь все было чрезвычайно мило и хорошо, потому что Строгонов очень богат и умеет жить… Он живет здесь в большом каменном дворце, стоящем на горе, и оттуда такой чудный вид, какого не имеет ни один дом в Москве. В комнате, где танцевали, был устроен буфет, наполненный прекрасным хрусталем и дорогою серебряною посудою, и стоял большой стол, уставленный по здешнему обычаю холодными кушаньями. Но в другой комнате находился еще стол, убранный истинно по-царски и с таким вкусом, какого я здесь и не воображал; все жило и улыбалось на нем своею красотою, необыкновенным порядком и великолепием. По средине его стоял огромный серебряный и великолепной работы поднос (plat de menage) с разного рода сластями. Холодные кушанья, приготовленные, как говорили, живущим в доме немецким поваром, были очень аппетитны, но особенно жаркое, не имевшее той деревянности, которою оно отличается здесь везде, где его только подают. Одним словом, я не мог наглядеться на все это. Весь стол был уставлен фарфоровыми тарелками, лучше которых мне никогда и нигде не случалось видеть».[3] Надо думать, что в доме Строгоновых было большое собрание серебра, начало его формированию положил Григорий Дмитриевич. Некоторые из принадлежавших ему предметов, изготовленные в Голландии, хранятся ныне в Оружейной палате Кремля.



Портрет Марии Яковлевны, супруги именитого человека Григория Дмитриевича, исполнен при жизни мужа и царя Петра. Наградной миниатюрный портрет Петра I приколот к платью Строгоновой


Упомянутый выше герцог Голштинский привез с собой в Россию двенадцать хорошо обученных немецких музыкантов, игравших на клавесине, скрипках, виолончели, контрабасе, гобое, флейтах, валторнах, барабанах и литаврах. Оркестр, которым руководил Иоганн Пауль Гюбнер (1696–1759), выступал при дворе один раз в неделю в период Северной войны. В 1721 году во время празднования Ништадского мира перед апартаментами герцога построили арку, на ее галерее оркестр музицировал для всего города в течение трех дней. С тех пор многие стали учиться играть на новых инструментах. В частности, барон Александр Григорьевич проявил способности к виолончели. Кроме того, он завел у себя собственную труппу музыкантов, состоящую из восьми человек.[4] Наконец, на одной из своих вечеринок он «угощал гостей пением и игрой девиц на 20 арфах».[5] Все это позволило Я. Штелину написать: «Дом Строгоновых звучал музыкой». Теперь спустя два с половиной века мы можем констатировать, что музыка звучала во всех их жилищах.

Кроме того, в доме Александра Григорьевича по традиции, заложенной Аникой Федоровичем, находилась прекрасная библиотека.

Неподалеку от дома на Швивой горке стоит сохранившийся до наших дней храм Св. Николая Чудотворца в Котельниках. Первая деревянная церковь появилась на этом месте еще в 1625 году, каменная — в 1657 году, затем она многократно перестраивалась. Примерно полвека, начиная с 1715 года, времени кончины именитого человека Григория Дмитриевича, при ней находилась усыпальница Строгоновых. Здесь в 1733 году похоронили баронессу Марию Яковлевну.

Ставшая первой статс-дамой российского императорского двора, на мой взгляд, именно она долгое время обладала решающим голосом в семье, которая до ее смерти являла собой единое юридическое лицо (первый «строгоновский матриархат»). Согласно петровскому указу о майорате, в случае деления все доставалось старшему сыну, в данном случае Александру. Надо думать, не только по праву первородства, но и по интеллектуальному развитию он являлся лидером среди братьев, но это лидерство имело неформальный характер.

Кончина баронессы Строгоновой в 1733 году сняла препятствие для раздела семейного имущества. Еще ранее, в 1731 году, дворянству удалось добиться отмены указа о майорате. В 1740 году братья Строгоновы поделили наследство в равных частях.

Александру достался дом на Швивой горке, а также село со странным двойным названием Мельница (Влахернское).

Первая мельница (Кузьминская), принадлежавшая подмосковному Николо-Угрешскому монастырю, предположительно, была поставлена на реке Голедянке еще на рубеже XVI и XVII веков. В Смутное время ее сожгли, впоследствии восстановили. После передачи ее и соседних пустошей Г.Д. Строгонову в 1702 году за образовавшимся имением закрепилось название «Мельница» по почти единственному находившемуся на его территории сооружению. Другим его названием стало собственное наименование мельницы — Кузьминка (Кузьминская), со временем трансформировавшееся в форму «Кузьминки». Между 1716 и 1720 годами во владении возвели деревянную церковь, освященную в честь Влахернской иконы Божией Матери.



Несколько загадочный портрет барона А.Г. Строгонова. В левой руке он держит циркуль — инструмент архитектора, но в строительной деятельности замечен не был


В 1653 году царю Алексею Михайловичу, из Иерусалима прислали два списка с этой иконы, считавшейся чудотворной. Один образ поместили в Успенском соборе Московского Кремля, а второй образ пожаловали за заслуги, Дмитрию Григорьевичу Строгонову, отцу первого владельца усадьбы. После строительства церкви в документах стали писать: «село Влахернское, Мельница тож». Первый деревянный храм сгорел, его восстановили, а во второй половине XVIII века заменили каменным.

Здесь на Мельнице барон А.Г. Строгонов в 1724 году дважды принимал Петра Великого.

В 1757 году имение в 518 десятин земли вошло в приданое баронессы Анны Александровны Строгоновой, вышедшей замуж за князя М.М. Голицына (1731–1804), и с тех пор стало принадлежать князьям Голицыным. В отличие от храма, господские дома Кузьминок всегда оставались деревянными. Первый из них, сооруженный именитым человеком Григорием Дмитриевичем, впоследствии из-за ветхости заменили на другой (сгорел в 1916 г.).

Барон Николай Григорьевич получил при разделе загородный дом близ Донского монастыря. Также он владел домом в Газетном (Строгоновском) переулке, упомянутом выше.



Портрет «строгоновского бунтаря» — барона С.Г. Строгонова исполнил И. Никитин в 1726 г. Других изображений этого человека нет



Современный вид палат Строгоновых на берегу Камы в Новом Усолье. Положение жилого этажа и высокое крыльцо указывают на весенние разливы реки


Наконец, барону Сергею Григорьевичу с 1740 года принадлежало загородное место близ Андроньева монастыря, а также в самом городе — Китайский дом, как Строгоновы, вероятно, называли то родовое гнездо, что располагалось поблизости от древней каменной церкви во имя Грузинской Божией Матери. Она была построена в 1628 году и находится в Грузинском переулке, который спускается по склону возвышенности от Ипатьевского переулка к Китайской стене. Некогда по своему престолу она называлась «во имя св. Живоначальной Троицы, что в Никитниках», а еще ранее — «Никитскою», или «св. мученика Никиты на Глинищах». Холм так назывался из-за состава почвы, содержащей красную глину.

Около 1742 года, то есть двадцать лет спустя после получения титула, именно барон Сергей Строгонов, не порывая еще окончательно связей с Москвой и ее окрестностями, в частности с любимым Давыдковым, где он охотился, переехал в новую столицу Российской империи — Санкт-Петербург и, не подозревая еще о важности своего шага, открыл тем самым новую и, пожалуй, самую яркую страницу в истории рода.

Как и для самого Петра Великого, Москва оказалась для Строгоновых местом соединения старых и новых обычаев жизни. Потребности дела не толкали их особенно двигаться вслед за престолом на север — в Петербург. В обоих городах они находились далеко от усольских варниц, где создавалось их финансовое благополучие. Единственным побудительным мотивом было честолюбие барона Сергея Григорьевича.


Глава 3
Двор амбиций

Путь к дому на Невском в известном нам виде был, с одной стороны, сложным — требовались годы и усилия разных архитекторов, с другой стороны, вроде бы довольно простым: одноэтажный дом перестроили в двухэтажный, а тот уступил место трехэтажному. Еще в петровское время или, вероятно, в ближайшие годы после смерти императора на берегу реки Мойки, близ Зеленого моста и Невского проспекта, Строгоновы поставили поземные палаты — дом в девять осей и в полтора этажа с мезонином. Этот действительно неказистый домик близок по своей структуре к палатам на Каме, в Новом Усолье, сооруженным в 1726 году «тщанием» барона Сергея Григорьевича. В обоих случаях мы видим вынесенную за фасад лестницу, позволявшую попасть прямо с набережной в покои, под которыми находился цокольный этаж.

Несмотря на свою близость к Петру, Строгоновы довольно долго колебались относительно главного места своего пребывания после перевода столицы в город на Неве. Они могли жить на Васильевском острове, как светлейший князь А.Д. Меншиков, в Адмиралтейской части, куда перебрался монарх под именем корабельного мастера Петра Алексеева, или остаться жить в Москве, на Тверской или на Швивой горке.

Во второй половине 1710-х годов, то есть еще до получения титула, поблизости от Стрелки Васильевского острова, примерно там, где когда-то располагалась Таможня, а ныне Институт русской литературы (Пушкинский дом) братья Строгоновы сообща построили огромный дом с тремя жилыми и подвальным этажами. Вид его фасада сохранился в коллекции, принадлежавшей Фридриху Берхгольцу. Но жить в престижном месте, лишенном коммуникаций, купцам показалось накладным и неудобным. Поэтому они долгое время сдавали свой дом внаем, прежде чем он перестал существовать. Только с приходом на трон императрицы Елизаветы все окончательно решилось. Бароны Александр и Николай решили не покидать древней столицы. Более честолюбивый, чем они, барон Сергей решил обосноваться в Петербурге и приобрел в 1742 году на нечетной стороне Невского проспекта второй дом — недостроенное строение придворного портного Иоганна Неймана. Тот также имел два жилища, причем второе располагалось по диагонали на другой стороне пересечения реки и проспекта.

Относительно дома на четной стороне проспекта Нейман имел следующее предписание: «…понеже оное место наугольное и находится к самой знатной и большой проезжей улице, того ради все то место застроить пристойно, отчего и вящая имеет быть красота…»[6] Хотя в упомянутом документе идет речь не о будущем Строгоновском доме, а о втором здании придворного портного (перестроенном в XIX в. для купца К.Б. Котомина), очевидно, тем не менее, что приведенные слова касались обоих строений. Проекты обоих зданий для И. Неймана приписывают архитектору Михаилу Земцову, тот сам жил в подобном жилище, расположенном на Невском проспекте напротив Большого Гостиного двора, что в двух кварталах от Строгоновского дома.



Вид на Петербург с Триумфальных ворот, стоявших на Невском проспекте. Справа за Зеленым мостом через Мойку видна часть земцовского дома Строгоновых и так называемые «поземные палаты»



Проект соединенных галерей двух типовых домов на Невском проспекте, ставших собственностью барона С.Г. Строгонова


Стоявший в непосредственной близости от «поземных палат» и затмив их, новый дом Строгонова превратился в новую, более представительную часть усадьбы, которая еще мало походила на европейские резиденции аристократии. Основное здание состояло из двух строений, соединенных длинной 18-метровой галереей. Каждое из них имело фасад по Невскому проспекту протяженностью по 12,5 саженей (25 м). Фасад одного из домов в 10 саженей выходил на реку Мойку. Такой дом, наверное, был бы хорош для ладивших между собой братьев, но родственники Сергея Григорьевича остались в Москве.

Не выезжая заграницу, привыкнув к тесным и темным московским палатам, Строгонов некоторое время провел в растерянности. Не зная, как строить и что строить в новом городе он оказался в соседстве с портным и поваром, чьи дома стояли рядом. Ему, камергеру императорского двора, такое положение дел не нравилось. Сергей Григорьевич, естественно, желал показать своим домом, что он человек иного полета. Однако ему требовалось время, чтобы адаптироваться к новым условиям, понять, что ему нужно вырваться из тисков типового строительства, которое было уделом людей, стоявших ниже его по социальному положению, и наконец найти подходящего архитектора.



Великолепный дом близ Стрелки Васильевского острова в полной мере, по мнению царя Петра, соответствовал достоинству Строгоновых


Достройка «неймановского дома» продлилась примерно год. В 1743 году Сергей Григорьевич, отвечая на запрос Сената по поводу количества его петербургских домов, сообщал, что возведение его жилища на Невском проспекте закончено. Возможно, внутренняя отделка продолжалась дольше — примерно до того момента, когда здание впервые посетила императрица, а это случилось только 5 февраля 1746 года. Ныне существующий фасад невского дома определенно отражает иерархическое положение его владельцев в начале 1750-х годов.

Подобно тому как от Ивана Никитина, писавшего портрет его отца, именитого человека Григория Дмитриевича, не ускользнула трудность надевания парика на престарелого дельца, так и в этом случае этажи Франческо Растрелли, «нахлобученные» на старую структуру, демонстрируют неловкость на паркете Сергея Григорьевича — купеческого сына, превратившегося в аристократа. «Колонны, в разрезе со всеми ордерами, вытянуты почти до безобразия, окна второго этажа слишком тесно поставлены и слишком велики по отношению к нижнему этажу, все детали имеют что-то вычурное, даже слишком вычурное.

Строгановский дом имеет свою физиономию, и эта физиономия чуть-чуть корчит гримасу», — так описал ситуацию о первоначальным облике дома А.Н. Бенуа.[7]

Известный историк искусства не подозревал о сложной истории здания, в частности, не имел сведений о навязанной Ф.Б. Растрелли перестройке старого дома, в результате чего и появились странности, называемые А.Н. Бенуа гримасой.



Большой, или главный, фасад дома на Невском проспекте. Центральная часть подчеркнута колоннами. Они поддерживают фронтон с гербом. Внизу — ворота, открываемые для желанных гостей


Фасад Строгоновского дома нарисовал Франческо Растрелли в пышной архитектуре итальянской манеры, как об этой работе сказано в его реляции императрице Екатерине II. Стены безмолвствуют, но мы знаем, что господин барон Сергей Григорьевич, подражая обожаемой монархине, а также исходя из собственных представлений об экономии и традиции, желал иметь модное произведение с максимальным использованием старых стен. Подобные переделки повсеместно встречаются в разные эпохи истории архитектуры, особенно в моменты утверждения новых стилей. Растрелли следовало соединить в единое целое разновеликие постройки. Идея об этом окончательно овладела Строгоновым весной 1752 года. Осень и последующую зиму, не пригодные для строительных работ, итальянский архитектор, вероятно, посвятил обмерам и составлению проекта.

Чертежи были готовы к весне 1753 года. Угловой и неправильный по форме участок предполагал два фасада, которые прикрывали бы двор от посторонних глаз. Два фасада, большой и малый, Растрелли нарисовал, остроумно отразив в них, да и в структуре дома тоже, семейную ситуацию: ведь владельцев было двое — старый барон, Сергей Григорьевич, и молодой — Александр Сергеевич. Первый из них по статусу владел более внушительным северным корпусом, выходящим окнами на Невский проспект. Здесь на месте прежней галереи архитектор устроил потрясающий по своей пластической мощи аванкорпус (ризалит) — выдвинутую за пределы основного объема часть здания, трактованную им в данном случае как огромный и великолепный пьедестал для герба рода Строгоновых.



Герб рода Строгоновых на фронтоне дома на Невском проспекте. Щит поддерживают два соболя. В его правой части медвежья голова. В левой — беличий мех. Все три элемента указывают на Сибирь. Разделяет части волнистая перевязь (река) с наконечниками стрел. Наверху баронская корона


На этом участке здание довольно нагло, нарушая, хотя и незначительно, красную линию квартала, вырывается вперед, желая продемонстрировать всем и каждому социальный успех бывших торговцев. Максимальное отступление от старого фасада составляет всего два метра. Но и этого архитектору оказалось достаточно для установки на уровне второго и третьего этажей десять колонн, подчеркивающих главный композиционный центр всего здания. Они, закрыв четыре прежних окна, были разбиты на четыре группы (по формуле 2-3-3-2), каждая из которых поддерживалась атлантами и украшалась аллегорическими скульптурами известных к тому времени частей света — Европы, Азии, Африки и Америки (в своем описании здания Растрелли назвал эти фигуры колоссальными, и они действительно были большими, достигая высоты примерно трех метров). Так Строгонов хвастливо символизировал распространение своего дела. Колонны поддерживают разорванный полукруглый фронтон, на скатах которого располагались, очевидно, морские божества.

На фронтонах обоих корпусов установлены гипсовые гербы рода, увенчанные баронской короной. Герб, разделенный на две части волнистой перевязью со стрелами, в правой верхней части имеет медвежью голову. Внизу — беличий мех. Этот элемент и стрелы, а также два соболя, поддерживающие герб, указывают на присоединение Сибири к российскому царству, ставшее возможным благодаря Строгоновым.

Замысел архитектора состоял в том, чтобы пять крайних осей с каждой стороны фасада, обращенного на Невский проспект, трактовать в качестве самостоятельных, насколько возможно независимых от основного объема здания, частей ансамбля, копирующих, хотя и в сокращенном виде, композицию аванкорпуса. Центральная часть этих флигелей выделена из массива здания благодаря незначительной прикладке к прежнему фасаду — ризалиту с балконом. Ее отмечают пилястры, которые завершаются полукруглым подъемом антаблемента. Здесь вполне могли быть помещены дополнительные входы в дом в случае необходимости, как и случилось впоследствии. Если абстрагироваться от барочной декорации и погрешностей из-за наложения ордерной декорации на старую разбивку окон, получился вполне классический, палладианский фасад.



Полицейский (Зеленый) мост через реку Мойку и «малый фасад» дома Строгоновых. Пять центральных осей второго и третьего этажей скрывают Большой зал — главное помещение здания


Попробуем теперь «прочитать» этот фасад с точки зрения сочетания внешнего и внутреннего убранств здания. По логике в центре, за аванкорпусом северного корпуса, обязан существовать Большой зал с пропорциями 18x9x9 метров и плафон с прославлением династии владельцев. «Восточный флигель», где в настоящее время находится Минеральный кабинет, безусловно, идеально подходил для устройства домовой церкви. Хотя часто приходится сталкиваться с мнением, что ее размещение там предусмотрел Растрелли, этому нет абсолютно никаких доказательств. И только зал в «западном флигеле» — имеющая точно пять осей Зеркальная галерея — был сделан в точности с намеченной программой.

Круглых, «корабельных», окон на фасаде дома три и все они находятся в аванкорпусе, как будто напоминая таким своеобразным образом о приморском расположении Петербурга и о богатстве, которым он обязан водной стихии. Кстати, и львиная морда над воротами помещена в раковину, а отсюда этот забавный элемент распространился по всему фасаду, заняв, в уменьшенном виде, место в каждом сандрике окна парадного этажа. Лев в раковине есть и в полукруге антаблемента (здесь он исполнен в увеличенном, по сравнению с надвратной композицией, виде).

Западный корпус — «дом Александра». Его фасад в полтора раза короче, разумеется, скромнее и проще: под портиком в пять осей протяженный балкон, который первоначально поддерживался атлантами, исполненными, вероятно, тем же скульптором, что сделал фигуры для Большого зала. Он расположен точно за портиком и имеет параметры 13,5x9x9 метров.

Пока Растрелли обдумывал сложный заказ, Александр Строгонов в сопровождении другого барона Теодора-Анри де Чуди (персона из множества авантюристов, искавших счастья в России XVIII в.) в декабре того же 1752 года отправился в Москву. Поселился он, можно предположить, в доме на Мясницкой улице (по современной нумерации это дом № 24) близ прежнего владения А.Д. Меншикова, знаменитого существующим до сих пор храмом Архангела Гавриила. Занятый, согласно документам, одним из Строгоновых (Сергеем?), дом прежде принадлежал В.А. Лопухину, генерал-аншефу, погибшему в Семилетнюю войну.

Место дома было выгодным. Императрица часто ездила по этой улице в Кремль из своих подмосковных сел и могла заглянуть в гости к богатым и гостеприимным подданным. Здесь же на Мясницкой улице у Земляных ворот в 1742 году в честь коронации Елизаветы Петровны купечество возвело Триумфальные ворота. Только по сохранившемуся плану мы можем представить облик строения. По красной линии улицы стояли палаты, за ними — сад с большим прудом, на берегу которого находилась беседка. Двор окружала каменная ограда с воротами по переулкам и по улице. Внутри его располагались людские покои и службы.

Чуди — француз и масон, став по семейной традиции советником парламента в Меце, затем отправился скитаться. В 1751 году оказался в Неаполе, где председательствовал на заседаниях масонской ложи, основанной принцем ди Сан-Северо, будущим другом Александра Строгонова. В Италии француз выказал нрав вспыльчивый, но отходчивый. Поссорившись с одним из «братьев», который разбил ему нос, Чуди тем не менее отказался драться на дуэли.

В следующем 1752 году наш герой под псевдонимом «le chevalier de Lussy» (шевалье де Люсси) сочинил ответ антимасонской булле Папы, после чего оказался в тюрьме, откуда сбежал. Затем Чуди переехал в Голландию, где продолжал работать над масонскими сочинениями, а затем осенью 1752 года прибыл в Россию. В октябре Александр Строгонов сделал особую французскую приписку в своем посланию к отцу, в которой передал множество приветов шевалье де Люсси. Этот факт вызывает предположение о возможной их встрече где-то в Европе и о рекомендации, полученной французом, занявшим, вероятно, у С.Г. Строгонова место секретаря по иностранной переписке. По возвращении барона в столицу, Люсси, тративший на свои занятия от силы два часа в день, начал исполнять ту же работу у И.И. Шувалова — своего главного покровителя при российском дворе.

Известно, что в Москве барона С.Г. Строгонова неоднократно посещала императрица, в частности, в сентябре 1753 года в течение трех дней она праздновала в его доме именины радушного хозяина. В награду за гостеприимство Елизавета Петровна пожаловала камергеру золотую табакерку и «перстень лаловый с бриллиантами». Прагматичный хозяин оценил рубин (именно его в старину называли лалом) в 1000 рублей. Здесь, в древней столице, а не в Петербурге, как долго и ошибочно думали, в марте того же года остановился архитектор Франческо Растрелли, доставивший барону Сергею Григорьевичу чертежи его нового петербургского дома. Чертеж с видом фасада немедленно отправили сыну за границу, для «апробации». Несмотря на юный возраст, Александр был вовлечен в строительство, усиленно занимаясь в Европе его внутренним наполнением (включая даже создание придворного оркестра Строгоновых).



Барон Александр Сергеевич с особым пиететом подписывал письма, адресованные отцу


Время свидания заказчика и архитектора не было случайным. До начала строительного сезона, который итальянец собирался открыть в апреле, оставались считанные дни, и Растрелли торопился обсудить и согласовать последние детали. В мае-июне барон Александр неоднократно посылал приветы архитектору, тот определенно в то время уже начал свою работу. Как свидетельствует историк города А.И. Богданов, стройка началась с разбора «поземных палат». Именно этот факт позволяет предположить, что они принадлежали Строгоновым, хотя, разумеется, палаты можно было и купить для увеличения участка. Другим доказательством является странный пиетет, проявленный к «домику». Полного уничтожения первого жилища, судя по всему, не произошло, за исключением угловой части.

В существующем здании есть интерьер с лотковым сводом и особыми, меньшими по размеру окнами. Весьма возможно, что это — фрагмент самого архаичного здания на участке, принадлежавшем Строгоновым ранее 1753 года. Сохранилась также креповка на дворовом фасаде западного корпуса в месте соединения поземных палат и земцовского дома. В более значительной степени Растрелли сохранил дом, который барон С.Г. Строгонов в 1742 году приобрел у придворного портного И. Неймана. Едва ли не полностью тот оказался включенным в новое строение, причем, судя по всему, до изменения декораций интерьеров дело еще не дошло.

Сведения конторы солепромышленников, выделившей в 1753–1754 годы на строительство 19 254 рубля 36,5 копейки, и результаты подсчетов, согласно которым именно два года необходимо для выкладывания 213 рядов кирпичей, заставили пренебречь всеми другими источниками и принять (в настоящий момент) указанный промежуток в качестве периода, когда Растрелли исполнил основные работы по возведению Строгоновского дома. 16 июня 1754 года подписывается указ о строительстве императорского Зимнего дворца и отвлечениям придворного зодчего был положен конец. В таком случае праздник, данный бароном Сергеем Григорьевичем 25 октября того же года (о нем еще будет сказано), является достаточно точным указанием на официальный финал перестройки, длившейся, конечно, еще довольно долго. Вообще дом в приблизительном виде пришел к тому виду, что предполагал зодчий, лишь почти столетие спустя.



Гравюра П. де Сент-Илера дает представление об архитектурных особенностях двора дома Строгоновых в 1750-е гг., До возведения восточного и южного корпусов здесь находилась загадочная полукруглая стена. Справа — соседский двор.


Амбициозный владелец пригласил амбициозного архитектора, которым без сомнения был Ф.Б. Растрелли. Придворный зодчий императрицы Елизаветы Петровны значительно увеличил заложенные в начале XVIII века резиденции российского двора, придав им черты великолепия. То же он проделал с владением барона С.Г. Строгонова. Оно получилось своеобразным по причине особенности решения парадного двора, предназначенного для встречи гостей, — cour de honner (курдонера).

Двор этот сохранился. Правда, его облик претерпел серьезные изменения со времен Сергея Григорьевича. На месте нынешнего южного корпуса (его сделали почти в полном соответствии со «стилем Растрелли», хотя и на целое столетие позже) итальянский зодчий возвел одноэтажную галерею, которая вела в кухню. Расположенная подальше от парадных покоев в юго-западном углу участка она соседствовала с большим ледником, спрятанным, как и кухня, за полукруглой стеной. Это была оригинальная архитектурная кулиса с многочисленными колоннами, с семью нишами для скульптур, с балюстрадой с вазами наверху. Она имела два разрыва, позволявших, в случае надобности, проходить к весьма скромному лакейскому корпусу. В центре на небольшом возвышении хозяин дома предполагал встречать гостей.

Оформление двора, как представляется, связано с весьма древней традицией приема клиентов римскими патрициями в так называемых домах-базиликах. Опорная точка в этих рассуждениях — венский дворец семьи Траузон, имевший такой двор. Свое очарование двор невского дома сохраняет, но его значение как места почетной встречи гостей было окончательно перечеркнуто на рубеже XVIII и XIX веков, когда желание «придать дому демократические черты» привело Строгоновых к решению устроить вход в дом непосредственно с Невского проспекта.



План первого этажа (нижнего апартамента). Часть проекта невского дома, составленного Ф.Б. Растрелли к весне 1753 г. В левом верхнем углу комплекс кухни. Посередине западного корпуса — парадный вестибюль


Дом, построенный по заказу Сергея Григорьевича Строгонова на Невском проспекте в Петербурге, получился своеобразным. Несмотря на открытый с первого взгляда облик — большие окна и расположение в городской среде, — он сохранил в себе, по крайней мере, один элемент средневекового сооружения феодала (замка) — закрытый почетный двор. Избранный для фасада стиль барокко предусматривает легкость и прозрачность. Архитектор действительно устроил проход, вовлекающий, казалось бы, прохожего внутрь обустроенного двора. Но попасть в него можно было только в карете. Пропустив ее, дубовые ворота наглухо закрывались. Владелец, занимавшийся торговыми операциями, пытался скрыть свою жизнь от глаз посторонних. Лишенный внутренней свободы он был еще не готов к открытой общественной жизни.


Глава 4
Картина как программа жизни

И мой великолепный дом

Храм будет роскоши для всех, кто мне любезен

Иль властию своей полезен.

Так, вслед за купчиной Альнаскаром, героем сказки И.И. Дмитриева «Воздушные башни», мог сказать Сергей Григорьевич Строгонов. Внутренние покои его дома очень долго совершенствовались, прежде чем застыли в своем окончательном виде, отражающем историю смены поколений владельцев. Изначально они выглядели не менее амбициозно, чем фасад. Первые гости увидели залы, как уже упоминалось, 25 октября 1754 года. В тот день барон Сергей Григорьевич, желая угодить Двору, дал великолепный бал для иностранного купечества по случаю рождения наследника престола — великого князя Павла Петровича. Одновременно праздник стал представлением Петербургу и Европе нового дома. Посещавшие барона Строгонова в первый раз едва ли могли заподозрить переделку, особенно в том случае, если хозяин не открывал двери в старые, земцовские, комнаты. Благодаря сведениям «Санкт-Петербургских ведомостей», разнесенных изданиями других стран, вся Европа узнала, что новый дом в Петербурге принимал полтысячи гостей, которые «в большей зале танцевали при изрядной музыке; а в прочих покоях во всю ночь [были] подчиваны дорогими напитками, фруктами и конфектами в великом довольстве».

Хотя эпоха императрицы Елизаветы Петровны известна многолюдными собраниями, начинавшимися, как правило, поздно ночью, все же корреспондент, в угоду хозяину, явно преувеличил число иностранных купцов, что побывали в тот день в доме у Зеленого моста. Так, Большой зал, его можно видеть и сейчас, не может принять более 100 гостей. Его площадь всего 122 квадратных метра. Зеркальная галерея, второй вместительный интерьер здания в ту эпоху, имеет площадь еще меньше — 78. Другие залы были еще меньше — примерно по 30–40 квадратных метров.

Большой зал, традиция создания и оформления интерьеров которого восходит к итальянскому ренессансу, был призван придать дому барона Сергея Григорьевича характер общественного здания. Действительно, в 1760–1770-х годах это помещение иногда использовалось для проведения «государственных мероприятий» — увеселений и концертов, оставив Зеркальной галерее, видимо, функцию Столовой.

Франческо Растрелли — итальянца, через Францию оказавшегося в России, часто называют создателем Строгоновского дома. Это верно, но лишь с тремя существенными дополнениями. Во-первых, этот архитектор в значительной степени пользовался плодами трудов предшественников.

Во-вторых, свои возможности Растрелли не реализовал полностью. Желание иметь четыре здания равного размера по периметру воплощалось довольно долго, но все же осталось в качестве наследства следующим поколениям зодчих.



Большой зал невского дома. 1920-е гг. Дом-музей превратился в музей-дом. В интерьер перенесли скульптуры из Картинной галереи, на восточной стене повесили портрет графа Александра Сергеевича кисти А. Варнека. Все остальные детали оставались неизменными с начала 1790-х гг., за исключением паркета, уложенного в 1850-е гг.


Наконец, в-третьих, очевидно, что в первоначальный замысел постоянно вносились коррективы. Это могло быть результатом разногласий Строгонова и Растрелли, последнего «погубила» архитектурная мода, быстро менявшаяся в 1750-е годы, хотя он все же внес свой вклад в приближение Петербурга к Парижу, что соотносилось с всеобщим увлечением Францией в России XVIII века.

Город на Сене притягивал к себе взоры россиян еще со времен Петра Великого, но только по примеру фаворита императора И.И. Шувалова подражание лучшим парижским домам превратилось в манию, поскольку французский этикет окончательно завоевал российский двор. Следует заметить, что первоначально заказчики удовлетворялись лишь некоторыми компонентами. Именно в этот период, по словам Я. Штелина, в Петербурге «не осталось более ни одного знатного дома, не меблированного в новейшем французском вкусе».

Великолепная французская мебель появилась и в Строгоновском доме, его Ф.Б. Растрелли спроектировал как палладианский дом с барочной декорацией. Можно усмотреть лишь одну явную ссылку к Франции, точнее, к Версалю. Мастер пишет о примыкающей к Большому залу зеркальной галерее, украшенной позолоченной скульптурой, да и то пропорции зала — длина 13,6 метра и ширина 7,9 метра — не дают основания считать его галереей в точном значении слова.

Андреа Палладио, классик европейской архитектуры, писал: «Комнаты должны располагаться по обе стороны передней и зала; при этом необходимо, чтобы комнаты правой стороны соответствовали и были равны комнатам слева». По центру западного корпуса зодчий наметил парадный вход в здание, он вел в довольно обширный и украшенный статуями в нишах вестибюль (говоря по-русски — в сени).



Пронизанная светом западная стена Большого зала — триумф архитектурной мысли Растрелли. Десять окон почти не оставляют места простенкам, нижняя часть которых украшена зеркалами


Из сеней можно было попасть на мраморную Парадную лестницу, служившую границей между половинами отца и сына. Как я предполагаю, отделали только вторую из них, ту, что начиналась в двух антикамерах (верхних вестибюлях), расположенных также в центре западного корпуса, но уже на втором этаже. Из них посетители после некоторого ожидания и непременных рассуждений по поводу богатства владельца, представление о котором у них уже, конечно, сложилось, проходили в Большой зал.

Про устройство подобных интерьеров великий итальянец сообщал: «Я обычно делаю так, чтобы длина зала равнялась не больше, чем двум квадратам, сторона которых равна его ширине». Это означало, что ширина интерьера составляла половину его длины. Сделав высоту зала равной его ширине, зодчий добивался идеальных кубических пропорций. Именно так, например, поступал его английский последователь Иниго Джонс в чрезвычайно знаменитом Уилтон-хаус, графство Уилтоншир в юго-восточной Англии. В доме, построенном в XVII веке, до настоящего времени сохранились одинаковых пропорций залы, которые созданы последователями Палладио и носят название «Doble cube room» («Зал в два куба») и «Single cube room» («Зал в один куб»). Ребро куба каждого из них имеет те же пропорции, но это интерьер в полтора куба (высота и ширина интерьера зала равна 9 метрам, длина — 15,5 метрам). Два куба могло поместиться лишь в центре северного корпуса.



Исполненный Валерианы эскиз центральной части плафона в Большом зале дома Строгоновых. Наиболее интересная деталь — круглый в плане закрытый храм с восьмиколонным портиком


Плафон Большого зала также соответствует эпохе Палладио. Архитектурная часть плафона написана, судя по всему, Антонио Перезинотти, постоянным ассистентом Джузеппе Валериани, несомненного автора центрального изображения. На плинте колонны можно найти подпись этого итальянского мастера, который прибыл в Россию в 1743 году. Валериани работал преимущественно как живописец Императорской оперы, но не отказывался и от заказов на плафоны. На картине, написанной итальянцем для барона Строгонова, находим множество аллегорических фигур римских богов: Юпитера и Юнону, под ними Эскулапа, Геркулеса и Аполлона. Слева внизу представлены добродетели — Сила, Правосудие, Храбрость, Правда, Стойкость и Верность.

Направо — Живопись, создающая картину, История, пишущая на скрижалях, поддерживаемых Сатурном, рядом Музыка играет на флейте. Посреди обширного полотна богиня мудрости Минерва. Она изгоняет с Олимпа пороки: Медузу Горгону, Сизифа, Мидаса и гиганта. Две фигуры — юноши и сопровождающего его мужа — аллегорически представляют на великолепной картине Джузеппе Валериани двух Строгоновых — Сергея и Александра, тот кажется новым Телемахом или Киром.

Ниже Верности на холсте показан старец в латах и с книгой (на эскизе это место задумывалось несколько иным: старик толкует деве книгу). Эта часть плафона посвящалась Асклепию, не очень внятно показанному на другом конце диагонали композиции Валериани, или Гермесу. В обоих случаях как образ комплекса жизни — смерти-возрождения.

Над юным героем в воздухе завис Меркурий, покровитель путешественников, посланник богов и мастер герметических таинств. В его руке находится кадуцей — жезл с переплетенными змеями, символ преобразований и великого процесса, осуществляемого в союзе и борьбе противоположностей. Этот фрагмент дает основание предполагать, что на картине представлен персидский царь Кир Великий или Старший (? — 530 г. до н. э.).

По мнению Ксенофонта, афинского историка и писателя, жившего в V–IV веках до н. э. (430 — после 355 до н. э.), Кир был идеальным правителем, поскольку отличался смелостью, добротой и терпимостью к покоренным народам. В частности, он освободил иудеев из вавилонского плена и восстановил Иерусалим с его храмом. Именно последний факт, как мне представляется, привлек внимание французского писателя-масона Андре-Мишеля Рамзея (1686–1743), который, подобно Фенелону, был воспитателем. Рамзей использовал для своих целей «пробел» Ксенофонта. Античный писатель ничего не говорит о том периоде, когда его герою было от 16 до 40 лет. По версии Рамзея, соединившего в своей книге «Новое Киронаставление, или Путешествия Кировы» (1727 г.), как и Фенелон, античный миф со своим текстом, Кир в это время путешествовал.

В левом верхнем углу полотна показан круглый храм, стоящий на скалистой горе и напоминающий Пантеон. Перед ним портик из двух рядов колонн. Здесь находится основной содержательный элемент картины, которую можно трактовать как проповедь созидательной добродетели. В данном случае полотно обрело статус образного «завещания», ибо отцу и сыну Строгоновым не довелось вместе рассматривать созданный шедевр. Завещания, связанные с имущественными делами, теряют всякое значение спустя какое-то время. Подобный «документ» оказался применим к другим подобным обстоятельствам в истории династии, по крайней мере, его использовал Александр Сергеевич, примерив на себя тогу отца. Кроме того, задуманное Сергеем Григорьевичем деление здания на две половины также с тех пор стало традиционным.

Переведя взгляд от плафона к стенам, понимаешь, что Большой зал можно отнести к числу курьезов в искусстве. В отличие от хрестоматийных (и современных дому Сергея Григорьевича) образцов барокко, например Большого зала Палаццо Лабиа в Венеции, расписанном Дж. Тьеполо, картина не согласована со стенами, оформленными лепным узором в стиле моднейшего рококо. Хотя следовало далее написать колонны. Приходится думать, что Растрелли на это согласился, ибо в Реляции об отделке зала он пишет следующим образом: «Ornee d’ouvrage en stuc» («Декорирована композицией в гипсе»), то есть так, как мы видим в настоящее время.



Восточная стена Большого зала — свидетельство разногласий между заказчиком и зодчим, кариатиды готовы, а балкона нет


Как будто предчувствуя что-то в своей судьбе, барон Сергей Григорьевич торопился завершить стройку. Занявшись в первую очередь апартаментами наследника, он отложил до времени обновление своих комнат и полноценное завершение восточного и южного корпусов. В результате «смысловой» центр здания переместился в изначально второстепенный западный корпус, а плафон с храмом превратился в главный содержательный элемент. Созданные два корпуса создавали иллюзию большого дома, с которым на Невском проспекте могли соперничать только дворцы Ивана Шувалова и Алексея Разумовского — фаворитов императрицы.


Глава 5
Путешествие строгоновского Телемаха

Династия владельцев невского дома отличалась широким кругозором. Новые возможности для его формирования открылись в XVIII веке благодаря путешествиям, в деле которых Строгоновы задавали тон прочим. В мае 1752 года барон Александр Сергеевич первым отправился в европейскую поездку. Ее целью было расширение общих знаний о западном мироустройстве, овладение иностранными языками, прежде всего, французским, ознакомление с курьезами природы и произведениями художеств. Барона сопровождал крепостной живописец Матвей Печенев, тому предстояло фиксировать главные события поездки. В конце июня младший Строгонов прибыл в Данциг, входивший в прусское владение. Здесь его поразила находившаяся в Мариацком костеле знаменитая картина «Страшный суд», считавшаяся тогда работой Ван Эйка, а впоследствии признанная произведением Ханса Мемлинга.

В середине июля Александр Сергеевич оказался в Берлине, где нанес визит фельдмаршалу Джеймсу Кейту (1696–1758) — шотландцу и активному участнику масонского движения, в 1720–1748 годах находившемуся на службе в России, где он успел стать первым подполковником лейб-гвардии Измайловского полка, первым военным инспектором русской армии и гетманом Малороссии. Не исключено, что Строгоновы водили знакомство с Кейтом через испанского посла Лирия, тот определенно бывал в доме у барона Сергея Григорьевича.

Следует привести пример отчетов, присылаемых юным бароном отцу, чтобы увидеть, какая необыкновенная вереница резиденций предстала перед ним воочию, а не из увражей, пролистываемых отцом. Так Александр Сергеевич писал о Касселе: «Оный город, хотя мал, однако наполнен курьезностями… в сад Ланграфский ездил, называемый Вейсенстеен, в котором каскад очень за первый в Европе почитается вышиною и множеством вод. Вверху башня наподобие старинного идолского капища, а на оном статуя Геркулесова в 60 футов вышиною».[8]

Незаконченный дворец Геркулеса строился на Karlsberg (горе Карла) итальянским архитектором Дж. Ф. Гуерниеро по инициативе ландграфа Карла Гессен-Кассельского. Это был результат итальянского путешествия ландграфа 1699–1700 годов, во время которого на него, в частности, большое впечатление произвела вилла Алдобрадини во Фраскати. Наверху обелиска, расположенного в центре дворца, до настоящего времени стоит реплика Геркулеса Фарнезского высотой 9,2 метра. Длина каскада составляет 250 метров. Дворец в долине был построен в конце XVIII века при ландграфе Вильгельме, когда и весь парк получил современное название Wilhelmsh?he (высота Вильгельма). Строгонов планировал оказаться в самой Италии, но прежде он должен был приготовиться к знакомству, в частности, овладеть языком этой страны. Кроме того, ему не хватало общих фундаментальных знаний, их предполагалось получить в тихой протестантской Швейцарии.



«Страшный суд» Г. Мемлинга — первое, или, по крайней мере, самое сильное из первых художественных впечатлений барона A.C. Строгонова



Портрет Д. Кейта работы А. Пэна


Проехав через Гановер, Франкфурт-на-Майне, Страсбург и Базель в октябре 1752 года, Строгонов прибыл в Женеву. В этом городе он провел два года, занимаясь в университете. Уроки там начинались с раннего утра. Например, в первый год пребывания: с 8.00 до 9.00 часов изучал историю и географию, с 10.00 до 11.00 — уроки математики, а с 12.00 до 13.00 штудировал логику. Александру прочили военную карьеру, но его увлекало искусство и странствия в качестве способа с ним знакомиться. Вероятно, поэтому во время учебы Строгонов написал по-французски два эссе о Путешествии: они показывают нам его как истинного последователя Петра Великого и как нового Анархарсиса, желающего просветить соотечественников.

Анархарсис (ок. 605–545 гг.) — знатный скиф, один из семи мудрецов, автор множества известных изречений и изобретений, в частности якоря. Побывал в Афиных, где встречался с самим Солоном, путешествовал по другим греческим городам, переняв многие обычаи. В конце XVII века в храме московского Новоспасского монастыря мастер Федор Зубов создал по сторонам лестницы, ведущей ко входу, роспись, на которой вместе с Платоном, Аристотелем, Плутархом, Солоном, Клавдием, Птоломеем, Иродионом, Гомером и мифическим Орфеем был изображен Анархарсис. Замысел художника состоял в том, чтобы представить античных философов и поэтов предшественниками христианства.

В двух эссе юный россиянин рассуждал о важности образовательных поездок по примеру Петра Великого, о необходимости тщательной подготовки и важности умения сосредоточиваться на главном. Он сравнивал вояжера с пчелой, приносящей нектар в свое жилище. Это сочинение не получило широкого распространения, но стало кодексом поведения для самого Александра Сергеевича и его потомков. Путешествия выдвинули эту ветвь династии вперед и поставили в особое положение среди аристократии.



Вид кассельского дворца на старинной гравюре



«Верх горы Везувия». Рисунок М. Печенева


Осенью 1754 года Строгонов отправился наконец в Италию. В северных городах Александр Сергеевич посетил множество кабинетов знаменитых ученых, которые, без сомнения, предлагали ему образцы экспонатов для будущего собственного хранилища редкостей. Сам он также занялся созданием художественной коллекции и впервые самостоятельно купил в Венеции картину (она принадлежала кисти Корреджо). С этого момента и до самой смерти Строгонов продолжал пополнять свое собрание, приобретя репутацию страстного и серьезного коллекционера. Первое место он отдавал картинам академического времени, то есть написанным после Рафаэля. Капитал, созданный дедом Григорием Дмитриевичем, позволял удовлетворять едва ли не все прихоти по этой части.

На юге Италии барон совершил восхождение на Везувий, осмотрел археологические раскопки Геркуланума. Вероятно, несколько изображений сделал сопровождавший барона Матвей Печенев. Два рисунка, исполненные сангиной, сохранились, и они, пожалуй, не оставляют сомнения в том, что сопровождавший Строгонова художник Матвей Печенев и некоторое время преподававший в Академии художеств Матвей Пучинов одно и то же лицо. Неизвестные нам жизненные коллизии повлияли на написании фамилии скромного живописца, которого после возвращения в Россию ждала трудная судьба.

Один рисунок, исполненный после путешествия патрона на вулкан в ночь с 27 на 28 апреля 1754 года, Строгонов назвал «Верх горы Везувия» и следующим образом объяснил в письме отцу: «Представьте себе А как вал, сочиненный из красноватого каменья, В так, как ров, наполненный выкиданными из горы каменьями и из многих мест. Из-под оного каменья идет прегустой селитерный дым и оные каменья от оного дыма пожелтели, на левой стороне, которая подписана литерой С, покрыто лавою так гладко, как застылым салом. В середине всего оного возвышается с той стороны, где литера Д, сажень на 8, а где литера Е, сажень на 10 селитерный пригорок. На оный мало смеют всходить, но, по моему счастью, там был, хотя трудно дышать от селитерного дыма. Который из большой преужасной пропасти выходит, в которую мы смотрели. Каменья туда бросали. Стук отлетающего вниз камня долго слышать можно».

В Италии Александр также подбирал музыкантов для оркестра дома на Невском проспекте. Наибольшую активность в этом деле он проявил в Неаполе. Славный Джузеппе Тартини (1692–1770), композитор и крупнейший скрипач-исполнитель своего времени ему отказал, сославшись на старость, а вот другой скрипач, Борбекла, согласился поехать в далекую Россию. Там же, в Неаполе, Строгонов подружился с одним оригинальным человеком, который столь важен для характеристики самого Александра Сергеевича, что ему следует уделить некоторое внимание.

Барон Сергей Григорьевич в июне 1755 года получил от сына следующее послание: «Я имел счастье в Неаполе сдружиться со славным принцем S. Severe. Оный мне все свои сочинения подарил и сверх того делает теперь мне картину особливым манером своей инвенции. Более 4 или 5 картин такой работы в свете нету».[9] Речь идет о том самом Раймондо ди Сан Северо (di San Severo, 1710–1771) — писателе, поэте, ученом, основателе той самой масонской ложи, где председателем в 1751 году был упоминавшийся выше барон де Чуди. Явно существовал «алхимический треугольник» Строгоновы — Чуди — Сан Северо. Итальянец учился в римской семинарии, где вскоре показал склонность к механике и другим прикладным искусствам. Еще будучи семинаристом, он создал план театра, якобы подсказанный ему во сне самим Архимедом.

Хотя Сан Северо собрал на свои деньги полк, изобрел некоторые виды оружия — легкую пушку и особенный тип ружья, но его самого военная жизнь не привлекала. В своем дворце чудак открыл типографию, где опробовал новую технику цветной печати, а также научно-экспериментальную лабораторию, где использовал «вечную лампу». Еще ученый открыл «елоидрическую живопись», привлекшую внимание Строгонова, придумал четырехколесную телегу, способную плавать.

Однажды со своей террасы король с удивлением увидел, что его придворный плавает в телеге. Швед Г.Г. Брьонсталь, бывший свидетелем события, рассказал о нем в своих знаменитых письмах королевскому библиотекарю К.К. Гюрвеллу (кстати, одно из этих посланий посвящено «гробнице Гомера», приобретенной графом Александром Сергеевичем). Будучи членом академий, Сан Северо знал греческий, арабский, арамейский и сирийский языки. Перевел и опубликовал «Новое Киронаставление, или Путешествия Кировы» Андре-Мишеля Рамзея, мотивы этой книги использовались, как я предполагаю, при сочинении плафона в Большом зале невского дома. Таков был человек, с которым подружился A.C. Строгонов, и, разумеется, это характеризует его самого.



Раймондо ди Сан Северо


Осмотрев на рубеже марта и апреля 1755 года Рим только мельком в течение двух недель, Александр Сергеевич вернулся туда в конце мая и провел в вечном городе еще более двух месяцев. Это время позволило освоиться Печеневу в мастерской П. Баттони, куда его приняли в обучение за плату в несколько шуб. Его патрон стал членом Общества аркадских пастухов, причем Строгонову было дано имя «Аристагора Пелопонесского».

После Италии Строгонов отправился во Францию, следующий по счету, но не по значению пункт своего путешествия.

В Париже Строгонов познакомился с Дезальи д’Аржинвиллем, автором «Письма об устройстве кабинета» (1727 г.) и «Краткого жизнеописания известнейших живописцев» (1745 г.). Эта встреча имела решающее значение для формирования личности A.C. Строгонова как коллекционера. В течение нескольких месяцев он пополнял не только собрание живописи, но и курьезностей.

По дороге во Францию, благодаря причудливости маршрута, у барона Александра Сергеевича появилась возможность вновь посетить Женеву — город, где он провел два года, и Строгонов, отложив свои серьезность, экономность и рационализм, воспользовался этим шансом. В письме к отцу он объяснил неординарный поступок довольно просто: «Будучи столь близко от Женевы захотелось мне еще раз видеть и проститься (может быть, последний раз) со всеми теми друзьями, которых здесь имею». Однако сентиментальный визит, который не должен был оставить большого следа, подарил барону встречу с Вольтером — философом, чьи труды самым серьезным образом влияли на умы по всей Европе.

В частности, в России за деятельностью и даже перемещениями знаменитой персоны пристально следили. В 1745 году, когда он впервые предложил российскому престолу написать историю Петра Великого (М.П. Бестужев-Рюмин счел заказ французу непатриотичным), Вольтер поселился при дворе Людовика XV. В 1751 году, когда Кирилл Разумовский отклонил его идею совершить поездку в Россию, философ жил при дворе Фридриха II. Он оставался там до 1753 года и затем решил переселиться в Женеву, что было немедленно замечено в России. 28 января 1755 года «Санкт-Петербургские ведомости» сообщали: «Сказывают, что господин Волтер намерен в городе Женеве поселиться; и для того на реке Роне в расстоянии пушечного выстрела от Женевы купил себе изрядной хутор за 87 500 ливров».



На картине, сделанной 25 апреля 1755 г., М. Печенев показал старинное кладбище в «Елисейских полях», как было принято называть царство мертвых. «Елисейские поля» — прекрасные поля блаженных в загробном мире на берегу реки Океан, куда по окончании бренной жизни попадают любимые богами герои


Это место называлось Сатрапе St. Jeane, а философ прозвал его «Delices» («Наслаждение»). Именно там, судя по всему, произошло первое знакомство Александра Сергеевича, мнившего себя «любителем мудрости», с подлинным философом. Знаменательное событие Строгонов описал своим обычным «телеграфным» стилем, впрочем, простительным для его юного возраста: «В бытность мою в здешнем городе имел удовольствие спознаться со славным Волтером. При сем прилагаю копию одного письма, которое вышеозначенный господин де Волтер получил из Парижа. Из оного изволите усмотреть несчастливый случай, который почти в ничто превратил великий славный и богатый город Лиссабон».[10]

Речь идет об огромном землетрясении 1 ноября 1755 года, когда в День Всех Святых столица Португалии потеряла примерно 10 000 человек. Это был исключительный, хотя и не первый случай сейсмической активности в Западной Европе. В 1753 году толчки ощущались даже в Женеве. Александр Сергеевич написал оттуда отцу 13 марта: «На прошедшей неделе в пятницу по полудни в третьем часу было здесь трясение земли, которое на нашей стороне не столь чувствительно было, но на другой стороне Роны оное велико было. В церквах колокола сами собой звонили».[11] Таким образом, Строгонов почувствовал свою сопричастность к событию, кое, кстати, имело и художественное значение с точки зрения распространения моды на эффектные развалины. В парках Европы стали строить «поврежденные временем» павильоны, которые «рассказывали истории».



«Les Delices» («Наслаждение») — поместье, купленное в 1755 г. Вольтером близ Женевы и несколько месяцев спустя ставшее местом его встречи со Строгоновым


Как известно, в 1756 году Вольтер написал поэму «Лиссабонское землетрясение, или Проверка аксиомы „Все благо“», в ней он впервые поставил под сомнение благость Бога.

Эти мысли он, очевидно, и развивал перед своим российским собеседником в конце 1755 года, когда оба философа, один умудренный жизненный опытом и другой начинающий, одновременно, но каждый по-своему переживали переломный момент в мировоззрении. Вольтер тогда написал следующие строки:

Смерть каждому страшна, жизнь каждому постыла,
Средь наших дней пусть слезы нам порой
Веселье осушит беспечною рукой,
Веселье улетит, оно как тень, мгновенно;
Печаль, утрата, скорбь пребудут неизменно.
Мы в прошлом свято чтим лишь память наших бед;
Все в настоящем — скорбь, коль будущего нет,
Коль мыслящую плоть разрушит умиранье.
Все может стать благим — вот наше упованье;
Все благо и теперь — вот вымысел людской.[12]
«Лиссабонское землетрясение»

В сущности, встреча A.C. Строгонова с Вольтером была неизбежна, едва ли мог он миновать всеобщей болезни «волтеризма»: с французским мыслителем переписывался его женевский наставник Якоб Верне и веронский знакомый Сципионе Мафеи, послания ему адресовал друг отца Антиох Кантемир и «петербургский милостивец» Иван Шувалов. Можно считать несомненным, что это свидание не могло иметь иного следствия, кроме ускоренного заражения «вольтерянством», которое уже поразило многих его современников в разных концах Европы. Строгонов был не первым, но и не последним, кто искал личной встречи с затворником. Что подвигло Вольтера встретиться с молодым россиянином? Только ли шальные соляные деньги решили дело? Личная встреча Александра Сергеевича с властителем умов быстро сделала возможным тот результат, который долгое чтение сочинений могло достигнуть многими годами или вообще не достигнуть.

«Отец мой, испорченный сочинениями Вольтера, не верил в божественность Иисуса Христа; а моя мать, вышедшая замуж очень молодою и не видевшая в религии ничего кроме утомительных и часто суеверных обрядов, с жаром приняла мнения моего отца. Оба они были деистами,[13] и говорили о Господе нашем Иисусе Христе не иначе как о мудром законодателе, о христианской религии, как о прекрасном курсе нравственности, составленном для обуздания пороков народа и о святом Евангелии как о книге, наполненной чрезвычайными странностями».[14] Эти слова, написанные дочерью графа А.П. Шувалова, вполне могли бы принадлежать кому-либо из детей Александра Сергеевича.

Путешествие россиянина на Запад всегда означает пересмотр представлений о жизни, в том числе и о собственном доме. У Строгонова появилась возможность осмотреть большое число домов, как в Италии, так и во Франции, ознакомившись с новейшими веяниями европейской архитектурной и интерьерной мод. Из этих экскурсов он сделал вывод о необходимости существования Кабинета (музея) как важнейшей составной части облика своего жилища.


Глава 6
Полюбить Минерву

Богиня Минерва, богиня мудрости и покровительница искусств, стала знаком российского просвещения, связанного, прежде всего, с именем Екатерины II. В современной литературе императрицу довольно часто называли Северной Минервой.

Сюжет плафона, заказанный бароном Сергеем Григорьевичем для Большого зала апартаментов сына, оказался чрезвычайно прозорливым, ибо именно этой богине на нем принадлежит центральная роль. С.Г. Строгонов очень надеялся, что после триумфального возвращения домой Александр немедленно станет знаменитым покровителем искусств и проявит мудрость, став живым воплощением и других добродетелей, представленных на плафоне. Однако «сценарий» его жизни оказался иным и более сложным.

Барону Александру Строгонову не удалось пробыть во французской столице долее, чем те полгода, что планировалось. Приехав туда в конце марта 1756 года, он должен был покинуть Париж 23 сентября (4 октября по григорианскому стилю, которого еще придерживалась Россия) по приказанию отца, закончившего к тому времени возведение дома, нашедшего «выгодную невесту», украсившую бы новое жилище, и, наконец, встревоженного слухами о «предосудительном поведении» сына. Как будто по заданию Чуди путешественник прибыл в Гаагу, ожидая дальнейших приказаний от отца. Но посланий из Петербурга он не получал, а позднее, устных внушений «российскому Телемаху» услышать уже не довелось.

30 сентября 1756 года барон Сергей Григорьевич Строгонов скончался, прожив всего 49 лет.

Его сын вернулся в Петербург только в июле 1757 года. Именно тогда путешественник увидел наконец адресованную ему плафонную картину и, кроме того, получил написанное переводчиком Академии наук Кириаком Кондратовичем другое, открытое для образованной публики, завещание отца, которое так и называлось: «Завещание родительское господину барону Александру Сергеевичу Строгонову через питомца Кириака Кондратовича объявленное».

Приведем несколько строк из него.

Смотри, чтоб жребий мой душе твоей достался,
Я око был слепым, нога хромым, всем друг.
Для пользы же чужой отверг свой недосуг…
Старайся обращать как сыны все благие
Учения плоды на пользу всей России,
Священным музам друг во всем ты верен будь.

И благотворительность, и верность священным музам закрепились в сознании способного, но еще не возмужавшего Александра отнюдь не сразу. Первым делом, выполняя волю отца, Строгонов в феврале 1758 года женился на графине Анне — дочери вице-канцлера Михаила Ларионовича Воронцова. Этот брак совершился не по любви, а по расчету: он дал барону возможность породниться со старинным родом, приближенному ко двору императрицы Елизаветы Петровны. Более того, в мае 1761 года Александр Сергеевич сам получил титул графа священной Римской империи, став по статусу равным своей жене, урожденной графине А.М. Воронцовой.



Портрет графа Александра Сергеевича, написанный вскоре после возвращения в Россию



Портрет графини Анны Михайловны работы Луи Токе 1758 г. В ее руках — одна стрела, за спиной — целый колчан. Неизвестно, была ли она охотницей на зверей, но несколько мужских сердец разбила определенно


Многое успел совершить Александр благодаря отцу, но его семейная жизнь не сложилась. Произошло это потому, что его брак был политическим. И заключенный при одной императрице, он не «работал» при другой. В правление Екатерины II, вступившей на на престол в июне 1762 года, Воронцовы, слишком долго сохраняя верность Петру III, утратили былое положение при дворе. Строгонов же заранее показал себя сторонником «Северной Минервы», хотя из-за молодости и неопытности не слишком преуспел в получении наград за переворот. Какая-то тень недоверия пробежала между ним и монаршей особой, удостоившей своего почитателя прозвищем «Magot». Кажется, она что-то знала о его увлечениях масонством.

Разочарованный прохладным отношением государыни Александр Сергеевич уже засобирался было в Москву, а М.Л. Воронцов, прежде чем там же провести остаток дней, уехал вместе с дочерью в Италию. П.В. Бакунин меньшой, служивший, как и Строгонов, в Коллегии иностранных дел и к тому же родственник Воронцовых,[15] был глазами и ушами графини Анны в Петербурге. 10 января 1764 года он писал ей: «Господин граф Строгонов предполагает уехать в Москву в феврале, и, накануне его отъезда туда, была отправлена большая часть его вещей, в частности библиотека и редкости»,[16] но затем незадачливый царедворец передумал и остался в Петербурге.

Ровно месяц спустя, 10 февраля, Бакунин, сообщая своей корреспондентке о том, что ее муж добивается поста главного церемониймейстера двора в ранге тайного советника, также уведомил ее о перемене супруга относительно Москвы. «Господин граф» остался в столице и теперь: «Хочет предоставить свой дом господину маркизу де Боссе и в настоящее время ищет другой дом для себя <…> поскольку меньший дом не требует столь значительных трат».[17]

Из других писем Бакунина следует, что Александр Сергеевич действительно сдал дом французской миссии, возглавляемой Боссе.



Самый важный лист грамоты о графском достоинстве A.C. Строгонова. На щите графская корона. Выше ее турнирные шлемы: центральный увенчан черным орлом, левый — головой черной лисицы, правый — серебристого медведя


В январе 1767 года в Большом зале Строгоновского дома проходили выборы депутата Комиссии по составлению Нового уложения. Одним этим фактором он оправдал свое предназначение способствовать развитию общественной жизни в российской столице, заложенное Расстрелли. Заседания комиссии стали «русской диковинкой», которой потчевали иностранцев, в частности, посещение заседания обещали швейцарцам Жан-Анри Пикте и Жак-Андре Малле.

Наслышанные о Строгонове от своих соотечественников, они прибыли в Россию, конечно, не ради законодательной деятельности императрицы. Их привлекла возможность наблюдать второе в XVIII веке затмение Солнца Венерой, которое наилучшим образом можно было увидеть 23 мая 1769 года в районе Кольского полуострова. Хотя граф Александр Сергеевич живо интересовался астрономией, руководство Российской академической экспедицией возлагалось не на него, а на С.Я. Румовского (1734–1812).

Посланцы столь любимой Александром Сергеевичем страны вскоре после приезда летом 1768 года отправились осматривать его дом, в частности кабинет, создание которого было следствием первого заграничного вояжа. Однако подобную экскурсию не удалось организовать быстро. Утром 20 июня швейцарцы прибыли на Невский проспект, но смогли лишь вручить рекомендательные, вероятно, граф был занят работой в Комиссии. 24 июня путешественникам повезло больше. Они увидели гостиные, то есть, вероятно, северную часть дворца. Им показали мебель — одну из самых прекрасных в Петербурге, по мнению Пикте. Малле запомнилось прекрасное бюро, а также фарфоровые фигурки из Парижа, бюст Вольтера, несколько бронзовых антиков. Кабинет (музей) натуральной истории оказался в этот раз недоступным.



Таким представил Вольтера его соотечественник Гудон. Одно из повторений скульптурного бюста Строгонов впоследствии приобрел в свою коллекцию


Некоторой компенсацией за неполный осмотр дома оказался обед у Александра Сергеевича, состоявшийся 29 июня. Швейцарцы отправились на него в сопровождении придворного ювелира Луи Дюваля, приятеля Франсуа Пикте, и еще одного женевца, а потому, видимо, завсегдатая дома у Полицейского моста. Встреченные негром Строгонова, они отправились знакомиться с гостями. Среди самых важных посетителей Пикте в своем «Дневнике путешествия», изданном на французском языке, назвал сенатора графа Романа Ларионовича Воронцова и президента коммерц-коллегии графа Э. Миниха, к фамилиям которых было добавлено «cordon blue» («голубая лента», то есть кавалер ордена Св. Андрея Первозванного).

Малле из приглашенных запомнил венгерского графа Андре Тотта (1730 — после 1802). На личности этого посетителя, которого причисляют к сонму авантюристов, следует остановиться.

Масон и приятель Казановы приехал в Петербург в 1764 году из Парижа, где ему предстояло драться на дуэли. Он отправился на далекий север в карете супруги русского посла графини М.П. Салтыковой, урожденной Балк-Полевой, сестрой жены С.К. Нарышкина. Именно она, предоставив венгру апартаменты, ввела его в петербургское общество. Андре Тотт следующим образом был охарактеризован Жан-Батистом Россиньоль д’Анневилем, французским дипломатом в Петербурге: «Человек обходительный и одаренный, умный, острый, но с тех пор как попал в Россию, ищет одних удовольствий; он принят в лучших домах, молод, и у него нет других средств, кроме тех, что приносит жизнь в обществе, а потому он залез в долги и уехать не может, не расплатившись. На жизнь он зарабатывает игрой, к которой русские питают непреодолимую страсть».[18] Не исключено, что граф Александр Сергеевич принадлежал к этой категории людей. В конце 1768 года после начала Русско-турецкой войны Тотт получил предписание покинуть пределы Российской империи, ибо его брат служил у противника Екатерины II. Заплатил долги графа упомянутый выше Россиньоль.

Вслед за Чуди это был уже второй авантюрист, замеченный в доме Строгоновых, что характеризует, пожалуй, особым образом хозяина жилища, его репутация начинает обретать образ чудака.

После Тотта среди гостей Строгонова на обеде 29 июня 1768 года Малле упомянул мсье Шапантье (Chapentier), француза, бывшего аббата, а теперь преподавателя и автора русской грамматики, комедианта Сенепара, а также управляющего графа — своего соотечественника Риттера (Ritter). Подобное пестрое смешение публики вызвало удивление у швейцарцев, но это обычное дело в доме A.C. Строгонова, поражавшем иностранцев смешением азиатской роскоши и утонченной западной культуры (после обеда карлики подносили гостям курительные трубки).

Только 6 июля 1768 года Пикте и Малле удалось, после очередного обеда, осмотреть Кабинет Строгонова. Пикте в своих записях был краток. Он занес в дневник слово «музей», названный им прекрасным и совершенным. Малле остановился на визите более подробно. Он указал, что за столом была произнесена похвала Швейцарии и отдельно «дорогой Женеве». Действительно, не было в Петербурге другого дома, где столь часто появлялись гости из этого города. Граф сам показал сокровища.

В первой комнате были представлены минералы, кристаллы необработанные и полированные, а также драгоценные камни, среди них оникс в форме блюдца показался автору наиболее прекрасным. Он также отметил окаменевший кусок дерева, найденный в медных копях, шкаф, полный других окаменелостей — фрагментов животных и растительных. Во второй комнате — морские продукты и раковины. Третья зала представляла руды, четвертая — физические приборы: насос, электрическую машину, микроскоп. Специальная комната отводилась эстампам. Еще одна — скелетам животных — коллекции, приобретенной недавно, в 1763 году, у Карла-Фридриха Крузе, а ранее принадлежавшей его тестю, покойному голландскому лейб-медику императрицы Елизаветы Петровны Герману Бургаве (Boerhave, 1705–1753). Таким образом, собранию были отведены шесть залов Кабинета. Именно столько упоминает Георги в 1789 году в своем описании Санкт-Петербурга, сообщая, что интерьеры соединялись между собой арками.

Особая комната в доме Строгонова предназначалась библиотеке и медалям (одна из них была чеканена в Англии во времена Кромвеля).

Вернувшись к комнате животных, Малле описал поразившего его крокодила, вылупляющегося из яйца величиной с большое яблоко. Довольно странно, что гости вовсе не указали картин, которые уже имелись во множестве у графа Александра Сергеевича (по свидетельству других источников). Судя по всему, живопись их не интересовала. Следует сделать еще одно замечание: никаких указаний на собор в подборе вещей нет, что, вероятно, означает — идея его строительства еще не овладела графом. Два последующих описания Кабинета, по письменным и изобразительным источникам, показывают нам особым образом подобранные и интерпретированные предметы. Основная их часть приобреталась во время второго путешествия за границу в 1770-е годы. Именно тогда, выражаясь витиевато, путь к Минерве был проторен.

Располагался Кабинет, судя по всему, в северном корпусе, занимая пространство бывших покоев барона Сергея Григорьевича, то есть на месте современных залов Гюбера Робера, Арабесковой гостиной и Минерального кабинета.



Фрагмент лепного убранства Большого зала


Спустя две недели швейцарцы предприняли попытку ознакомиться с законодательной деятельностью «Северной Минервы». Накануне визита в Комиссию они обедали у Строгонова, договариваясь, видимо, о деталях. На этот раз граф удивил их игрой на маленьком стеклянном клавесине, привезенном неким англичанином из Парижа. Наконец, 21 июля в сопровождении Жана Антуана, библиотекаря (секретаря) графа Строгонова, путешественники отправились на заседание Комиссии, но их не допустили в зал по соображениям безопасности — в зале на этот раз присутствовала сама императрица.

Путешествие Александра Сергеевича в Европу сторицей оправдало затраченные средства. Кабинет (музей) в Строгоновском доме был создан, по крайней мере, к концу 1760-х годов. Он характеризует своего единственного владельца на тот момент любителем курьезов, и эта репутация как будто подтверждается унаследованным Александром от отца интересом к авантюристам. Но два путешествия лучше одного, и лишь следующая поездка повлияла на создание интерьеров того дома, который мы знаем. (Добавлю к теории путешествий: следует посещать страну дважды, чтобы во второй раз увидеть пропущенное ранее.)


Глава 7
Второе паломничество в Париж

Граф Александр Сергеевич Строгонов успешно провел гранд-тур в 1750-е годы. Однако в последующие годы он остро ощутил необходимость новых путешествий для дальнейшего саморазвития. Он снова отправился за границу при первой представившейся возможности, а именно в 1771 году, хотя повод для поездки оказался не самым приятным.

Из ответных писем графини Анны Михайловны Строгоновой П.В. Бакунину меньшому мы знаем, что в 1764 году она решила расширить некий дом в Санкт-Петербурге. Едва ли при жизни отца она распоряжалась отцовским жилищем, которое, к тому же, и так было чрезмерно большим для М.Л. Воронцова — человека со средствами, но не столь значительными, как у Строгоновых. Поэтому, скорее всего, речь идет о доме графа Александра Сергеевича на Невском проспекте, его она с полным правом считала собственным.

Перед отъездом за границу с отцом графиня Анна Михайловна пригласила французского архитектора Жана-Батиста Валлен-Деламота, недавно появившегося на берегах Невы, составить некий проект. Можно предположить, что она хотела создать большой восточный корпус ансамбля, возведение которого представляется логическим шагом в развитии Строгоновского дома. Дошло ли дело до чертежей, не ясно, хотя два не реализованных плана восточного корпуса 1750-х годов нам известны. Один консервировал ситуацию, сохраняя полукруг стены во дворе, другой превращал восточный корпус в многоугольное сооружение.

Ее муж, Строгонов, как мы видели, наоборот, желал сдать в аренду дом, казавшийся ему слишком большим, и нанять для собственного проживания меньшие апартаменты. Такая полярность мнений стала новой причиной для семейных споров. Ранее смерть императрицы Елизаветы Петровны, краткое царствование Петра III и «революция», произведенная его супругой, будущей императрицей Екатериной Великой, поменяли ситуацию при российском дворе. Граф A.C. Строгонов, поссорившись с Воронцовыми в результате принятия в «романовском конфликте» женской стороны, в середине 1760-х годов затеял длительный бракоразводный процесс с Анной Михайловной и у него уже тем более отпала потребность в новых залах. Не поехав в Москву, он занялся устройством загородных усадеб близ Петербурга.

Дом Строгонова на Петергофской дороге был построен в 1765 году. Он находился неподалеку от первых Нарвских ворот, перенесенных в последующие годы на свое нынешнее место, то есть южнее. Небольшое восьмиугольное в плане здание имело бельведер, позволявший наблюдать близлежащий Финский залив Балтийского моря. Территорию регулярного французского парка окружал ров и двойная изгородь, а вход в него с запада и востока «охраняли» кордегардии в виде пропилей. С юга и севера симметрично им стояли одноэтажные павильоны. Главное здание усадьбы словно парило над парком, ибо возвышалось на особом плато, поддерживаемом каменной стенкой. Попасть на парадный двор можно было только по центральной аллее, поскольку там боскеты, вторившие квадрату внутреннего пространства, словно расступались, пропуская гостей. Автором оригинальной постройки раннего классицизма мог быть французский архитектор Валлен-Деламот, которому, как уже упоминалось, возможно, предлагались работы в качестве архитектора городского дома владельца.



Один из планов первого этажа предполагал консервацию того плана строгоновского дворца, который отсылал к венскому шедевру Фишера фон Эрлаха


Цокольный этаж здания был обработан рустом, второй и третий оформляли пилястры, неглубокие филенки и цветочные гирлянды — такие, как на Эрмитаже императрицы, возведенном французом в те же годы. Над скругленными углами квадратной в плане постройки стояли декоративные композиции, а на совершенно необычном ступенчатом аттике сидел мандарин под зонтиком, как на китайском павильоне в Люневилле (Франция) или на Чайном доме в Сан-Суси. Следует заметить, что хотя «китайщина» в творениях Деламота — не столь частый «гость», как у Антонио Ринальди, она все же присутствовала в его творчестве. В середине 1760-х Деламот создал два Китайских кабинета в Большом Петергофском дворце.

Интерьеры дома, который неоднократно перестраивался, не сохранились. В одном из строгоновских альбомов я обнаружил лист с надписью на обороте «Альковъ ординарной е[го] s[иятельства г[рафа] а с с[трогонова]». Чертеж показывает очень небольшое помещение (пять аршин длина, столько же высота, а ширина — четыре; аршин, напомню, равен 71 сантиметру) с отделкой в духе Людовика XVI, чертеж можно связать с именем Деламота. К сожалению, трудно сделать окончательный вывод, ибо памятники того стиля почти не дошли до нас. Кроме того, российские собрания не располагают достаточно большим числом чертежей 1750–1760-х годов. Не исключено, что перед нами проект для Строгоновского дома на Невском проспекте, но все же скорее лист показывает интерьер загородного особняка Александра Сергеевича.



Вид Приморской дачи графа A.C. Строгонова. Гравюра П. Штелина


История Строгоновского сада на Большой Невке, то есть в противоположной, северной, стороне Петербурга, в известной степени напоминает биографию дома у Полицейского моста. Первый участок у впадения Черной речки в Большую Невку Сергей Григорьевич приобрел в 1743 году. В 1771 году был приобретен последний участок. То была мыза Мандурова, получившая свое название от финской деревни Мантарова. Трудное для русского уха название трансформировалось и распространилось на весь парк. Не позднее 1754 года барон Сергей Григорьевич обладал домом о «двух этажах с людскими покоями, анбарами, конюшнею, со всем деревянным строением и огородом с разными фруктами». Этот (или другой) дом, возведенный на месте прежнего (или на новом месте), изобразил в 1790 году Жан Балтазар де Траверсе. Оригинальное здание напоминает своим обликом Катальную горку в Ораниенбауме, возведенную Антонио Ринальди в 1762–1774 годах, что, наряду с имеющимся планом, зная о приверженности зодчих одним и тем же стилистическим приемам, позволяет датировать постройку Строгоновых примерно серединой 1760-х годов.

Дом имел нижний каменный этаж, там архитектор разместил парадные комнаты. Их расположение показывает, что гости ожидались главным образом со стороны реки. Через три двери попадали в обширную Приемную, миновав которую и повернув налево можно было оказаться сразу в Столовой. В той же части дома располагались Круглый зал и Гостиная, где в алькове помещался диван, а в правой части находились Биллиардная с овальным потолком, напоминавшим Штукатурный покой в Китайском дворце, и Буфет. Между ними располагался вестибюль с лестницей, ведущей на второй, деревянный этаж.



Небольшие размеры проектируемого помещения позволяют предполагать, что здесь представлен вид зала в доме Александра Сергеевича на Петергофской дороге. Возможно, Ж.-Б. Деламот был автором этого листа


Завершалась постройка восьмиугольным бельведером, откуда, как и из здания на Петергофской дороге, был виден залив. Таким образом, в 1760-е годы граф A.C. Строгонов обзавелся двумя модными дачами. Если мои предположения верны, то для их создания он пригласил француза Жан-Батиста Валлен-Деламота и итальянца Антонио Ринальди. Каждый из них мог поучаствовать и в реконструкции главного невского дома, но это предположение исходит только из логики превращения этих зодчих в придворных мастеров Строгонова, связанных более или прочно с семьей на протяжении известного времени. Но таких сведений нет, да и сам факт строительства ими дач окончательно не доказан.

Развода с А.М. Воронцовой Строгонов не дождался — она внезапно умерла в 1769 году. Этому событию предшествовала трагическая коллизия. В графиню Строгонову влюбился граф Н.И. Панин, забросивший службу в Коллегии иностранных дел. Узнав об этом, Александр Сергеевич, который увлекся княжной Екатериной Петровной Трубецкой, надеялся, что это ускорит решение его дела. Однако Панин, устав ждать развода Строгоновых, стал вздыхать о графин А.П. Шереметевой, которую из мести отравила тезка Анна Михайловна, но и сама не избежала той же участи. Во втором преступлении молва устами французского посла Корберона обвинила князя Петра Трубецкого. Женившись на его дочери Екатерине в том же 1769 году граф Строгонов вскоре вновь поехал в Париж, где провел 1771–1779 годы.

Это путешествие — затянувшийся на целых восемь лет медовый месяц — серьезным образом продвинуло дело создания Кабинета, как именовали тогда частный музей владельца.

Именно из Франции прибыло множество вещей, ставших непременным атрибутом невского дома. Над ним как будто довлело некое проклятие: почти беспрерывно целое столетие после его создания владелец, будь то мужчина или женщина, не имел спутника жизни.



Вид выборгской дачи графа A.C. Строгонова до перестройки ее А.Н. Воронихиным. Лист из альбома «Voyage pittoresque» (Путешествующий по России живописец), исполненного Жаном Балтазаром де ла Траверсе для графа П.А. Строгонова, насчитывавшего около 400 листов и разрозненного впоследствии


Графиня Екатерина Петровна была «характера высокого и отменно любезная. Беседа ее имела что-то особо заманчивое, она была одарена многими прелестями природы, умна, мила, приятна. Любила театр, искусство, поэзию, художество».[19] Таким образом разделяла (или делала вид) интересы мужа. Тем не менее после возвращения из Франции союз распался, причем второго развода Строгонов не затевал. Первый был слишком тягостным. Не исключено, что потеря Анны Михайловны, официального разрыва с которой граф долгое время желал, оставила настолько глубокий след в его душе, что он дал обет построить храм, возведение которого символически, посредством изображения храма на потолочном плафоне в доме-дворце, когда-то завещал ему отец. Так можно интерпретировать последующие события его жизни.

Итак, Париж 1770-х — временное пристанище российского коллекционера, который поселился на rue Richelie близ Национальной библиотеки. Минуло двадцать лет с момента первого приезда Александра Сергеевича во французскую столицу, но там по-прежнему «день мешался с ночью». Это выражение принадлежит писателю, автору «Недоросля», Д.И. Фонвизину, который в ужасе писал родственникам: «День делают ночью, а ночь днем. Игра и прекрасный пол занимают каждую минуту. Кто не подвергается всякую минуту опасности потерять свое имение и здоровье, тот называется здесь философом».[20]

Философом называли, вероятно, и графа Строгонова, который успевал участвовать в делах общества «вольных каменщиков» и добился там такого авторитета, что в 1773 году участвовал в реформировании французского масонства, а позже даже принял в одну из лож, под названием «Девять муз» Вольтера. Членами той ложи состояли многие выдающиеся художники, музыканты и литераторы — Парни, Делиль, Грез, Верне, Гудон. Там же во Франции Александр Сергеевич купил два десятка картин, преимущественно голландской и фламандской школ, «Амура-Гарпократа» Фальконе, «гробницу Гомера» (заочно) и попросил скульптора Ж.-П.-А. Тассара придать черты императрицы Екатерины II статуе Минервы, той, что граф нашел в его мастерской и немедленно купил.



Мраморная Минерва Тассара сохранилась


И холсты, и все прочие художественные покупки сыграли большую роль в формировании внутреннего мира графа Александра Сергеевича. Они были связаны с конкретными замыслами, воплощение которых не заставило себя долго ждать. Пожалуй, особенно интересной была скульптура Амура. Она представляет крылатого мальчика, пытающегося левой рукой достать стрелу из колчана. Приложив палец правой руки к губам, он как будто бы наблюдает за тем, чтобы шум не мешал его «охоте». Тем менее, чего или кого именно он опасается, остается загадочным. Возможны несколько интерпретаций жеста Амура.

В древнем Египте бог Хор изображался как ребенок сходным образом, он просто сосал свой палец. Его греческий «эквивалент» Гарпократ, изображаемый в той же позе, превратился в божество молчания и тайны. В начале XVII века жест получил новую трактовку Скрытный мальчик стал богом любви, апеллирующим к благоразумию в вопросе выбора сердечной привязанности. Любая из этих интерпретаций в сущности применима к Купидону Фальконе. Но юный бог любви может рассматриваться и ищущим жертву среди своих зрителей. В этом смысле предостережение может трактоваться как призыв к созерцанию вероятнее, нежели к молчанию. Далее мы увидим какой интерпретации придерживался Строгонов.



Г. Робер запечатлел факт совместного со Строгоновым паломничества на могилу Абеляра и Элоизы в Параклете


Именно в парижский период Александр Сергеевич познакомился с «живописцем руин» Гюбером Робером, тот на одной из картин изобразил A.C. Строгонова и себя при осмотре могилы Абеляра и Элоизы. Эту картину ждала необыкновенная, драматическая история в России (о ней будет рассказано в IV части книги). В тот момент она стала собственностью графа, как и те шесть, что были заказаны в 1773 году для особого зала петербургского дома. На одном из холстов представлен собор Св. Петра в Риме, который «возбудил ревность» Строгонова, пожелавшего построить нечто подобное в Петербурге. Сорок лет спустя близ его дома появится храм, который отдалено напоминает римский образец.

Жизнь Александра Сергеевича сложилась таким образом, что накануне своего 40-летия он испытал потребность в храме, идея возвести который заключалась в плафоне-завещании Большого зала его апартаментов. В этот решающий момент мирского бытия он оказался, наконец, под покровительством Минервы, количество ее изображений в доме на Невском проспекте увеличилось. Назову наиболее важные. К богине, написанной кистью Валериани, прибавилась Минерва Тассара, а также Минерва на картине Солимены «Аллегория правления». Две последние он привез после второго большого путешествия в Европу, о котором мы очень мало знаем. Однако без сомнения именно оно привело к окончательному комплектованию Кабинета (музея) и становлению феномена Строгоновского дома.


Глава 8
Любитель искусств

Со временем известие о Строгонове и его доме распространилось по Европе и по Петербургу. Граф Александр Сергеевич даже стал прославляться как покровитель искусств. Пожалуй, своего апогея его слава достигла к 1791 году, когда Гавриил Державин написал знаменитую кантату «Песнь дому, любящему науки, или любителю художеств», положенную на ноты Дмитрием Бортнянским. Рефреном там звучали такие слова:

Науки смертных просвещают,
Питают, облегчают труд,
Художества их украшают
И к вечной славе их ведут.
Блажен тот муж, блажен стократно,
Кто покровительствует им.
Вознаградят его обратно
Они бессмертием своим.

«Бессмертие» Строгонова обеспечивалось Кабинетом (музеем), в 1791–1796 годах перестроенным Андреем Воронихиным. С другой стороны, очевидно, что сочинение Державина инспирировал сам A.C. Строгонов к возвращению из заграничного вояжа Павла, ему, судя по всему, Александр Сергеевич и хотел показать себя во славе прежде всего. Церемония торжественной встречи отца с сыном, не состоявшаяся в 1756 году, имела место тридцатью пятью годами позже, под сохранившимся плафоном Дж. К. Валериани. С того времени дом вновь делился на две части, а идея строительства собора вновь стала актуальной.

Этапы совершенствования дома графа Александра Сергеевича, в котором Кабинет (музей) занимал самое важное место, мы узнаем прежде всего из уст иностранных гостей. Заметки французского графа Фортиа де Пиля в начале 1790-х, голландца И. Меермана и польского короля Станислава Августа Понятовского в конце того же десятилетия, а также Генриха Реймерса в 1805 году и 1809 годах позволяют, хоть и весьма схематично, воссоздать облик дома.

Де Пиль посетил дом Строгоновых на Невском летом 1791 года. Этот визит особенно драгоценен для нас, ибо вояжер оставил подробные указания о том, что и в какой последовательности показывалось любопытствующим в уже новом, устроенном Андреем Воронихиным Кабинете графа. Поднявшись по Парадной лестнице на второй этаж, гости попадали в Биллиардную. Чаще употребляемое в настоящее время название «Старая передняя» указывает на другую (и может быть более раннюю) функцию этого зала.



Единственный обмерный план второго, парадного этажа невского дома, был сделан в мастерской А.Н. Воронихина между 1796 и 1811 гг. Показывает момент после завершения создания Кабинета (музея) и самое начало длительного периода формирования южного корпуса


Название это пустил в оборот Александр Бенуа, вероятно, со слов дворецкого, сопровождавшего по дому знаменитого художника, критика и знатока искусств в самом начале XX столетия. Здесь до настоящего времени находятся барельефы с играющими путти — фрагменты переделанного впоследствии интерьера времен Воронихина.

В следующем зале гостям первыми показывали те самые картины Гюбера Робера, что были одним из самых важных парижских приобретений их владельца. Собор Св. Петра, изображенный на одном из холстов, отсылал к Большому залу, соединяя тематически оба зала в единое целое.

Рядом с картинами стояли четыре, по числу главных полотен Робера, скульптурных бюста. Они были исполнены из мрамора Гудоном и представляли славных деятелей Просвещения — Вольтера, Дидро, Д’Аламбера и Эйлера. По крайней мере, с первыми двумя из знаменитостей Строгонов познакомился в Париже.

Далее Пиль называет Минеральный кабинет, и потому я вынужден миновать два загадочных зала (на месте нынешней Арабесковой галереи), сведений о ранней отделке которых не приводит ни один из посетителей. Лишь И. Меерман, получивший разрешение графа увидеть его сокровища в декабре 1797 года, говорит о небольшой ротонде с колоннами, выполненными из белого топаза. Впоследствии это произведение возможно стояло на столе в Картинной галерее.

В северо-восточном углу здания располагался Минеральный кабинет. Для его создания Воронихин, возможно зная о старых планах Растрелли, соединил между собой не только два скромных зала 1740-х годов, но и добавил к ним прежние спальни третьего этажа. Четыре оси вместо пяти — единственная погрешность против задуманного предшественником «флигеля». Полученное пространство стало вполне пригодным для двухъярусного храма с хорами, но оно отошло минералам. Собственно, можно было бы поступить проще и сделать интерьер в одном уровне, как и предлагал Строгонову Ф.И. Демерцов. Воронихин, используя свой парижский опыт, выбрал сложный, более вместительный вариант.

Фактов о жизни А.Н. Воронихина (1760–1814) сохранилось крайне мало. Допустимо предположить, что он состоял при юном графе П.А. Строгонове в качестве «придворного живописца и летописца», подобно М.И. Печеневу, мастеру «малого двора A.C. Сторогонова». В отличие от своего предшественника Воронихин проявил архитекторские способности, которые были развиты Ж. Роммом и каким-то малоизвестным парижским зодчим в период 1786–1790-х годов, когда бывший крепостной стал уже свободным. Последующие четверть века он беззаветно работал для своих покровителей, оставив свой след и как мастер императора Александра I (Горный институт и другие постройки), и как архитектор вдовствующей императрицы Марии Федоровны (г. Павловск).



Эта картина Робера, возможно, имела исключительное значение в мыслительном процессе графа Строгонова


В уютном и одновременно грандиозном интерьере использована архитектурно-декоративная система, применяемая, как правило, при сооружении зданий, посвященных Богу. Действительно, в первый момент можно подумать, что попадаешь в церковь — все на месте: двенадцать, по числу апостолов, колонн, паруса, хоры, свод. Но всмотревшись внимательно, замечаешь иные детали и смысл интерьера. На парусах помещены не евангелисты, а эмблемы искусств и наук, в люнетах — не ожидаемые сцены из Библии, а аллегории четырех стихий. Отражением влияний Нового времени можно считать Минеральный кабинет, устроенный в годы Великой Французской революции. Одновременно с храмами Разума (масонскими) на берегах Сены Александр Строгонов на невских берегах создал оду веку Просвещения.



Яшмовый кабинет Агатовых комнат в Царском Селе послужил прототипом при проектировании Минерального кабинета. Рисунок шелка, использованного для обивки стульев, был применен и в Картинной галерее (указано А. Деревенсковым)


Де Пиль рекомендовал посмотреть «коллекцию табакерок, украшенных разными драгоценными камнями, экспонаты по естественной истории, руды: золотую, серебрянную, оловянную, свинцовую, железную, камни, окаменевшие куски дерева, раковины и т. д., прекрасный кусок сибирского малахита… камень с венериными волосами… вид гиацинта из Бразилии».[21] Коллекция минералов, привезенных не только из самых отдаленных уголков России, но и из Англии, Германии, Исландии, Италии и других стран разных континентов, предопределила выбор Пантеона, знаменитейшего римского храма всех богов в качестве главного прототипа для оформления Минерального кабинета. Но только ли камням был посвящен зал?

В люнетах находим скульптурные композиции, трактуемые обычно как аллегории четырех стихий. Думается, что замысел был более сложным. Каждая из них представлена в виде сидящих женских фигур. Обращает на себя внимание барельеф, расположенный в южном люнете над скрытым от взора несведущих проходом в Картинную галерею. Женщина в античном одеянии держит в руках чашу с огнем, в которой видна саламандра. Слева один путти держит в руке факел, показывая взглядом на некий камень, в то время как его товарищ гасит другой факел в сосуде с водой. Справа группа путти греется у поддерживаемого огня.



Фрагмент южного люнета Минерального кабинета


Согласно средневековым поверьям, саламандра обладала холодным телом, позволяющем ей находиться в огне, не сгорая, а также тушить любое пламя. В алхимии она, представляя собой дух огня как первоэлемента (так называемый «элементаль» огня), является одним из воплощений философского камня. Элементали находятся в равновесии посредством противоположностей: вода гасит огонь, огонь кипятит воду, земля сдерживает воздух, воздух раздувает землю. В таком случае рассмотренную композицию следует трактовать не столько как аллегорию огня, сколько шире — как представление алхимического процесса.

«Аллегория воздуха» в северном люнете представлена в виде опирающейся на лук спящей охотницы, один юный помощник пробуждает ее к действию, показывая подсадную птицу, другой путти придерживает собаку.

«Аллегория воды» в западном люнете держит в правой руке рыбу, которую ей, видимо, предоставил либо тот мальчик, что справа от нее держит удочку, либо веселая компания слева — та, что вытаскивает сеть из воды.

И, наконец, «аллегория земли» изображена в образе опирающейся на льва Кибелы — богини плодородия, покровительницы городов и замков. На голове у нее так называемая градская корона, в руке ключ. Путти не только слева и справа от фигуры демонстрируют фрукты, но и в малых люнетах под арками. Дополнительное размещение атрибутов музыки на парусах, да и сами минералы могут трактоваться как элементы культа Кибелы, позволяет сказать, что этот зал, посвященный Воронихиным Натуре (в противоположность последующему залу Искусств), можно называть храмом Кибелы.

Итак, в южном люнете Минерального кабинета над преградой на пути к Картинной галерее помещена «аллегория огня». В чаше можно заметить саламандру.



Минеральный кабинет после реставрации. Верхняя галерея предназначена для второстепенных образцов. В верхней части дальней стены, над шкафами, «аллегория Земли» с Кибелой в центре


Поскольку три прочие композиции не содержат алхимических элементалий (гномов, ундин и сильфов), то элементаль огня на южном люнете следует трактовать как стремление выделить именно его и указать на путь к алхимической лаборатории.

Принцип оформления Картинной галереи идентичен Минеральному кабинету и, вероятно, тот же скульптор сделал два барельефа и в ней. В центре барельефа, дальнего от вошедшего в зал, показана женская фигура — «аллегория живописи». Она держит в левой руке палитру, пальцем правой указывая на картину (зеркало), которое ей подносит путти. Справа — натурный класс: лишь один из мальчиков растирает краски, трое других рисуют скульптурный бюст. На полу атрибуты класса: слепки, палитры и кисти. Слева от Живописи творческий класс: сидя перед мольбертом один путти уже пишет, двое других изучают альбомы в поисках вдохновения.

Обернувшись назад, в сторону Минерального кабинета, зритель мог видеть другую композицию — «аллегорию скульптуры». С молотком в правой руке женская фигура опирается на бюст и делит композицию на две части. Справа двое мальчиков высекают из мрамора торс. Слева — в то время как одни формуют профиль, другие заняты работой над капителью колонны. И здесь получилась «мастерская Академии художеств».

Нельзя сказать, что в Картинной галерее графа Александра Сергеевича в равной степени были представлены живопись и скульптура. Скорее это был храм только живописи, в котором имелись лишь три важных произведения резца. Удлиненный в плане зал, состоящий из трех частей: центрального, перекрытого цилиндрическим сводом, со скульптурными аллегориями живописи и ваяния в люнетах и двух купольных помещений по бокам. Первоначально архитектор намеревался устроить большое окно на восточной стене. Однако свыше шести десятков картин самых выдающихся живописцев столетия, для размещения которых главным образом и построен третий корпус домового ансамбля, заняли всю плоскость. Довольно значительному числу полотен места все же не хватило.



«Аллегория скульптуры» показывала, что Картинная галерея задумывалась как класс Академии художеств


Следует знать, что по традиции эпохи для подобного зала важно было не только качество отдельного холста, но и полнота охвата всех школ, а также красивое расположение полотен на стене. Кстати, граф обладал несколькими шедеврами, среди них следует назвать портрет Николаса Рококса ван Дейка и «Отдых на пути в Египет» Пуссена.

Замечу, что не экспансия картин, а логика развития замысла Казанского собора стала главной причиной отмены окна, точнее — перенесения его в Физический кабинет, устроенный пятью годами позднее. Дело в том, что храм оказался дальше от красной линии (тротуара), чем предшествующая ему церковь Рождества Богородицы.

Именно в Картинной галерее происходит действие пьесы-поговорки «Утро любителя драгоценностей», написанной графом для Эрмитажного театра. В небольшом произведении автор дает отповедь профанам, досаждающим ему издевательством над делом его жизни. «Театр представляет комнату картинную. Живописный станок стоит подле дверей, в которые входят; другой напереди театра, и на всяком из них по картине. На столе вдали лежат книги, развернутые эстампы, некоторые редкости из натуральной истории и пр.». Такова экспозиция.



Достойный тщательного рассмотрения шедевр А. Воронихина, в данном случае демонстрирующего свой талант миниатюриста


Пьеса начинается ворчанием слуги, вытирающего пыль с любимой картины хозяина «Избиение младенцев», на которое граф отвечает: «Я почитаю вещью необходимой в составлении счастью, особливо для человека чувствительного, некоторое почтение к глупостям подобных себе». Далее, по ходу действия он разъясняет свое кредо: «Я люблю хорошие и редкие вещи во всех родах. Особливо чувствую всякий раз новое удовольствие читать в неизмеримой книге природы, которая при всяком шаге представляет мне зрелище, достойное занимать мое любопытство». В пьесах, как это часто случается и в жизни, слабостью графа стремятся воспользоваться некие проходимцы, желающие продать ему чучела птиц, но в финале пьесы мошенники с позором выдворяются.

Картина Солимены «Избиение младенцев», несмотря на свой ужасный сюжет, вероятно, входила в число любимых полотен Александра Сергеевича, ибо, как свидетельствует акварель Андрея Воронихина 1793 года, она висела над его креслом.

За скульптурой Амура Фальконе и за зеркальной дверью в 1791 году были отделаны близкие к кухне помещения Столовой и Буфетной, оставленные де Пилем и другими мемуаристами без внимания. Итак, внутри Строгоновского дома главной составляющей Кабинета графа Александра Сергеевича являлись «храм Натуры» и «храм Искусства». В масштабе города дом уравновешивался садом, про который будет рассказано в следующей главе. Рассказ о Кабинете будет продолжен далее.

Можно упрекать главного коллекционера из семейства Строгоновых в безрассудной трате средств, и, разумеется, его «инвестиции» в искусство не могут быть сопоставимы с предпринимательской деятельностью деда Григория Дмитриевича и других работников семьи петровского времени. Тем не менее, принимая своих кредиторов в Картинной галерее, этот (как и ему подобные) меценат доказывал свою платежеспособность, правда, это более потребуется его потомкам.


Глава 9
Игра со временем

«Живя летом при дворе, то в Царском, то в Петербурге, граф по часту приезжал и на дачу Здесь на площадке противу дома раскинуты были палатки, где каждое воскресенье играла музыка. Сам граф, одетый в куртку из зеленой материи, вмешивался в ряды гуляющих, вступал с ними в разговоры и казался простым хозяином-гражданином. Но балы, даваемые им всему двору, в честь императрицы, были великолепны и не только не уступали своею роскошью, изяществом и вообще обстановкой балам, дававшимся другими лицами, но превосходили их. Одним словом, граф Александр Сергеевич, вместе с другими вельможами, умел показать все величие русского двора», — несколько наивно писал Н.М. Колмаков[22] о мызе Мандуровой, которую вскоре все знали как Строгоновскую дачу.

Располагаясь на Выборгской стороне за Каменным островом и соединяясь с ним наплавным мостом, она относилась к типу общественного сада Века Просвещения. Неоднократно принимая своих друзей и гостей российского государства, граф желал показать и высоким, и простым жителям города постройки и монументы разных народов. Несмотря на открытый характер дома графа на Невском проспекте, коллекции оставались известными лишь небольшому кругу людей. Здесь же на значительной территории уникальные памятники истории смогли увидеть те, кто никогда бы не попал в палаты на Невском проспекте. Среди них важнейшее место отводилось загадочной гробнице.

Осведомленный И.Г. Георги отметил в своем описании Петербурга важнейшую достопримечательность сада: «Привезенный сюда в прежнию с турками войну… под предлогом, будто бы был гроб Омира».

В действительности, графа Александра Сергеевича обманул голландский авантюрист Паш фон Кринен, автор удачной публичной кампании. «Сосватанный» им Строгонову саркофаг датируется III веком н. э. и потому, конечно, не имеет никакого отношения к легендарному поэту. Возможно, граф подозревал голландца в подлоге, но не слишком огорчался, согласившись на иную версию: он считал свое сокровище гробницей Ахиллеса. И правда, на нем изображен во дворце царя Скиросского этот античный герой, переодетый в женское платье, но разоблаченный благодаря хитрости Одиссея.



Мраморный саркофаг — самый устойчивый «бренд» Строгоновского сада


Сохранившиеся изображения Строгоновской дачи в первый момент создают впечатление свободного расположения сооружений, но затем становится очевидным замысел композиции, спланированной заново или, возможно, усовершенствованной А.Н. Воронихиным. Архитектор предусмотрел зрительскую центральную ось обзора: она начиналась от дома, шла с севера на юг, пересекала луг и пруд, достигала статуи Нептуна на гиппокамах (морских конях) и заканчивалась искусственным островом на расширенной в этом месте Черной речке. Именно так, кстати, при создании своих садов поступал Гюбер Робер. Да и Чарлз Камерон что-то подобное устроил в Павловске на реке Славянка.

На острове находился сложенный из диких камней грот, его создание связано, вероятно, с воспоминаниями о путешествиях в молодости графа Александра Сергеевича. На гроте стояла мраморная (по всей видимости) реплика Точильщика из флорентийского музея Уффицы. В настоящее время его атрибутируют как римскую копию с эллинистического образца неизвестного эллинистического мастера и связывают с группой произведений на тему Одиссеи из городка Сперлонги, расположенного в 116 километрах на юг от итальянской столицы на берегу Адриатического моря. Там находилась вилла императора Тиберия, частью ее был сохранившийся до наших дней грот на берегу Адриатического моря, он и дал название городку. Другой грот, Сибиллин, Строгонов видел в 1755 году во время поездки из Рима в Неаполь.



Центральная часть парка A.C. Строгонова. За скульптурой Нептуна на гиппокамах (морских конях) виден остров с гротом и хижиной. Слева — «древний», справа — «современный» мосты


В Строгоновском саду были сделаны декорации для «иллюстрированного» античного сочинения. В результате бури, учиненной богом морей Нептуном, Одиссей оказывается на острове, где его и встретила нимфа. В разных местах парка размещались образцы мусульманской, китайской и египетской архитектуры, как указания на места странствий героя. На остров перекинули два моста, казавшиеся произведениями разных эпох. Первый отличался конструктивной ясностью и был выполнен из дерева. Второй построен из кирпича и облицован камнем для имитации древнего облика. Руина, чаще всего рукотворная, — непременный и важнейший элемент английского парка, который представлял собой Строгоновский сад в тот момент. Вероятно, в этом месте рассказа следует процитировать французского садовника и поэта Жака Делиля:

Но свежесть, роскошь, блеск строений современных
Сравнится ль прелестью с таящейся в стенах
Старинных крепостей суровой красоты?
Как привлекателен шершавый и простой
Их камень, мхом, травой и плесенью покрытый,
Хранящий дух легенд, дождем веков омытый!

Для созерцания всех упомянутых сооружений предназначался знаменитый воронихинский павильон, за ним, так же как и за садом, закрепилось название «Строгоновская дача» — прекрасный маленький дворец, или вилла. В качестве «оппозиции» ей построили «хижину» на острове, она представляла собой двуэтажное, квадратное в плане здание, увенчанное голубым куполом. Нижний рустованный этаж прорезали огромные венецианские окна с цветными стеклами. Наверху был единственный зал, окруженный широкой коллонадой.



Вид на дачу графа Александра Сергеевича из грота, истинные размеры которого были много меньше, чем представляется на этой акварели С.Ф. Галактионова


Вскоре после завершения перестроек на даче состоялся праздник. Французская портретистка Элизабет Виже-Лебрен описала следующим образом: «Со всех сторон к нам подплывали лодки… В три часа мы поднялись на крытую террасу, обрамленную колоннами, куда ото всюду проникал дневной свет. С одной ее стороны можно было наслаждаться видами парка, с другой — зрелищем Невы, покрытой тысячами лодок, более или менее украшенных… На этой же террасе нам подали превосходнейший обед… Во время нашей трапезы раздавались сладостные звуки духового оркестра, великолепно исполнившего увертюру к „Ифигении“… После обеда мы соврешили прелестную прогулку по парку, а к вечеру снова поднялись на террасу, откуда при спустившихся сумерках наслаждались зрелищем нарочито устроенного для нас фейерверка, каковой, отражаясь водах Невы, производил магическое впечатление».[23]

Эти развлечения были частью «греческого вечера», устроенного Строгоновым в честь французской эмигрантки и ставшего своего рода презентацией его сада. Рассказ о празднике помещен в самом начале российского эпизода мемуаров. Поэтому может сложиться впечатление, что он состоялся в июле 1795 года, сразу после приезда художницы.

Однако следует иметь в виду, что источник представляет собой не подобие дневника, а довольно свободный текст. Воспоминания эмоциональной дамы впоследствии смешались, и она расположила их в свободном порядке. «Греческий вечер» не мог проходить ранее 1796 года, когда дача Александра Сергеевича приобрела классический вид.



Чудом уцелевший уникальный лист. План первого этажа Строгоновской дачи, выполненный А. Ринальди, был превращен в рабочий А. Воронихиным, тот в целях экономии времени и средств непосредственно на листе предшественника показал графу свои предложения


В настоящее время достаточно хорошо известно, как создавался этот воронихинский шедевр. За образец переустройства зодчий взял галерею в Царском Селе, едва законченную тогда Чарлзом Камероном и позднее получившую его имя. На первом этапе работ архитектор Федор Демерцов (он на короткое время привлекался к проектированию) сочинил проект, в котором точно воспроизвел фасад шотландца, но для меньшего по объему сооружения. При сохранении фронтона здание оказалось бы тяжеловесным. Строгонов это понимал и отстранил Демерцова от дальнейшей работы. Воронихин — мастер более свободный в полете своей творческой мысли — отказался от давления прототипа и добился легкости здания, увенчав его куполом и устранив фронтон. Разобрав верхние деревянные конструкции, архитектор максимально сохранил кирпичные стены внизу. Заменив окна, он обогатил боковые фасады рельефами и колоннадами.

Как и другие русские богачи, Александр Сергеевич стремился добиваться первенства во всем, и надо отметить намерения исполнялись. И.М. Долгорукий, описывая празднования воскресений на Строгоновской даче, стоившие каждый раз хозяину 500 рублей (огромную сумму), свидетельствует об участии в гуляниях всех сословий; горожане в конечном итоге предпочли веселиться здесь, а не на даче Л.А. Нарышкина «Ба-Ба», располагавшейся на Петергофской дороге. Прежде именно там предпочитали бывать петербуржцы, что вызывало ревность Александра Сергеевича.



Панорама набережной Большой Невки в период расцвета Строгоновской дачи. Слева направо видны жилые постройки 1790-х гг.: дом Александра Сергеевича, флигель барона Александра Николаевича и дом Павла Александровича. Рисунок, положенный в основу гравюры, был исполнен с Каменного острова, откуда можно было переправиться к Строгоновым по плашкоутному (наплавному) мосту



Руинный мост на Строгоновской даче


Парки, насыщенные в большей или меньшей степени «рассказывающими» павильонами, часто создавались в Европе по заказам просвещенных вельмож и просвещенных монархов. Как правило, он окружал летний дворец своего создателя. В России наилучший пример — Царское Село императрицы Екатерины II. Строгоновский случай характерен тем, что его сад находился на значительном удалении от городского дома, а владелец ограничился относительно небольшим жилищем. Другой особенностью была установка здесь (довольно случайная) гробницы, связанной благодаря предприимчивости авантюриста с легендарным поэтом.


Глава 10
Физический кабинет

Используя особенности планировки дома патрона, А.Н. Воронихин, предполагая, вероятно, в том числе и просветительские цели, уже в середине 1790-х годов использовал египетскую декорацию для оформления алхимической лаборатории графа Александра Сергеевича. Те краткие сведения, что уже приводились и будут дополнены ниже, показывают, что появление у Строгонова «храма Амона» представляется логичным следствием его мыслительной деятельности.

В 1762–1768 годах в Москве публикуется «Сетос» — роман Ж. Террасона, переведенный Денисом Фонвизиным и названный им «Геройская добродетель, или Жизнь Сифа, царя египетскаго, из таинственных свидетельств Древняго Египта взятая». В 1770 году в Берлине вышел в свет другой анонимный трактат на тему Египта с загадочным названием «Крата Репоа». Этой книге, автором которой был прусский военный советник Карл Фридрих фон Кеппен (1734–1798), предстояло не только сыграть определяющую роль в истории европейского масонства XVIII–XIX веков, но и стать «фундаментальным документом» западной эзотерики в целом.

Сочинение Кеппена в скором времени приобрело широкую известность и в последней четверти XVIII века выдержало ряд переизданий. В 1779–1784 годах в Москве и Санкт-Петербурге публикуются три русских версии «Крата Репоа». Подзаголовок трактата («Посвящение в древнее тайное общество египетских жрецов») не оставлял у образованного современника сомнений в принадлежности книги к давней традиции любомудрия (философии), достигшей в XVIII века небывалого доселе подъема. Сформировалась традиция египтософии или изучения воображаемого Египта, рассматриваемого в качестве источника всей эзотерической премудрости и вневременной идеи, слабо связанной с исторической реальностью.

Вероятно, в 1796 году, осенью при необъяснимом почти точном совпадении с началом правления Павла I, в конце восточной анфилады на месте прежних Столовой и Буфета, за зеркальной дверью была устроена новая, наиболее тайная часть Кабинета графа A.C. Строгонова. Про эту дверь сохранился анекдот, приводимый Н.М. Колмаковым: «Рассказывают, что однажды, позвав своих друзей на обед, он вдруг объявил им, что повар его неизвестно куда исчез, оставив его и гостей без обеда; последние спешили уходить, как вдруг незаметно раскрылась широкая зеркальная дверь, и изумленным гостям представился вид роскошнейшего обеденного стола».[24] На самом деле перед дверью уже довольно продолжительное время стояла скульптура Амура (об ее трактовках упоминалось в главе 7), самая древняя интерпретация смысла изваяния, вероятно, подразумевалась Строгоновым.



Посмертный портрет графа A.C. Строгонова работы А. Варнека. Изображен в костюме кавалера ордена Андрея Первозванного. За спиной — статуя Юпитера-Амона из Физического кабинета (надпись на ее постаменте «ARS AEGIPTIACA PETROPOLI RENATA. MDCCCX» — Искусство египетское в Петербурге возобновлено. 1880). На столе с ляпис-лазурью из Картинной галереи, рядом с кавалерской шапкой, гранитная ваза, под ним копия Укротителя коня Кусту. В окне — Казанский собор как главный результат жизненного пути


Тема любви сама по себе мало интересовала графа Александра Сергеевича. Амур, поставленный среди картин, призывал к созерцательной тишине — вокруг скульптуры располагался особый отдел аллегорий в живописи. Когда позади Амура появилась алхимическая лаборатория, придав двери функцию преграды, жест его правой руки можно рассматривать как указание на тайну. Можно предположить, что подобные опыты происходили в отдаленной части дома и ранее, прежде чем принадлежность хозяина к масонству обозначалась столь материально.

Десятилетием ранее, в 1785 году, Екатерина II издала пьесу «Обманщик», впервые представленную в Эрмитажном театре 4 января 1786 года. В ней к Самблину (Строгонову) приходит человек с фамилией Калифалкжерстон, образованной императрицей, вероятно, в результате впечатлений от фамилий двух англичан на службе Екатерины II: контр-адмирала Дж. Элфистона и Джона Роджерсона (в России его называли Иоганн Джон Самуил Рогерсон или Иван Самойлович Рожерсон, 1741–1843), шотландского доктора императрицы, а также восточного слова «калиф», которое, вероятно, должно было усилить впечатление шарлатанства. Калифалкжерстон убаюкивает бдительность Самблина демонстрацией своих необыкновенных магнетических способностей и обещает поправить его финансовое положение путем изготовления золота и алмазов.

После трех месяцев непосредственного кипения котел с золотом неожиданно лопается. Не потерявший самообладания Калифалкжерстон просит Самблина достать крупные алмазы для кипечения во втором котле. В противном случае, по его мнению, катастрофа повторится. Не без внутреннего сопротивления хозяин дома отдает злоумышленнику новые драгоценности, но и они не спасают положения. Исчезает и второй источник богатства.

В пьесе «Обольщенной», впервые поставленной на сцене Эрмитажного театра 2 февраля 1786 года, главный герой — алхимик, ему дана фамилия Радотов (от французского глагола radoter — болтать). Действие начинается с того, что супруга высказывает опасения относительно его вменяемости, ибо во время последнего недомогания тот: «Уверить <…> старался, что болезнь есть благое самое состояние». Кроме того, странность Радотова состоит в уклонении «от того, что нам кажется хорошо, весело, приятно; равномерно и от людей и дел».

Отвечая на вопрос о том, как именно это происходит, госпожа Радотова говорит: «Углубясь в мыслях сидит на стуле, перед ним на столе лежит раскрытая книга, читает ли он или нет, того я не знаю; но когда я вхожу, он меня не слышит и не видит, и нахожу его обыкновенно глаза утупя, на одном месте недвижим, точно аки написан на картине». Следом за этим она объясняет, как это произошло: «С тех пор как последний раз был в отпуску привез человека, с которым, запершись, сидит долго и приводят других людей, коих имена и состояние мало кому известны. Одеты они дурно, говорят языком не вразумительным, лицом бледны…». Императрица описывает заседание масонской ложи в доме Радотова следующим образом: «Мы вошли в горницу, где посредством огня производят будто сокровища бесценные». На печи, как и в предыдущей пьесе, стояли три горшка: «Один с золотом, другой с каменьями, а третий с исцелительным составом для всех вообще болезней». В последнем горшке был «философский камень».

В основе всех металлов лежат два принципа — Ртуть (философская Ртуть) и Сера (философская Сера). Ртуть является принципом металличности, Сера — принципом горючести. Следует подчеркнуть, что философская Ртуть и философская Сера не тождественны ртути и сере как конкретным веществам. Обычные ртуть и сера представляют собой своего рода свидетельства существования философских Ртути и Серы как «принципов», причем «принципов» скорее духовных, нежели материальных. «Принципы» алхимической теории предполагают, что действие высоких температур (метод огня) есть наилучший метод для упрощения состава тела.

Алхимики следовали натуре, где сухие испарения, конденсируясь в недрах Земли, дают Серу, мокрые — Ртуть. Затем под действием теплоты два «принципа» соединяются, образуя семь известных металлов — золото, серебро, ртуть, свинец, медь, олово и железо. Золото — совершенный металл — образуется, только если вполне чистые Сера и Ртуть взяты в наиболее благоприятных соотношениях. В земле образование золота и других металлов происходит постепенно и медленно. Алхимики считали, «созревание» золота можно ускорить с помощью некоего «медикамента» или «эликсира», который приводит к изменению соотношения Ртути и Серы в металлах и к превращению последних в золото и серебро.



Изображение Амона С. Суханов составил из двух частей сердобольского гранита



Так английский художник Дж. Райт представил комнату алхимика. Мрачные «готические своды». Свет чуть проникает сквозь витраж. Все внимание концентрируется на реторте


Поскольку плотность золота больше плотности ртути, считалось, что эликсир должен быть очень плотной субстанцией. Позднее в Европе эликсир получил название «философский камень». Собственно, философский камень — начало всех начал, мифическое вещество, способное дать своему обладателю бессмертие, вечную молодость и знания. Но не эти его свойства, в первую очередь, привлекали алхимиков. Главное, что делало этот камень таким желанным — это его легендарная способность превращать любой металл в золото. Желая высмеять своего оппонента, Екатерина II намеренно исказила алхимический процесс.

Хотя перед нами художественные произведения, мы, без сомнения, имеем портрет графа Александра Сергеевича. Друживший в молодости с Чуди и Сан Северо он с течением времени не остепенился, явно был алхимиком сам и, кроме того, окружил себя «подозрительными» и случайными людьми. Доступ в его дом, как в 1760-е годы, оставался чрезвычайно легким. Кабинет графа был уже сформирован, хотя еще не получил архитектурного оформления. Его часто обманывали, и он постоянно имел проблемы с кредиторами. Наконец, Строгонов находился в постоянном диалоге с Екатериной II. Та, во-первых, не верила в искренность своего поданного, а во-вторых, не признавала как благотворных намерений масонов, так и алхимии. Однако вернемся к дому A.C. Строгонова.



Вид на Библиотеку (Большую библиотеку) невского дома от Физического кабинета. Фото 1865 г., когда Спящего Геркулеса Бачо Бандинелли уже преместили в Картинную галерею


Существовали две части одного помещения. Первая часть, или преддверие, отводилось библиотеке, или Большой библиотеке, поскольку впоследствии появилась Малая — в южном корпусе. Высокие шкафы (не исключено) прислонили к зеркалам, оставленным от прежней отделки. Странные рамы, показанные на планах, судя по всему, предназначались для витражей, часто «сопровождавших» книжные сокровища. Наполнение зала впервые кратко описал голландский путешественник И. Меерман, он посетил Строгонова в декабре 1797 года. Сказав о бесценных французских и английских книгах, он упомянул мраморного «Спящего Геркулеса», приписав его авторство со слов владельца — Микеланджело. В настоящее время его автором считается Бачо Бандинелли, менее знаменитый скульптор итальянского Возрождения.

Далее находился Физический кабинет с камином, первое упоминание о котором встречается также у Меермана. Он пишет, что кабинет декорирован в египетском и этрусском стиле. По другим источникам, в частности, по проекту Воронихина, мы знаем, что свод поддерживали мужские и женские фигуры египтян. Их присутствие обозначало плодородную силу огня, который выращивал из спермотозоида гомункула. Тут же находилась реторта.

При входе в зал стояли две колонны с капителями из цветов лотосов. Они символизировали Геркулесовы столбы — конец света в масштабах строгоновского владения, а также Яхина и Боаза, что описаны в Библии как принадлежность Соломонова храма и всегда изображались или ставились в масонской ложе, которая была моделью древней постройки.

Боаз и Яхин — два медных, латунных или бронзовых дверных столба, стоящие в притворе Храма Соломона — Первого Храма в Иерусалиме. Боаз, стоявший слева (северная колонна), символизировал разрушение, первозданный Хаос. Яхин, находившийся справа (южная колонна), — знак упорядоченности. Плетенная корзина стояла на каждой капители, украшенной лилями.



Опыт архитектурной реконструкции Физического кабинета, предпринятый совместно с художником И. Несветайло на основании проекта А. Воронихина 1796 г. и сохранившихся элементов отделки


В зале было два окна. Одно из них, восточное, было обращено на свободное место за храмом Рождества Богородицы, где уже строился Казанский собор. Просматривался он из Физического кабинета или нет — мы не знаем, но это подразумевалось. Второе окно, западное, смотрело во двор. Был или не был устроен садик, о котором писал А.Н. Воронихин 23 августа 1793 года, также не совсем ясно. Концепция алхимической анфилады как будто предусматривала вид природы как оппозицию виду собора. Замысел с пользой использовать большое пространство, невидимое из большинства парадных комнат и недоступное взору любопытных из-за внушительных ворот, появился сразу после отказа от почетного двора, и с этим решением связано, судя по всему, появление новой Парадной лестницы, входа с Невского проспекта и садика. Если сад появился в 1793 году, то, возможно, тогда же Воронихин устроил и новый вход. Когда хозяева перестали принимать гостей во дворе, у западного фасада задумали возвести деревянную пристройку, которая появилась только в 1833 году. В 1840-е годы в центре двора устроили голубятню. В год на кормление птиц выделялось 105 рублей 20 копеек.

Достоверно известно, что в 1908 году во дворе разбили садик, желая компенсировать утрату большого и знаменитого Строгоновского сада на Выборгской стороне Петербурга.

Как и в других случаях, Физический кабинет совершенствовался, причем самим Воронихиным. С течением времени он поставил за камином любопытную герму, представляющую Юпитера-Амона. Это было составленное из отдельных фрагментов гранитное изваяние с надписью на пьедестале «ARS AEGIPTIACA PETROPOLI RENATA. MDCCCX» — «Дух (искусство) Египта в Петербурге возобновлен. 1810». Таким образом датировалась работа Самсона Суханова, вероятно, поставившая точку в 15-летнем оформлении интерьера. Созданием Физического кабинета Александр Сергеевич завершил, и это было логично, формирование музея, превратив свой дом в подобие средневекового замка. Строго говоря, Кабинет начинался в храме Кибелы, но очевидно, что тема собора «звучит» уже в зале для картин Гюбера Робера. Начинаясь у живописного изображения собора св. Петра, она заканчивалась видом реального храма. Столь же логично, на мой взгляд, начать этот «алхимический» путь в Большом зале от плафона Дж. Валериани. В таком случае жизненная коллизия Строгонова выявляется в его доме весьма явственно. Это — путь к храму. Мысль Александра Сергеевича относительно статуса дома развивалась разнонаправленно. Как собиратель, он хотел видеть как можно больше зрителей своих сокровищ. Как владелец лаборатории, он хотел ограничить доступ в свой мир.

Как рассказывалось выше, первоначально владельцы Строгоновского дома предполагали отделать в стиле барокко весь дом, который мог рассматриваться в качестве совершенного при четырех зданиях вокруг двора. Однако до создания Большого зала в северном корпусе и сооружения там церкви дело так и не дошло. По этой причине Большой зал апартаментов Александра оказался главным в доме. Одна из осей здания, проходящая через него, ведет к храму в соседнем квартале, который превратился в конечном итоге в великолепный и важнейший для Санкт-Петербурга собор иконы Казанской Божией Матери.

Идея строительства храма подчинила себе замысел дома, который надо понимать как путь к храму. Как было показано в начале книги, подобное понимание жилища являлось традицией рода. Новым было лишь движение через собрания Кабинета произведений человека и природы (натуры, как говорили в XVIII веке).


Глава 11
Казанский собор

Несмотря на свое негативное отношение к быстрому строительству, в статусе наследника престола, именно великий князь Павел Петрович, став наконец императором, продемонстрировал классический пример подобной стройки при сооружении Михайловского замка. Колоссальное сооружение воздвигнули всего за четыре года. Имея исключительно прочные стены, оно не относится к числу плохо построенных зданий, но его отделку все же не завершили в соответствии с замыслом. Это общая проблема домов, особенно болезненная для общественных сооружений: их следует завершать ранее, чем поменяются вкусы заказчика.

Правда, причина спешки Павла I состояла не в желании наслаждаться собственной резиденцией, отвергнув Зимний дворец Франческо Растрелли, начатый при императрице Елизавете и завершенный при отце императоре Петре III. Дело в политике: прежнее здание не отражало взглядов монарха на необходимый образ дворца императора, претендовавшего на большее значение в Европе, чем его предшественники. Рассудительный и сомневающийся русский зодчий Василий Баженов, который выстраивал образ замка в начале 1790-х годов и потому претендовал на место архитектора, был отодвинут в сторону. По наметкам самого монарха стройку завершил энергичный итальянец Винченцо Бренна, он умел работать быстро и в точности исполнять волю сиятельного заказчика, какой бы странной она не являлась.

Примерно такие же сроки — три года — монарх отводил на сооружение Казанского собора на Невском проспекте. В данном случае отвергался Исаакиевский собор, его строительство не успела завершить мать монарха — императрица Екатерина II, правившая долго — целых тридцать четыре года. Проект Антонио Ринальди (пятикупольный храм с колокольней) начали исполнять в 1768 году, на шестом году ее правления. Тогда архитектору было 60 лет или около того. К моменту смерти Северной Минервы — 1796 год — собор был доведен только до карниза. Зодчий скончался двумя годами ранее — в 1794 году. Следовало одновременно решить две большие задачи: что-то сделать с Исаакиевским собором и построить Казанский собор.

Выполняя желание монарха, Винченцо Бренна с первой частью задачи справился быстро, уменьшив размеры верхней части здания и главного купола. Поскольку мрамор, заготовленный для облицовки верхней части Исаакиевского собора, был передан на строительство резиденции Павла I — Михайловского замка, собор достраивали с использованием кирпича. От возведения четырех малых куполов отказались. Подобное странное «полурешение» лишь откладывало решение проблемы. Очень скоро Исаакиевский стали перестраивать.

Вторая задача состояла в возведении храма Казанской Божией Матери, и, надо думать, Бренна был готов заняться этим проектом.



Казанский собор. Вид с юго-запада



Казанская шапка


Однако рядом находился дом графа Александра Сергеевича, а он рассматривал строительство церкви как дело престижа семьи и имел собственные взгляды на проект. Еще в 1773 году граф Строгонов заказал Гюберу Роберу картину с видом храма Св. Петра. Судя по всему, еще тогда, после появления сына на свет, он решил быть достойным предков, соорудивших несколько великолепных храмов, в том числе храм Рождества Богородицы в Нижнем Новгороде и Благовещенский собор в Сольвычегодске. Однако потребовалось изрядное время, чтобы проект состоялся.

Модель Джакомо Кваренги, работавшего над проектом храма в середине 1780-х годов, не сохранилась, но известно его любопытное письмо от 1 марта 1785 года. В нем архитектор перечислил проекты, к которым, как он считал, «будет приступлено вскоре». Среди них — «Церковь Казанской Божией Матери, у которой будет двадцать две колонны гранитные из цельных кусков, по диаметру и высоте равные таковым в портике Ротонды (т. е. Пантеона. — С.К.)».[25] Никакие другие детали неизвестны, но не может быть сомнений в том, что именно Пантеон в виде православного храма должен был появиться на Невском проспекте. Нет оснований утверждать, что этот проект инспирировался Строгоновым, но не знать о нем он не мог. Однако его страстное желание строить не имело шансов на реализацию.



Интерьер собора. Центральный неф ведет к иконостасу, устроенному по проекту К. Тона


Дело, вероятно, даже не в том, что, кроме «учености» и странной семейной жизни, Александр Сергеевич имел склонность к алхимии, и этот «недостаток» имел большое значение в глазах «Семирамиды Севера». Гораздо важнее то, что Пантеон как архитектурная идея не интересовал Екатерину II как политика, бросавшего взгляды почти исключительно на юг, а святого Петра если она и желала видеть, то в Екатеринославле.

Реализация проекта «собора Св. Петра в России» оказалась возможной только при императоре Павле. Кажется, Строгонову не требовалось играть на известных противоречиях между сыном и матерью, отодвинувшей его от престола. Вероятно, было вполне достаточно совпадения мыслей по поводу архитектурного замысла. В 1782 году, еще будучи великим князем, Павел Петрович выразил желание иметь в России нечто подобное римскому собору Св. Петра.

Во время заграничного путешествия наследник российского престола писал московскому митрополиту Платону: «Вы в письме своем много чести делаете, сравнивая мои упражнения с Кировыми. Они ни славою, ни важностию не могут с оными быть сравнены; но со стороны добрых намерений могут на Кировы походить когда-нибудь».[26] Имеется в виду персидский царь Кир Великий или Старший, который восстановил Иерусалимский храм. Именно этот герой, как я предположил выше, был представлен Дж. Валериани в плафоне Большого зала Строгоновского дома.

Посетив Рим в 1782 году, великий князь Павел Петрович сообщал своему корреспонденту: «И мы здесь, хотя сутки остались и спешим в Неаполь, уже остатки трудов великих людей видели с восхищением и с чувством поощрения к уподоблению себя, происходящим от заключения, что и мы такие же люди, то для чего же и другим таковым не быть? Церковь Св. Петра такова, что желательно бы было, чтоб друг мой архиепископ Московский в таковой в Москве служил».[27]

Итак, в первый момент будущий монарх не имел конкретного места для задуманного сооружения, и потребовались усилия, в том числе и графа Александра Сергеевича, чтобы идея «нового Ватикана» окончательно сложилась. Император Павел претендовал на первенство в христианском мире, атакованном в тот момент Наполеоном. Монарх, давший укрытие Мальтийскому ордену, был готов приютить и папу римского. Для этого ему был необходим, причем быстро, собор Св. Петра или, по крайней мере, его подобие.

Не может не привлечь внимания удивительное топографическое совпадение между положением Казанского собора и Михайловского замка с одной стороны, и собора Св. Петра и Замка Св. Ангела Михаила в Риме, с другой. Итальянская резиденция была первоначально мавзолеем императоров, а затем превратилась в убежище для пап, они и дали ему название. Следует также видеть совпадение планов двух замков, особенно заметное в начальный период проектирования российского дворца. Замок Св. Ангела имеет четыре бастиона, названные в честь евангелистов. Один из планов русского замка 1780-х годов также имел башни по углам.

В дальнейшем от башен отказались, но зрительная связь с храмом осталась и она вновь отсылает к Риму, ибо от юго-западного угла римского замка улица ведет прямо ко входу в собор Св. Петра (существует и особый ход в Ватикан по стене). Таким образом, желание Павла I пригласить папу римского в город Св. Петра или самому стать главой объединенной церкви, было подкреплено строительством храма, которое 22 ноября 1800 года возглавил граф A.C. Строгонов. Он стал первоприсутствующим в Комиссии по построению храма Казанской Божией Матери. Закономерно предположить, что именно Александр Сергеевич мог инициировать комбинацию «Казанский вместо Исаакиевского», нанесшую удар по имиджу монарха.

Несмотря на очевидный талант Бренна как «менеджера» и проведенный «конкурс», который выиграл Чарльз Камерон (22 октября 1800 г. ему было поручено составление проекта), при выборе архитектора все же остановились на Андрее Воронихине, хотя к тому времени он еще не успел достаточным образом проявить свои способности. Храм должен был строить россиянин. Так думал Строгонов, и ему удалось убедить в своей правоте монарха. 14 ноября проект поручается его зодчему. В тот момент сам Александр Сергеевич уже почти старик, чья карьера неожиданно пошла вверх.



Исполненный Самсоном Сухановым фрагмент убранства царского места Казанского собора



Не ограничиваясь усилиями по строительству, граф Александр Сергеевич пожелал подарить «своему храму» потир


В 1798 году, накануне распада Священной Римской империи и, возможно, по этой причине, Александр Сергеевич получил от императора Павла I титул российского графа. Тогда же, после смерти И.И. Шувалова, Строгонов стал обер-камергером императорского двора. В январе 1800 года он был назначен президентом Академии художеств, сменив на этом посту француза О. Шуазель-Гуфье.

Граф Строгонов оказался идеальным главой учреждения, располагая значительным влиянием, средствами и обеспечивая художников заказами не только частными, но и казенными. По его настоянию в Устав был включен следующий пункт: «Все государственные места, имеющие в ведении своем публичные здания, гражданские и священные, заимствуют советы Академии и препоручают строение и украшение их художникам, воспитанным в Академии, предпочтительно пред иностранцами, имеющими равное достоинство».

Это было исполнением мысли В.И. Баженова, высказанной в докладе «Примечания о Императорской Академии художеств», в котором, в частности, говорилось: «Академия могла бы приращать более сама художников и добрых сограждан в отечестве нашем, особливо если бы одобрением Монаршим вошло в обычай отдавать казенные работы российским художникам под присмотром академическим, а не иностранцам, отнимающим у Россиян не только хлеб, но и самой случай показать свое усердие и искусство».[28] Назначение Воронихина кажется логичным для «национальной партии». Вопросом дискуссии являются национальные черты в самом сооружении.



«Античный фрагмент» собора, одновременно триумфальная арка и звонница


Приведу любопытный фрагмент описания храма, составленный, вероятно, самим автором: «Сверх карниза прорезанной 16 круглыми окнами зубчатый аттик, также выходящий из оного овальный свод с крестом на вершине одним видом своим долженствует, елико возможно, представить образ древней великокняжеской короны российской».[29] Составив первоначальной проекты в виде «Св. Петра» и «Св. Павла», в конечном итоге Воронихин остановился на идее «русского купола», правда, не совсем ясно, на какой именно образец ориентировался архитектор.

На первых проектах купол имеет подобие шапки Мономаха. Впоследствии он стал более вытянутым и начал более походить на так называемую «Казанскую шапку». Даже в процессе быстрого строительства храма художественный идеал успел смениться. Актуальным стал русский стиль, в его зачаточном состоянии он представлен в проекте Храма Христа Спасителя Воронихина от 1813 года.

Строгоновский зодчий приложил немало стараний для осуществления проекта. К числу его удач принадлежит не столько коллонада, сколько устройство крытых проездов. Они имеют прямой пролет и тем самым, а также «окнами» призваны напоминать гигантский недостроенный античный дом. Есть и прямой аналог — арка Аргентариев, которая является составной частью римской церкви раннего христианства Сан-Джорджо ин Велабро.

Эта церковь, посвященная Георгию Каппадокийскому, изначально была основана в античном Риме посреди греческого квартала.[30] При возведении проездов Воронихин выдержал противодействие И. Старова. Для этого понадобилось даже устройство особой модели и ссылка на высочайшую волю.

Подобный образ находим в доме Строгоновых на Невском проспекте.



Парадная лестница дома Строгоновых создает образ дома, построенного на руинах античного храма


Парадная лестница Воронихина появилась там на месте великолепного, украшенного лепкой и золотом творения Франческо Растрелли не позднее 1805 года, когда ее упоминает Т. Реймерс в своем сочинении об Академии художеств. Каждому любителю искусств должен запомниться один из самых необычных и смелых примеров решения лестниц в европейской архитектуре: марши поставлены на четыре дорических колонны, одна из которых ушла в землю, стены покрыты рустом. Все было просто и величественно.

К сожалению, первоначальный замысел архитектора нам неизвестен во всей полноте (интерьер был перестроен, а проект его не сохранился), но даже в современном своем состоянии строгая и монументальная лестница Строгоновского дома производит неизгладимое впечатление на посетителей. Это — «говорящая Руина», старящая здание, у которого, впрочем, к тому времени уже было достаточно «рассказов». Следует напомнить, что в Картинной галерее стояла статуя «Минервы, восстанавливающей искусства на руинах античности» (так она именовалась), и этот замысел совпадал с замыслом интерьера лестницы.

Именно в этот момент ворота «замка», построенного бароном Сергеем Григорьевичем, открылись. Подтачиваемый гостеприимством Александра Сергеевича дом давно уже изменил свои строгие порядки. Теперь, «прочитав» фасад Растрелли, Воронихин использовал правый ризалит невского фасада (под Столовой) для устройства нового входа во дворец. Приказав убрать колонну и растесать своды, он устроил новый вестибюль, декорированный элементами дорического ордера. Войти в него можно было непосредственно с Невского проспекта. Влияние Англии, пешие прогулки императора Александра I, участие молодого хозяина в деятельности Негласного комитета — все эти обстоятельства повлияли на принятие решения. Двор, правда, пострадал. Потеряв былое значение, он утратил и стилистическое единство после внедрения классицистического фасада восточного корпуса. Тем не менее был создан умозрительный ансамбль, объединяющий храм и дом в единое неразрывное целое, при том что собор одновременно подразумевался как часть ансамбля Михайловского замка. Такой сложный замысел родился в умах императора Павла I и графа A.C. Строгонова.


Глава 12
Московская квартира

Сосуществование двух столиц в истории европейских городов не является уникальным. Достаточно вспомнить Краков и Варшаву, в которую в XVIII веке переселились польские аристократы. В XVIII–XIX веках Москва находилась на положении запасной столицы России, являясь местом пребывания опальных вельмож. Наиболее значительные из них (Воронцовы, Шереметевы) считали необходимым «держать» там дома, успешно маневрируя своей недвижимостью в целях придворного успеха.

Примерно в 1760-е годы, после смерти первых баронов, мы видим, казалось бы, признаки того, что Строгоновы решили самоустраниться из Москвы. Хотя барон Сергей Григорьевич успешно воспользовался домом в древней столице в 1752–1754 годах, а его сын почти «эмигрировал» туда в 1765 году, вроде бы укрепившись уже в Петербурге, Строгоновы склонялись, видимо, к мысли о том, что более нет нужды поддерживать старинные дома, которые поглощают значительные средства. Здание на Мясницкой улице стало владением графа П.И. Шувалова, в Китайском доме (доме в Китай-городе) разместился одноименный воспитательный дом. Княгиня Варвара Шаховская, урожденная баронесса Строгонова и наследница барона Александра Григорьевича, продала семейное владение на Швивой горке в 1769 году. Однако в скором времени Москва все же понадобилась Строгоновым, в частности графу Александру Сергеевичу после весьма скандального разрыва со второй женой Екатериной Петровной, урожденной княжной Трубецкой.

После возвращения из Парижа в 1779 году жена Александра Сергеевича увлеклась фаворитом своей августейшей тезки И.Н. Корсаковым и, после того, как эта страсть открылась, последовала за ним в Москву. Корсаков был «поставлен» Г.А. Потемкиным, сохранившим после отставки «должность главного визиря», в июне 1778 года, когда чета Строгоновых находилась в Париже. В отличие от других любовников, Корсаков не пользовался симпатией императрицы постоянно, даже на протяжении своего 16-месячного фавора. В октябре 1779 года, накануне прибытия Строгоновых в Петербург, он был отставлен окончательно, после того как открылся его подлинный (или инспирированный Потемкиным) роман с графиней П.А. Брюс. Вскоре после этого Иван Николаевич Корсаков признался в любви к другой Екатерине — графине Екатерине Петровне Строгоновой.



В. Эриксен. Портрет Корсакова в его бытность фаворитом



И.Б. Лампи-ст. Портрет Е.П. Строгоновой. Несмотря на то что в тот период она фактически стала «Корсаковой», живописец исполнил и парный портрет графа (см. с. 469). Вероятно, не слишком многие были осведомлены об истинных отношениях в семье


Следует особо подчеркнуть, что развода Строгоновых не последовало, но любовники отправились в Москву, причем с ними отбыла графиня Софья Александровна. В Париже у графа Александра Сергеевича родились сын (1772) и дочь (1778). Младенца назвали Павлом, очевидно, в честь наследника престола, дочь — Софьей, почитая, скорее всего, императрицу, которая до принятия православия именовалась Софией-Доротеей-Амалией. Софья Строгонова получила домашнее воспитание и не менее двадцати лет провела в древней столице, с матерью. Здесь ее портретировала французская художница Виже-Лебрен, таким образом оплатив свое проживание в доме графини Екатерины Петровны, не уточняя в «Записках» его местоположения. Строение никто не занимал в течение семи лет и, желая его пригодным для пребывания (дело было зимой), Виже-Лебрен приказала «пожарче топить все печи». Это закончилось печально, но не трагично: однажды ночью француженке пришлось искать себе новое пристанище, после того как огонь одной из печей повредил портрет фельдмаршала Н.И. Салтыкова, а распространившийся дым вынудил обитательницу уехать.[31]

Считается, что дом Строгоновой у Тверской заставы, неподалеку от Строгоновского переулка, был куплен графом Александром Сергеевичем у князей Друцких только в 1799 году. Соседнее строение, стоявшее на другой стороне проезда к стене Белого города, принадлежало Римскому-Корсакову, он приобрел его у Белозерских. К нынешнему Тверскому бульвару оба здания были обращены торцами с пятью осями каждый. В 1782 году стены Белого города разобрали. Еще четырнадцать лет спустя, в 1796 году разбили бульвар. Все новые дома с тех пор, естественно, возводились фасадом к бульвару, и старые на их фоне выглядели несколько несуразно.



План владений Корсакова и Строгоновой на Тверском бульваре



Дом Строгоновой на Тверском бульваре


По этой причине было решено облагородить объединенное владение, которое постепенно стало представлять собой ансамбль из пары двухэтажных домов, соединенных пониженным корпусом-галереей с двумя проездами. В некоторой степени схема напоминала дом Строгоновых в Петербурге до переделки его Растрелли. Вместе с корпусами северного (покои Корсакова) и южного (здесь жила Строгонова) домов, а также флигелями по Большому Гнездниковскому переулку, центральный корпус заполнил бывший проезд, образовав два внутренних двора. Еще два двора были в самих домах, и в целом сложился исключительно живописный городок, фасадом покрывавший четверть четной стороны Тверского бульвара.

Торец северного дома был акцентирован мезонином, центр которого занимала лоджия с эффектным архивольтом окна. Линия окон иногда прерывалась одиночными или спаренными пилястрами с ионическими капителями. Южный дом имел треугольный фронтон, поддерживаемый восемью пилястрами. Кроме того, центральная часть дома имел протяженный балкон, верхняя часть стены над окнами традиционно для ампира украшали лепные композиции. Считается, что работы велись под руководством Осипа Бове. Он же причастен к перестройке храма Святого Николая Чудотворца на Яузе (1-й Котельнический переулок, № 8, о нем говорится ниже).



Строгоновский храм в Котельниках после перестройки в XIX в. Вдали видна верхняя часть одной из сталинских высоток


Брак Анны, старшей дочери барона Александра Григорьевича Строгонова и князя Михаила Михайловича Голицына младшего, владельцев Кузьминок, принес десятерых детей. В 1820-х годах два сына Сергей и Михаил старший (1759–1815), а также баронесса Варвара Александровна, сестра Анны, и графиня Софья Владимировна Строгонова объединили усилия для восстановления строгоновской церкви в Котельниках, где были похоронены именитый человек Григорий Дмитриевич и его супруга Мария Яковлевна. И так обветшавше к началу века здание храма к тому же пострадало от московского пожара 1812 года. Архитектор Осип Бове, ориентируясь на прекрасное место, спроектировал огромное здание, но городские власти не дали разрешение на строительство, и позже здесь возвели более скромный храм.

Построенное здание развернуто вдоль переулка. Придел преподобных Зосимы и Савватия Соловецких обращен внутрь квартала. Цокольная часть под трапезной и колокольней повышена из-за перепада рельефа местности. Архитектурный облик традиционен для московского храма эпохи ампира — над четвериком основного объема ротонда с полуциркульными окнами, разделенными пилястрами.

Интересны три скульптурных рельефа над северным портиком: «Вход в Иерусалим», «Поклонение волхвов», «Избиение младенцев». 24 августа 1824 года в торжественной обстановке храм освятил митрополит Московский Филарет (Дроздов) — человек, близкий семье Строгоновых много лет.

В то время на северо-западной окраине города, в имении Братцево, доживал свой век И.Н. Корсаков, связавший себя на 35 лет с графиней Е.П. Строгоновой.

25 октября 1778 года, заканчивая парижское турне, граф A.C. Строгонов, словно предвидя будущее своей семейной жизни, или испытывая сентиментальные чувства, или просто по случаю приобрел селение при впадении речки Братовки в реку Сходню. Возможно, он бывал здесь в детские годы. Селение находилось поблизости от так называемой «сходненской чаши» — гигантской впадины глубиной 40 метров. Братцево — как называлась деревня — впервые упоминается в анналах под 1608 годом в связи со стоянкой «тушинского вора» — Лжедмитрия II.

В 1672 году очередной владелец села Богдан Хитрово построил храм во имя Покрова Пресвятой Богородицы. Год спустя иконы для него написали мастера Оружейной палаты. С конца XVII века Братцевым владел Кирилл Алексеевич Нарышкин, тесть барона Сергея Григорьевича Строгонова. Затем оно перешло к детям Нарышкина — Семену, Авдотье и Наталье, соответственно брату и сестрам матери Александра Сергеевича.

Благодаря восхитительному местоположению («на горе огромный луг перед домом, отлого спускающийся к реке») и названию усадьба давала повод для зависти и шуток: «Жалею, что не могу сказать: это — братцево» (Булгаков А.Я., 1825). Неизвестно какую будущность предусматривал граф Александр Сергеевич этому московскому имению, но оно оказалось весьма кстати после переезда в Москву графини Екатерины Петровны.

Богатство Строгоновых позволяло им достаточно легко решать конфликты семейной жизни, не снижая уровня комфорта и не оглашая своих тайн.


Глава 13
Свое, не братцево

В первой половине 1790-х годов на краю высокого обрыва в Братцево был поставлен дом — компактная реплика виллы Палладио, его бельведер, многочисленные окна и веранды позволяли любоваться открывающимися великолепными далями, сравнимыми только лишь с тосканскими.

Небольшой двухэтажный квадратный в плане дом завершался куполом, перекрывающим центральный круглый зал, рядом с которым есть еще несколько залов.

Западный, обращенный к парку, и восточный, в сторону города, фасады (трудно решить, какой из них главный) имеют небольшие ризалиты, завершенные фронтонами, вынос которых продолжен балкончиками, опирающимися на пары ионических колонн. Терраса западного фасада является смотровой площадкой, она манит зрителя сразу же после входа в дом. Вытянутый зал первого этажа, перекрытый коробовым сводом, расположен по оси застекленных дверей, так что через них дом «просвечивает» насквозь.

Очевидно, летом, когда двери открываются, зал нижнего этажа приобретал значение вестибюля. Таким образом, композиция дома Строгоновых в Братцеве близка даче на Выборгской стороне в Петербурге.

Автором дома часто называют Андрея Воронихина. Это предположение кажется мне справедливым, прежде всего, потому, что главный в интерьере круглый зал с колоннами и маленькой лестницей на хоры удивительно напоминает Минеральный кабинет в петербургском дворце Строгоновых.

Выше сохранившегося дома находился другой, по всей видимости, хозяйственного назначения (это здание и сейчас стоит в перестроенном виде на краю парка). Наконец, третья на той же оси постройка находилась на самой вершине холма. Парк своими террасами живописно спускался к долине реки, где находились мельница и прачечная. Около дороги к церкви стояла любопытная виноградная оранжерея с фигурой Вакха на коньке. Эти сооружения не дошли до наших дней, в отличие от ротонды, бывшей прежде храмом Екатерины II (как следует из надписи на рисунке Александра Кузнецова). В центре павильона стояла колоссальная, по описанию современника, мраморная статуя императрицы. Она находилась в Братцеве до лета 1824 года, когда 23 июня у владельца внезапно родилась идея на следующий день заложить памятник «Северной Минерве» в своем московском саду. Новый храм был окончательно готов к Александрову дню — к 30 августа, тогда его при особой иллюминации демонстрировали гостям.



Дом Корсакова-Строгоновой в Братцеве


Итак, постройки и, прежде всего, ротонда позволяют отнести время возведения сооружения к первой половине 1790-х годов. Исходя из логики художественной биографии А.Н. Воронихина и истории семьи Строгоновых, они были созданы, вероятнее всего, в 1793 году 12 июля того года архитектор писал заказчику из Москвы: «Отлас голубой я отъискал, но не отдают менее как по 1 руб. 20 коп., а ту малиновую для занавес в предспалну по 1 руб. 20 коп., о чем надеюсь получить от вас решительное приказание».[32]



План второго этажа



Фрагмент отделки наиболее оригинального купольного зала — еще одна интерпретация Пантеона



Фрагмент отделки первого этажа дачи


Графиня Е.П. Строгонова скончалась в 1815 году и ее похоронили в Спасо-Андрониковом монастыре.



Портик дачи на Яузе


Поблизости сохранился Строгоновский проезд, указывающий на то, что здесь располагалась дача площадью примерно в 6 десятин.

Дом представлял собой протяженный корпус, поставленный торцом к высокому берегу Яузы. Шестиколонный портик композитного ордера в центре, а также портики тосканского ордера на крыльях обращены в сторону монастыря. Внутри еще сохранилась парадная анфилада комнат, кое-где уцелели старые печи, лепнина и двери.

Постройку приписывают P.P. Казакову. Этот зодчий был связан со Строгоновыми семейно и территориально. С 1774 года он для князя М.М. Голицына, женатого на баронессе А.Г. Строгоновой, перестраивал усадебный дом и конюшни в Кузьминках, а с 1785 года P.P. Казаков возводил звонницу Спасо-Андроникова монастыря (закончена в 1799 г.). Рядом со звонницей, в одном с ней стиле, построен особняк со службами «именитого человека» городского головы Петра Хрящева.

В 1793–1796 годах неподалеку отсюда Казаков возвел дом Строгоновых. С востока к нему, вероятно, вела липовая аллея, от которой остались лишь отдельные деревья. Планировка старого парка была пейзажной, ныне от парка сохранилось очень мало деревьев. На плане 1817 года у северной границы участка изображено существующее поныне здание. Ближе к берегу Яузы — пруд, и у южной границы какие-то постройки, вероятно, хозяйственного назначения.



Храм Екатерины II в Братцеве


В 1828 году владельцами усадьбы стали купцы Алексеевы, они построили здесь текстильную фабрику.

Не полагая обязательно углубляться в историю Братцева, расскажу о его дальнейшей судьбе.

Корсаков был охотник устраивать праздники в Братцеве. По сообщению А.Я. Булгакова, они всегда проходили там по воскресеньям. Один такой «обыкновенный воскресный праздник» 23 августа 1825 года он описал: «Фейерверк очень хорош. Кончилось все взятием крепости турецкой, построенной на берегу пруда, со множеством полумесяцев. На пруду являлись два брандера греческих (надобно думать. — С. К), кои начали кидать бомбы и ядра прямехонько в крепость, и наконец оную зажгли и взорвали, а там и сами (для полноты зрелища. — С.К.) взлетели на воздух, обратясь в бураки. Очень было хорошо. После сели мы в вист, а прочие начали танцевать и петь. Я уехал до ужина, думал было в клуб, но вместо того повернул оглобли домой».[33]



Храм в Братцеве


После смерти И.Н. Корсакова (1831) село унаследовал его сын Василий (1784 или 1786–1847), получивший отчество Николаевич и фамилию Ладомирский. Н.М. Колмаков писал по этому поводу: «Кажется, славянский Бог любви Ладо играл не маловажную роль в присвоении ему такой фамилии. Впоследствии Ладомирский сопричислен был к дворянам и получил от Корсакова большие имения в Черниговской губернии: м. Семеновка — Новозыбковского уезда и Гремяч — Новгородсеверского… В средине 1840-х годов Ладомирский сначала был дворянином Московской губернии, а потом состоял долгое время в должности черниговского губернского предводителя дворянства, имел трех сыновей: Василия, Николая и Петра, и двух дочерей, из коих одна, Зинаида, вышла замуж за князя Д.М. Голицына, а другая, София, — за графа A.A. Апраксина». Два последних брака показывают, что Ладомирские признавались светом и оказались связаны браком с родственниками Строгоновых, которые продолжали пользоваться усадьбой. Так, в 1841 году в Братцеве жил граф С.Г. Строгонов, сломавший ногу во время скачек по холмистым окрестностям и не расстававшийся впредь с палкой (ему удалось заполучить портрет Екатерины Петровны кисти И.Б. Лампи старшего). О том же свидетельствует брак Варвары Николаевны (1785–1840), супруги И.Д. Нарышкина и матери той самой Зинаиды, которая стала Юсуповой, затем и графиней де Шово.

В 1847 году владение перешло на некоторое время к П.А. Кологривову, второму мужу княжны П.Ю. Трубецкой, в первом браке княгини Гагариной. Считается, что именно она представлена A.C. Грибоедовым в образе Татьяны Юрьевны в «Горе от ума». Почему так произошло? Дело в том, что В.Н. Ладомирский, давшей имя Софья дочери, был женат на Софье (княжне С.Ф. Гагариной (1794–1855)), которая после смерти мужа (похороненного здесь же, при храме) и передала Братцево своему отчиму Кологривову. В 1852 году оно вернулось к ней, а после смерти (1858) досталось сыну, П.В. Ладомирскому, который, в свою очередь, уступил имение сестре, к тому времени графине С.В. Апраксиной (и Софья Федоровна, и Петр Васильевич были похоронены при Покровском храме поблизости от места упокоения И.Н. Корсакова). Вероятно, благодаря Софье Федоровне в 1860 году в старинной усадьбе провел несколько дней Н.М. Колмаков, которого именно это место побудило двадцать семь лет спустя издать знаменитое сочинение «Дом и фамилия Строгоновых. 1752–1887». К тому моменту Братцево перешло к одной из многочисленных ветвей князей Щербатовых.

Колмаков назвал владелицей усадьбы в 1887 году княгиню Софью (третья дама с таким именем в этой истории!) Александровну Щербатову, урожденную графиню Апраксину. Ее мать, П.Б. Четвертинская (1825–1899), супруга князя С.А. Щербатова (1804–1872), приходилась племянницей С.Ф. Ладомирской, урожденной княжне Гагариной. Надо думать, что Софья вторая завещала Братцево после смерти (последовавшей в 1880 году) Софье третьей, дочери своей двоюродной сестры Прасковьи.

Мужем Софьи Александровны стал князь Н.С. Щербатов (1853–1929), известный музейщик и археолог. Как и С.К. Нарышкин, он занимал должность егермейстера императорского двора. Щербатов оказался среди создателей Исторического музея. В декабре 1884 году он вступил в должность товарища Председателя Строительной комиссии создаваемого собрания, а в 1887–1908 годах занимал должность чиновника особых поручений при Августейшем Председателе музея. Под его наблюдением в этот период производились работы по внутренней отделке и оформлению Владимирского, Киевского, Новгородского, Суздальского залов. 23 февраля 1909 году князь Щербатов был назначен на должность Товарища Председателя музея. Тогда же он предпринял раскопки двух славянских курганных групп XI–XIII веков на берегу реки Химки, поблизости от Братцева.

Музей — «Московский публичный и Румянцевский» — в 1910 году возглавил и князь В.Д. Голицын, внук В.Н. Ладомирского. Так дали себя знать художественные наклонности Корсакова и Строгоновой. Хотя у Щербатовых был сын Эммануил, получить исторический дом в наследство ему не пришлось. В 1918 году бывший усадебный дом Строгоновых был предоставлен для отдыха членам Реввоенсовета. Затем он служил жилым домом рабочих-строителей, пока в 1924 году не был передан Всесоюзному институту ботаники и прикладных культур. В 1925 году здесь открылась Братцевская опытная станция новых культур. В 1936 году усадебный дом был весьма тактично расширен A.B. Варшавером для Главсевморпути. Архитектор пристроил зданию флигели, пытаясь, и довольно успешно, следовать логике мастеров XVIII века, которым довольно часто приходилось переходить от компактной к расширенной форме загородного дома. Здесь стали отдыхать полярники. После войны здание передали пансионату союза театральных деятелей.


Глава 14
Дома на набережной

Пожалуй, не следовало бы вовсе останавливаться в этой книге на второй, баронской, линии Строгоновых, но катастрофа 1817 года, унесшая последнего представителя графской линии, обязывает меня подробнее рассказать о «бедных родственниках». Спасение графской линии, с точки зрения сохранения титула и остатков вотчины, представлялось возможным только в соединении с родственниками, что и состоялось в 1818 году после женитьбы барона Сергия Григорьевича Строгонова на графине Наталье Павловне Строгоновой. (Сергия — не опечатка, так звали его в семействе, но далее я буду именовать его Сергеем.) Здание на Невском проспекте также, казалось, было спасено. По условиям императорского акта о нераздельном имении 1817 года, Строгоновы не имели права его продавать.

С берегов Невы вернемся к пермским владениям Строгоновых. Поселение Купрос упоминается в письменных источниках с 1579 года, оно находится в Пермском крае при впадении реки Купроска в Иньву, правый приток реки Камы. С 1700 года погост Купрос принадлежал Строгоновым и по разделу вотчины перешел к барону Николаю Григорьевичу. С 1790 до 1860-х годов здесь находился конный завод, где выращивали лошадей персидско-обвинской породы. Кроме конюшен здесь были, естественно, жилые и хозяйственные постройки, а также храм. В 1930 году служба в храме прекратилась, и он начал постепенно разрушаться. Ныне сохранились лишь кирпичные дом управляющего и контора (также приписываются Т. Тудвасеву, крепостному архитектору Строгоновых).

Однако дом на Невском проспекте претерпел серьезные изменения, поскольку отец Сергея Григорьевича, он сам, и его потомки не испытывали трепетного отношения ни к зданию у Полицейского моста, ни к понятию родового дома в целом, поскольку таковым не обладали. Стремление графа Александра Сергеевича главенствовать в семье и изменить родственников на свой лад оказались неудачными. Вначале внезапно от последствий ранений на Русско-турецкой войне скончался барон Александр Николаевич, что заставило его сына Григория прервать поездку по Европе (1789 г.). Затем последний продал дом, «сочиненный» ему А.Н. Воронихиным.

Барон Николай Григорьевич Строгонов умер в 1758 году, последним из трех сыновей именитого человека Григория Дмитриевича. Это был человек, обремененный большой семьей. Много детей имели и его внук Григорий, и правнуки. У Николая Григорьевича было три дочери и три сына, которые, получив наследство, подорвали материальную мощь этой ветви рода Строгоновых. Старшая дочь Мария вышла замуж наиболее удачно — за обер-гофмейстера графа М.К. Скавронского (к этому роду принадлежала императрица Екатерина I). Правда, именно это обстоятельство помешало графу Александру Сергеевичу при разводе.



Деревянный Свято-Николаевский храм в селе Купрос (1647 г., перестройки 1768 и 1827 гг., Трефил Тудвасев)


Барон Григорий Николаевич (1731–1777) был болезненным и почти не появлялся в обществе. Двум другим братьям, Сергею и Александру, в момент смерти родителя исполнилось, соответственно, двадцать и восемнадцать лет. В 1761–1763 годах все трое, разделив отцовское хозяйство, получили каждый по 12 варниц и примерно по восемь тысяч душ мужского пола. Кроме того, Григорию, женившемуся на княжне А.Б. Голицыной (1735-18??), достался Чермозский завод; Сергею, супругу П.Г. Будаковой, вскоре скончавшейся незаконной дочери императрицы Елизаветы Петровны и А. Разумовского, — Пожевской (Пожвинский) завод; а наиболее жизнеспособный Александр, избравший в спутницы жизни Е.А. Загряжскую (1745–1831), получил Таманский и Кыновский заводы. Граф Александр Сергеевич, их двоюродный брат, владел таким же имуществом в одиночку!

Все четверо Строгоновых — два Александра, Сергей и Николай — принадлежали к «золотой молодежи», некоторые подробности из их жизни иногда попадали на страницы «Санкт-Петербургских ведомостей». В 1765 году газета писала: «В воскресенье, 20 ноября, был маскарад в доме графа К.Г. Разумовского, где Конного полку секунд-ротмистр барон Александр Николаевич Строгонов обронил с руки перстень бриллиантовый, в средине большой, осыпанный вокруг полукаратными каменьями, ценою в 2500 рублей». В том же Конном полку служил и Сергей Николаевич.

И среди этих живших на Миллионной улице повес, Александр Сергеевич Строгонов, которому самому в середине 1760-х годов едва исполнилось тридцать, встал во главе рода.

Главенствовал он вначале только по причине большого богатства и титула, приобретенного усилиями отца. Со временем, благодаря путешествиям и образованию, граф превзошел братьев широтой кругозора.



Барон А.Н. Строгонов. Портрет работы Д. Левицкого. 1780 г. В такой манере живописец представлял аристократов «второго ряда»


В 1779 году барон Александр Николаевич Строгонов приобрел двухэтажный дом на Английской набережной, построенный для графа А.И. Остермана архитектором П.Е. Еропкиным, «Модернизацию» купленного дома поручили А.Н. Воронихину. Барон избрал военную карьеру и отличился на Русско-турецкой войне 1787–1791 годов, был ранен и, судя по всему, последствия ранений стали причиной его ранней смерти. Племянник Александра Николаевича, сын М.И. Долгорукова и А.Н. Строгоновой, известный литератор XVIII века И.М. Долгоруков, сообщал о нем: «Барон Строгонов одарен был от природы наружностью самой привлекательной… он… был один из прекраснейших мужчин в столице».[34]

Истинность этого высказывания подтверждает портрет работы Дмитрия Левицкого 1780-х годов. Дополнительно писатель сообщал о бароне: «Он имел сердце чувствительное, душу возвышенную и разум основательный. Будучи богат и уже с молоду в значительных чинах, он ни мало сими преимуществами не гордился, жил хорошо, без роскоши и скупого расчета. Слабое здоровье подвергало его частым болезням, а сие положение тяготило добрую его душу… Многие пенсионы людям бедным свидетельствовали, сколько он охотно помогал ближним. До войны он был не охотник, но дело всякое умел и начать, и кончить. Часто бывал обижен в знаках отличия… он без ропота переносил сии унижения придворные».

Действительно, Строгонов получил столь невысоко ценимого придворными «Святого Станислава» и именно с ним был изображен Д.Г. Левицким, уже находясь в генеральском звании. Затем, после обретения «Белого Орла», художнику пришлось «исправить» портрет. Наконец, достойны воспроизведения последние строки Долгорукова, посвященные Александру Николаевичу: «По… не громким, но всегда похвальным деяниям, можно ли ему отказать в титле добродетельнейшего мужа». Следует добавить, что барон оказался едва ли не самым предприимчивым из всех внуков именитого человека Григория Дмитриевича. Имея много проблем с унаследованным Таманским заводом, он в 1783 и в 1787 годах основал на Урале в честь дочерей еще два — соответственно их именам: «Елизавето-Нердвинский и Екатерино-Сюзвенский».



Фрагмент панорамы Английской набережной И.-Х. Майера показывает воронихинский фасад дома барона Г.А. Строгонова



Барон Г.А. Строгонов на портрете Э. Виже-Лебрен


В 1789 году дом на Английской набережной достался барону Григорию Александровичу, который, как уже отмечалось, ради вступления в права наследства прервал образовательную поездку по Европе и вернулся в Россию. Созданный Воронихиным дом представлял собой трехэтажное здание, имевшее 4-колонный портик, поддерживавший балкон и завершавшийся ступенчатым аттиком. Как уже указывалось, интерьеры не сохранились. Что можно узнать из планов?

Как и все участки на Английской набережной, владение Строгонова своей хозяйственной частью выходило на Галерную улицу. Все важнейшие помещения были сгруппированы вокруг Парадной лестницы. Некоторые из них, например зимний сад и расположенный над ним зал для танцев, выходили окнами в квадратный внутренний двор. Из танцевального зала три двери вели в большую столовую, находившуюся в правом крыле. В левом крыле находилась парадная спальня, соединявшаяся внутренней лестницей с первым этажом, где находились лакейские комнаты.

Еще несколько парадных помещений располагалось вдоль главного фасада — малая столовая, гостиные и оригинальный музейный зал, состоявший из двух разных частей. В первой, выходившей окнами на Неву, размещались картины, во второй была ротонда, предназначенная для скульптур. В ней архитектор устроил верхнюю галерею, ее поддерживали 8 колонн. Свет падал сверху, как в храме Дружбы Чарлза Камерона в Павловске. Таким образом Александр Сергеевич хотел дать возможность барону Григорию, которого он усыновил, следовать пути европейского вельможи — коллекционера и мецената.

Из затеи президента Академии художеств ничего не вышло. В 1800 году Григорий Александрович продал свой дом на Английской набережной родственнице графине Лаваль, урожденной княгине Белосельской-Белозерской. Отправляясь послом в Испанию, Строгонов в 1804 году сдал в аренду предпринимателю A.A. Кнауфу металлургические заводы, причем условия аренды напоминали те, что были приняты двоюродным братом его отца четвертью века ранее.




Планы 1-го и 2-го этажей английского дома барона Григория Александровича


В качестве арендной платы купец обязывался нести все расходы по содержанию заводов, исполнять повинности и вносить банковские платежи и страховые взносы (с общей суммы 571 229 рублей) за заложенные во Вспомогательном банке и застрахованные в Англии Елизавето-Нердвинский и Екатерино-Сюзвенский заводы.

Следовательно, вся возможная прибыль шла Кнауфу, он не делился ею с владельцем, как это обычно бывает при аренде. Но по условиям контракта после его заключения купец предоставил графу беспроцентную ссуду в 252 тысячи рублей, которую барон обязался возвращать по частям с 1810 по 1816 годы, причем выплаты за последние два года (около 105 тысяч рублей) засчитывались в счет уплаты долга Вспомогательному банку. Очевидно, что нуждавшийся в деньгах барон согласился на аренду именно с целью получения этого займа: в результате у него сразу появлялось четверть миллиона рублей и он освобождался от ежегодных платежей по залогам.[35]

Только в этом случае барон Григорий Александрович поступил так же, как граф Александр Сергеевич. Он стал известным дипломатом времен Александра I, блестяще проявил себя в Мадриде и Константинополе, но пренебрегал учебой детей, домом как родовым очагом и, главное, что огорчало дядю, не интересовался искусством и литературой. Бог наградил этого Строгонова двумя дочерьми и в 1793–1801 годах пятью (!) сыновьями, два из которых — Сергей (1794) и Александр (1795) — герои этой книги. Однако Григорий Александрович не был примерным семьянином, вступив в Мадриде в период отрочества четырех старших сыновей, в связь с графиней Жулианой Марией Луизой Каролиной д’Ега, супругой португальского посланника, графиней Строгоновой с 1826 года.

Меценат Александр Сергеевич Строгонов мог быть доволен тем, что его путем, в известной мере, шел другой племянник и полный тезка. Для графини Лаваль здание на Английской набережной реконструировал архитектор Т. де Томон, одновременно в 1805 году он спроектировал дом барона Александра Сергеевича Строгонова на соседней Дворцовой набережной. Этот Александр являлся сыном барона Сергея Николаевича от второго брака с Натальей Михайловной, урожденной княжной Белосельской и, таким образом, приходился племянником барону Григорию Александровичу и внучатым племянником графу Александру Сергеевичу.

По воспоминаниям современника, полный тезка президента Академии художеств был «весьма не глуп, и добр, и мил, и умел хорошо воспользоваться данным ему аристократическим тогдашним воспитанием; вместе с тем был он весьма деликатного сложения, чрезвычайно женоподобен, и от того в обществе получил прозвание барончика».[36] Личную жизнь этого представителя рода омрачила трагедия. В 1800 году он женился на княжне Софье Александровне Урусовой, та скончалась от родовой горячки 26 апреля 1801 года. Несчастная новорожденная дочь Вера к ужасу Александра Сергеевича и родителей Софьи прожила всего тринадцать дней (20 апреля — 3 мая), безутешные родные заказали скульптору М.И. Козловскому монумент для кладбища Александро-Невской лавры. (Его описание см. в главе 12 третьей части.)

В доме на Дворцовой набережной Александр Сергеевич-второй основал литературный салон, претенциозно именовавшийся «Академией». Сам хозяин сочинял на французском языке. В 1808 году в Женеве были опубликованы два тома его «Lettres а see amis» («Письма к друзьям»). Гостями салона на Дворцовой набережной бывали многие российские литераторы и французские эмигранты: А.Л. Пушкин, князь И. Долгорукий, Ю.А. Нелединский-Мелецкий и, наконец, граф Ксавье де Местр. Последний, женатый на Софье Ивановне Загряжской, сохранил отношения с родственной семьей Строгоновых[37] на долгие годы. Некоторое представление о салоне дает стихотворение одного из членов «Академии» княжны Зинаиды Белосельской (1789–1862), в замужестве княгини Волконской, она была дочерью князя Александра Михайловича Белосельского и, таким образом, приходилась племянницей баронессе Н.М. Строгоновой, урожденной княжне Белосельской, дочери М. Белосельского.

В последующие годы княгиня Зинаида Волконская прославилась своим поощрением искусства. В молодости она составила стихотворное послание «К президенту Строгоновской Академии»:

Наш президент виной тому,
Что в Академии уму
И сердцу все даны свободы.
Благословите эти своды!
«Вот перед вами ряд картин» —
Сказал он как-то нам. «Взгляните
На этот мавзолей иль там — на вид картин…
Себе сюжет по вкусу изберите,
И каждый пусть затем, благославясь,
Расскажет повесть нам иль сказки сложит вязь,
Но только чтоб от них мы не заснули стоя!»
Так он изрек, и мы сдались ему без боя.
Один на кресло влез и смотрит на пейзаж,
Другой марину взять готов на абордаж,
Сусловьем, чтоб сосед держал его подмышку,
Напоминая нам ту самую Мартышку,
Которой в басне раз Крысенок был в заслон.
А третий сам не свой: ему весь мир не сладок,
Не по нутру ему порядок,
Когда строчить пером обязан даже он.
Лишь я, покорная, отбросила сомненья,
И, потирая лоб, обшариваю зал,
Чтоб где-нибудь мой взор избрал
Предмет, который навеял вдохновенье;
Как вдруг внимание остановил портрет, —
И вот уж я горю: сюжета лучше нет!
И опустив глаза смиренно пред народом,
Как в проповеди поп перед приходом,
Трикратно кашлянув, чтоб дело шло верней,
Отважно занялась я одою своей:
«Пою тебя, герой в кафтане голубом,
Тебя, кого Лебрён рисует п о л у б о г о м! (выделение мое. — С.К.)
Все верно выражено: сердце и черты,
И даже милый дар сквозит в портрете строгом, —
Радушье, полное ума и теплоты,
С которыми, как Стерн, сбираешь ты цветы.
И более того: мне видно даже рвенье,
С каким ты матери приносишь утешенье,
Успешней времени слезу стирая ей.
О, много есть еще в наружности твоей,
Но скромность пощадим и предпочтем молчанье;
Ни звука! Кончено сказанье!..
Сказанье? Вовсе нет! Правдивый лишь рассказ;
В нем истина царит, — в этом заверяю вас!
Сказать: вот добрый сын, вот верный друг средь света,
Вот тот, кто с ласковостью слил свободный дух, —
То значило б назвать пред вами вслух
Модель портрета».[38]

Я могу назвать модель. Художница Э. Виже-Лебрен изобразила барона A.C. Строгонова. Таким образом, в начале XIX века в Петербурге существовала не одна, а две строгоновских Академии: одна императорская, другая частная. К сожалению, основатель второй из них был тяжело болен и не имел детей. Никаких следов его дома не сохранилось.



Барон А.С. Строгонов, племянник графа А.С. Строгонова


Важнейшей составляющей частью строгоновского «бренда» был граф Александр Сергеевич, он приложил большие усилия для наследования семейного художественного мира, иногда — при помощи А.Н. Воронихина. В некоторой степени первым и самостоятельным прототипом дома на Невском проспекте, с точки зрения содержимого здания, стало владение барона Александра Сергеевича на Дворцовой набережной.


Глава 15
Столовая для строгоновской кулебяки

Интерьер Парадной столовой крайне важен для дома, поскольку подчас именно там происходят главные события. Выше говорилось, что первоначально роль Столовой в доме на Невском проспекте исполняла, вероятно, Зеркальная галерея, расположенная в северо-западном углу здания, противоложном тому месту, где тогда находилась кухня. Именно там, надо думать, граф Александр Строгонов встречал женевских гостей в 1768 году. Не исключено, что кушания проделывали слишком длинный путь к столу господ и их гостей. Возможно, это обстоятельство показалось неудобным, и в 1791 году А.Н. Воронихин устроил Столовую и Буфетную в конце восточного корпуса, в непосредственной близости от кухни.

Зал, располагаясь за зеркальной дверью Картинной галереи, являлся некоторое время заключительным аккордом «ритуала осмотра картин». Чтобы попасть в нее, гости графа должны были проделать большой путь от Парадной лестницы через весь Кабинет (музей), наслаждаясь зрелищем сокровищ владельца. Возможно, в тот период интерьер представлял собой своеобразный триклиний, где три ниши выше панелей украшались зеркалами. Стены были расписаны растительными орнаментами, вновь заставлявшими вспомнить Ч. Камерона, в частности, его Зеленую столовую для Екатерининского дворца в Царском Селе.

С 1796 года здесь прекратили устраивать пиры, так как появилась необходимость в создании комплекса Библиотеки — Физического кабинета в тайной части дома. Кроме того, вероятно, появились опасения по поводу сохранности многочисленных вещей, и гостей предпочли не допускать далеко от Парадной лестницы, новая версия которой появилась вскоре.

Еще в 1794 году А.Н. Воронихин отделал другой зал для обедов, причем вторая и большая по размеру Парадная столовая, или Угловой зал, заменивший Зеркальную галерею Растрелли, стал, благодаря огромным зеркалам, с одной стороны местом воспоминаний о балетной карьере владельца, а с другой служил местом для театральных постановок. Граф Александр Сергеевич, коллекционер и меценат, менее всего известен современным читателям как любитель лицедейства. По крайней мере, он не обладает славой графа Н.П. Шереметева, построившего дом в Останкино вокруг театра, или князей Юсуповых, еще одних страстных поклонников Мельпомены. Тем не менее сохранилось множество сведений о поездках графа «в маскарад», концертах и постановках в его доме, об участии в придворных балетах эпохи императрицы Елизаветы Петровны, наконец о его искусном подражании манерам и голосу императрицы Екатерины.



Сопроводив перспективный вид Парадной столовой (1794 г.) надписью «Сиятельнейшей госпоже», остроумный Воронихин сочинил визуальный образ обращения, поместив в центре акварели кавалера с почтением обращающегося к даме


Огромные зеркала, которые научились делать на Петербургской зеркальной фабрике, А.Н. Воронихин поместил на южной стене. Сам император Павел, как сообщает его биограф Август Коцебу, поместил одно такое же в своем Тронном зале. Кроме того, архитектор окружил зеркалами и двери, благодаря чему эффект растекающегося пространства еще больше усилился. В скором времени Столовая стала местом знаменитых воскресных обедов Строгонова, когда после утренней службы в Казанском соборе здесь собирались любители искусства и просто любители вкусно поесть, фальшиво или искренне предвкушая знакомство с картинами владельца. В период наполеоновских войн Столовая стала местом «патриотических демонстраций» владельца.

Слово «Отечество» часто употреблялось в начале XIX столетия. Строительство Казанского собора сопровождалось интересом ко всему национальному. Граф Александр Сергеевич вместе с племянником Григорием, который, как указывалось выше, избрал дипломатическую карьеру, и сыном Павлом при любом удобном случае единодушно демонстрировали свое неудовольствие дружбой императора с Наполеоном. Об одном из таких эпизодов, ставших легендой из жизни столицы, рассказал Н.И. Греч: «В начале 1809 года, в пребывание в Петербурге прусского короля и королевы, все знатнейшие государственные и придворные особы давали великолепные балы в честь знаменитых гостей. <…> В числе первых лиц двора был граф Александр Сергеевич Строгонов <…> удалявшийся от всякого соприкосновения с Коленкуром (Луи, французским послом. — С.К.). На бале у Нарышкина (Л.А. — С.К.) Александр сказал старику: „Ты дашь бал и не будешь дурачиться. Понимаешь!“ Граф безмолвно поклонился, это значило: пригласить и Коленкура».



Проект двойного кресла, сочиненный Персье и Фонтеном для графа Строгонова


О таком удивительном факте неподчинения монарху поведал своим читателям Н.И. Греч, судя по его мемуарам, он был весьма осведомлен о внутренней жизни Строгоновского дома в начале XIX века. Следует сказать, что в 1804 году Коленкур участвовал в убийстве герцога Ангиенского, потомка дома Конде. Местр в своем письме кавалеру де Росси от 19 января 1809 году писал: «Тесно связан я <…> с наиглавнейшими противниками французской партии, часто бываю у графа Строгонова, и его невестки, у княгини Голицыной, у матери сей последней, у графа Григория Орлова (Владимировича (1777–1826), племянника екатерининского фаворита. — С.К.). Семейства сии окончательно сбросили маску и даже не принимают французского посла».[39] Как рассказывает Ф.Ф. Вигель, во время проезда Александра I и Фридриха-Вильгельма III по улицам российской столицы французский посол «пожал плечами и злобно улыбнулся. Это видел народ, и, если бы не был удерживаем страхом, закидал бы его грязью и камнями».[40]

Н.И. Греч продолжил свой рассказ о событиях 1809 года в Строгоновском доме сообщением о предосудительном поведении французского посла: «Бал закончился ужином. В одном конце залы накрыт был круглый стол на девять кувертов, по числу царственных особ, удостоивших бал своим посещением».

Этот стол представлял собой поистине грандиозное сооружение диаметром почти полтора метра, украшенное четырьмя гермами, помещенными в основание, изящными колонками, опирающимися на львов и вазой с кентавром. Столешницу исполнили из малахита.



Стол для Строгонова, спроектированный французскими законодателями архитектурной моды Персье и Фонтеном


Вернемся к тексту Греча: «От этого круглого стола тянулись два длинные стола для верноподданных и прочих. Перед самым окончанием танцев Коленкур вошел в столовую, увидел распоряжение, по которому он исключался из общества царских особ, и решился захватить свое место наглостью. Он стал у круглого стола и взялся за стул. Входят гости. Александр в первой паре вел королеву, взглянул, увидел Коленкура, догадался и сказал королеве: „Сегодня позвольте мне не садиться возле Вас. Уже и так мне нет покою от моей жены. Буду ходить вокруг стола и ухаживать за всеми“. Королева стала, смеючись, возражать. Императрица Елизавета Алексеевна, поняв мысль государя, начала играть роль ревнивой жены. Государь не садился и был до крайности любезен со всеми, и особенно с Коленкуром, который согнал его с места и потом жестоко поплатился за свою наглость».

В заключение своего рассказа мемуарист не отказал себе в удовольствии сообщить читателям об унижении, которое Коленкур испытал в год вхождения русских войск во Францию. 19 марта 1814 года он безуспешно добивался приема и приезжал к воротам замка Бонди, где остановился российский император после взятия Парижа. Греч рассматривал это событие как расплату за былую надменность посланника.[41] В своем рассказе он ссылается на сведения Ф.И. Ласковского (1780? — после 1819) — выпускника Горного кадетского корпуса, тот с 1797 года служил экзекутором и переводчиком в Берг-коллегии, с 1800 по 1803 год по рекомендации К. Леберехта преподавал минералогию и служил переводчиком в Академии художеств, а с 1803 года исполнял обязанности секретаря Александра Сергеевича.

В 1810 году, после смерти А.Ф. Бестужева, Ласковский назначается правителем канцелярии графа. В 1807–1811 годах одновременно являлся помощником хранителя в Депо манускриптов Императорской публичной библиотеки. Другие сотрудники библиотеки, в частности Н.И. Гнедич и И.А. Крылов, были постоянными посетителями дома на Невском. Последний из упомянутых являлся большим поклонником Столовой, создав в ней даже собственный культ.



Парадная столовая после реставрации 1995–2003 гг.


14 марта 1811 года, еще при жизни графа Александра Сергеевича, графиня С.В. Строгонова посетила первое публичное заседание «Беседы любителей русского слова» — литературного общества, душой которого был поклонник русской старины адмирал A.C. Шишков. Он выступил на том собрании с речью, немедленно превратившей графиню в его почитательницу. Доказательством тому ее послание: «Когда сначала увидела я лежащую перед вами тетрадь, которая показалась мне велика, то подумала, что вы чтением своим наскучите; но когда слушала его, то сожалела, что оно так коротко, и с радостью желала бы еще два часа слушать».[42] С другой стороны, Шишков был сам заинтересован во влиятельных слушателях, и слушательницах также.

«Гвоздем программы» заседания стала басня «Огородник и философ», блестяще прочитанная И.А. Крыловым (1769–1844).

Иван Андреевич — сын капитана, в молодости служил мелким чиновником, испытывал нужду (некоторое время подобно Г.Р. Державину увлекался карточной игрой), но стремился участвовать в литературной жизни. Новый период наступил в 1805 году, когда, после знакомства с И.И. Дмитриевым, Иван Андреевич начал переводить басни. Как он позднее признавался Строгоновой, похвала в одном из журналов приохотила его к дальнейшему творчеству. В 1806 году Крылов напечатал сборник собственных сочинений и, благодаря высмеиванию галломании в своих комедиях, например в «Уроке дочкам» (1807 г.), вошел в кружок А.Н. Оленина. Алексей Николаевич устроил Крылова вначале на Монетный двор (1808–1810), на котором сам некогда служил, а затем, в 1812 году, в Публичную библиотеку, где Иван Андреевич стал сослужившем Гнедича. Сам Оленин в тот момент занимал пост директора, став преемником графа A.C. Строгонова. К тому времени сочинения Крылова вошли в моду, и он немедленно, как некогда Д.И. Фонвизин, стал приглашаться в аристократические дома для чтения своих произведений, которые были своеобразными манифестами русского языка. Посещал он и С.В. Строгонову.

О происходившем в Петербурге после памятного заседания 14 марта 1811 года рассказал и сам адмирал A.C. Шишков: «Многие присутствовавшие на ней госпожи почувствовали, что непохвально свой язык презирать и многих прекрасных на нем сочинений не читать и не знать. На другой день после одного из собраний беседы, приезжаю я к графине Строгоновой и в первый раз нахожу у ней Крылова, читающего басни свои посреди окружающих его слушателей и слушательниц».[43] Затем Шишков с удовольствием рассказал о барьере, возникшем между россиянами и иностранцами, жившими в городе: «…приезжает к ней (Софье Владимировне. — С.К.) сардинский посланник граф Местр. После короткого ему приветствия, чтение продолжается по-прежнему. Он помедлил несколько и, видя, что все слушают и никто им не занимается, обратился ко мне и сказал по-французски: „Я вижу нечто новое, никогда прежде не бывалое — читают по-русски, — язык, которого я не разумею и редко слышу, чтобы в знатных домах на нем говорили. Нечего мне делать здесь. Прощайте!“»[44]

Возможно, еще до войны 1812 года, а особенно после нее, графиня Софья Владимировна вместо греческих вечеров, прославивших некогда дачу свекра, устраивала русские обеды, главным участником которых был Иван Андреевич, быстро превратившийся в невозмутимого простодушно-лукавого наблюдателя жизни, ленивца и обжору — «дедушку Крылова», героя многочисленных анекдотов. Один из них приводился Н.М. Колмаковым, он, будучи юристом по образованию и воспитателем детей по положению у Строгоновых, взял на себя обязанности летописца дома на Невском: «В тот день, когда он заявлял о своем приходе, весь обеденный стол заготовлялся в русском духе: щи, каша, пироги, кулебяка и все прочее, что Русью пахло. Притом все присутствующие должны были говорить по-русски, в противном случае назначалось взыскание».[45]

Способ подачи пищи был очень зависим от политических пристрастий хозяев дома. Статус дома на Невском в период наполеоновских войн кажется идеально подходящим для рождения загадочного бефстрогонов (тем не менее речь о блюде пойдет только во второй части книги). Во втором десятилетии XIX века после смерти графа Александра Сергеевича в 1811 году и графа Павла Александровича в 1817 году и установления нераздельного владения стала очевидна необходимость в новом Строгоновском доме, его действительно создадут в «настоящей России» на реке Тосна в усадьбе Марьино. Согласно указа императора Александра I от 11 августа 1817 года, владельцем майората Строгоновых, куда вошел и дом на Невском, назначалась графиня Софья Владимировна. Более подробно об этом будет рассказано в главах о Марьино, в этом месте отметим появление «охранной грамоты» Строгоновского дома.


Глава 16
Романтическая смерть

Брак в аристократическом обществе — предмет тщательного обдумывания, ибо он помогает решить статусные и финансовые проблемы. Мы видели выше, как барон Сергей Григорьевич, умело женив сына Александра на графине А.М. Воронцовой и построив молодоженам подобающий дом, добился превращения своей ветви в графскую. Решив династические проблемы при помощи Натальи и Аглаиды, превратившихся в «машины по производству графов Строгоновых и князей Голицыных» (на двоих у них было 11 детей), графиня Софья Владимировна и стоявшая за ней мать — княгиня Наталья Петровна, должны были, кажется, ослабить внимание к судьбам младших дочерей — Елизаветы и Ольги. Однако этого не произошло, что привело к обратному результату — пятну на репутации безупречных аристократов при замужестве Ольги, которая в своем воображении превратила дедовскую эллинистическую дачу в средневековый замок. Прологом ее истории является «романтическая смерть» отца.

10 июня 1817 года граф Павел Александрович скончался на корабле близ Копенгагена. К северу от города на самом краю мыса, выступающего прямо в пролив Эресунн (Зунд), стоит огромный замок Кронборг, который прославился благодаря двум легендарным персонажам. Первый из них — Гамлет, принц датский, герой пьесы Вильяма Шекспира (1564–1616). Действие ее разворачивается именно в Кронборге, хотя автор именует его Эльсинор — так по-английски звучит название небольшого городка Хельсингёр, расположенного у стен замка. Второй легендарный герой — Хольгер Датчанин, один из 12 паладинов императора Карла Великого (742–814). Подобно английскому королю Артуру, Хольгер не умер, а, согласно преданию, спит, но восстанет в час самых трудных испытаний, чтобы защитить свою родину. И вот именно здесь скончался российский граф, который очень мало бывал дома в последние пятнадцать лет жизни, предпочитая дворцовой жизни бивуачный быт.

Следование корпоративным правилам поведения, стремление захватить лидерство в дворянской среде и широкие меценатские жесты потребовали от графа A.C. Строгонова таких расходов, которые не покрывались даже его исключительными доходами от соляного и металлургического дела. Расширить свой «бизнес», находясь в столице и не имея «кредита» при дворе, он не смог. В результате «неумеренного меценатства» Строгонов разорился, оставив после себя долг в 3 миллионов рублей. Этот представитель семьи, унаследовавший в 1756 году не менее 3 миллионов десятин земли и не менее 30 000 душ, пытался заниматься хозяйством только в юные годы. Рано или поздно это должно было сказаться. Обнаруженные документы позволяют утверждать, что финансовое положение графа, оказавшееся в плохом состоянии в 1770-е и 1780-е годы, стало угрожающим к 1790-м годам. 17 ноября 1794 года Строгонов был вынужден впервые заложить дом за 40 000 рублей некоему И.И. Отто. Прибегая затем с 1798 года к услугам Заемного банка и фонда Воспитательного дома, граф оказался должен им к 1809 году 1 163 922 рубля, за которые заложил 23 635 душ. Дальнейшие заимствования оказались невозможны без одобрения императора Александра I. К нему и обратился его прежний сотрудник по Негласному комитету граф П.А. Строгонов, прибывший 11 июня 1809 года на побывку с театра военных действий.

14 июля 1809 года Александр I подписал указ Государственному казначею Ф.А. Голубцову: «Снисходя на всеподданейшее прошение и желая доставить им графам Строгоновым надежный способ к лучшему устройству имения и расплате с партикулярными долгами… перевести долг на Государственное Казначейство». В сентябре 1811 года старый граф скончался. В апреле 1812 года было узаконено то, что фактически произошло уже давно. Граф Павел Александрович передал жене доверенность платить за него в казенные места долги, а равно получать следующие ему казенные суммы. Долг семьи на тот момент составлял 14 278 рублей золотом, 144 530 рублей серебром и 1 044 925 рублей ассигнациями, причем деньги выдавались под залог крестьян. Строгоновым дали рассрочку до 1825 года. Вскоре Павлу Александровичу пришлось прибегнуть к новому займу.

Наладить хозяйство было возможно только при постоянном внимании к делу. Строгонов прекрасно это осознавал, но продолжал откладывать деловые занятия, обратившись к ним лишь тогда, когда почти растратил жизненные силы. Сохранилась записка, содержащая мысли Строгонова по этому предмету. Граф считал продажу промыслов невыгодной и даже невозможной, поскольку правительственная инспекция займет много времени. С другой стороны, по его мнению, «имение, в промыслах состоящее, в обороте наличных денег преимуществует пред всяким другим, чему многие случаи служили доказательством… и чтоб не продавать сего имения немаловажным убеждением должно служить и то, что есть жалованные грамоты, изъясняющие заслуги предков наших и привилегии им дарованные. С потерею сего имения, в основание оным служившееся, изчезнут или, можно сказать, что трехсотлетнее достояние одним почерком пера обратиться в ничто». Сам граф, конечно, предполагал сделать некоторые шаги, хотя в наибольшей степени рассчитывал на своего управляющего.

Далее он в своей записке писал: «Показав, таким образом, ничтожность намерения о продаже промыслов соляных, должен показать о способах предлагаемых к устройству дел до интересу моего касающихся и по мнению моему следующие: по воспоследовании Высочайшей воли на показанное письмо занять в казне потребную на заплату партикулярных долгов сумму; избавиться тем от несравненно отяготительных в сравнение с казенными процентов, а дабы доход со всего имения был достаточен к ежегодной заплате следующих в казну сумм и содержанию дома по обоим половинам нужно умножить доходы без отягощения крестьян, от других угодий в обилии по тому именно имеющихся чего и ожидать должно от дознанной опытности и усердия к нам главного над имением управителя. А в противном случае я должен буду оставить службу, и всем собою пожертвовать для жизни экономической, хотя сие к истинному моему прискорбию послужит, если бы сего избежать было невозможно». Такая жертва в намерения графа не входила. К тому же Павел Александрович в тот момент не мог даже написать письмо министру финансов. За него это сделал управляющий Сергей Игнатьев, который 16 апреля сообщал Д.А. Гурьеву, что граф «по причине слабости своей не может прочесть и пяти строк». Простудившись в шведскую войну 1809 года, граф Строгонов затем долго лечился. Взяв с собой единственного сына Александра на войну с Наполеоном, где тот погиб, он заработал чахотку, сгубившую его за четыре года.

20 апреля 1817 года принимается положительное решение о займе. Два месяца спустя граф скончался.

Современник нарисовал нам эту сцену: «Как я предполагал и как предсказывали медики, он умер в море через два дня после оставления Копенгагена, где он расстался с графиней и князем Дмитрием Голицыным. Он потребовал, чтобы они вернулись в Россию для заботы о семьях, сказав, что чувствует себя все хуже и что их присутствие не может принести ему какой-либо пользы. Консилиум врачей в Копенгагене дал заключение, что он не сможет прожить более двух-трех дней. Графиня Строгонова, впрочем, должна была увидеть его еще раз в Эльсиноре на следующий день. Но, прибыв в назначенное место, она увидела, что фрегат прошел мимо, не остановившись. Таково было желание умирающего. На следующий день он скончался или, лучше сказать, угас, как пламя, от общего истощения сил, еще сохранявшихся в нем, ибо до последнего момента он говорил по-английски с врачом, по-французски с племянником бароном Строгоновым (Александром Григорьевичем. — С.К.) и по-русски со слугой».[46] Другие подробности можно узнать из моей книги «Не хуже Томона».

Невозможно утверждать, что граф Павел Александрович написал сценарий своей смерти. Тем не менее это была красивая «романтическая смерть». Разумеется, не она, а прежняя «романтическая жизнь» Строгонова, никогда не желавшего обременять себя хозяйством, стала причиной семейных проблем и «банального брака» старшей дочери. В уважение заслуг Строгоновых, а также принимая во внимание поставку графами столь стратегического товара, которым являлась соль, Александр I издал упоминавшийся выше указ, в преамбуле его говорилось: «Уважая отличное усердие Графа Строгонова, особенную к Нам его преданность, ревность и услуги, оказанные им и предками его Российскому престолу, и, находя, что главное сие имение, производящее немаловажную выварку соли и обеспечивающее тем значительную часть народного продовольствия Империи Российской, долженствует для лучшего и удобнейшего управления и для принесения вящей общественной пользы сохраняться неприкосновенно и нераздельно во владении одного лица».

В документе, помимо пермской вотчины, упоминались как совокупно закрепленные за родом Строгоновых два каменных дома в Петербурге «с движимым имением» и на аналогичном основании мыза Мандурова, со строениями и землей, на Выборгской стороне. Остается неясным, какой городской дом был вторым. Так или иначе, хотя описи и не существует, актом 1817 года, весьма своеобразным, «романтическим», завещанием графа Павла Александровича государственный статус и «охранную грамоту» получило художественное наследие его отца графа Александра Сергеевича. Это было особенно важно для коллекций графа или Кабинета, как говорили в XVIII веке. В данном случае знаменитой коллекции, основой которой были картины и минералы, ничего не грозило, по крайней мере, так казалось в 1817 году.

Кроме того, указом решалась проблема наследства трех младших дочерей графини Софьи Владимировны — Аглаиды, Елизаветы и Ольги. Каждой из них доставалось, правда, не по три, а по два миллиона рублей, что также, впрочем, было весьма значительной суммой. Они должны были выплачиваться из доходов нераздельного имения, пожизненным распорядителем которого стала графиня Софья Владимировна. Наталья, ее старшая дочь, объявлялась наследницей. Поскольку ее муж получал титул графа Строгонова, его кандидатура была исключительно важна.

Находясь еще под впечатлением от смерти мужа, первым делом Софья тщательно обдумала брак Натальи — первый из четырех союзов, который ей предстояло «сочинить», причем сочинить немедленно, ибо в 1817 году девушке уже исполнился 21 год. Употребленное слово — «сочинить» — кажется странным в этом контексте, но все же я использую его для того, чтобы показать меру влияния графини на существо дела и подозрения об искусственном характере союза.

Уже в августе 1817 года все было решено. В самом начале 1818 года, вероятно, 6 февраля, Наталья стала супругой Сергея Григорьевича — третьего из пяти сыновей барона Григория Александровича, своего четырехюродного брата. Он родился 8 ноября 1794 года, будучи таким образом на полтора года старше Натальи. Скорее всего, брак между родственниками принципиально был задуман графом Павлом Александровичем, правда, он взял с собой в «роковое плавание» второго сына троюродного брата — барона Александра Григорьевича. Возрастная дистанция между братьями была незначительной — чуть больше года, но Александр, родившийся у Сергея, становился Александром Сергеевичем. Не в этом ли мистическом следовании магии имени истинная причина перемены, произведенной графиней Софьей Владимировной? Под «роковым плаванием» разумеется поход фрегата «Святой Патрикий», на котором граф Павел Александрович отправился для поправки здоровья в Португалию. Думается, что события нанесли душевную рану обоим братьям — один оказался незадачливым претендентом на титул, а другой вынужден был подчиниться необходимости.

Графини Ольге Строгоновой нравился граф П.К. Ферзен, большой любитель искусства, в частности поклонник творчества К.П. Брюллова. В 1825 году по заказу Ферзена живописец исполнил две «готические» картины «Пифферари перед образом Мадонны» и «Вечерня (Римская часовня)» в соответствующих «готических» рамах. Позже он подарил графине Софье Владимировне бронзовые ширмы с цветными стеклами, что можно расценивать как своего рода благодарность теще. Но ему отказала княгиня Наталья Петровна, не желавшая признавать своим родственником небогатого шведского дворянина.

И тогда крестник «романтического императора» Павла I и штаб-ротмистр Кавалергардского полка похитил свою возлюбленную. Небольшая «готическая пьеса» была разыграна на глазах удивленно-восхищенного Петербурга в 1829 году, затмив события Русско-турецкой войны. Следовало позабыть, хотя бы на время, об имидже клана Строгоновых-Голицыных как образца добродетели. Бессмертным происшествие стало благодаря «Метели» Пушкина, которому это произведение едва ли добавило поклонников среди обитателей Марьино, в частности, и в целом в аристократической среде, оказавшейся враждебной к нему в 1837 году.

Самоустранение от занятий хозяйством вместе с династическим кризисом привело Строгоновых к сложнейшей семейной ситуации, из которой невозможно было выйти без потерь. В 1817 году создается нераздельное имение, одновременно начались поиски его наследника и переживания по поводу супругов многочисленных дочерей Павла Александровича. Решив достаточно благополучно три задачи, графиня Софья Владимировна, вдова героя, споткнулась на последней, когда следовало выдать замуж Ольгу.


Глава 17
Дом, из которого следует бежать?

«Вчера было происшествие в строгоновской семье. Графиню Ольгу увезли ночи. Все спали; князя Василия (B.C. Голицын, муж гр. А.П. Строгоновой. — С.К.) разбудили, но что было делать, где искать? Он приехал ко мне очень рано советоваться, что делать. Делать нечего: надо простить, так и говорить перестанут. Догадывались, что увез ее кавалергардский граф Ферзен, и не ошиблись. Когда графиня Софья Владимировна встала и о сем узнала, несмотря на горе, удивление и скорбь свою, поступила как умная женщина и добрая мать. Написала к дочери: прощаю, благословляю и ожидаю. Тем дело и кончилось. Они уже были обвенчаны», — писал петербургский почт-директор К.Я. Булгаков брату в Москву, кратко излагая сюжет и приписывая себе лавры Соломона — мудреца, нашедшего выход из затруднительной ситуации.

Однако дело не кончилось, несмотря на существование и второго, на этот раз, увы, официального письма Строгоновой, направленного родственнику — командиру Кавалергардского полка С.Ф. Апраксину 3-му. Как уже говорилось, Екатерина, сестра Софьи, была женой С.С. Апраксина. Оно также содержало согласие на брак, но было датировано днем ранее похищения. Во-первых, впереди еще предстояло наказание императора, а тот пребывал на турецкой войне. Во-вторых, говорили много, причем говорить начали еще весной, поскольку, как это обычно бывает, похищение было тайным только для отдельных членов семьи Строгоновых-Голицыных, возможно, только для княгини Натальи Петровны (письмо А.Я. Булгакова брату от 13 декабря года допускает такую возможность). Большая часть светского Петербурга его ожидала, предвкушая пощечину тщеславным гордецам.

Отказ Ферзену сподвигнул эрудированную и экзальтированную Ольгу прибегнуть к иному, «романтическому», способу добиться желаемой цели. На несколько часов она представила дедовский дом на Черной речке средневековым замком, а своего возлюбленного сказочным рыцарем на белом коне, внезапно ворвавшимся в ее мир, чтобы увезти с собой. Практика похищения невест с последующей насильственной женитьбой до настоящего времени распространена в столь экзотических регионах, как Кавказ, Средняя Азия и Африка. Несомненная выгода похищения невесты для жениха заключается в том, что в этом случае ему не приходится платить родителям невесты выкуп.

Обычно влюбленный со своими друзьями или друзья жениха без него самого похищают невесту и привозят в дом жениха. Там родственники жениха стараются успокоить похищенную девушку и уговорить ее выйти замуж за своего похитителя. Однако иногда и на этих территориях похищение невесты происходит со всеобщего согласия как обряд, позволяющий обойти некоторые другие традиционные запреты. Например, если младшая сестра по традиции не может выйти замуж раньше, чем старшая, то родители не могут дать благословение на брак, и поэтому младшую сестру «похищают». Через некоторое время молодые приходят к отцу невесты просить прощения, но он их «проклинает» и «изгоняет», но с рождением первенца — «прощает».

«Случай Ольги Строгоновой» находит аналог в разрешении подобной ситуации у татар. В старину девушки, желающие выйти замуж за любимого человека, а не за того, за кого желают ее выдать родители, сами договаривались с любимым человеком о похищении. Через несколько дней после похищения молодые шли к родителям невесты за родительским благословением. Родителям невесты приходилось признавать этот брак.

Не следует думать, что история Ольги Строгоновой необыкновенна для дворянства России. Всего за четыре года до этого происшествия обе столицы взбудоражил конфликт богатого и знатного флигель-адъютанта Владимира Дмитриевича Новосильцева (тщеславные родственники почитали «первой партией России») и «каких-то» Черновых. Предметом конфликта был союз Новосильцева с Екатериной Пахомовной Черновой, имевшей «низкое отчество», хотя отнюдь не крестьянки.

Все началось летом 1824 года с взаимной любви, помолвки, назначения дня венчания, где-то за пределами Петербурга, а затем и свадьбы в столице, но и с опасением предполагаемого мужа от реакции родственников, в частности — деда графа В.Г. Орлова (1743–1831), брата екатерининского фаворита. Считая, совершенно справедливо, но опережая время, что согласие родителей дело второстепенное, Новосильцев отложил его получение до последнего момента, но, к своему ужасу, неожиданной поддержки не получил. Затем он сам остыл, одумался и навсегда потерял благосклонность света, ведь все с большим вниманием следили за развитием матримониальной истории социального характера, которой никто не подразумевал. После отъезда в Москву под предлогом проведать больного отца, а на самом деле по вызову матери Екатерины Владимировны, урожденной Орловой, и после своего отказного письма к несостоявшейся невесте Новосильцев получил вызов от К.П. Чернова, старшего брата Екатерины, и угрозу последующих поединков, в случае неудачи, с другими братьями (их было пятеро).

История стала известна, разбиралась московским губернатором (князем Д.В. Голицыным, дядей Ольги Строгоновой), полицией и церковью. Казалось, выход был найден — уничтожение письма, женитьба и согласие родителей, — но он не удовлетворил общественность, та заметила искусственность примирения и устами А.Я. Булгакова вынесла свой вердикт: «Этот оборот никому не нравится и послужит многим дурным примером для народа. Союз, который должен решать вопрос о счастии нашей жизни, не устраивается с мечом в руке; надобно всеобщее согласие, благословление родителей».[47] Действительно, бескровного разрешения ситуации, кажется, уже не существовало: слишком много людей уже знало о вызове и устранить впечатление того, что Новосильцев женится под дулом пистолета, оказалось невозможно. Для сохранения лица он вытребовал отсрочку в шесть месяцев, но несостоявшиеся родственники уже поссорились ранее. Весьма справедливо, по моему мнению, подозревается, что особенно остро чувствовавший настроение современников и увлеченный политикой поэт К.Ф. Рылеев, двоюродный брат Черновых, оказался пружиной конфликта, который в марте 1825 года, казалось, вновь уладил князь Д.В. Голицын.



На этой и следующей картинке «готические развалины» Строгоновской дачи, пробудившие средневековые грезы графини Ольги. Акварель Е. Есакова


Наступило лето, но Е.В. Новосильцева, мать единственного сына в семье, продолжала роковую борьбу. Теперь она решила запугивать отца жениха, который, по словам А.Я. Булгакова, в Москве был «частный пристав» (впоследствии в годы Отечественной войны 1812 г. дослужился до звания генерал-майора). 10 сентября дуэль все же произошла, в парке Лесного института Санкт-Петербурга. В результате жестоких условий поединка она закончилась смертью обоих противников. Секундантом К.П. Чернова, офицера гвардейского Семеновского полка и члена Северного тайного общества, был К.Ф. Рылеев, собравший на поединок «группу поддержки» и вдохновивший кузена на следующие предсмертные строки: «Пусть паду я, но пусть падет и он, в пример жалким гордецам и чтобы золото и знатный род не насмехались над невинностью и благородством души».[48]

Долгая и мучительная смерть окончательно превратила Константина в мученика, причем для нескольких поколений революционеров, а его похороны вылились в первую российскую общественную демонстрацию. Над могилой В. Кюхельбекер прочитал стихотворение-манифест мелкого и среднего дворянства «На смерть Чернова»: «Клянемся честью и Черновым / Вражда и брань временщикам, / Царя трепещущим рабам, / Тиранам, нас угнесть готовым!». Кроме слов ненависти и признания Константина образцом, поэт высказал, что будет в дальнейшем: «На наших дев, на наших жен / Дерзнешь ли вновь, любимец счастья, / Взор бросить, полный сладострастья, — / Падешь, перуном поражен». Через два с половиной месяца произошло выступление декабристов, а еще через двенадцать лет было написано стихотворение М.Ю. Лермонтова «На смерть поэта», оно справедливо сопоставляется исследователями с сочинением Кюхельбекера.



Руинный мост на Строгоновской даче. Акварель Е. Есакова


Известно, что в 1830 году A.C. Пушкин ездил к дальним родственникам В.Д. Новосильцева за подробностями дуэли и не исключено, что под впечателением их рассказов сочинил строки о дуэли Онегина и Ленского.

Другое важное обстоятельство, которое следует здесь привести, — относящаяся к 1820 году история замужества графини Аглаиды Павловны Строгоновой, старшей сестры Ольги. Ее мужем стал Василий Сергеевич Голицын. Хотя он был и князь, с древней родословной, но все же не надеялся на счастье породниться с «большими боярами» вследствие своей бедности, а равно из-за обесценивания своего титула. Выражение «о больших боярах» принадлежит его родственнику К.Я. Булгакову, брат которого Александр при обсуждении события выразился еще более красочно «Голицыных столько на свете, что можно ими вымостить Невский проспект». Разрешение княгини Натальи Петровны было получено не вследствие «поведения» или «добрых правил» Василия — эти качества, конечно, интересовали графиню Софью Владимировну, чьи имущественные дела зять действительно вскоре поправил[49] — по моему мнению, «старуху Вольдемар» подкупила, прежде всего, его принадлежность к Голицыным, которых она сама, урожденная Чернышева, высоко ценила (об этом будет рассказано в главах о Марьино).

В 1820 году 12-летняя Ольга должна была осознать роль бабушки в своей судьбе. После истории года, которая в известной степени затмила ужасы петербургского наводнения ноября 1824 года, она должна была сделать вывод о том, что только решительность (в данном случае венчание любой ценой) поможет взломать такую «крепость», как княгиня Наталья Петровна.



На акварели К. Брюллова О. Строгонова, едущая на ослике


Есть все основания полагать, что петербургский свет и, следовательно, графиня Софья Владимировна были осведомлены не только о романе Ольги Строгоновой и Павла Ферзена, но и способе его разрешения, по крайней мере, за целый месяц до развязки. В письме к мужу от 29 мая 1829 года графиня С.А. Бобринская писала: «Роман Ферзена идет большими шагами к похищению и кончится прощением родственников (les parents), а потом <…> „чистым листом“ для виновницы. Базиль предложил себя для этой экспедиции. Девица сама этого пожелала. Она хочет быть похищенной; он не возражает, отъезд семьи в Калугу будет сигналом. Надеюсь, Господь мне простит, не говоря уже о Базиле, что наш дом предназначен для этого бурного (orageux) медового месяца».[50]

Базиль — Василий Алексеевич Бобринский, брат мужа Софьи Александровны, служил в том же лейб-гвардии Гусарском полку, что и ротмистр П.Д. Соломирский (1801–1861), который стал третьим соучастником самого скандального события петербургского светского сезона не только 1829 года, но и, вероятно, всей «романтической эпохи». В том же звании были и другие участники: А.П. Ланской (1800–1844), из Кавалергардского полка, и Александр Иванович Бреверн, из лейб-гвардии Конного полка.

Ланской и Соломирский были только свидетелями на венчании. Роль Бреверна — непосредственное участие в побеге — выясняется из дневника A.A. Олениной. 22 августа она записала: «Карьера Ольги Строгоновой кончена. Проявив всю возможную ветреность по отношению к графу Ферзену (худшему представителю этого типа), после тайной переписки и таких же встреч, она приняла решение и заставила (курсив мой. — С.К.) себя похитить 1-го числа июля месяца. Уже довольно давно решилась она на этот беспримерный шаг. Каждый раз, катаясь верхом вместе с сестрами, она пускалась в быстрый галоп и бросала на землю записку, которую подбирал этот господин.

И вот отъезд в Городню решен. Она пишет ему записку, где говорится: „Женитьба или смерть“. Скоро все готово для отъезда в деревню. Вечером она притворяется, что у нее болит голова, выглядит нездоровой и взволнованной, просит разрешения удалиться, выходит в сад. Там ожидает её Бреверн, один из сообщников, сопровождает[51] на Черную речку, и они садятся на паром. Выходя, поскольку они очень спешили, Бреверн бросает Ольгу прямо с борта в экипаж, где уже оказывается Ферзен. Они отбывают в Тайцы, там ожидают свидетели: Соломирский-старший и Ланской. Священник согласился венчать лишь с тем условием, что ему заплатят пять тысяч рублей и обеспечат тысячу в год. Обвенчали их только к 5 утра, после чего они отправились в Тайцы, где их ожидала модистка, чтобы прислуживать Ольге. В это время в доме Строгановых горничная, войдя в комнату Ольги и не найдя ее там, сообщила эту новость графине. Бедная мать! Так раскрылся побег. Мать её простила, но Ферзены вернулись только вечером. Ольга решила ехать с мужем на маневры. Ай да баба!..»[52]

В российском обществе первых десятилетий XIX века безраздельно задавали тон такие особы, как княгиня Наталья Петровна Голицына, урожденная Чернышева и Екатерина Владимировна Новосильцева, урожденная Орлова, продолжали царить средневековые порядки, которые регламентировали браки и приветствовали дуэли как способы решения вопросов чести. Кроме того, следует обратить внимание на острые конфликты между высшей и остальной частью дворянства, возникавшие в моменты заключения неравных браков.

Хотя происхождение, к примеру, самих Орловых, потомков прощенного стрельца, и Строгоновых, в недавнем прошлом солепромышленников, не являлось безупречным, их фамилии к 1820-м годам превратились в то, что можно определить как «аристократический бренд» — несмотря на сомнительность финансового положения, по крайней мере Строгоновых, породниться с ними являлось честью. Как ни странно, особая «ценность» этого рода диктовалась учреждением в 1817 году нераздельного имения, которое не только гарантировало всем дочерям графа Павла Александровича большое приданое, но и подтверждало национальную значимость фамилии.


Глава 18
Влюбленный Владимир — Не Новосильцев и не Ферзен

Путь влюбленных к месту венчания был длинным. В то время как Строгоновская дача находится к северу от Петербурга, обряд и первые часы после замужества молодожены провели далеко за южной окраиной города, в бывших владениях А.Г. Демидова (1737–1803). Именно он построил и усадьбу Тайцы, давшую название близлежащему поселению в десяти километрах от Гатчины, и храм Св. Александра Невского в деревне Александровке, в котором прошло венчание. Будущие Ферзены отправились именно туда, для того чтобы на следующий день Павел успел на учения полка, проходившие, по традиции, в Красном Селе. Александровка находилась от него всего в семи верстах (14 км). Расстояние от Строгоновской дачи до Александровки было куда более значительным — примерно 35 километров.

От каменного храма в настоящее время остались лишь развалины, способные привлечь любителей истории. Возведен в 1790–1794 годах, в 1901–1906 годах перестроен, но в годы советской власти разрушен.

Именно сопротивление родственников, надеявшихся увезти Ольгу подальше от Петербурга в Калужскую губернию — в Городню, «только раздувало пожар ее страсти, толкая на безрассудный поступок». Свидетельством тому сообщение датского посланника графа Отто Бломе своему министру внутренних дел графу Шиммельману в письме от 26 июля 1829 г.: «Позволю себе, Граф, известить Вас о случившемся в обществе происшествии, которое произвело сенсацию, ибо касается высокопоставленных лиц. Бурная страсть [une passion orageuse], вспыхнувшая в сердце младшей дочери графини Строгоновой к молодому Ферзену, офицеру кавалергардов, и сопротивление, которое этот союз встретил со стороны родственников [les parents], заставило гр. Ольгу решиться на отчаянный шаг и дать себя увезти».[53]

Император Николай I, будто давая время «зрителям» насладиться пьесой, вернулся в столицу только 11 июля. Он прибыл с турецкой войны, начавшейся еще в 1828 году и до летней кампании 1829 года проходившей малоудачной для России. Затем Европа увидела успехи русского оружия, в частности 18 (30) июня русские войска овладели Силистрией — крепостью в Болгарии на правом берегу Дуная. Но даже это событие не смогло затмить происшествия, которое поистине стало всеобщим достоянием. Это подтверждается обеспокоенностью сестер Ольги.



Княгиня А.П. Голицына, урожденная графиня Строгонова



Графиня О. П. Ферзен, урожденная графиня Строгонова


Аглаида писала Елизавете: «В городе ужасный скандал, так что взятие Силистрии не произвело почти никакого впечатления. Протасов говорил мне, что на днях встретил кн. Михаила Голицына, который сказал: „Слыхали главную новость?“ Протасов отвечал: „Да, взятие Силистрии“. На это князь Мишель сказал: „Силистрия-то, конечно, но есть новости поважнее — похищение графини Ольги“. Это ужасно, что должна переживать бедная матушка».[54] В обществе события воспринимались как наказание. Княгиня Е.Н. Любомирская писала брату, графу А.Н. Толстому: «Представь себе, что это произошло в семье Вольдемар, „кузины Господа Бога“, как ее именовал покойный Федор (кн. Ф.С. Голицын. — С.К.). Это было немыслимо, неслыханно, неожиданно, печально, ужасно. Многие говорят, что это пощечина, нанесенная этому семейству Провидением за тщеславие».[55]

Как и в 1825 году, скандал был раздут средствами литературы. В 1830 году Пушкин, знакомый судя по всему с П.К. Ферзеном, написал рассказ «Метель», включенный в состав повестей Белкина. Сюжет таков. Владимир Николаевич, бедный армейский прапорщик, уговорил свою возлюбленную Марию Гавриловну, воспитанную на французской литературе и склонной к «романическому воображению», убежать из дома и тайно обвенчаться с ней в церкви. Таким образом, герой решает преодолеть препятствие в виде родителей предмета своего обожания, которые, разумеется, не в восторге от выбора единственной дочери. Заключительным пунктом плана дерзкого офицера было после венчания броситься к ногам родителей в надежде на скорое прощение.



Х.К. Крюгер написал живописный портрет «Бурмина» — графа П. Ферзена


В назначенную ночь Мария, написав письмо подруге и родителям, отправляется, несмотря на сильный ветер и снегопад, в условленное место на присланной офицером тройке. Сам Владимир, подкупив священника соседней деревни и найдя свидетелей в лице отставного корнета, землемера и шестнадцатилетнего улана, поехал на венчание в маленьких санях. Метель сбила его с дороги и в результате он прибыл к дверям храма только на рассвете. Они оказались закрыты… Мария же благополучно вернулась домой. Хотя на следующий день она заболела и «две недели находилась у края гроба», никто не узнал о побеге. Нелепое обстоятельство расстроило свадьбу, хотя родители невесты, в отличие от неожиданно прозревшего Владимира, согласились на нее.

Как читатель узнает только в финале, венчание в «романтическую ночь» все же состоялось, но в качестве жениха на нем присутствовал другой офицер, который роковой метелью был загнан в неведомое место. Привлеченный красотой девушки, он решился на богохульную шутку и встал перед аналоем вместо Владимира. В темном храме он остался неузнанным вплоть до финального поцелуя, но сбежал сразу после него. Таким образом, разлучившись, в отличие от Ферзена, с невестой всего на несколько часов, пушкинский Владимир потерял ее навечно.

Дом Марии Пушкин называет замком, видимо, для полноты романтического ощущения. Подобные события не могут происходить в банальном доме. С другой стороны, не она ищет мезальянса, она на него соглашается. Замок — принадлежность человека высшего общества.

Марья Гавриловна — графиня Ольга Павловна Строгонова. Прасковья Петровна — графиня Софья Владимировна Строгонова. Прототип Владимира Николаевича Бурмина бедный и не достаточно знатный граф П.К. Ферзен. Фраза в «Метели» о том, что идея побега, «разумеется, пришла в голову молодому человеку, и весьма понравилась романическому воображению Марьи Гавриловны», ироническая инверсия, поскольку, как мы знаем, все было наооброт — Ольга придумала способ решения проблемы, который одобрил ее избранник. Фраза: «Марья Гавриловна долго колебалась; множество планов побега было отвергнуто» указывает на знакомство автора с контекстом. Ему было известно тщательное планирование Строгоновой.

Монарх «примерно наказал» виновников. Друзей Ферзена перевели из гвардии в армейские полки, а его — в Свеаборгский гарнизонный батальон. Ольга последовала за мужем. Вскоре всех наказанных возвратили в гвардию, в частности Павла — в Кирасирский полк. С июля 1831 года он вновь ротмистр Кавалергардского полка, в его рядах он участвовал в польском походе. За храбрость при штурме Варшавы награжден орденом Св. Владимира IV степени с бантом. В 1836 году уволен от службы по болезни в чине полковника. В ноябре того же года был определен чиновником по особым поручениям при Министерстве императорского двора с причислением к Кабинету Его Императорского Величества. Гнев монарха, вероятно, скоро прошел, потому что тот сам обожал романтические поступки, и средневековое поведение Ферзена и его товарищей, возможно, не очень осуждал. У Ольги Павловны родились три ребенка: граф Павел Павлович (1830), графиня София Павловна (1832) и граф Мануил Павлович (1834). Она рано умерла — уже в 1837 году и, вероятно, многие в Петербурге восприняли ее кончину как божью кару.

Одной из главных свидетельниц событий была Д.Ф. Фикельмон, жена австрийского посла. Она приехала в Санкт-Петербург 30 июня 1829 года, буквально накануне, и поселилась недалеко от дачи Строгоновых на Черной речке, в доме С.С. Ланского как будто заняв место в зрительном зале, причем на лучшем месте. Двухэтажный дом в 11 окон по фасаду с выдающейся вперед полукруглой центральной частью в 5 окон находился на левой стороне Черной речки и граничил с дачей Миллера, которую в 1833 году нанял Пушкин. Другая, большая по занимаемой площади, усадьба Ланских находилась ближе к Выборгской дороге. Д.Ф. Фикельмон писала: «…в обществе немного покричали, но скоро об этом перестанут думать и увозить будут всех, кто захочет!»[56] Однако, надо думать, происшествие в доме Строгоновых все же представляло собой уникальное явление для аристократического круга. С одной стороны, оно случилось по причине особого характера Ольги, оказавшейся способной поднять бунт против матери. В этом, вероятно, сказалась особенность романтической эпохи, подвигавшей личность самостоятельно определять свою будущность. С другой стороны, Софья Владимировна, оказавшись в экстраординарной ситуации главы нераздельного имения, уже «привыкла» по-мужски решать судьбы дочерей. Она вмешалась в судьбу Ольги по инерции, хотя столь важного значения личность ее мужа для судеб строгоновского достояния не имела (в отличие от ситуации Натальи и в меньшей степени — Аглаиды).

Читала ли «Повести Белкина» графиня Софья Владимировна? Бесспорно, читала, как и другие пушкинские произведения. 5 марта 1835 года она написала дочери Елизавете: «…Я хочу тебе сказать два слова о моем чтении, не перечисляя всего, что я прочла, — это было бы длинно <…> Вышли прекрасные работы на русском языке; не говорю тебе о них; то, что я скажу, не представит никакого интереса для тебя: ведь ты их не знаешь. Могу еще добавить к этому, что Пушкин выпустил только что „Историю Пугачева“; по-моему, это плохо; написано с наивной простотой (simplicit? niaise), безо всяких размышлений. Говорят, это модный род сочинений, и то, что мне кажется наивным, расценивается как превосходное (sublime). Вчера у меня обедали Крылов и Жуковский; первый, кажется, моего мнения, но, как писатель, он щадит собрата; другой же откровенно восхищается этим простодушием».[57]



В этом портрете графини Софьи Владимировны трудно узнать даму с гораздо более известного изображения Монье


Продиктованы ли эти слова обидой на «Метель» или книга действительно не понравилась графине? Очевидно, что конфликт Пушкина со Строгоновыми, который не может быть рассмотрен на этих страницах (о нем сказано в книге «Устройство вдовы»), сопоставим с оппозицией Рылеева к Новосильцевым-Орловым, и потому мы можем говорить об устойчивом явлении, которое изжило себя только к концу XIX века, когда князь С.А. Щербатов, родственник Строгоновых, женился на крестьянке. Образно говоря, это был конфликт обитателей chateau, понятие которого теперь приобрело ироничный характер, с жителями hotel, с одной стороны. С другой — без рассмотрения внутриклассового противоречия, можно говорить о желании представителей высшего общества обходиться без средневековых условностей. Тогда мы должны проложить путь от похищения Ольги к роману великой княгини Марии Николаевны и графа Г.А. Строгонова.


Глава 19
Замок Елизаветы

В конечном итоге Строгоновы умом, вкусом и средствами светлейшей княгини Елизаветы Павловны, урожденной графини Строгоновой, выстроили все же настоящий замок, который, наверное, был бы лучшей декорацией для похищения Ольги, чем эллинистическая вилла деда. Но в данном случае стиль дома, возведенного в 1837–1843 годах, был полностью определен историей жизни и любви Елизаветы, которая возвела монумент памяти мужа. Супругом третьей дочери Софьи в 1827 году стал светлейший князь Иван Дмитриевич Салтыков, штаб-ротмистр лейб-гвардии Гусарского полка. Военная карьера была предопределена для внука фельдмаршала (светлейшего князя Николая Ивановича), хотя здоровьем Иван не отличался. Он был старшим сыном слепого от рождения Дмитрия Николаевича Салтыкова и рано умершей Анны Николаевны Леонтьевой. В том же лейб-гвардии Гусарском полку служили Петр и Владимир. Алексей, четвертый сын, был путешественником и художником. Талантом рисовальщика обладал и Иван. Следует добавить, что его родители принадлежали к числу меломанов.

Роман был скоротечным. Уже в 1829 году, спустя два года после венчания, после обнаружения «расстройства груди», Иван Дмитриевич вышел в отставку. Воспитатель младших братьев, на следующий год, после рождения сына, он написал любопытное завещание. Указав, что все наличные деньги в личном бюро есть общая собственность всех братьев Салтыковых, приказал часть суммы отдать своему служителю и другу А.Ф. Добролюбову. Ивану Дмитриевичу оставалось жить два года.

Сохранилось несколько предсвадебных писем 1827 года Ивана к «дорогой Elisabeth», как он называл свою возлюбленную, именуя самого себя «счастливым женихом» и постоянно делая реверансы в сторону Maman и Grand Maman, под которыми он имел в виду соответственно графиню Софью Владимировну и княгиню Наталью Петровну. Сестры Елизаветы деятельно участвовали: Аглаида (Аделаида) служила «почтовым ящиком», Ольга, которой самой вскоре понадобилась защита, — заступалась. 20 июня Салтыков писал из села Капорского, близ Красного Села: «К счастью, я вернулся на свой пост, дорогая Elisabeth, так что никто не усомнился, где я был, и все сделали вид, что верят в мою болезнь. Мы каждый день заняты, и трудно получить увольнение в Петербург. Я нахожусь в деревне по соседству с Красным Селом, веду растительный образ жизни, как и раньше, но более скучный. Весь день с товарищами, не находя более в общении с ними того удовольствия, что было ранее. Я вновь стал скучен без Вас, моя печальная и очаровательная подруга, моя Elisabeth, без Вас, кто оживил мое существование, кто дал мне изведать счастье, на которое я никогда не надеялся. С чувством отвращения думаю о времени, когда я Вас не знал, мне кажется теперь, что невозможно было жить так, как я жил.

Когда я Вас снова увижу? Месяц — это очень долго. Я не смог получить о Вас никаких вестей, это естественно, но мучительно. На днях я увижу Вашу сестру Адель, которая мне расскажет, по крайней мере, о Вас.

Передайте, прошу Вас, мое глубокое и искреннее уважение a Maman et a Grand Maman и Вашему дяде князю. Вскоре я смогу сам назвать их этими именами, и я действительно буду покорным сыном той, которая сочла меня трудиться вместе с ней для Вашего счастья. Мне буден очень приятно оправдать ее надежды. Поцелуйте Ольгу. Попросите ее от меня всегда вступаться за меня перед Вами, как это она сделала, когда я у Вас был в первый раз».[58] Таким образом, Салтыков страдал в тех же местах, где через два года завершится драма Ферзена.



Дом Салтыковых на Строгоновской даче



Крыло замка Генриха VIII (Хэмптонкурта) послужило прототипом для П.С. Садовникова


В сентябре состоялась помолвка. 10 октября Иван Дмитриевич сообщал «…Я приехал в Петербург только вчера, т. к. было семейное собрание в Царском Селе: я, Владимир и Алексей. Сейчас я собираюсь быть в разъезде целый день и сделать так, чтобы ни в коем случае не стать причиной несчастной задержки, которая нам угрожает. Прощай, дорогой ангел, чувствуй себя хорошо и люби меня так же, как я тебя люблю. Я не желаю большего, т. к. я благоразумен и желаю лишь возможного». Возможно, последней фразой Салтыков своеобразным образом присягал на верность строгоновскому семейству, символом веры которого было наставление графа A.C. Строгонова сыну Павлу.

Самую важную часть из него, в частности, цитировал графу П.А. Строгонову его друг А. Чичерин: «Своим последним письмом вы доказали, что можно добиться всего, что хочешь (простое и прекрасное изречение вашего покойного деда). И поверьте мне: если вы скажете себе, что во что бы то ни стало хотите сделать что-то, и ваше желание будет достаточно сильно, — вы добьетесь успеха, несмотря на все препятствия».[59] Чичерин не совсем точно привел фрагмент послания графа Александра Сергеевича. Там есть такие строки: «Будь уверен, сын мой, что, когда желаешь только того, что достижимо, достигнешь всего, чего пожелаешь». То есть существовало важное дополнение: не просто желать, а желать того, что достижимо.

Иван Дмитриевич увлекался коллекционированием доспехов и оружия. 2 декабря 1832 года брат Петр писал ему в Москву: «Я сделал приобретение. Помнишь ли ты мое богатое турецкое седло с огромным черпаком, которое я давным-давно купил в Москве <…> и которое у меня всегда стояло в стеклянном шкапу? <…> Точно такое седло я недавно купил здесь, с той только разницею, что все серебро на нем белое вызолоченное, а чепрак и орчаг вместо малинового бархата покрыт розовым глазетом… Вместе еще достал я без седел два прибора с чепраками, также блестками вышитыми, но гораздо меньшего размера, один желтый тафтяной, а другой розовый… Еще я к тебе отправил две ноги и две перчатки рыцарские, которые ты, конечно, уже получил… Я выдумал для люстров и для стенных канделябров сделать хрустальные поддонники… из разноцветного стекла, зеленые и красные, граненые, которые весьма хорошо при свечках будут блестеть… Дорого стоят готические стекла… В горнице два окошка. В каждом два нижние стекла будут украшены кругом разноцветными простыми стеклами, посреди которых будут вставлено по одной только картинке готической, таким почти манером, как у тебя в кабинете; только у тебя рамка прозрачная, а у меня будет вставлены цветные стекла».[60] Готическими стеклами называли витражи, они были наиболее ценимым атрибутом замков, возводимых в России 1820-1840-х годов.

Вскоре князь скончался. Он был похоронен на Лазаревском кладбище неподалеку от усыпальницы. Скромная плита окружена решеткой изящного готического рисунка с опущенными вниз факелами.

Елизавета собирала акварели — в полной мере изящное женское собирательство. На выставку частных собраний 1861 года, организованную ее племянником графом П.С. Строгоновым (о предприятии еще будет сказано), светлейшая княгиня отправила произведения сразу нескольких западных мастеров, в том числе С. Корроди. Одна из принадлежащих Салтыковой акварелей К.П. Брюллова связана с памятью о Пушкине.

25 января 1837 года художник А.Н. Мокрицкий, ученик Брюллова, записал следующий эпизод посещения мастерской Пушкиным и В.А. Жуковским: «Весело было смотреть, как они любовались и восхищались его дивными акварельными рисунками, но когда он показал им недавно оконченный рисунок „Съезд на бал к австрийскому посланнику в Смирне“, то восторг их выразился криком и смехом <…> Пушкин не мог расстаться с этим рисунком, хохотал до слез и просил Брюллова подарить ему это сокровище; но рисунок принадлежал уже княгине Салтыковой, и Карл Павлович, уверяя его, что не может отдать, обещал нарисовать ему другой…» Этого не произошло, потому что через четыре дня произошла самая знаменитая в российской истории дуэль.

К.П. Брюллов был также автором небольшого акварельного и большого парадного портрета Елизаветы, написанного маслом. На первом, исполненном «великим Карлом» в начале 1835 года, светлейшая княгиня представлена в черном, траурном платье на открытой террасе на фоне итальянских далей.



Светлейшая княгиня Е.П. Салтыкова в трауре по мужу. Возможно, Италия — лучшее место для утешения


Итак, в 1837 году Петр Садовников, в отдаленной западной части дачи графини Строгоновой начал строительство «замка Салтыковой». Несмотря на инициированный его петергофским Коттеджем готический стиль, император Николай I не одобрял подобных фасадов в столице, запретив, в частности, Огюсту Монферрану избрать его для собственного дома на Мойке. По этой причине дом появился на Строгоновской даче. Зависимый от прототипа, он в то же время выдает архитектора, не сумевшего полностью освободиться от канонов классической архитектуры. Так, в отличие от императорского Коттеджа, где Адам Менелас спроектировал четыре равнозначных фасада, мы отчетливо видим главный фасад, ориентированный на ворота из пудожского камня, и дорогу, разделившую Строгоновский сад на две части. Ворота представляют две соединенные решеткой четырехугольные тюдоровские же башни с зубцами и четырьмя бойницами.

Главный восточный фасад, как и в Петергофе, имеет три части и абсолютно симметричен. Центр его подчеркнут открытым тамбуром с зубцами и тюдоровской аркой, выложенной из красного кирпича. Другие элементы также заимствованы из английской архитектуры времени Тюдоров, в частности дворца в Хэмптонкурте. Тамбур здания фланкируют две деревянные многоярусные «башни», начинающиеся на уровне второго этажа и чуть напоминающие входы в замки, но более похожие на каминные трубы. Оригинальность композиции Садовникова состоит в постановке башен на колонны, вытесанные из известняка. Башни глухие в нижней части, но два верхних яруса имеют стекла, которые первоначально, возможно, были цветные. Они завершаются крошечными куполами со шпилем. Основание оформлено щитами, мотив которых подхвачен межэтажным поясом.

Несколько других башенок вместе с контрфорсами оформляют углы других фасадов. Этот прием затем аккуратно применен на всех фасадах.

Между башнями и над тамбуром эркер второго этажа. Вся центральная композиция завершается треугольным фронтоном, также напоминающим Коттедж. Два подобных фронтона, чуть меньшие над боковыми частями фасада. Внизу, на первом этаже — большие окна, разделенные на три части. На втором этаже сдвоенные окна. Между ними также оригинальный элемент: неглубокая филенка имитирует стрельчатую арки, над которой щит.



Вид гостиной дома Е.П. Салтыковой. Слева над камином — оружие из коллекции покойного мужа


Южный фасад более живописен. Его правая часть выступает вперед. В центре устроен еще один вход в замок под навесом. В левой части прямоугольный эркер первого этажа служит основанием для балкона с навесом.

Восточный фасад наиболее прост. Мы вновь видим эркер второго этажа под треугольным фронтоном.

Светлейшая княгиня имела достаточное представление о возможностях Петра Садовникова в области интерьера по материнскому кабинету в Марьино. Вероятно, она была недовольна той работой и в 1840 году для отделки интерьеров своего замка пригласила Гаральда Боссе, обладавшего целым рядом преимуществ перед своим коллегой. Он происходил из прибалтийских немцев, был моложе Садовникова (родился в 1812 г.), который никогда не был за границей и подлинной готики не видел, учился в Германии (Дармштаде), а в 1839 году получил звание академика Императорской российской академии художеств.

В последующие годы Гаральд Боссе принял участие в перестройке множества домов Строгоновых и их родственников, многие из работ перешли ему по «наследству» от П.С. Садовникова. Так, в частности, в 1846–1848 годах для светлейшей княгини Елизаветы Павловны он отделал интерьеры в стиле второго барокко на Большой Морской ул., 51 (начат 1845–1846 гг. С. Пономаревым и П.С. Садовниковым, фасад в стиле неоренессанса), и немедленно после этого, в том же 1848 году, перестроил особняк графа П.К. Ферзена, появившийся благодаря стараниям П.С. Садовникова на Английской наб., 48. Кроме того, Боссе отделал Белый зал в салтыковском доме на Дворцовой наб., 4 (1843 г.), в перестройке которого также участвовал П.С. Садовников.

28 декабря 1843 года управляющий Е.И. Бушуев писал светлейшей княгине: «С обойщиком Лизерс постараюсь расплатиться при первой возможности. После отбытия Вашего за границу, он представил два счета… на 30 404 рубля, употребленные на мебель и драпри для дачи, и на выписку из Франции материй, для городской Вашей квартиры, в доме матушки». Кто был автором и где располагались комнаты — одна из многочисленных загадок дома на Невском проспекте. Можно только предполагать, что они находились в новой части южного корпуса, едва построенном П.С. Садовниковым (об этом рассказывается в следующей главе).



«Готическая» могила князя И.Д. Салтыкова у подножия захоронения его супруги в русском стиле


К тому времени, 1843 году, Боссе завершил устройство интерьеров замка на Строгоновской даче, в них использовалось много материи. В гостиной, расположенной справа от парадного входа, ткани использовались, вероятно, для оформления верхней части стен, нижнюю декорировали дубовыми панелями (ими же оформлялись оконные проемы). Центральным украшением и здесь, и в других залах служили камины. В Гостиной над камином, как показывает рисунок Л. Премацци 1847 года, размещалось оружие, собранное светлейшим князем Иваном Дмитриевичем. Потолок, разделенный на квадраты с лепным рисунком, имитировал потолки английских замков эпохи Ренессанса.

В 1868 году, после кончины Салтыковой, тела супругов воссоединились на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры, а души на небе. Могила Елизаветы Павловны оказалась над могилой Ивана Дмитриевича. Дом чудом пережил XX век, испытав грубое соседство станции метро и исполнив роль особняка в фильме про Шерлока Холмса.


Глава 20
Слепок с готического фасада

Замки с «чужими» средневековыми фасадами и интерьерами, украсив первый этап увлечения историзмом в архитектуре столицы, после пожара императорского Зимнего дворца 1837 года отошли в тень перед барокко, принесенным гением Растрелли. В 1840-х годах Санкт-Петербург начал «воспроизводить себя» при новом поколении «умных зодчих», теперь они стали равноправными партнерами заказчиков, а в некоторых случаях даже ими руководили. К их числу принадлежали работавшие для Строгоновых Гаральд Боссе и Ипполит Монигетти, а также Андрей Штакеншнейдер. Именно он, кандидат в строгоновские зодчие, вслед за восстановлением жилища монарха скопировал фасад дома на Невском при реконструкции дворца, находящегося в аналогичной градостроительной ситуации на углу нечетной стороны Невского проспекта и реки Фонтанки справа за мостом.

Едва ли имели значение родственные отношения, связывающие владельцев дома, князей Белосельских-Белозерских, со Строгоновыми. По странному стечению обстоятельств, по крайней мере, на первый взгляд, необыкновенный проект осуществлялся непосредственно после кончины графини Софьи Владимировны, с именем которой связана консервация художественного наследия графа Александра Сергеевича.

Граф Сергей Григорьевич, пришедший на смену в качестве главы нераздельного имения, придерживался совсем иных идеалов, чем его предшественники. И несмотря на то что «замок» у Полицейского моста должен быть остаться в роду, ему угрожало не только забвение, но и перестройка: как уже упоминалось, в статьях акта 1817 года ничего не говорилось о неприкосновенности интерьеров и фасадов здания. Таким образом, работа Штакеншнейдера представляется своеобразным музеефицирующим «слепком» и, быть может, преждевременной, но фиксацией признаков завершения эпохи аристократических владений, которую фактом тиражирования предлагается продлить.

«Клонировав» дом графа Александра Сергеевича, Строгоновы пытались вселить в его наследника дух выдающегося человека. Повторяя фасад невского дома Штакеншнейдер, как будто желал перенести во вновь создаваемый дом ауру коллекционирования и меценатства. Если смотреть шире, то мы имеем дело с новым выражением «тоски по золотому веку». В данном случае эпоха императрицы Елизаветы Петровны еще до наступления Серебряного века стала ассоциироваться с веком искусства и всеобщего коллекционирования.

Хотя эти два здания довольно часто путают, что, видимо, является высшей оценкой деятельности архитектора, они все же серьезным образом отличаются друг от друга. Каждый из домов представляет собой трехэтажное строение с использованием ордерной системы. Однако трактовка их весьма различается. В Строгоновском доме довольно значительный первый этаж, доставшийся Ф. Растрелли от М. Земцова, служит основой для парадной части, состоящей из объединенных гигантским ордером второго и третьего этажей.



Малый фасад дворца князей Белосельских-Белозерских


При этом первый этаж «не согласен» со своей вспомогательной ролью и нарядными сандриками окон претендует на парадность. В целом, Строгоновский дом на Невском претендует на статут дворца Растрелли, таковым по сути не являясь, главным образом по причине ординарного положения среди домов квартала. Парадный двор, как рассказывалось выше, несколько спасал ситуацию, удовлетворяя честолюбие владельцев.

Не так у А. Штакеншнейдера, дом Белосельских-Белозерских не претендует на экстраординарный статус. Крайне незначительный цокольный этаж, доставшийся зодчему от Тома де Томона, или Ф.И. Демерцова (обоих мастеров называют в качестве строителей здания здесь на рубеже XVIII и XIX вв.), вполне «согласен» со своей второстепенной ролью. Вместе с первым этажом он служит основой для единственного и высокого парадного этажа, тому отведена половина высоты здания. Отсутствие сандриков на окнах первого этажа подчеркивает их вспомогательное положение. Довольно большая часть стены оставлена свободной, что неприемлемо для подлинного барокко, к стилистике которого со всеми оговорками принадлежал Строгоновский дом.



Проект А. Штакеншнейдера игнорирует прежнюю форму здания


Три круглых чердачных окна здания необарокко вписаны в лучковый фронтон над большими грузными аттиками обоих фасадов. Количество осей в здании XIX века на речном фасаде много меньше — 12 вместо 17, но именно пять из них, как и у Растрелли, подчеркнуты. Балкон поддерживают атланты. Именно этот фрагмент фасада в наибольшей степени отсылает к Строгоновскому дому, более того, «реставрирует» его, ибо «старик» в тот момент атлантов уже утратил.

Значительное отличие между двумя зданиями состоит в большом внимании Штакеншнейдера к крайней оси, на границе с соседним владением, подчеркнутой не только двумя колоннами, но и пилястрами и большим полукруглым окном. Здесь сделан служебный вход, который именно на этом месте существовал и у творения Растрелли. Интересно, насколько глубоко последователь изучил шедевр предшественника? Из-за такого решения речной фасад дворца Белосельских-Белозерских в натуре ассиметричен. Замысел автора проясняется при рассмотрении проекта. На нем хорошо видно, что оформленный аналогично двумя колоннами, атлантами и треугольным фронтоном угол здания, воспринимался Штакеншнейдером как недостающая часть речного фасада! Фасад дома на Невском живет своим счетом. Лишь одна пилястра задействована на два поля: она и оформляет угол и формирует ритм окон фасада на Невский. Скошенный угол достался мастеру также от прежнего строения.

Фасад дворца Белосельских-Белозерских, обращенный на Невский проспект, далек от большого фасада дома Строгоновых. Не имея прохода во двор, и это главное отличие от прототипа, к которому я еще вернусь, он располагает двумя входами, оформленными так же как на речном фасаде. Они устроены симметрично относительно центральной оси и в тех местах, где Растрелли сделал два ризалита и один из них, правый, впоследствии Воронихин использовал для входа. Так же как в Строгоновском доме правый вход позволяет попасть на центральную лестницу дворца Белосельских-Белозерских. В данном случае она оформлена в характере фасада и ведет в две анфилады парадных комнат, в стиле необарокко, сохранившихся частично.



Фасад на Невский проспект «двойника» Строгоновского дома


На парадном этаже невского фасада А. Штакеншнейдер, стремясь к симметрии, выделил пять главных осей. Играя, как и Растрелли, на простенках, зодчий XIX века сделал на втором этаже пять больших окон вместо прежних десяти маленьких, которые остались на первом этаже. Над центральной частью нависает аттик.

При отсутствии высокой крыши, которая есть на проектном чертеже, дом XIX века имеет балюстраду с вазами.

Цвет стен дворца Белосельских-Белозерских соответствует первоначальной окраске растреллиевского здания. Открытие сделал П.С. Садовников во время работ по завершению ансамбля дома у Полицейского моста, когда несколько раньше, в 1842 году, сами Строгоновы достроили этот дом в стиле Растрелли. Тогда, в частности, окончательно сформировался южный корпус. Его задумывал еще А.Н. Воронихин. П.С. Садовников, которому была поручена реставрация всего фасада и перестройка южного корпуса, оформил его так, что он стал соответствовать возведенным раньше зданиям, прежде всего, по высоте и регулярности, а также в оформлении окон второго и третьего этажей. Центральная часть с 11 осями выделена ризалитом. Здесь окна оформлены масками львов в раковинах, в то время как для двух осей слева и трех справа женские головки взяты из нарядных наличников антикамер («приемных»).



Пожар Зимнего дворца породил «второе барокко» в Петербурге


Чуть позже «барочные одежды» примерил и восточный корпус, оставшийся двухэтажным. Несмотря на это обстоятельство, можно сказать, что курдонер был возрожден. Был ли восстановлен замковый характер дома? Да, номинально он вернулся. Хотя, разумеется, парадные церемонии в нем не проводились, но внутренние порядки после смерти графа Александра Сергеевича и его наследницы графини Софьи Владимировны стали уже не столь демократическими.

Надо полагать, что Строгоновы, как и весь Петербург, увлеклись необарокко после 1837 года, когда грандиозный пожар уничтожил императорский Зимний дворец. Тому предшествовало несколько эпох. Амбиции женатого на родственнице императрицы барона Сергея Строгонова потребовали в свое время пышного фасада, который и создал для заказчика Ф. Растрелли, в 1753–1754 годах расширивший и надстроивший здание М. Земцова. Последующим владельцам фасад должен был казаться вульгарным, особенно во времена классицизма. В тот момент его немного «упростило» время, погубившее скульптурную декорацию. Андрей Воронихин в 1790-х годах перекрасил фасад в господствующий цвет охры и, уничтожив курдонер, устроил вход с Невского проспекта.

Наивысшая степень угрозы нависла над фасадом на рубеже 1810-1820-х годов, когда беспощадный последователь ампира Росси уже составил план перестройки фасада в своем излюбленном стиле. И вот почти столетие спустя после создания подлинное творение середины XVIII века стало предметом гордости, знаком принадлежности к старой аристократии, свидетельствовало о великом прошлом. Наиболее ярко эти настроения выражены В.А. Жуковским в его сочинении «Пожар Зимнего дворца», написанном в январе 1838 года.

«Зимний дворец, как здание, как царское жилище, может быть, не имел подобного в целой Европе… Суровым величием, своею архитектурой, изображал он могущественный народ, столь недавно вступивший в среду образованных наций, но еще сохранивший свой первобытный, некогда дикий образ; а внутренним своим великолепием напоминал о той неисчерпаемой жизни, которая кипит во внутренности России… Быть может, взыскательный вкус, рассматривая его по частям, мог оскорбиться и некоторою нестройностью их состава, и пестротою обветшалых украшений, и мелкостью бесчисленных колонн, и множеством колоссальных статуй, стоявших на этой массе как лес на скале огромной; но целое здание представляло какую-то разительную, гигантскую стройность», — писал В.А. Жуковский.

Именно в стиле Растрелли мощь Российской империи приобрела адекватное выражение. Далее поэт продолжал: «Зимний дворец был для нас представителем всего отечественного, русского, нашего… В отношении историческом Зимний дворец был то же для новой нашей истории, что Кремль для нашей истории древней… Отсюда истекли все те законы и те политические изменения, кои в последнее восьмидесятилетие возвеличили, образовали, утвердили Россию и приготовили для нее великое будущее… Но сие великолепное царское жилище, ныне представляющее одни обгорелые развалины, скоро возобновится в новом блеске. Опять в великий день Светлого праздника будем, по старому обычаю, собираться на поздравление царя в той великолепной дворцовой церкви. Опять будем видеть русского царя, встречающего Новый год в светлых чартогах своих вместе с своим народом».[61]

С тех пор и началась мода на барокко. И хотя дворец Белосельских-Белозерских представляет собой наиболее выразительное сооружение необарокко в Петербурге, Строгоновы смогли среагировать на новую моду быстрее других вследствие обладания подлинным образцом стиля — самым старым фасадом на Невском проспекте. П. Садовникову помогло несколько обстоятельств, например унифицированные маски львов и подлинный цвет, обнаруженный при их снятии для копирования. Он был использован при расколеровке обоих зданий.

Проектирование велось в 1840–1841 годах, строительство в 1846–1848 годах, причем заказчик князь Э.А. Белозерский-Белосельский умер в 1846 году С восхищением отмечая, что «и теперь еще по завещанию его многие семейства получают пенсион», П.А. Плетнев писал тремя годами ранее о доме графа Александра Сергеевича и его наследниках: «Когда ныне посетите вы в С.-Петербурге этот исторический дом, где каждая картина, каждая статуя невольно перенесет воображение ваше в эпоху минувшего, столь блестящего и утешительного для души, вас встретит в нем посреди не нарушаемой тишины одинокое существо, которое, с верою предавшись Провидению, живет не столько в настоящем, сколько в прошедшем.

Это графиня Софья Владимировна Строгонова…, обращающая в подражание знаменитому свекру своему все избытки достояния на распространение общеполезных знаний между разными классами сограждан. Кроме супруга и сына, судьба у нее отняла еще и дочь (имеется в виду Ольга, умершая в 1837 г. — С.К.)…Таким образом, душою своею более принадлежа другому миру, она здесь напоминает о себе обществу только своими благотворениями да тремя дочерьми, которых ум и добрые качества увековечивают в молодом поколении память незабвенного их деда».[62]

«Душою своею более принадлежа другому миру». Эти слова, написанные за два года до смерти Строгоновой, теперь кажутся пророческими. Жара и лесные пожары — тяжелые испытание для любого человека, как все мы убедились летом 2010 года. Такие обстоятельства особенно тягостны для того, кто всю свою жизнь посвятил дереву, к их числу относится графиня Софья Владимиронва. 1842–1843-е годы оказались в России чрезвычайно жаркими. Через несколько лет после кончины графини Софьи Владимировны «Санкт-Петербургские ведомости», не описывая конкретных событий, писали о четырех пожарных случаях, нанесших такой серьезный урон хозяйству нераздельного имения, что его владелица даже отказалась содержать школу, которая всегда оставалась для нее главным детищем, но никогда не приносила дохода.

К концу правления графини С.В. Строгоновой на имении оставалось 2 496 729 руб. 44 коп. серебром долга.[63] При этом «Санкт-Петербургские ведомости» скрупулезно подсчитали расходы на школы: «В течение двадцатилетнего существования сих школ… употреблено на них 1 037 000 р. ассигнациями наличными деньгами; кроме того, в распоряжении школ было около 400 десятин пахотной и луговой земли, доход с коих в 20 лет мог простираться до 40 000 р. ассигнациями, а помещение С.-Петербургской школы по стоимости найма в течение того же времени обошлось в 140 000 р. ассигнациями, и, наконец, на обеих школах накопилось долгов до 130 000 р. ассигнациями, так что все содержание школ в продолжение 20 лет стоило Графине Строгоновой до 1 347 000 р. ассигнациями, или 348 857 р. серебром, т. е. по 19 242 р. серебром в год». Мог ли быть написан лучший некролог благотворительнице, которую остановила только стихия огня?!

Нам известно о пожарах в Марьино в 1826 и 1831 годах. И, по крайней мере, во второй раз, сопровождаясь холерой и революциями в Европе, они также стали причиной кризиса. Школу закрыли в 1844 году после того, как летом 1842 года выгорели Пермь и Усолье и 22 июля почти все село Ильинское. Ровно год спустя в 1843 году сгорела деревянная дача графини Софьи Владимировны на Выборгской стороне, построенная А. Воронихиным в 1796 году. Остальные несчастные случаи неизвестны (не исключено, что один из них произошел в Марьине), но и упомянутых достаточно, для того чтобы понять отчаяние графини, расставшейся со своим главным детищем.

Смерть графини в 1845 году послужила «сигналом» для ее наследников для прекращения строительной деятельности, которая навсегда замерла в Марьино и на десять лет остановилась в Петербурге в доме на Невском. Первый удар архитектору П.С. Садовникову, почти тридцать лет воплощавшему планы Софьи, нанесла первая владелица особого марьинского майората княгиня Аглаида Павловна Голицына, урожденная графиня Строгонова. Она приказала: «Все предложенные и начатые уже по воле покойной Графини постройки новых зданий как то: Столовую, конный двор и прочая приостановить».[64] Одновременно зодчего рассчитал граф Сергей Григорьевич, муж Натальи Павловны.

К 1840-м годам, апофеозу правления императора Николая I, дом Строгоновых на Невском, полвека тому назад представлявший собой архаику, стал образцом для подражания. В Санкт-Петербурге появилось большое число повторений более или менее близких к оригиналу, причем не только Штакеншнейдера, но и других архитекторов. Одной из первых новых построек в стиле барокко, ставшего имперским стилем в России, были собственная дача великого князя Александра Николаевича, наследника престола. Трудно сказать, отвечало ли это его художественному идеалу, но явно соотносилось с политическими задачами царствования, которому было суждено восстанавливать блеск империи после поражения в Крымской войне, ставшей Аустерлицем его поколения.

В династии Строгоновых на 1840-е годы пришелся кризис, связанный с окончанием длительного правления Софьи Владимировны, она, назначив себя руководительницей майората, как могла «тянула время» — сохраняла наследие боготворимого графа Александра Сергеевича-старшего, давая возможность возмужать и подготовиться к деятельности представителю нового поколения — графу Александру Сергеевичу-младшему (второй «строгоновский матриархат»). Прибывший на похороны графини император назначил его флигель-адъютантом. Монарх хотел приблизить к трону наследника крупнейшей российской вотчины. Хотя майорат переходил к графине Наталье Павловне, возможно, государю казалось, что время «правления» молодого офицера не за горами. К тому времени, после строительства дворца Белосельских-Белозерских, дом династии Строгоновых на Невском превратился в неофициальный бренд.


Часть II
КАК ТРУДНО БАРОНУ СТАТЬ ГРАФОМ



Глава 1
Дом на Сергиевской

К середине XIX века елизаветинское время приобрело ореол «золотого века». Правнуки графа Александра Сергеевича не отказались бы жить в доме на Невском. Но там не было места даже его внучкам, изредка навещавшим сокровища знаменитого предка. Дедовское наследие позволило графу Павлу Сергеевичу создать новый дом, в чем-то превосходивший, по своей архитектуре и изысканности, но не по величине, старинное здание на Невском, золото которого несколько потускнело за столетие, минувшее с момента его строительства.

Павел Сергеевич Строгонов (1823–1911) в 1857 году, получив в наследство от деда графа Григория Александровича участок, расположенный в аристократической части Санкт-Петербурга, недалеко от Летнего сада, тогда же начал постройку, или перестройку, существовавшего здесь здания. Шестью годами ранее, в 1851 году, граф Павел Сергеевич женился на Анне Дмитриевне Бутурлиной. К середине десятилетия он уже обладал известным числом произведений искусства, которые и задумал изящно, со вкусом разместить в собственном владении.

Архитектурное сочинение в соответствии с духом времени было переполнено тонкими ассоциациями и цитатами. Основной двухэтажный объем располагался, как и в доме на Невском проспекте, глаголем, то есть выходил сразу на две улицы — Сергиевскую и Моховую. Его фасад в стиле Людовика XV, выкрашенный одним тоном, отсылал знатока к Полицейскому мосту, к строению графа Александра Сергеевича. Претензии правнука на его наследие кажутся обоснованными в отличие от «поползновений» тещи — Е.М. Бутурлиной, матери Анны Дмитриевны. Именно для нее на другой стороне Сергиевской улицы архитектор Гаральд Боссе, в 1840-х работавший для Строгоновых, в том же 1857 году начал строить дом не только в том же стиле, но еще с более «точными цитатами» из дома на Невском.

Можно полагать, что в ситуации острого соперничества зодчих, приглашенный графом Павлом Сергеевичем архитектор Ипполит Монигетти, выпусник основанной его отцом Рисовальной школы, был принужден остаться в тени в прямом и переносном смысле, ибо дом Бутурлиной занимал более выгодное в градостроительном отношении место в перспективе Моховой улицы, находясь на четной, солнечной, стороне Сергиевской. Правда, над углом дома «скромного зятя» возвышался купол, придавший зданию торжественный французский вид, которым он чуть-чуть напоминал примененное к другой архитектурной ситуации здание Академии художеств, построенное Жаном-Батистом Валлен-Деламотом там же в Петербурге, на Васильевском острове. Кстати, на фотографии Дж. Бианки видно, что в конечном итоге купол несколько отличался, причем в худшую сторону от того, что был задуман архитектором и показан на акварели Жюля Мейблюма. Как мы увидим впоследствии, для намека на Академию художеств имелись веские основания — граф Павел Сергеевич, один из ведущих художественных деятелей XIX века, энергично пошел по стопам знаменитого прадеда.



Портрет графа и графини Строгоновых сделал не живописец, а фотограф


Игра в подражание весьма характерна для времени правления императора Александра II, при всеобщем увлечении созданием живых картин: группы любителей, переодевшись в соответствующие наряды, представляли тот или иной живописный шедевр. Как рассказывалось выше, историзм в архитектуре начался с копирования фасадов. С течением времени зодчие нового поколения научились творчески перерабатывать вновь обнаруженные образцы старины, и они теряли свой блеск перед изысканными шедеврами XIX века. И. Монигетти прославился постройкой в Царском Селе дачи княгини Зинаиды Юсуповой, воспроизводившей заново растреллиевский Эрмитаж близлежащего елизаветинского парка. По этой причине у нас есть основания думать, что и дом для графа Павла Сергеевича навеял конкретный образец (или образцы).

Здание на Сергиевской, 11, без сомнения выросло из впечатлений от путешествия графа Павла Сергеевича с отцом по Италии 1839-1840-х годов, подобно тому, как внутреннее убранство дома на Невском обязано своим рождением поездке своего главного владельца — графа Александра Сергеевича — по Европе в 1771–1779 годах. О «большом путешествии» семьи графа Сергея Григорьевича будет рассказано ниже, а пока обратимся к основным вехам биографии его сына. Перед началом художественной деятельности, пик которой приходится на 1850-1870-е годы и связан с работой Общества поощрения художников, граф Павел Сергеевич прошел курс юридических наук в Московском университете, по окончании его поступил в Министерство иностранных дел и был послан в Рим третьим секретарем посольства.



Вид дома П.С. Строгонова со стороны Моховой улицы. Акварель Ж. Мейблюма


С 1847 по 1862 годы, с небольшими перерывами, граф находился в Вечном городе, где, познакомившись с Карлом Брюлловым, начал составлять свою замечательную коллекцию живописи. Одним из первых его приобретений стала «Демонстрация 1848 года в Риме» «великого Карла». Однако русских мастеров Строгонова все же интересовали западноевропейские живописцы. Для приобретения картин он часто посещал Францию и Голландию. Пример графа Александра Сергеевича всегда стоял перед Павлом, и он задумал некое продолжение большой академической коллекции дома на Невском. Главной целью нового собирательства стали ранние итальянцы. Их произведения не были представлены в собрании Строгоновых, но высоко ценились в XIX веке в рамках интереса к средним векам.

Выше уже говорилось, что дом Павла Сергеевича стоял глаголем. В целом это была маленькая усадьба, состоявшая из нескольких построек. Вход в дом и въезд во двор, перегороженный чугунными воротами, были устроены со стороны Сергиевской улицы. Здесь же главная часть дома соединялась переходом над воротами с так называемым лицевым флигелем в полтора этажа. Внизу здания находились хозяйственные помещения, а наверху ряд комнат. Во дворе Монигетти расположил четырехэтажное служебное здание с конюшнями, а также помещениями для служителей и сторожей.

Сердцем главного здания маленького ансамбля являлась смотревшая окнами во двор Столовая, оформленная в стиле фламандского барокко. Отделанный деревом камин украшала латинская надпись «Nectimeo necspero». Этот девиз располагался на кольце, принадлежавшем другому графу Павлу Строгонову — Павлу Александровичу, умершему в 1817 году на фрегате «Патрикий». Давая подобное имя своему второму сыну, граф Сергей Григорьевич хотел, вероятно, видеть его воином или государственным деятелем. Однако в данном случае магия слова не сработала. У Павла-второго оказалось больше склонности с личностью графа Александра Сергеевича.



Забавный волк на Парадной лестнице дома держит картуш с вензелем Павла Сергеевича


В Столовую вели четыре двери, связывавшие ее с гостиными, внутренними комнатами и Парадной лестницей, на которой стоял исполненный итальянским скульптором Виченцо Вела (1822–1891) мраморный волк, держащий картуш владельца, — оригинальная особенность дома. Вела, уроженец Швейцарии, сначала работал в качестве каменотеса при реставрации Миланского собора, в 1847 году он отправился в Рим, где мог познакомиться с Павлом Сергеевичем. Скульптор участвовал в 1848 году в войне за освобождение Италии, по окончании боевых действий жил и работал в Турине. За первым трудом, статуей «Спартак», принесшей ему премию на Парижской выставке 1855 года, последовали другие произведения, замечательные по своей жизненности и сильной передаче чувств. Такими являются, например, «Плачущая Гармония», исполненная для памятника композитору Доницетти. Композиция «Умирающий Наполеон» имела оглушительный успех на Всемирной выставке в Париже в 1867 году.

Поднявшись по Парадной лестнице Сергиевского дома, гости попадали в небольшую приемную, а затем в зал Гюбера Робера, вновь отсылающий нас в век минувший. Граф Павел Сергеевич предпочел раннего «рокального» Робера — пять овальных композиций, часть из которых находилась над дверями в виде десюдепортов, а другая располагалась на стене. У графа Александра Сергеевича была подобная серия, но затем он с ней расстался, заказав те огромные картины, что теперь украшают Белый зал Зимнего дворца, а ранее составляли содержание зала в доме на Невском.

Купольный зал, оформленный в стиле Людовика XV, являлся главной гостиной дома. Центром его был pate — особой формы диван вокруг комнатных растений.

Окна Зеленой гостиной были обращены на Моховую улицу. «Как в архитектурном отношении, так и по декоративному своему впечатлению, гостиная эта принадлежит к самым изящным в Петербурге. Здесь архитектор действительно отличился — постройка гостиной во всех ее частях и мельчайших деталях исполнена по шаблонам и рисункам, сделанным г. Монигетти в натуральную величину каждого предмета; прирожденный вкус художника и любовь к делу работали здесь заодно. Стены обиты одноцветной обюссонской тканью мутно-зеленоватого цвета, какой встречается на листьях ветлы или оливы. Двери из черного дерева, камин, обложенный порфиром различного цвета. Представьте, что все это служит только фоном или подставкой обширной коллекции художественных предметов.



Зеленая гостиная с „головой Микеланджело“


Столы, комоды и этажерки покрыты чашами, кубками и китайскими химерами, выточенными из горного хрусталя, нефрита или агата — древними китайскими вазами, редкими по форме или краскам миниатюрами, часами и табакерками всех возможных типов и стилей, флаконами, медальонами и стеклянными сосудами рубинового цвета, обделанными в золото, серебро и бронзу, чеканенную с ювелирной точностью, множеством предметов из кости, дерева, японского лака и т. д. и т. д.». Эти строки были написаны в 1875 году известным писателем, знатоком искусств и коллекционером Дмитрием Васильевичем Григоровичем (1822–1900), который, как мы увидим впоследствии, обладал также талантом рисовальщика.

В начале 1860-х годов писатель приехал в столицу «искать места, которое не мешало бы… продолжать литературные занятия». С.А. Гедеонов, сын бывшего директора императорских театров и директор Эрмитажа, пообещал просителю место секретаря музея, но поставил условие: соискатель «должен был сделать описание всех отделений Эрмитажа в такой форме, чтоб оно могло служить руководством для посетителей». Такую работу Григорович с блеском исполнил, найдя для себя новую стезю. В 1864 году он сочинил «Прогулку по Эрмитажу». На следующий год в свет вышло и другое издание писателя «Новые приобретения Эрмитажа. „Мадонна“ Люнардо да Винчи. „Суд Аполлона над Мараем“ Корреджио».

Поскольку желаемого места писатель не получил (Гедеонов отдал его какому-то своему родственнику), в 1864 году Дмитрий Васильевич оказался на посту секретаря Общества поощрения художников. Он оставался на нем в течение двадцати лет, блестяще проявив свои организаторские способности. Судя по всему, важнейшую роль в назначении Григоровича сыграло покровительство графа Павла Сергеевича, которому писатель однажды признался: «С тех пор как я познакомился с Вами, я часто и совершенно невольно обращался к Вам мысленно, каждый раз, как получал какое-нибудь сладкое художественное наслаждение. Это делалось очень просто, само собою, в уверенности в искреннею и горячую любовь Вашу к предмету художества — столь мне близкому и дорогому».[65] Одна из следующих глав будет посвящена сотрудничеству Строгонова и Григоровича в ОПХ. В очередной раз продолжим знакомство с домом, следуя тексту писателя и рассматривая попутно акварели Жюля Мейблюма и фотографии Джованни Бианки.

Не унаследовав дом прадеда и получив только имя его сына, граф Павел Сергеевич попытался создать нечто достойное невскому дому рода, дать начало новой меценатской ветви Строгоновых. Трудно заподозрить его в прямом копировании (лишь салон Гюбера Робера смотрится цитатой), получился новый, соответствующий духу времени, вариант.


Глава 2
Собрания

Собрания графа Павла Сергеевича были вписаны в исключительные по красоте интерьеры. В настоящее время они подобны потрепанным декорациям долго гастролировавшего театра. Столетием ранее, когда предметы и люди находились на своих местах, все было гармонично, давало наслаждение глазу и пищу для ума. Как все устроилось (и как все можно было бы восстановить при известных условиях), мы можем понять только благодаря заботе владельца о фиксации видов фасадов и самых значительных залов замечательного памятника.

Можно предположить, что феномен здания на Сергиевской стал результатом уникального сотрудничества давным-давно знакомых друг другу просвещенного заказчика-коллекционера, архитектора и писателя. На долю Д.В. Григоровича выпало сочинение некоего «мифа дома». Ведь именно он сообщил читателям «Пчелы», что «по мере того как собрание росло и предметы умножались, приходила мысль об устройстве дома для их помещения, дом устроился в виду расположения в нем купленных вещей… каждой вещи предназначался заранее уютный угол, каждая стена и окно выводились с целью выгодной установки и освещения. И вещи и дом вяжутся, следовательно, в одно неразрывное целое, представляют одну живописную гармоническую картину».[66] «Предметы искусства приобретались лично настоящим владельцем и каждая вещь занимала в доме свое строго определенное место», — писал Григорович в другом месте.[67] По моим сведениям, дело обстояло не совсем так (значительная часть живописи пробреталась позже), но сказано красиво и убедительно.

Многие живописцы XIX века были литераторами, а некоторые сочинения писателей представляют собой «полотна», набросанные словами.

Большое место в описанном Григоровичем «Доме коллекционера» занимали характеристики отдельных вещей, в частности скульптуры Фавна, которая находилась в упомянутой Зеленой гостиной и принадлежала к числу главных сокровищ дома. Длительный путь к дому на Сергиевской и связь с именем Микеланджело вызвал к жизни патетический пассаж Григоровича: «Что нам в этом фавне, как мифе древности?

Он не возбуждает даже нашего любопытства! Но творческая сила художника вызвала его из мрамора, вдохнула в него жизнь, поставила его перед нами, — и чужое сделалось вдруг и понятным, и сочувственным». В настоящее время произведение, украшающее Государственный Эрмитаж, приписывается Бачо Бандинелли.



Вид кабинета Д. П. Бутурлина



Фавн Бандинелли


До 1849 года скульптура принадлежала историку Д.П. Бутурлину (1790–1849), отцу жены Павла Сергеевича. Она показана на картине с видом его кабинета, написанном A.A. Зеленским два года спустя после смерти историка (Государственная Третьяковская галерея). Фигура владельца вписана в интерьер. Работа Бандинелли стоит на почетном месте на фоне красной драпировки под портретом императора Александра I. В собрании Тамбовской областной картинной галереи хранится небольшая копия с картины Зеленского, написанная маслом на картоне и без изображения Бутурлина. Это обстоятельство ввело в заблуждение искусствоведов, и долгое время картина считалась изображением кабинета Строгонова. Публикация в 2005 году иллюстрированного каталога живописи Третьяковской галереи первой половины XIX века позволила понять истинное положение вещей. Осталось сказать, что Бутурлин завещал шедевр своей теще A.A. Камбурлей (1783–1864). И лишь после ее кончины «Фавн» перешел к внучке Анне Дмитриевне, к тому времени супруге графа Павла Сергеевича. Мейблюм поспешил запечатлеть «Микеланджело» в интерьере страстного коллекционера.

В доме находилось большое число фарфоровых ваз, среди них особенно выделялась стоявшая в Столовой и относившаяся к XV столетию китайская «Vasea Elephant blanc».

По горлу ее украшали горизонтальные углубленные пояски, с рельефными изображениями облаков — символические знаки достоинства высших гражданских должностей. Если восточные коллекции находили себе место в петербургских домах достаточно редко, то фламандским и голландским собраниями Строгонов соотечественников явно не удивил.

Со времен Петра Великого сотни картин из западных стран находились в императорском и частных собраниях. Но и в этом разделе был свой шедевр — «Исповедник» Рубенса. «Полные улыбающиеся губы монаха, отражающие доброту и склонность к материальным благам жизни и юмору, взгляд умный и тонкий, но без лукавства, — все это показывает сродство между обоими лицами, то есть между художником и его моделью», — писал Григорович.

Покинем теперь парадный этаж, где было относительно мало произведений искусства, и направимся на первый, например в Библиотеку.



Ваза белого слона — самая знаменитая ваза дома графа Павла Сергеевича


Здесь находились две картины, особенно поразившие графа Павла Сергеевича во время поездки с отцом в Италию. Одна из них — «Снятие с креста» Чима да Канельяно, происходившая из собственности монастыря кармелитов в Венеции, другая — шедевр Джан Франческо Майнери «Несение креста», увиденный юным Строгоновым в галерее Марескальки в Болонье уже на обратном пути в Россию. Возможно, были и другие сильные впечатления от творчества итальянских мастеров, и попытки завладеть другими шедеврами, но только два указанных полотна граф приобрел в собственность в 1850-е годы.

Где-то здесь, в Библиотеке, хранились рисунки самого графа Павла и его сестры графини Софьи, относящиеся к тому самому «великому путешествию Строгоновых в Италию» 1839-1840-х годов, рассказ о котором был уже обещан.

В Риме с мыслью о развитии дарования детей отец, граф Сергей Григорьевич, нанял для занятий уже знаменитого в ту пору акварелиста Соломона Корроди. Полностью важный фрагмент воспоминаний Ф.И. Буслаева — гувернера многочисленных детей Строгонова — выглядит следующим образом: «Щедро одаренная умственными и нравственными качествами, она умела соединить в себе поистине творческое дарование с технической способностью в тщательной отделке подробностей.

Когда в Риме училась она ландшафтной живописи у знаменитого в то время Корроди вместе со своим братом Павлом Сергеевичем, который был старше двумя годами, далеко опережала его в старательной обработке подробностей, между тем как он ограничивался бойкими мазками кисти, долженствовавшими означать его гениальность».

Из текста может сложиться впечатление, что речь о живописи, но Корроди был акварелистом. Неделя — небольшой срок для занятий. Затем Строгоновы вновь вернулись в Рим. Теперь уже на больший срок, возможно, тогда начали учиться (или возобновили свои занятия). Весь этот промежуток между визитами в Вечный город они рисовали.



Средства семьи позволили графу П. Строгонову исполнить детскую мечту — завладеть картиной Чимы да Канельяно


В 1930 году в Русский музей из Строгоновского дворца поступило 132 рисунка, подавляющее большинство которых представляет виды Южной Италии, сделанные в 1839-1840-х годах и исполненные карандашом (на лицевой стороне или обороте почти каждого листа надписи на французском языке определяют сюжет, на некоторых также стоит дата). Все произведения, которые, без сомнения, попали в дом на Невском из сергиевского дома, были записаны в инвентарь музея как работы неизвестного художника, хотя на некоторых из них стоят инициалы «Р. S.». Рисунки собраны в папки, на двух из которых упомянут Павел Строгонов. Воспоминания Ф.И. Буслаева дают возможность понять, что «рисовальщиками» были оба — брат и сестра, — а также объяснить, почему рисунки оказались затем в доме на Сергиевской.

Свидетельство гувернера показывает, что помимо рисовального, Софья имела также литературный талант, сочинив неизданный и не найденный пока роман о русской барышне, которая скончалась при родах второго ребенка. Та же судьба ждала ее саму после свадьбы с графом И.П. Толстым. Этот брак, по мнению Ф.И. Буслаева, должен расцениваться как нелепость, некий компромисс отца с родственниками. Приведу еще один фрагмент его бесценных воспоминаний:

«В семействе графа Сергия Григорьевича всегда наблюдался самый строгий этикет, самое безупречное приличие. Поутру он выходил из своей спальни в соседний с нею кабинет, уже одетый в военный сюртук и пил кофей, сопровождая его курением сигары. Дочери его не смели приходить в комнаты, занимаемые их братьями, и поэтому, разумеется, не видели их в дезабилье. Сыновья графа, меняя с годами детскую курточку на фраки, должны были являться к обеду не иначе как в этом парадном костюме. Тот же этикет соблюдали и мы с гувернером Тромпеллером. Теперь вы поймете, какой эффект произвели на нас всех грубый цинизм и бесцеремонное — скажу — халатное обращение графа Толстого с его женой, будто намеренно выставляемое им напоказ перед всеми нами. Не смогу забыть одного осеннего вечера, когда после обеда все мы по заведенному обычаю из столовой перешли в биллиардную комнату.



Графиня Софья Сергеевна Строгонова — вторая выдающаяся женщина из этого рода с таким именем, ранее неизвестный гений художественной семьи


Граф Сергий Григорьевич с кем-то играл на биллиарде, из нас кто следил за игрой, кто втихомолку разговаривал с соседом. У окна сидел граф Иван Петрович Толстой рядом с Софьей Сергеевной, вдруг он охватил ее обеими руками, посадил к себе на колени и, крепко обнявши, стал целовать, начиная от щек и горла до самой груди. Все присутствующие были мгновенно поражены таким неслыханным и не вообразимым позорищем и в смущении стремглав бросились в разные стороны. Когда я выходил за дверь, то услышал кем-то произнесенное слово „Негодяй!“».

Обвиненная в измене мужем графиня Софья Сергеевна скончалась 13 февраля 1852 года через двенадцать дней после рождения дочери Натальи. Граф Сергий Григорьевич забрал ее и маленького внука Петра к себе, зятю позволял лишь навещать их.

Акварели сестры аккуратно сохранил граф Павел Сергеевич.

В восьмиугольном зале первого этажа дома на Сергиевской выставлялся хорошо известный знатокам портрет Петра Великого в круге. Для графа Павла Сергеевича холст представлял собой еще одно произведение из дома на Невском, важное для него, осмелюсь предположить, не столько по художественным, сколько по идеологическим причинам. Кроме того, это одно из самых загадочных произведений русского искусства XVIII века. До сих пор даже исследователям почти неизвестно, что полотно, которое достаточно долго приписывали А. Никитину, происходит из Англии, и это обстоятельство, возможно, станет еще одним важным аргументом противников такой атрибуции.



Портрет Петра в круге — семейная реликвия рода Строгоновых


7/19 октября 1807 года протоиерей при церкви русской миссии в Лондоне Яков Смирнов отправил письмо П.А. Строганову. «Николай Михайлович Лонгинов писал ко мне… что ваше Сиятельство очень желали бы иметь портрет Петра Великого, который изволили видеть in my drawing Room, ибо он де вам показался очень хорошим. Ваше замечание, конечно, справедливо. Многие здешние знатоки весьма оной хвалили, сказывая, что оной неотменно должен быть оригинал и хорошаго живописца, и деньги мне за оной даже предлагали. Но тогда я надеялся еще очень долго жить, а затем и хотелось всегда иметь перед собою сего беспримерного Государя. Теперь же я уклоняюсь уже к старости; затем хотя и не могу сказать, чтобы я расставался с сим портретом без сожаления, но… ему нигде нельзя быть лучше как в собрании вашем, и я весьма рад буду, если оной и в вашем драгоценном собрании признан будет хорошим…»

В следующем письме от 6/18 января 1808 года Смирнов выражает удовлетворение, что посылка с портретом дошла до П. Строгонова, и беспокоится лишь, в благополучном ли состоянии портрет, «ибо мне весьма желательно, чтобы он был в России и в толь прекраснейшем собрании… Он того стоит, ибо лучших портретов либо мало, либо может быть и вовсе нет».[68] Перевезя в свой дом портрет, который так нравился его предку и тезке, граф Павел Сергеевич подтвердил верность заветам основателя империи. Сам его дом представлял попытку вернуть золотое время, возродил на некоторое время идеал графа Александра Сергеевича-первого — использование достижений других цивилизаций для прогресса собственного Отечества, что вполне соотносилось с западническим духом реформ императора Александра II, своеобразным манифестом, в честь которых был дом на Сергиевской. Как свидетельствует князь В.П. Мещерский, зимой 1861–1862-х годов Петербург увидел блестящие балы Паниных, княгини Кочубей (вероятно, Елизаветы Васильевны, композитора-дилетанта), Э.Д. Нарышкина, С.С. Бибиковой, графа Павла Строгонова.



Библиотека графа. Помимо книг здесь хранились многочисленные произведения искусства. В частности, в правом углу видна картина Ш. Лебрена «Снятие с креста», в центре правой стены триптих С. дель Пьомбо, под ним — скульптура А. де Росси «Папа Клемент XI»


Следуя своему замыслу, Строгонов параллельно с возведением дома увеличивал собрание — оно начало формироваться одновременно с идеей собственного и обязательно «художественного» дома. В свою очередь, коллекции дали возможность графу Павлу Сергеевичу творить — создавать интересные художественные проекты, в частности, он стал устроителем выставки художественных произведений из частных коллекций, устроенной в стенах Академии художеств в 1861 году. Строгонов не только сам представил множество произведений, но и привлек на нее в качестве экспонентов всех своих родственников, располагавших произведениями искусства. Затем тридцать шесть лет подобная выставка не устраивалась, лишь в 1897 году была открыта в доме на Невском.


Глава 3
Второй «В» семьи Строгоновых

Андрей Воронихин прославил дом на Невском проспекте. Важным персонажем дома на Сергиевской и временным жителем других домов графа Павла Сергеевича был живописец Федор Васильев, как будто вышедший из повести Дмитрия Григоровича «Неудача», причем следует отметить, что сюжет вымышленный и сюжет реальный спорят между собой в остроте драматизма. В своем произведении писатель поведал о горькой судьбе талантливого, но бедного художника, лишенного покровителей. Читатель встречает Григория Петровича Андреева, так зовут главного героя, при покупке эстампа, с изображением одной из мадонн Рафаэля. Комната художника — обиталище человека, интересующегося только искусством и не думающего о быте.

Интерьер со знанием дела описал Григорович: «Прежде всего бросался в глаза ветхий письменный стол, на котором молодой жилец сосредоточил, казалось, всю свою роскошь. Тут помещались самые красивые книжки; голубая стеклянная вазочка для перьев и костлявая гипсовая анатомия со вздернутую к верху рукою, возвышались на ящике стародавнего фасона из карельской березы, — подарок, или, скорее, наследие какой-нибудь провинциальной прабабушки. Над ними висело несколько древних эстампов, тщательно наклеенных на папку; подле гипсовая маска Венеры, освещенная сбоку, четко вырезывалась на темной, закопченной стене.

Стол был покрыт тетрадками и бумагами, испещренными головками, фигурками, и иногда и целыми эскизами, ловко набросанными карандашом. По всему видно было, что стол этот любили и холили, что тут-то преимущественно занимались и работали. Полуразвалившееся кресло, обтянутое красноватой, набивной байкой, показавшей местами мочалку, примыкали к столу. Далее, вправо, лепился кривой комод с прорехами, вместо замочных скважин; на нем чайник, стаканы, тарелки, прикрытые толстым деревенским полотенцем. Тут же на гвоздиках висела старая шинель и две-три принадлежности гардероба, закутанные разодранною простынею. Три разнокалиберных стула довершали мебель. Но комнату более всего оживляли этюды с известных античных голов и фигуры, рисованные с натуры итальянским карандашом. Все три стены были усеяны ими; на каждом из этих рисунков, прикрепленных мякотью или воском, виднелся еще внизу красный нумер, свидетельствовавший об их академическом происхождении».

В таверне на Васильевском острове, посещавшейся преимущественно студентами Академии художеств, Григорий Петрович познакомился с профессиональными художниками. Большая часть их принадлежала к «незаконным детям наших муз», как выразился Григорович. Привлеченные успехом Карла Брюллова они были склонны к внешним эффектам поведения, но мало занимались собственно искусством. Им автором противопоставлен серьезный и талантливый Петровский, от взгляда которого не ускользнул рисунок нового знакомого — «опрокинутое дупло, перепутанное косматыми травами, несколько кустов позади и клочок бурного неба».

Вероятно, именно такой образ привлек внимание Григоровича.

Становится очевидно, что юный талант превосходит натурные штудии академистов. Но откуда взялся этот талант?



И.Н. Крамской. Живописный портрет Ф.А. Васильева в «стиле фотографии»


Автор, пытаясь объяснить загадку, ссылается на уроки сестры Григория, та некогда «жила у графини», ездила за границу и приобщилась к прекрасному. Ей знакомы имена Лессинга, Роже де Пиля, Катремер де Кенси, Зульцера, Лересса, Ватле и Альгоротти, этот перечень очерчивает для нас круг чтения поклонника муз середины XIX столетия. Андреев же получает приглашение посетить мастерскую Петровского. Начинающему художнику этот визит необходим для того, чтобы показать остальные свои рисунки. Ради этого великого дня чиновник впервые в жизни без уважительной причины пропустил службу.

Зарабатывает Андреев 500 рублей в год, из них пятую часть он посылает домой семье. Горько звучат в его устах слова: «Судьба твоя зависит от какой-нибудь тысячи рублей в год». И все же художник не захотел оставить место, хотя ему предлагалось переехать в мастерскую и писать портреты. Причина — Катя, возлюбленная героя. После долгих уговоров художник согласился на компромисс между службой и искусством — посещение вечерних рисовальных классов с 5 до 7 вечера. Но не нашлось тридцати рублей для получения билета. Их вручил художнику в конце концов сотоварищ. Григорий упорно занимался, пропустив даже несколько дней должность и получив в качестве награды первые нумера на ежемесячных экзаменах академии. Увлекшись искусством всерьез, он вскоре потерял и Катю, которую постоянно ревновал, и должность, и квартиру.

Переехав к Петровскому, как истинный художник, Андреев много работал по его примеру, писал портреты для заработка, посылал деньги семье. Перешел из гипсового класса в натурный. По словам осведомленного Григоровича, «переход этот составляет чуть ли не главную эпоху в жизни художника. Тут уже карандаш сменяется кистью, бумага — полотном, раскрывается обольстительный мир цветов и красок, — и природа — гордая, недоступная красавица для робкого и незрелого художника, — тронутая наконец настойчивым, упорным преследованием, протягивает ему в первый раз свою руку».



Ф.А. Бронников. Больной художник


Григорий Петрович оказался близок к получению медали, но сестра прислала письмо с сообщением о потери отцом места и о своем непременном желании выйти замуж за обеспеченного старика, готового поддерживать родителей и сестер. Наш герой воспротивился такой жертве и решился вернуться домой. Однако прежде чем он собрался это сделать, сестра вышла замуж. Оставшись в Петербурге, живописец получил от Академии серебряную медаль, а также пособие и программу. К тому времени Катя, уставшая ждать его успехов, ушла к золотопромышленнику. Но в отличие от читателя, Андреев этой ужасной новости не узнал, ибо ему все же пришлось вернуться в родной город. Муж сестры обманул ее и не стал содержать родственников, которые нашли Григорию место на почте и потребовали возвращения.

Заключительные страницы рассказа описывают бытие Андреева в уездном городе. В уста некоего друга Петровского, посетившего неудавшегося живописца, Григорович вложил отчаянную пустоту нового бытия прежнего художника, особенно заметную при сравнении с его столичной комнатой: «Мы вошли в крошечную, душную комнатку, с кривым потолком, усеянным дочерна мухами.

Ободранный диван, два стула и над ними пыльная ландкарта лепились криво и косо вдоль стен грязно-молочного цвета. От всего этого за версту пахло нищетою. Между простенками болтались на гвоздиках холстяные мешочки, вероятно, с сушившимися семенами. На подоконнике лежала крошечная подушка, с пришпиленною к ней ситцевой наволочкой. Медный наперсток, игольник и ножницы показывали, что комната не совсем принадлежала Андрееву».

Резкий контраст с бедным, но счастливым обиталищем, что имел Григорий в Петербурге.



А. Ахенбах. Пейзаж с ручьем


Монолог бывшего художника, который в залог своего таланта сохранил рисунки, происходит на кладбище возле могилы сестры. Он признает, что его судьба разрушилась от того, что у него не было тысячи рублей. Его посетитель, давая отчет Петровскому, писал: «Он еще ничего не знает о существовании „Общества поощрения художников“. Я… втайне благословил благородное учреждение, осенившее благодетельным крылом своим наших молодых художников! Да… теперь уже, вероятно, никого из нас не постигнет жалкая участь нашего бедного Андреева». Эти строки представляют собой рекламу ОПХ, которое к моменту издания повести Дмитрия Васильевича существовало уже более четверти века (и, следовательно, действовало в момент присутствия Андреева в Петербурге). Возможно, Григорович желал найти поддержку в нем.

После смерти графини Софьи Владимировны в 1845 году довольно долгое время никто из Строгоновых в Общество не входил. Только в 1858 году граф Григорий Александрович, возлюбленный и будущий муж великой княгини Марии Николаевны, вступил в действительные члены. В декабре 1860 года его избрали в Комитет, который руководил деятельностью ОПХ (в Комитет входило девять человек, работавших по три года).

На следующий год примеру родственника последовал вернувшийся из-за границы с коллекцией и построивший «идеальный дом собирателя» граф Павел Сергеевич. Он пользовался хорошей репутацией. Много позже художник А.П. Боголюбов писал И.Н. Крамскому по поводу проекта создания Общества русских художников: «…чтобы быть без представительства, нельзя, то это верно, — пусть будет у нас тот же великий князь Владимир Александрович покровителем Общества, но не Исеев[69] президентом из-за его спины, а честный человек вроде гр. Строгонова (Павла)…»[70]



А. Калам. Пейзаж с дубами


И потому уже в 1862 году граф Павел Сергеевич также стал членом Комитета, работа которого немедленно изменилась. Комитет определил более не иметь пансионеров и кандидатов в них, а все свободные денежные средства Общества исключительно употреблять на заказы отличных художественных произведений русских художников. Постоянное содержание с тех пор предоставлялось только в виде особого исключения «тем из молодых людей, которые заявляют несомненные дарования; причем продолжение содержания должно быть тесно связано с успехами, и в случае не оправдывающегося ожидания, содержание должно быть прекращено». Единовременные денежные выдачи ограничивались исключительно пособиями «в уважении каких-либо особенных несчастных случаев». Эти три условия должны были дать возможность «ободрять и поощрять художников, трудившихся всю жизнь для достижения достоинств, нужных истинному художнику».[71]

Мысли, высказанные в Отчете ОПХ за 1862 год, весьма напоминают тезисы статьи Григоровича о поощрении, которая датирована тем же временем. Возможно, после инициированного Строгоновым же избрания Дмитрия Васильевича на пост секретаря ОПХ, граф Павел Сергеевич начал активно действовать и привлек в организацию своих родственников. В 1864 году граф Строгонов учредил две премии. Одна награда, в 600 рублей, полагалась художнику за лучшую жанровую картину из русского быта, а вторая, в 400 рублей, присуждалась за лучший ландшафт, взятый из русской природы. Граф, пожертвовав средства на три года, хотел привлечь внимание живописцев к национальному быту и к родной природе. Премии присуждались и в 1865, и в 1866 годах. Однако, особый интерес к ним возник у петербургской публики в 1867 году, когда в соревновании дебютировал «ландшафтный живописец» Федор Васильев.



А.Г. Горавский. Вечерний пейзаж


«Гениальный мальчик» (выражение И.Е. Репина) родился в 1850 году, то есть на следующий год после того, как Григорович написал свою повесть «Неудача». Он был незаконнорожденным: родители художника обвенчались после его появления на свет. Федор всячески скрывал свое происхождение, что позволяло современникам фантазировать на этот предмет. Возможно, уже с десяти лет[72] Васильев начал посещать вечерние классы Рисовальной школы ОПХ. Ее курировал Григорович, он, вероятно, уже в тот период приметил способного ребенка.[73]

В 1865 году в качестве преподавателя в Школе оказался пейзажист А.Г. Горавский, почитатель А. Ахенбаха и А. Калама. Для знакомства с их произведениями Васильев посещал оказавшееся в Академии собрание кн. A.A. Кушелева-Безбородко — «кушелевку», она стала его школой (в 1868 г. коллекция в полном составе представлялась на Постоянной художественной выставке ОПХ). Возможно, тогда же он узнал и о коллекции графа П.С. Строгонова, в ней также имелись произведения Калама. Впрочем, можно сказать, что граф находил «внутреннее душевное настроение» в пейзажах и других мастеров — Рембрандта, Рейсдаля и Э. ван дер Вельде. Произведения их кисти выделял Григорович в собрании своего патрона.



Ф. Васильев. «Возвращение стада»


В 1866 году Васильев познакомился с Иваном Ивановичем Шишкиным, тот ухаживал за Евгенией, сестрой Федора. Приближавшийся к своей славе пейзажист только-только вернулся из-за границы. 1862-1865-е годы он провел в Германии и Швейцарии, прилежно усвоив приемы дюссельдорфской школы. В 1867 году Васильев — выпускник Рисовальной школы, и Иван Иванович вместе ездили на остров Валаам, который можно назвать «русским Барбизоном». Именно там Шишкин писал в конце 1850-х годов этюды для программы на золотую медаль Академии художеств. Судя по всему, тогда же Григорович представил Васильева Строгонову и осенью граф приобрел один из этюдов художника («На острове Валаам. Камни»). На обороте небольшого произведения, находящегося ныне в ГРМ, есть надпись: «Этюдъ Феодора Александровича Васильева прюбретенъ на Выставке Общества поощрешя Художествъ въ 1867 году по инвентарному списку для аукциона Гр. Строганова № 486». Сведения об аукционе не обнаружены.

Федор провел с Шишкиным лето 1868 года. Осенью на конкурсе ОПХ начинающий мастер получил первую премию за картину «Возвращение стада», вторую — А.К. Саврасов. В тот год награда имела особое значение, ибо ее учредил великий князь Александр Александрович, недавно ставший наследником престола. Желая поддержать блестящую идею графа П.С. Строгонова, он пожертвовал средства на конкурс еще на три года — 1868, 1869 и 1870. Музейных образцов и уроков Шишкина (он, кстати, в тот год был включен в число экспертов) оказалось достаточно для угадывания Васильевым «современной манеры», предполагавшей, прежде всего, по примеру литературы, строгое следование натуре.

Протекцию Строгонова также не следует сбрасывать со счетов, ибо не эксперты, как обычно, а члены Комитета в тот год решали судьбу премий (граф Павел Сергеевич оставался в их числе до начала 1880-х гг.). По их мнению, искомой награды никто из конкурсантов не заслуживал, но они все же решили рискнуть и поддержать Васильева, что отражало намерение Григоровича: «Создать талант невозможно, но уловить момент его первого проблеска, выйти к нему навстречу и быть всегда готовым поддерживать его в период его развития — вот цель, которую избрало себе Общество и которую постоянно будет преследовать».[74]

Обнаружив человека, чья сущность совпадала с их представлениями об идеальном мастере времени, Строгоновы не жалели затем средств для его поддержки. Так, Федор Васильев многократно получал необыкновенные знаки внимания от графа Павла Сергеевича. В 1868 году он, единственный из всех живописцев, стал действительным членом ОПХ. Нет сомнения, что взносы, весьма значительные, за него платил граф, вероятно, желая таким образом поднять социальный престиж своего воспитанника. Устав позволял принимать в члены ОПХ любого человека, которого Общество считало достойным видеть в своих рядах. Высокая протекция и отсутствие сведений о частной жизни мецената, что следует признать драматичным, порождали нелепые слухи.

Среди немногочисленных отзывов современников о Васильеве, прежде всего, следует привести слова Ильи Репина из книги «Далекое близкое»: «Мне думается, что такую живую, кипучую натуру, при прекрасном сложении, имел разве Пушкин. Звонкий голос, заразительный смех, чарующее остроумие с тонкой насмешечкой до дерзости завоевывали всех своих молодым веселым интересом к жизни: к этому счастливцу всех тянуло, и сам он зорко и быстро схватывал все явления кругом, и люди, появляющиеся на сцену, сейчас же становились его клавишами, и он мигом вплетал их в свою житейскую комедию и играл ими, громко шутя».

И чуть ниже: «Случайно, кое-как образованный, он казался и по терминологии, и по манерам не ниже любого лицеиста; не зная языков, он умел кстати вклеить французское, латинское или смешное немецкое словечко; не имея у себя дома музыкального инструмента, он мог разбирать с листа ноты, кое-что аккомпанировать и даже сыграть „Quasi una fantasia“ Бетховена».[75] Именно Репин оказался автором легенды о дворянском происхождении Васильева, ибо в своих воспоминаниях перенес на бумагу слова Ивана Крамского: «И он везде как принят! Вот у графа Строгонова, например. Весь дом графа убежден, что он какой-то близкий родственник графу, чуть не его сын-любимец».[76]

Новая история о «Строгонове-отце» крайне интересна как параллель к взаимоотношениям графа Александра Сергеевича и художника, затем архитектора Андрея Воронихина. Отсутствие наследника нанесло сокрушительный удар по планам графа Павла Сергеевича относительно дома. Его дальнейшее совершенствование казалось бессмысленным. С момента потери надежды на появление детей Строгонов сосредоточил свои усилия, в том числе и финансовые, на развитии ОПХ по примеру европейских учреждений, и на воспитании Федора Васильева.


Глава 4
Деревни графа Павла Строгонова

В 1869 году Иван Шишкин женился на Евгении Васильевой, сестре живописца. С того же года взаимоотношения новоиспеченных родственников чуть-чуть изменились. Отныне они, несмотря на большую возрастную разницу (почти двадцать лет), соперничали за право считаться первым русским пейзажистом, причем ареной для соревнования стал конкурс ОПХ. В марте Шишкин ревниво писал Е.Э. Дюккеру (1841–1916): «Васильев получил первую премию на конкурсе, и его Общество отправляет в Дюссельдорф, на 3 или 4 года. А нынешнее лето его берет с собой граф Строгонов в Крым и на Кавказ, а осенью он поедет в Дюссельдорф».[77]

Европейская школа была обычным делом для карьеры русского художника. И Пучинов, и Воронихин прошли ее при помощи Строгоновых. Поездка Васильева не состоялась. Федор не поехал за границу, возможно, из-за одержимости идеей вновь выиграть конкурс, полотно для которого нельзя было написать в Германии. Не исключено, что по той же причине была отложена его поездка на юг России, имевший прекрасные, но все же «нерусские пейзажи». К тому же большое и отрицательное впечатление на Васильева могли произвести рассказы Шишкина, на чужбине тосковавшего по родине. Кроме того, именно это обстоятельство, возможно, было самым главным, Федор не желал оставить семью. Ее единственным кормильцем он стал после смерти отца в 1865 году.

В июле-августе 1869 года Васильев жил в имении Строгонова Знаменском (Кориан) близ Тамбова. Там он оказался в окружении не только природы, но картин, по каким-то причинам не нашедших своего места в доме на Сергиевской. В большинстве своем с глаз долой были отправлены те холсты, атрибуция которых оказалась преждевременной. Как справедливо отметил Э. Липгарт: «Знатоком нельзя сделаться вдруг, и многие неудачные покупки… подверглись впоследствии опале и были сосланы в деревни».[78] В Тамбовской областной картинной галерее в настоящее время хранится шестьдесят семь картин западноевропейских мастеров, поступивших туда из имения

Знаменское (Кориан). Среди них есть и шедевры, как, например, «Мадонна с младенцем» Яна ван Скореля, определенная, правда, в качестве шедевра голландского живописца Ю.А. Кузнецовым только в 1958 году, а ранее считавшаяся работой неизвестного итальянского художника XV века.



Современный вид главного дома в имении графа П.С. Строгонова Знаменское (Кориан)


Имение ранее принадлежало Ксавье де Местру и досталось Строгонову от отца. Там был устроен конный завод и перестроен дом. Согласно отчету Академии художеств за 1859–1860 годы, проект хозяйского дома в форме английского коттеджа составил архитектор М.А. Макаров. Сведений о том, что именно он контролировал постройку, нет. На фотографиях мы видим одноэтажный дом, несколько напоминающий крымские павильоны. Центральный вход в здание имел мезонин на пять осей и навес на столбах. Весь «готицизм» в проекте сводился к использованию стрельчатых переплетов окон.

М.А. Макаров стал следующим после Г. Боссе и И. Монигетти архитектором семьи Строгоновых, поскольку в 1860-е годы перестраивал для графа Александра Сергеевича, брата Павла, имение Волышово в Псковской губернии и, возможно, участовал в отделке дома на Невском.

Васильев находился в Знаменском на положении почетного гостя. Он получил в распоряжение экипаж, позволявший плодотворно работать. Федор писал матери: «С графом и графинею в самых хороших отношениях (слова Григоровича сбываются): они очень добры и предупредительны, так что и ожидать нельзя было… Мы часто ездим по окрестностям, в степь, в лес, на пчельник, а один я езжу на бланкарде (род линейки, распространенный по всей Тамбовской губернии) на паре заводских, которая к моим услугам <…> Выедешь в степь — чудо! Рожь без границ, гречиха и просо, пчелы с пасеки, журавли да цапли со всех сторон плавают в воздухе, а под ногами бежит ровная степная дорога с густыми полосами цветов по бокам. Воздух, особенно утром, дышит ароматами (без преувеличения), так что чувствуешь, как он входит в легкие. Изна и Карьян, обтекающие село, образуют озерки и острова, а берега обросли такими густыми и высокими камышами, что человека на лошади закрывают.



Датированная 1530–1531 гг. „Мадонна“ Скореля — наиболее значительная из „сосланных“ в Знаменское картин



К.П. Брюллов. Портрет графа П.С. Строгонова


Озерки и широкие места Изны населяют судаки, лещи и колоссальные окуни. Иногда мы ездим на отличной шлюбке по Изне и Карьяну и видим бурливые полосы на поверхности воды, по которым видно присутствие сома — кита здешнего».[79]

Другое послание позволяет понять режим дня Васильева: «… встаю в 8 или 7 часов и отправляюсь рисовать — это только и можно утром (из-за жары, о которой сказано ниже. — С.К.), — или иду писать этюд. Часов в 12 я пью чай (утром — молоко), и до обеда что-нибудь делаю. Обедаем мы в 3 часа, так что в 4 и половине пятого мы выходим на балкон пить кофе и курить. Потом я опять куда-нибудь иду или еду, один или с ними, но работать в это время уже решительно нельзя, потому что и в рубашке пот градом бежит. Часов от 7 до 8, я пишу этюд, который продолжается у меня уже целый месяц (имеется в виду „Вечер“, ставший собственностью графа. Ныне в Тамбовской художественной галерее. — С.К.). В 9 часов — ужин. После ужина я играю с графом или графинею на биллиарде, или читаем вслух, а нет — так просто разговариваем… В 11 часов я пью чай у себя, в 12 и в половине 12 ложусь спать… Иногда же, часа в 3 ночи, я выезжаю на охоту в степь. Кругом без конца степь, солнце чуть начинает освещать далекие тучки, и я, с ружьем и собакой, пробираюсь по нивам, или в высокой степной траве подкармливаю стрепетов или дроф. Тут для меня все ново, все обольстительно».[80]

Нет сомнения, что именно в Знаменском Васильев полюбил болото, ставшее одним из главных объектов его творчества.

В этом месте следует напомнить, что у Строгоновых не было собственных детей и потому, глядя на Федора, они испытывали родительские чувства.



Ф. Васильев. «Вечер»


В первый день осени 1869 года художник и его меценат оставили Знаменское и отправились в имение Хотень Харьковской губернии, принадлежавшее графине Анне Дмитриевне (досталось от родителей) и располагавшееся в 25 километрах от города Сумы. В тот момент там еще стоял великолепный дом, поставленный Джакомо Кваренги. С начала XVIII века имение по грамоте царя Петра I стало принадлежать полковнику А.Г. Кондратьеву, чья правнучка Анна Андреевна вышла замуж за М.И. Камбурлея. Именно он — вначале Курский, а затем Волынский генерал-губернатор построил обширный дом.

Здание имело два ризалита, оформленных балконами. Выдвинутый вперед центральный портик имел шесть колонн коринфского ордера. В тимпане фронтона помещался герб владельца. Такой же портик имелся и со стороны садового фасада. Внутри — вестибюль и великолепная Парадная лестница, Большой зал, способный вместить не одну сотню гостей, с хорами для оркестра, несколько гостиных, украшенных декоративной живописью. В ансамбль резиденции Камбурлея входили также два флигеля и оранжерея. Дочь Михаила Ивановича Камбурлея и Анны Андреевны Кондратьевой передала Хотень своей дочери Анне Дмитриевне, ставшей супругой графа П.С. Строгонова, владельца старинного дома на пятьдесят лет.



Хотень


Путь в Хотень для художника и его мецената оказался причудливым. Он пролегал через древнюю российскую столицу, и граф решил показать Васильеву город. Федор сообщал матери: «В Москву я приехал и живу, конечно, на счет графа. Можете расчесть, чего это стоит. Мы сейчас только что вернулись, он возил меня осматривать Москву».[81] 14 сентября 1869 года Федор писал домой: «Я благополучно доехал до Хотеня и каждый день прихожу в восторг от прекрасных деревьев <…> Если бы Вы видели, что здесь за деревья! Дубы — целый лес — по три и по четыре обхвата, тополи своими верхушками теряются в небе».[82] Рисунки живописца этого периода напоминают опыты самого Строгонова конца 1830-х годов. Проживая на вилле в Piano-di-Sorrento летом-осенью 1839 года, Павел рисовал оливковые и фиговые деревья, кипарисы, ивы, тополя, каштаны и дубы. Любопытны строки из письма Васильева матери от 28 сентября 1869 года: «Если нужно денег, обратитесь к Дмитрию Васильевичу Григоровичу… Граф обещал достать мне в Академии студию. Как только приеду в Петербург, сейчас начну писать две картины: одну на конкурс, другую графу».[83]

Ноябрь — традиционное время конкурса ОПХ, но в 1869 году в положенные сроки он не состоялся. Из-за его близости по сроку к состязанию Академии (сентябрь) главное годовое событие учреждения решили перенести на март. Весной 1870 года первую премию получил И.И. Шишкин, Васильев удостоился второй — за картину «Песчаная пустыня». В марте 1871 года вторая награда оказалась у А.К. Саврасова (1830–1897), а Федор Александрович удостоился первой премии за картину «Оттепель» — может быть, свое высшее творческое достижение.



Ф. Васильев. «Оттепель»


Полотно купил известный коллекционер П.М. Третьяков, а для великого князя Александра Александровича автор быстро сделал повторение. В 1872 году оно было послано на Всемирную выставку в Лондон, где получило очень хорошую прессу. Васильев узнал об этом в Крыму, где лихорадочно готовился к новому состязанию. Простудившись на катке, живописец в конце мая 1871 года все же вновь уехал на этюды в полюбившуюся ему Хотень. Однако 18 июля он был вынужден отправиться еще дальше на юг — в Крым — для лечения открывшейся чахотки. Сообщая Крамскому, который был приглашен живописцем в имение Строгонова как в свое собственное (!), о резиденции императрицы, как конечной точке своего путешествия, Васильев мог иметь в виду только «Ливадию». Хотя Иван Николаевич не застал младшего друга в Хотени, он провел там несколько плодотворных недель, завершая картину «Русалки». Некоторое время спустя Крамской прибыл в Крым, где сделал портрет Васильева.

Судя по всему, план графа Павла Сергеевича заключался в представлении молодого таланта двору. Императрица Мария Александровна, страдавшая от той же болезни, действительно знала о Федоре и даже приобрела пару его произведений, но он жил в Ялте, а общение происходило через великого князя Владимира Александровича. Его влияния оказалось достаточно для решения судьбы живописца, и потому того представили высокому заказчику в октябре 1871 года. Васильеву сразу предложили приобрести у него уже начатую картину «Горе и море». Однако новые мотивы с трудом давались юному мастеру, и потому лишь в августе следующего года он завершил полотно (оно явно не принадлежит к числу его удач). В то время Федор все еще жил воспоминаниями о Знаменском и Хотени, пытаясь перенести на холст уже выношенные мысли. Именно с такой картиной живописец хотел победить на исключительно важном для него конкурсе ОПХ 1872 года.



Ф. Васильев. «Мокрый луг»


1 января 1872 года Крамской писал Васильеву: «Недавно я виделся со Строгоновым… говорили о Вас, и, сколько можно судить, Вам будет предложена поездка за границу, куда Вы желаете, — словом, все как будто обстоит хорошо».[84] Но путешествие живописца обусловливалось победой на конкурсе, правда, в этом его покровители не сомневались. Кроме того, первая премия за пейзаж составляла теперь тысячу рублей вместо четырехсот, благодаря пожертвованию С.Г. Строгонова средств на следующие три года (любопытно, что отец Павла Сергеевича, кстати, формально не принадлежавший к ОПХ, как будто включившись в состязание между Васильевым и Шишкиным, за жанр назначил пятьсот рублей вместо шестисот).

Как писал сам живописец, «1000 рублей — штука хорошая, а потому Клодт и Саврасов не пожалеют труда заработать ее».[85]

Напомню, что в повести Григоровича 1849 года художник Андреев мечтает именно о такой сумме. Кстати, именно в 1872 году вышло второе издание этого сочинения, его название автор переменил на «Неудавшаяся жизнь».

Итак, победа была необходима Васильеву по разным соображениям. Однако она досталась картине «Мачтовый лес в Вятской губернии». Ее автором был Шишкин, изобразивший с особым блеском родные места. Крамской писал об Иване Ивановиче в Крым: «…написал вещь очень хорошую до такой степени, что… до сих пор еще не сделал ничего равного настоящему… лучшей вещи он не писал».[86] Несмотря на слухи о двух первых премиях, полотно Васильева «Мокрый луг» удостоилось только второй. Ее денежное выражение — все те же 200 рублей — было, конечно, несправедливо малым, ибо достоинства полотна протеже Строгонова являлись не столь далекими от шедевра Шишкина, сколь велика разница между 1000 и 200 рублями. Хотя с лета 1872 года Васильев получал по 100 рублей ежемесячно от ОПХ, это была лишь ссуда, которую следовало вернуть. Решающий, как оказалось, конкурс предстоял в следующем году. Мало кто предполагал, что на кону стояла жизнь. Однако постепенно события скручивались в зловещий клубок.

Важное место в «истории Васильева» принадлежит августу 1872 года. Сдав «Горы и море», седьмого числа он взялся написать к Рождеству великому князю Владимиру Александровичу за 2000 рублей четыре картины с видами Ливадии для ширм, проект которых составил И. Монигетти. Художник был крайне заинтересован в новом высоком покровителе, поскольку от того, как уже говорилось, зависела его судьба: получив звание классного художника, он покинул бы мещанское сословие и связанные с этим опасности (например, призыв в армию). Паспорт Васильева был потерян, как он считал, Григоровичем, а аналогичный документ от Академии просрочен. Без него живописец не имел возможности покинуть Ялту. К сожалению, Федор не мог сосредоточиться на полотне. Он думал о конкурсе и 11 августа писал мужу сестры полусерьезно: «Вы, небось, опять такую штуку выдвинете, что опасно мне и рассчитывать писать».[87]

30 августа Васильев сообщил сестре: «Для того чтобы Иван Иванович налег как следует, то передай ему, что я со своей стороны употреблю все старание на то, чтобы на конкурс что-нибудь действительно порядочное… Если Иван Иванович считает меня конкурентом несколько опасным — то пусть примет к сведению. Да во всяком случае нужно ему постараться если не ради денег, то ради первого места, которое он легко может занимать в небольшой семье пейзажистов, занимать его всегда, а не только тогда, когда он захочет. Это мое крайнее убеждение и дружеское пожелание».[88]

Затем наступила апатия. Занимаясь без особого успеха ширмами, Васильев даже потерял надежду участвовать в соревновании ОПХ. 15 сентября в письме от Григоровича живописец узнал, что конкурс назначен на 15 декабря, то есть много раньше привычного уже марта. И он понял, что на сей раз не успеет… В этот решающий момент живописец очень нуждался в поддержке, в том числе и от Строгоновых. Но граф Павел Сергеевич и другие представители семьи были обескуражены и опечалены смертью 7 октября графини Натальи Павловны, прекрасной матери и образцовой жены. Великий князь, в отличие от Строгонова, не оказывал Васильеву должного содействия.

Живописец, в частности, должен был самостоятельно нанимать экипаж для поиска нужных видов и создания этюдов.

Правда, здесь следует сказать, что великий князь Владимир Александрович, сын императрицы, сам был еще весьма молодым человеком — он был всего на три года старше художника.



Портрет графини А.Д. Строгоновой работы И. Венингера


Не удавалось завершить Васильеву и ширмы. При содействии Крамского живописец октября вместо них начал создавать вид на Ялту из дачи «Эреклик», строившейся для императрицы А.И. Резановым в 1872–1873 годах в северной части Ливадии. Именно там императрица Мария Александровна полюбила уединяться, зная о романе мужа с княжной Е.М. Долгорукой. Васильев завершил полотно к Рождеству и тут же узнал, что конкурс состоится все же в обычные сроки, то есть 1 марта 1873 года. Эта новость несколько смягчила творческую и коммерческую неудачу работы для великого князя (вместо ожидавшихся двух тысяч Васильев получил только восемьсот, выданных ему на основании сравнения со стоимостью работ А.П. Боголюбова). Собрав последние силы, Федор Александрович написал в течение двух месяцев, для посылки в Петербург, полотно «Южный берег Крыма в зимнее время» — шедевр, получивший первую премию (вторую — В.Д. Орловский, 1842–1914).

Затем Васильев вновь взялся за «проклятые ширмы», которые доделать ему не было суждено. Его силы окончательно подорвало соревнование. Более Васильев не работал. Некоторое время он думал, что в августе отправится за границу — ОПХ решило ссужать ему 150 рублей в месяц под будущие картины, не ограничивая в маршруте и сроках. Григорович оставался верен своему принципу отказа от «пустой благотворительности», который критиковался Васильевым. Он однажды довольно резко написал своему благотворителю: «Я — это лотерейный билет, по которому Общество проиграть может скорее, чем выиграть, и вот почему: если я — билет пустой, то Общество проиграет и материальную, и нравственную сторону в этом деле; если же я — билет с нумером, то Общество выиграет только в нравственном отношении».[89]

Федор Александрович прекрасно понимал необходимость завершения художественного образования. Достаточно привести строки одного из его посланий П.М. Третьякову: «Я никогда не мог учиться, ибо на ученье нужны деньги, т. е. не собственно на ученье, а на жизнь в это время. Так как я готовых денег не имел, а напротив имел вместо них семейство… то и принужден был работать, отложив надежду совершенствоваться на лучшее время… Постоянно работая для денег, я не мог заметно продвигаться вперед, не мог совершенствовать свою технику, в обширном значении этого слова.

Я не мог работать над чем-нибудь до тех пор, пока останусь доволен; я должен был работать только до того времени, пока были у меня деньги: вышли деньги — нужно кончать картину. Словом, если я не исписался, даже наоборот, постоянно беру какую-нибудь премию, то этим я обязан не себе, а таланту. Но иметь талант — еще очень мало. Нужно при одном таланте иметь другой — талант правильно и в лучшую сторону развиваться. Я уверен, что имею и этот другой талант, но <.. > обстоятельства сильнее человека… Положим, я добьюсь своей цели даже и при таких обстоятельствах, но это будет гораздо позже… (остановить меня может только единственная вещь — болезнь и смерть)».[90]

К сожалению, именно это и произошло. По мнению друзей мастера, его погубило именно самопожертвование ради семьи (матери и брата), которое осуждал Григорович в повести «Неудавшаяся жизнь». 24 сентября 1873 года Васильев скончался, не успев преодолеть все свои творческие, финансовые, социальные проблемы. В таланте живописца, краткая жизнь которого сложилась трагически, современники не сомневались. Приняв участие в пяти конкурсах ОПХ, он победил в трех из них (два остались за И.И. Шишкиным). К радости Григоровича все свои 124 произведения живописец завещал Обществу. Некоторые из них послали на Всемирную выставку в Вену.

Выставленные в декабре 1873 года для продажи в России полотна мастера были куплены, разумеется, еще ранее. Так, Крамской писал Третьякову о том, что интересовавшая его картина приобретена Монигетти и, кроме того, добавил: «Остаются альбомы да несколько рисунков, но и те, кажется, берет Строгонов, а один из альбомов пойдет в Академию».[91] Известно, что из десяти альбомов два оставила себе императрица, забрав их себе еще в Ялте. Доход, полученный Григоровичем, составил более шести тысяч рублей, что почти в шесть раз превышало долг покойного организации.

Знаменское стало для графа Павла Сергеевича не только спасением от пыли и шума большого города и местом для ссылки лишних картин. Это был дом, где он мог вместе с женой предаваться горестным раздумьям об одинокой старости. Ф.А. Васильев, бедный художник, воплощал в какой-то степени его мечту об одаренном сыне.


Глава 5
Наследник

Графа Александр Сергеевич, полный тезка президента Академии художеств, являлся наследником графа Сергея Григорьевича. Уместно было бы использование приставки второй или младший, у Юсуповых в семействе именовались, к примеру так: Николай Борисович-старший (1751–1830) и Николай Борисович-младший (1827–1891), но Строгоновы такого именования не ввели, и мне придется его использовать только в скобках. Помимо московского университета граф Александр Сергеевич (второй) учился в Крейцшуле в Дрездене — одном из старейших учебных заведений Германии (оно принадлежало к евангелической Крейцкирхе и в тот момент располагалось поблизости от нее).

C. Строгонов начал службу в 1840 году после поездки в Италию, причем, как и впоследствии брат Григорий, поступил унтер-офицером (т. е. подпрапорщиком) в Гренадерский Фанагорийский полк под командованием князя A.A. Суворова, внука генералиссимуса. К 1841 году Строгонов стал уже прапорщиком. Затем оказался на Кавказе. Много событий произошло в его жизни в 1845 году: графа контузило, пострадала левая рука, он получил шпагу «За храбрость», его назначили флигель-адъютантом императора Николая I и, наконец, перевели в лейб-гвардии Преображенский полк подпоручиком. Смены полков и перемещения связаны с любовными историями Александра, доставившего много хлопот отцу.

Уже в Италии за наследником огромного состояния началась настоящая охота отцов хорошеньких дочерей и самих девушек. Она длилась долго, имела множество комических эпизодов, но в конечном итоге закончилась трагедией. В Неаполе некий министр Брокетти мечтал выдать свою дочь за русского богатея. Роман начался и даже развивался, но финал его оказался анекдотическим, ибо отец послал письмо в Россию на имя графа Александра Строгонова. Оно и попало к графу Александру Строгонову, но не к сыну Сергея Григорьевича, а к графу Александру Григорьевичу, исполнявшему в ту пору обязанности министра внутренних дел.

Курьез разбил надежды племянника, если таковые и существовали, и незадачливого неаполитанца. Другая подобная история произошла с первым полковым командиром Строгонова князем A.A. Суворовым, строившим, по Ф. Буслаеву, планы относительно Александра и своей сестры Варвары (1803–1885), действительно овдовевшей в 1835 году, но бывшей на 15 лет старше «жениха».

Самому графу нравилась Елена Львовна Боде, сестра известного археолога-строителя «русской усадьбы» М.Л. Боде-Колычева и будущая жена А.И. Баратынского (1813–1890), но союз с идеологически родственной Строгоновым семьей предотвратил властный гувернер, посмевший объяснить девушке, что Александр ее не достоин. Все это были легкие платонические полуроманы. Иного рода сложились отношения графа Александра Сергеевича с замужней дамой — Марией Петровной Валуевой, урожденной Вяземской, дочерью поэта и супругой П. А. Валуева, в то время скромного чиновника особых поручений при рижском губернаторе, а впоследствии известного государственного деятеля эпохи императора Александра II. Петр Александрович, с которого, как считается, A.C. Пушкин списал своего Петра Гринева, вел себя «умно».



Большая гостиная на фотографии Дж. Бианки


П.А. Валуев был прекрасно осведомлен о чувствах супруги, но, выигрывая у ее рыцаря крупные суммы в пикет и, вероятно, не желая ссориться с его влиятельным отцом, не препятствовал роману. Однако о нем все же стало известно графу Сергею Григорьевичу и именно потому Александра перевели на Кавказ.

За время отсутствия наследнику подобрали партию — княжну Татьяну, дочь боевого генерала (и охотника) князя Дмитрия Васильчикова.

По замечанию графа С.Д. Шереметева, невеста была квинтэссенцией всего наитончайшего. Мемуарист писал: «У нее было много приятелей и поклонников… Я уже застал ее пожилою, но танцующею в виде исключения с присными… Статная и большого роста, она казалась выточенною из блестящей стали… Она оберегала всю жизнь свое достоинство, и жизнь свою повела по заученному… уроку. Она принадлежала к числу металлических женщин».[92]



Знаменитый портрет Энгра 1856 г., изображающий мадам Муатеье, интересен для нас не жестом и не композицией, а тканью платья — тем самым лионским шелком, что использовался в Большой гостиной дома Строгоновых на Невском проспекте


Ф.И. Буслаев доверился сведениям, согласно которым Мария Валуева накануне венчания графа Строгонова и княжны Васильчиковой, не желая видеть своего возлюбленного с другой женщиной на придворном балу, куда рвался муж, отравилась. На самом деле она действительно умерла довольно скоро после женитьбы Александра Сергеевича, произошло это в 1849 году, а расстроившая ее свадьба имела место 3 ноября 1846 года. Петр Александрович, ставший со временем не только министром, но графом и даже председателем Совета министров, обладал литературным талантом. Он описал события своей молодости в романе «Лорин».

Вероятно, только на рубеже 1850-х и 1860-х годов графине Татьяне Дмитриевне отделали апартаменты в юго-западной части дома на Невском. Возможно, это связано с окончательным и во многом вынужденным возвращением графа Сергея Григорьевича в столицу. Указанные апартаменты демонстрируют нам эклектический вкус владельцев. Любопытен в связи с этим фрагмент воспоминаний Ф.И. Буслаева о мечтаниях своих и грезах графа Александра Сергеевича: «Иногда мы вдвоем просиживали целые вечера, мечтая о том, как бы мы устроили в России дворцы и виллы в роде римских, флорентийских и генуэзских и какими бы картинами и статуями их украсили, взяв все эти сокровища из галерей, музеев Западной Европы. При этом ставилось необходимым условием, чтобы эти картины и статуи были немногочисленны и располагались по жилым комнатам, а не в особых залах, назначаемых для публичных галерей и музеев.

И вот мы начинали собирать перед собою Аполлона Бельведерского, Лакоона из Ватикана, знаменитый бюст Юноны из римской виллы Людовика, Умирающего гладиатора из Капитолийского музея, Точильщика и Венеру Медицейскую из Флорентийской трибуны, пьяного Фавна из Мюнхена и т. д., а из картин: Сикстинскую мадонну Рафаэля и Святую ночь Корреджио из Дрездена, Св. Цецилию Рафаэля из Болоньи, лежащую на постели Венеру Тициана и его же Данаю во Флорентийской трибуне, Фарнарину Рафаэля и Беатрису Ченчи Гвидо Рени в римском дворце Барбарини и т. д. Мы не забыли также захватить себе и драгоценные изделия Бенвенуто Челлини, как, например, две громадные серебряные вазы в генуэзском дворце Дурацци, столовую посуду из флорентийского дворца Питти и многое другое». Эти мечтания, определяющие вкус графа, сопровождались курением гаванских сигар.



Скульптурный портрет графини Т.Д. Строгоновой, исполненный в Италии П. Тенерани


Показалось бы странным, если бы граф Александр Сергеевич Строгонов не оказался коллекционером. И он им был. Начав с собирания римских монет, граф в дальнейшем сосредоточил свое внимание только на западноевропейских монетах средних веков и нового времени. Строгонов, который «вообще много тратил», израсходовал 1 миллион рублей на 60 000 экземпляров. Его наставником в собирательстве и, по опасному совместительству, поставщиком монет был Бернгард (Борис Васильевич) Кене (1817–1866), он заодно являлся и кредитором графа, но имел плохую репутацию как ученый и как продавец подделок. Миллионный долг сына заплатил граф Сергей Григорьевич.

В 1846 году в Петербурге на квартире у Я. Рейхеля образовалось Санкт-Петербургское Археолого-нумизматическое общество. Среди 22 основателей наряду с хозяином, Кене и Строгоновым, были сын министра просвещения A.C. Уваров, Ф.А. Жиль, библиотекарь Его Величества и директор музея антиков Императорского Эрмитажа надворный советник В.Е. Келер.

В том же году президентом общества стал герцог Максимилиан Лейхтенбергский, супруг великой княгини Марии Николаевны, и с тех пор заседания переместились в Мариинский дворец. Между прочим, Строгонов являлся туда, где вскоре поселился его двоюродный брат граф Григорий Александрович, второй муж дочери императора. Общество имело три отделения: русской и славянской археологии, восточное, а также древней и западной, которое и возглавил, правда, на короткое время граф Александр Сергеевич.

Первым управляющим был принц Александр Гессенский, но в декабре 1851 года, вызвав неудовольство императора своим романом с фрейлиной цесаревны (об этом еще будет сказано ниже), он отправился за границу и с тех пор Строгонов считался временным заместителем. Правда, уже в январе 1853 года он отказался от своего поста из-за болезни.



«Пьяный Фавн» из Мюнхена — один из предметов мечтаний графа Александра Сергеевича


Граф участвовал в Венгерской кампании 1848 года, за отличия в боях получил звание штабс-капитана, но затем, подорвав здоровье на войне, нуждался в лечении. В 1852 году он отправился для этой цели в Голландию, после чего провел пять месяцев в Риме. В апреле 1853 года отпуск был продлен. Из него граф Александр Сергевич вернулся в 1854 году. Три года спустя, в 1857 году, ему пришлось окончательно оставить службу по болезни. (Александру Сергеевичу оставалось жить семь лет, он скончался в 1864 г.). С тех пор на первое место среди его увлечений вышла охота, что сказалось роковым образом на судьбе рода. Но отложим до поры рассказ об охоте, для того чтобы рассказать о трех загадочных комнатах дома на Невском, оформленных, вероятно, для графини Татьяны Дмитриевны.

Наиболее эффектным интерьером в новом духе оказалась значительно расширенная и серьезным образом обновленная Большая гостиная, где одна и та же материя — белый с букетами шелк — использовалась на стенах, при обивке мебели и при драпировке окон и дверей. Три важных и великолепных элемента прежней отделки сохранились — люстра, камин и двери. Все они изготавливались, вероятнее всего, по рисункам А. Воронихина. На восточной стене, против окон, висел главный, посмертный портрет графа Александра Сергеевича (старшего) кисти А. Варнека с Казанским собором на фоне. Так, без сомнения, демонстрировалось уважение к кумиру, образцу для подражания.



Вензель в картушах карнизов


Вензель в картушах карнизов Большой гостиной можно прочитать как «TS» — Tatyana Strogonoff.

Зодчий сделал новый потолок, и именно он, прежде всего, указывает на его принадлежность к середине XIX века. На одном из панно можно видеть женскую фигуру, рождающуюся из аканта, который перекликается с фризом и отсылает к десюдепорту Малой гостиной. В то же время присутствует дробный рисунок. Архитектор установил резные золоченные ламбрекены, разместил трехчастное зеркало, оно кажется нелогичной частью убранства при рассмотрении зала вне анфилады. Задумавшись, понимаешь, что оно создает вслед за стилистической зрительную связь между Большим залом, отделанным в эпоху Растрелли, и новыми интерьерами. Этот прием дает ощущение барокко быть может больше, чем резьба.

В зеркале отражались двери Большого зала. Диваны вдоль восточной стены кушетки, кресла в стиле Людовика XVI и тонетовские стулья, вошедшие в моду в 1840-е годы, занимали всю площадь обширного помещения. Скульпура и многочисленные растения дополняли убранство. На консоли стояли две группы играющих путти. Точно над Большой гостиной, судя по всему, тогда же был отделан «апартамент», при некоторой игре воображения он представляется крошечной квартиркой, состоящей из прихожей и нескольких комнат — одна, самая большая по площади, имела два окна и печку. По соседству располагается вторая комната, меньшая, с одним окном. Еще три маленьких комнаты примыкают к фасадной стене. Все имеют характерную архитектурную деталь — падугу, она не встречается во дворце более нигде. Шестое, темное, помещение, добавляющее необходимые до ста квадратных метров Большой гостиной, имеет связь с внутренней лестницей. Если допустить, что условной хозяйкой салонов парадного этажа была графиня Татьяна Дмитриевна, то владельцем этого апартамента можно представить графа Александра Сергеевича.

На фотографиях Большой гостиной и других комнат апартаментов, заказанных графом Павлом Сергеевичем у Джованни Бианки в 1865 году, можно увидеть подлинную мебель XVIII века, купленную некогда графом Александром Сергеевичем, настенные часы золоченой бронзы в стиле рококо работы Франсуа Виже. Здесь же многочисленные фарфоровые группы, расставленные вдоль стен. В Кабинете графини для работы предназначалось бюро времени «классического рококо». Бюро и угловой шкафчик украшены вазочками. Над кушеткой, предназначенной для отдыха, висели часы. А вот паркет Большой гостиной был исполнен на фабрике Мансбаха. Он, как и паркет Арабесковой, принадлежит к числу типовых, что было новинкой при оформлении аристократических домов и более характерно для домов буржуазии, для которой и работал М.А. Макаров. Другая любопытная деталь — парадность комнат снижалась по мере удаления от главной анфилады подобно развитию доходного дома вглубь участка. Так, две другие комнаты Татьяны Дмитриевны имели эффектные, но не оригинальные камины из белого мрамора, которые можно обнаружить в других дворцах того времени, например Юсуповском на Мойке, Знаменке великого князя…

Вторая, «по классу отделки», Проходная гостиная появилась на месте Греческой комнаты, ее рельефы оказались закрыты фанерными щитами. Здесь находились особый мебельный гарнитур и фарфор. Дополняла убранство ткани с бордюром на стенах и бронзовая люстра. Прежний Большой кабинет графини Софьи Владимировны также заново отделали. Стены помещения, судя по всему сохранившего свою функцию, драпировали темно-синей тканью, возможно, под цвет стены в соседнем Малом кабинете. Ткань золотистого цвета архитектор использовал для еще одного, уже третьего по счету, гарнитура. Значительная часть помещения отделялась от основного пространства декоративной стеной. Вероятно, за ней находилась ванна.

В 1865–1866 годах М.А. Макаров построил для Т.Д. Строгоновой часовню в Лигово.

Как уже отмечалось, все три интерьера невского дома были сфотографированы Дж. Бианки по заказу графа Павла Сергеевича в 1865 году, то есть на следующий год после смерти графа Александра Сергеевича. Типологически они соответствуют творчеству М.А. Макарова, другие обстоятельства (работа в Знаменском и Волышово) также, казалось, подтверждают возможность приглашения Строгоновыми именно этого архитектора, но прямых доказательств его авторства не существует. Не найдены вообще какие-либо чертежи Макарова для Строгоновых. Таким образом, пока не установлено, кто сочинил заключительное звено в цепи интерьеров барокко — классицизм — необарокко, начатое Франческо Растрелли и продолженное Андреем Воронихиным. Важно констатировать, что апартаменты упрочили культ графа Александра Сергеевича в невском доме.


Глава 6
Человек-крепость

Мы Уже имеем представление о двух сыновьях графа Сергея Григорьевича, но о нем самом еще речь не шла. Между тем не вызывает сомнения то, что именно этот человек, бесспорно, был наиболее значительной фигурой среди всех Строгоновых XIX века. И не только потому, что родившись в 1795 году, он всего восемнадцати лет не дотянул до начала XX века. Глава большой патриархальной семьи и «собиратель» семейного богатства, с течением лет вельможа приобретал все большее влияние на монархов, он жил при четырех императорах — при трех Александрах и Николае I. Студенты Московского университета, чьим куратором он был в 1835–1847 годах, называли Строгонова просто «граф». В это короткое слово они вкладывали то достоинство, с которым их начальник нес титул, полученный в результате женитьбы на дальней родственнице.

Напомню, что закон о нераздельном имении 1817 года назначал будущим распорядителем и наследником графского титула Строгоновых человека, женившегося на Наталье — старшей дочери Павла Александровича, умершего героя. Хотя в последний путь Павла Александровича сопровождал граф Александр Григорьевич, мужем Натальи стал его младший брат Сергей. Свадьба, соединившая две ветви рода, состоялась в 1818 году. Но только сорок лет спустя, к шестидесяти годам, после смерти властной тещи (1845) и влиятельного отца (1857), он занял первое место в своем роду, которому приучили приносить жертвы, что ожесточило его характер.

В момент, когда Сергей узнал о своей судьбе, ему исполнилось 22 года. Это был уже сформировавшийся человек. Не буду утомлять описанием его блестящей военной карьеры — таковые складывались у многих в постнаполеоновскую эпоху. Важнее обратить внимание на другое обстоятельство: отсутствие должного воспитания как приемника огромных материальных и духовных наследий и, как следствие, узкий кругозор. Добавим сюда же крайне поверхностное образование в Институте путей сообщения, прерванное из-за Отечественной войны, и мы получим человека, силой вырванного из своей среды и поставленного исполнять миссию, к которой он был не готов. Но он был готов яростно защищать достоинство аристократа и титул, которым дорожил превыше всего.

Война, судя по всему, настроила Строгонова с опаской относится к Западу, хотя он был не прочь что-то позаимствовать из его установлений. Задумываясь об Александре Сергеевиче (старшем), Сергей Григорьевич не видел в знаменитом родственнике идеала и не разделял его, так сказать, художественных вкусов. Проникнутое верой искусство до Рафаэля его интересовало гораздо больше, нежели искусство академических последователей гения. Подойдя избирательно к доставшемуся наследию, он обратил внимание на развитие национальной художественной школы (не считая правильным лишь на этом сосредоточиться) и археологии.



Сергей Григорьевич в зрелые годы



Образец ученической работы в Строгоновской рисовальной школе. Чертил ученик III класса С. Пищальников


Годы, проведенные в статусе великовозрастного наследника, приучили графа к терпению и отсутствию постоянного места жительства. Во-первых, он был военный. Во-вторых, Строгонов не любил современной архитектуры. Он почитал древнее искусство, отрицательно относился к новому, появившемуся в России с началом XVIII века, и к самому Петербургу. Граф оказался равнодушен к гражданскому строительству, но был ярым поборником возведения храмов, при сооружении и украшении которых он страстно желал использовать старые русские, в том числе и семейные образцы. С этой миссией связана значительная часть его жизни, а также попечительская, коллекционерская, археологическая и изыскательская деятельности, венцом которых стала реставрация Дмитриевского собора во Владимире, написание книги о нем и участие в работе Комиссии по построению храма Христа Спасителя. Другим и первым по времени его проектом была Рисовальная школа в Москве, с ее описания мы и начнем более обстоятельное знакомство с графом Сергеем Григорьевичем.

29 апреля 1824 года, спустя месяц после открытия его тещей Школы горных наук, Строгонов написал письмо министру духовных дел и народного просвещения князю А.Н. Голицыну, в котором содержались следующие важные слова: «Так как в виду моей военной карьеры деятельность моя значительно сокращается в мирное время, то я полагал бы, что, желая каким-нибудь способом использовать свой досуг и свои средства для блага моей родины, я выполняю также свой долг, так как быть полезным есть обязанность, налагаемая на человека при рождении. Но в виду того, что при уклонении с обычного пути, намеченного определенным призванием или деятельностью, и выбор средств становится труднее, также как возрастает ответственность и за будущие результаты, — то я полагал, что одного пожелания добра недостаточно и что, прежде всего, необходимо изучить те элементы, которые могли бы сделать его наиболее продуктивным для общества».[93]

Граф хотел видеть в своем заведении три класса рисования.



Храм Св. Евпла на Мясницкой улице


В первом считал необходимым преподавать начала практической геометрии, черчение перспективы, рисование машин и архитектуры, во втором — рисование фигур и животных, в третьем — рисование цветов и орнаментов. Цель состояла в том, чтобы «ремесленников, подмастерьев, мальчиков и детей бедных родителей (свободного и крепостного состояния) без всякой со стороны их платы, обучить начальным правилам практической геометрии, архитектуры и разным родам рисования, относящимся к механическим искусствам, и чрез то доставить им средства самим собой, не прибегая к посторонней помощи, производить главные свои ремесла с большею удобностию и совершенством». Имея в виду будущих учеников, Сергей Григорьевич писал: «Им будут предоставлены модели с натуры, выбранные из наилучших образцов промышленности, и мало-помалу дана будет возможность создать род хранилища, который послужит колыбелью музея искусств и ремесел».[94]

Строгонов предполагал разместить «в части наиболее населенной ремесленниками в удобном доме, где распределение комнат делает основатель». Для открытия арендовалось строение на Мясницкой улице, 13, принадлежавшее князьям Салтыковым в приходе храма Св. Евпла (участок под № 9), то есть неподалеку от того места, где некогда жил полный тезка основателя барон Сергей Григорьевич Строгонов (ему принадлежал дом под № 24).

B дальнейшем предполагалось иметь собственное здание. Началось все не очень удачно. Вместо ожидавшихся 360 человек в Рисовальную школу по отношению к искусствам и ремеслам графа С.Г. Строгонова пришло в десять раз меньше учащихся.



Писатель Д.В. Григорович


Несмотря на малое число воспитанников, 15 сентября 1827 года состоялись первые публичные испытания в новом учебном заведении в присутствии князя Д.В. Голицына, известного коллекционера и мецената князя Н.Б. Юсупова и графини С.В. Строгоновой, «благоволившей изъявить живое участие, утешительное для учащих и обучаемых в благодетельном предприятии ее зятя».

По мнению корреспондента «Московского вестника», написавшего отчет об этом событии, «ученики весьма удовлетворительно отвечали на все вопросы из геометрии и в присутствии многих зрителей нарисовали на доске, руководствуясь одним глазомером, несколько фигур отличных правильностью и соразмерностью частей. Рисование в продолжении полутора лет достигло в сем заведении до невероятного совершенства. Ученики, не умевшие провести прямой линии, теперь без помощи употребительных орудий могут нарисовать длины назначенной, начертить правильный круг и показать центр оного и наконец из нескольких линий определенной величины составить правильную и красивую фигуру.

Посетителям показаны были, кроме очевидных опытов искусства на доске, чертежи учеников отличной отделки». Далее журналист писал: «Кто не знает, что с усовершенствованием искусств и ремесел сопряжены все удобства и приятности нашей жизни? Кто не знает, что наши ремесленники еще слишком нуждаются в умственном познании своего дела, развивающем способность изобретательную, в любви к порядку и чистоте, без коих не могут процветать художества?».[95]

Среди учеников оказались будущие знаменитости. Так, уже знакомый нам Д.В. Григорович в 1832–1835 годах учился в пансионе, организованной госпожой Шарлоттой Монигетти — владелицей модного магазина на Петровке, при котором находилось «воспитательное учреждение». В нем, помимо троих сыновей учредителей, находилось еще шесть человек, четверо из них были французы. Все предприятие затевалось ради старшего сына мадам Монигетти — Ипполита, его готовили к поступлению в Академию художеств.

Много лет спустя Григорович рассказывал о художественном образовании: «Два раза в неделю нас всех гурьбою водили в Строгоновское училище рисования. Из всех нас я особенно отличался. В первый же год я сделал такие успехи, что директор школы… обратил на меня внимание. Упоминаю об этом с тем, чтобы указать на прирожденную мою склонность к художеству; она выказалась сама собою, без всякой подготовки, выказалась инстинктивно в такое время, когда остальные способности не думали еще пробуждаться. Кто знает, если б тогда уловили во мне эту склонность и дали ей надлежащее направление, из меня, может быть, вышел бы порядочный художник».[96] Ипполит, который также посещал «Строгоновку» с 1829 года, закончил ее первым учеником с похвалой.

К рубежу 1830-х и 1840-х годов число учащихся достигло 165 человек. Из них вместо денежного награждения, раздаваемого прежде посещающим школу, более половины платили заведению по 50 рублей ассигнациями в год за учебные пособия. Многие фабрики около Москвы и лучшие в Шуе и Иванове ситцевые и набивные заведения имели рисовальщиков, воспитанных в Школе Сергея Григорьевича. Многократно увеличилось собрание пособий и оригиналов. В 1839 году в Санкт-Петербурге по инициативе К.Х. Рейссига в одном из флигелей Биржи открылась Рисовальная школа «для распространения между фабрикантами и ремесленниками необходимого для них искусства рисования, черчения и лепки». Она содержалась на средства Министерства финансов. Строгонов воспринял этот факт как сигнал для передачи собственного заведения государству. Прежде рассказа о втором, храмовом, проекте графа Сергея Григорьевича, приведу давно обещанный рассказ о важнейшем путешествии Строгоновых в Италию.

Не связанный, подобно троюродному брату Павлу, обязательствами по поводу родового дома (правда, Павел вскоре после вступления в права наследования заболел и умер), граф Сергей Григорьевич располагал свободными средствами, которые он направил на устройство учебного заведения. На мой взгляд, отсутствие дома отрицательно сказалось на развитии семьи. На протяжении 18 лет ежегодные расходы графа на школу составляли от 15 до 20 тысяч рублей. В целом он потратил на проект до 400 тысяч рублей и потому мог с гордостью писать министру финансов: «Не ставя себе в подвиг подобное пожертвование, я почитаю себя счастливым, что благоприятные обстоятельства дозволили мне участвовать в близком сердцу моему деле народного образования».[97] С 1844 года учебное заведение, получившее государственный статус, носило название «2-ая Рисовальная школа, учрежденная гр. С. Г. Строгоновым». Первый номер получило бывшее мещанское отделение при Архитектурном училище, выведенное из Дворцового ведомства. С этого момента «академические периоды» в жизни «Строгоновки» чередовались с «прикладными эпохами», когда учреждение возвращалось на тот путь, ради которого и было открыто.


Глава 7
Паломничество в Италию

Граф Сергей Григорьевич Строгонов и ранее бывал в Италии (в 1822 г. и, возможно, в 1833 и 1836), но в 1839 году, после окончания старшим сыном Александром университета, он совершил главное паломничество: отправился в благословенную страну вместе со всей семьей, даже решив пропустить важную для него церемонию закладки храма Христа Спасителя, назначенную на 10 сентября. Сопровождал графа неоднократно упоминавшийся выше ровесник Александра, Федор Иванович Буслаев (1818–1897), который писал: «Над умами и сердцами господствовал тогда мечтательный романтизм с безотчетным верованием во все возможное и невозможное, с выспренними полетами в неведомые, таинственные области, с религиозным поклонением искусству для искусства. Обетованною землею для восторженных душ была тогда Италия <…> неистощимо богатая и могущественная в художественных памятниках своего прошедшего, — будто необъятное кладбище всемирных гигантов, сооружавших некогда столпотворение европейской цивилизации».[98]

Эти слова, написанные в 1890-е годы, показывают силу притяжения Италии, но лишь единицы могли позволить себе поехать в обетованную землю, да еще так по-королевски роскошно, как Строгоновы. Сам Буслаев на долгие годы (фактически на сорок лет) оказался связан с работодателями. Его воспоминания, опубликованные и не опубликованные, — основной, а касательно интимной жизни графа Александра Сергеевича и графини Софьи Сергеевны — единственный источник сведений. Приглашение Буслаева соответствовало общему направлению устранения галлицизмов в речи, владения русским языком. Он писал, что Сергий Григорьевич до конца жизни писал на родном языке с ошибками.

В первых числах августа 1839 года в Дрездене встретились прибывшая из Карлсбада графиня Наталья Павловна с сыновьями Павлом (16 лет), Григорием (10 лет) и Николаем (3 года), а также дочерьми Софьей (15 лет) и Елизаветой (13 лет), с одной стороны, и глава семейства граф Сергей Григорьевич — с другой. Позже к ним присоединился Александр Сергеевич, 21-летний старший сын, и они отправились в путь. Ехали крайне медленно, передвигаясь на трех каретах и коляске. Движение начиналось в девять часов утра, около двух часов дня останавливались для обеда, а затем в 16 часов отправлялись в гостиницу, которую отыскивал особый курьер.

Миновав Хемниц, Нюрнберг и Мюнхен, Строгоновы достигли Инсбрука. Именно этот живописный город, расположенный в горах, судя по всему, разбудил творческое воображение Павла, и он зарисовал здесь несколько видов.

Первый рисунок графа, сделанный сепией, датируется 19 сентября и представляет дом в Тироле. На следующий день он изобразил городскую площадь в Инсбруке и вид за гостиницей. Брал ли он уроки в училище отца — неизвестно, но очевидно, что, как и Софья, имел склонность к рисованию.

Сам граф Сергей Григорьевич возбуждал в своих попутчиках интерес к окружающему миру. В своих воспоминаниях Буслаев рассказал эпизод о том, как он был оторван от чтения следующим возгласом: «И не стыдно вам быть таким педантом! Уткнули нос в своего Куглера. Бросьте его и обернитесь назад.



Ф.И. Буслаев


Смотрите повсюду кругом вот на эти необъятные страницы великой книги, которую теперь перед нами раскрывает сама божественная природа».[99] Кстати, это единственное указание на сентиментальность самого Строгонова, который, по всем другим источникам, представляется строгим педантом. Для подготовки к поездке Буслаев получил недавно опубликованную «Историю живописи» («Handbuch der Malerei von Constantin d. Gr. bis auf de neuere Zeit». Berlin, 1837), принадлежащую перу немецкого искусствоведа и поэта Франца Куглера (1808–1858). Именно он впервые рассказал своим современникам о мастерах, работавших до Леонардо.

Следующий рисунок Павла датируется 13 октября и представляет монастырь близ Болоньи. В этот город путешественники прибыли через Верону и Мантую.

В Мантуе Строгоновы прожили один день в гостинице «Leon d’Oro» («Золой лев»). В государственном архиве города сохранилась книга постояльцев, где сохранилась запись «Son Excellenza dconte Serg Stroganoff con sua famiglia».[100] В Болонье они «намеревались остаться не более трех дней». Но пробыли там целый месяц из-за болезни Елизаветы, причем жили в той самой гостинице, где ранее останавливался великий князь Александр Николаевич. Далее через Модену, Сиену, Флоренцию и Рим путешественники достигли Неаполя — конечную точку поездки. Всего по два-три дня Строгановы оставались в городах северной и центральной Италии. Исключение было сделано только для Флоренции и Рима, где они провели по неделе.

«По пути в Неаполь, в разных городах, где мы останавливались на более или менее короткие сроки, мне приходилось довольствоваться для изучения истории искусства только беглым обозрением ее главных периодов по отдельным школам и по стилям, а из подробностей — только самыми крупными и особенно выдающимися, и то по указаниям графа Сергия Григорьевича, — каковы, например, древнейшие произведения итальянской живописи XIII века… из таких драгоценностей назову вам две запрестольные иконы. Одну в сиенском соборе, с изображением страстей Господних в отдельных четырехугольниках, старинного живописца Дуччио ди-Буонинсенья, а другую — во Флоренции, в одной из капелл церкви Maria Novella, с изображением Богоматери с младенцем Иисусом Христом, писанную знаменитым Чимабуэ», — сообщал Буслаев.[101]



Пилат умывает руки. Фрагмент оборотной стороны «Маэсты» Дуччо для Сиенского собора



Первая, вероятно, личная книга графа Г.С. Строгонова, ставшая его собственностью в возврасте 10 лет


Павел в этот период рисунков почти не делал (или они не дошли до нас). Сохранились только два вида местечек на берегу озера Больсена в Лацио: Badecefani (30 октября), Monte-Fiascone (31 октября), а также изображение Витербо, сделанное 1 ноября.

Граф Григорий Сергеевич, в возрасте десяти лет, купил в Радифокани, деревушке, расположенной вблизи дороги из Сиены в Больцену, медаль. Так зародилась еще одна строгоновская коллекция, в которой впоследствии было, пожалуй, все, что только можно собирать человеку с художественным вкусом. Чуть раньше, еще по дороге в Италию, мальчик приобрел или получил в подарок едва изданную книгу Дж. Вату (Vatout) о Версале. На титуле тома, обнаруженного в фондах Российской национальной библиотеки C.B. Королевым, было сделано чернилами несколько надписей, в частности «С-te Gr?goire Strogonoff», «Mardi 6 Juine 1839» и еще раз «Mardi» — вторник, чтобы не забыть тот достопамятный день, когда начала формироваться выдающаяся библиотека.



Рим


В Неаполе Строгоновы пробыли полгода — до последних чисел апреля 1840 года. Затем Сергей Григорьевич, проводив старшего сына на военную службу, отправился в Салерно специально для того, чтобы посмотреть знаменитый Пестумский храм. Буслаева он отпустил в Рим, поскольку следующую зиму планировалось провести в Ницце или Южной Франции. Учитель писал 4 (16) мая: «Есть на земле счастье! Возвышеннее и блаженнее того, какое я вкушал сегодня, не могу себе и представить! Я опять в Риме. Город городов, столица столиц, город, освященный и историей, и искусствами, и судьбою, и религиею!..

Вдали на конце горизонта открылась темноватая полоса, которою раскинулся вдали Рим: здания сливались в одну сплошную массу, и только один Св. Петр своим куполом возносился над этой полосой, подобно вещей голове сказочного исполина, лежащей на костях всемирного побоища народов, и высоко рисовался по синему небу; все исчезало в пространстве и сливалось с землею, от которой величаво поднимался купол велико храма храмов. Так верою возносится человеческая душа над сутолокою житейских забот».[102] 19 (31) мая прошло трогательное прощание россиянина с вечным городом: «Как подумаю, что, может быть, последний раз в жизни пишу в Риме, сердце так и обливается кровию и жмется с невыразимою тоскою!.. Как сумасшедший, как страстный любовник, прощался я сегодня с Св. Петром…»[103]



Площадь Испании и испанская лестница


В середине мая путешественники переехали на остров Искию, где провели июнь и июль. Графиня Софья, в меньшей степени Павел, продолжали рисовать. 28 июля путешественники «перебрались», как выражался Буслаев, на Соррентские берега. Сергей Григорьевич уехал в Москву, решив, к великой радости своего секретаря, напоследок, что следующей зимой семья отправится все же в Рим. 1 августа перебрались на виллу в Piano di Sorrento, расположенную немного к северу. В последующие два месяца Павел и Софья Строгоновы зарисовали множество видов. В частности, Павел рисовал оливковые и фиговые деревья, кипарисы, ивы, тополя, каштаны и дубы, окружавшие во множестве виллу.

В Рим путешественники отправились в начале октября 1840 года. После прибытия и до конца апреля 1841 года, то есть целых полгода, они жили в доме под названием Casa Dies. Он находился на Capo-le-case поблизости от Тринита дей Монти, причем окна выходили на via Gregoriana храм Святого Петра. Ф.И. Буслаев писал 13 ноября: «Чем бы ни пожертвовал я прежде, чтобы взглянуть хоть минуту на зрелище, которым теперь я могу ежедневно любоваться с балконов перед моими окнами. Рим широко расстилается по равнине и потом легко поднимается к холмам Ватикана и Яникула, на которых дворцы и виллы, подобно цветкам, там и сям возникают, разноцветные, из густой зелени. О, как прекрасна эта часть города поутру, освещаемая розовыми лучами только что проснувшегося солнышка! А Великий Святой Петр весь, кажется, облит неземным светом вышних сил, ликуя в радостном розовом сиянии, от которого тем ярче выступают по нежному утреннему небосклону его прекрасные формы. Сейчас насладился я таким зрелищем; иду на балкон взглянуть еще раз!»[104]

Заслуживают внимания все подробности: «К северу, направо от нас, минуты в две-три дойдешь до площади с церковью Trinita-di-Monte и с великолепною мраморною лестницею, спускающеюся уступами площадок на Испанскую площадь (Plazza-di-Spagna), а от той церкви тотчас же начинается городское гулянье на Monte Pincio по тенистым аллеям и лужайкам, обрамленным изгородью душистых петаспарумов и олив; кое-где высоко подымаются голенастые пальмы со своими развесистыми, длинными ветвями в виде перьев. К югу, налево от нас, по via Sistina, минут через пять будешь у дворца Барберини, с площадью того же названия, на которой стоит капуцинский монастырь. А если спуститься по нашей площадке, т. е. к западу, то тут же направо будет вам знаменитая пропаганда с институтом всесветных миссионеров, а налево через несколько домов… очутишься на небольшой площади, которая вся занята громадным фонтаном Треви».[105]

Возможно, именно во время этой поездки граф Строгонов приобрел такие знаменитые свои картины, как «Благовещение» Боттичелли, «Богоматерь» Перуджино, «Св. Людовика», считавшегося произведением Леонардо да Винчи, а также датируемые 1500 годом четыре створки алтаря Сандро Боттичелли, на которых представлены Дева Мария, Архангел Гавриил, Св. Иероним и Св. Доминик. Предполагается, что все четыре картины могут быть идентифицированы со створками, заказанными художнику Франческо дель Пульезе, чтобы закрывать «Страшный суд» фра Анджелико. Факт приобретения подтверждается восторженными словами крепостного художника А.К. Кривощекова, видевшего их в строгоновском собрании в 1844 году.

В Школе горнозаводских, земледельческих и лесных наук графини С.В. Строгоновой (о ней будет сказано в IV части книги) находили приют крепостные крестьяне, имевшие талант к рисованию. Они занимались с профессорами Академии художеств и готовились стать церковными живописцами. Иногда им разрешалось посещать дом на Невском, и А.К. Кривощеков, один из таких художников, совершил в 1844 году подобный визит вместе со своим наставником, профессиональным и даже известным художником Я.Ф. Капковым (1816–1854). Тот сам был прежде крепостным князя М.С. Воронцова, в 1832 году при содействии Общества поощрения художников поступил в Академию художеств. Спустя десять лет получил малую золотую медаль и в момент описываемых событий готовился к написанию картины на большую подобную награду, открывавшую дорогу к заграничной поездке.

А.К. Кривощеков писал брату на родину: «Просто не могу описать тебе мое восхищение, которое и по сей час не покидает меня, как вспомню про картины в доме Ее Сиятельства Графини… Я. Ф. достал в Академии разрешение как живописец, что надо бы ему осмотреть картину Рубенса, Бронзино, Рембрандта и прочих. В прошлое воскресенье мы отправились… и в конторе на разрешение нам поставили печать, и вот мы вдвоем да еще графский камерный служитель хорошо походили по всему графскому дому… Тинторетто, портрет старика в темных тонах, выделяется лицо, седая борода, живо смотрит. Даже не веришь, что рука человека могла выписать жалкой кистью столь живые глаза… Рядом здесь же висели ландшафты и, хотя они написаны изрядно, но мы с Капковым смотрели больше на итальянских мастеров, потому что портретами теперь занимаемся… Св. Людовик да Винчи написан хорошо, но глядит он не по-святому, имеет нарядную одежду и правая рука засунута за пазуху, она совсем как живая; не понравились мне его мелке кудельки, точно овчина… Богоматерь Перуджино очень хороша, я даже прослезился, потому что лицо это напомнило мне нашу покойную маменьку. Царство ей небесное; ты помнишь, как она всегда так грустно смотрела; а младенец зря толстый и лицо у него бессмысленное. Мы с Я. Ф. долго стояли перед Благовещением работы итальянского живописца Боттичелли…

По мне, так у Богоматери рот кривоват маленько, зато ручки у нее и у ангела, который, кстати похож на девушку, такие ручки, что хочется поцеловать, — каждая тенька на своем месте и кажется нельзя передвинуть ее ни влево, ни вправо, ни на волосок. Ножки у ангела босые, тоже — девичьи, самых совершенных форм, а Богоматерь в сапожках. Одежды сделаны, конечно, неповторяемо… Эту за большие деньги купил Его Сиятельство граф Сергей Григорьевич… И выпало мне на счастье не одним, а целыми двумя глазами поглядеть на то, что другие век свой не глянут. А поглядишь, и смотришь — научился, чувствуешь прилив сил к работе. Благодарение Создателю, что привел меня к живописному делу».[106]

Э. Липгарт приписывал ценную покупку влиянию сочинений Алексиса-Франсуа Рио (1797–1874), что «были продиктованы пылкой и увлекающей верой, которая распространила тогда свое благотворное влияние на целое поколение».[107]

Действительно, книга «De la po?sie chr?tienne dans son principe dans sa mati?re et dans ses formes» («Поэзия христианства как принцип материи и формы»), задуманная как первый том обширного издания «Art chr?tien» («Христианское искусство») была издана в 1836 году, то есть накануне путешествия Строгоновых в Италию и весьма вероятно могла его хотя бы отчасти инициировать.[108]

Подведем итоги. Осенью 1839 года дети графа Сергия Григорьевича проехали от австрийской границы до Неаполя, в окрестностях которого провели время на Искии и Соренто, затем осенью 1840 года вернулись в Рим, где на этот раз провели полгода, весной 1841 года они вновь поехали в Неаполь и, наконец, осенью того же года во второй раз пересекли Италию с юга на север.

Можно утверждать, что полугодовое пребывание возле Испанской лестницы для 17-летнего Павла и 11-летнего Григория, будущих выдающихся собирателей, уже подготовленных Южной Италией, стало главным впечатлением жизни. Мы видели это уже относительно Павла. В скором времени последует рассказ о Григории. Путешествие вдохнуло новую жизнь в невский дом, хотя бы отчасти, и создало два новых строгоновских дома, один из которых — на Сергиевской улице уже описан.


Глава 8
Древнерусский проект

Когда в марте 1845 года умерла С.В. Строгонова, ее дочь Наталья, жена Сергея Григорьевича, вступила в права наследования согласно акту о нераздельном имении, составленном ее отцом в 1817 году. Возникла забавная, но не уникальная юридическая ситуация: муж жил в доме, принадлежащем жене. Ее подтверждением является конверт письма, посланного, судя по печати, кем-то из Строгоновых, 10 мая 1860 года, из Веретеи (одно село с таким названием располагается в Ярославской губернии, другое — в Смоленской).

Послание адресовано «Его сиятельству господину генерал-адъютанту генералу от кавалерии члену Государственного совета графу Сергию Григорьевичу Строгонову». Курьезом являются самые нижние строки: «В Санкт-Петербурге в доме Графини Натальи Павловны Строгоновой по Невскому проспекту у Полицейского моста». Согласно акта о нераздельном имении жена господина графа являлась владелицей нераздельного имения и входившего в него дома. Хотя Сергей Григорьевич добился указа о собственном управлении, конверт доказывает, что собственницей дома оставалась Наталья Павловна.

В данном случае фактически всеми делами управлял муж и, страдая в силу характера от странного положения дел, добился указа императора Николая I, согласно которому, передав несколько ранее в ведение государства Рисовальную школу, Сергей Григорьевич пожелал потратить излишки средств на иной проект, описания которого не сохранилось.

Можно предположить на основе поступков Строгонова, что суть его составляло возрождение иконописной традиции. Прежде всего, Сергей Григорьевич решил вернуть себе хотя бы часть тех из 1350 сольвычегодских икон, которые в 1822 году, после пожара, покинули Благовещенский собор. В 1826 году в беспоповском скиту Николая Папулина Строгонов видел некоторые из них, но не имел тогда возможности их заполучить. В 1840-х годах в Москве насчитывалось уже более ста частных иконных собраний, где находились произведения строгоновской школы. Они высоко ценились. Д.А. Ровинский в «Обозрении иконописания в России до конца XVII века», изданном в 1846 году, восторгался строгоновскими иконами, считая их высшим достижением русского искусства за все века его существования.



Конверт письма С.Г. Строгонову, найденный на чердаке невского дома в конце 1980-х годов


Именно тогда Строгонову, благодаря дружбе с московским митрополитом Филаретом, представился случай заполучить родовые шедевры и себе. Ф.И. Буслаев писал в своих воспоминаниях: «В царствование императора Николая Павловича строго преследовались раскольники. Между прочим, дано было приказание полицейским чинам отобрать раскольничьи иконы из молелен в их домах и скитах, а потом как запрещенный товар доставлять в назначенные на этот предмет склады. Граф узнал, что в сарае одного из московских монастырей свален целый обоз этой конфискованной контрабанды, и отправился к митрополиту Филарету с просьбой, чтобы он разрешил ему отобрать из этого склада, что окажется пригодным для его собрания старинных икон. Филарет удивился, какой может быть прок в этом хламе, который он уже обрек на дрова и подтопку монахам того монастыря, но соблаговолил уступить просьбе графа и позволил ему распоряжаться в монастырском сарае сколько угодно».[109]


В 1846 году по Высочайшему повелению уничтожили молельные при раскольничьей богадельне купца H.A. Папулина. В октябре того же года иконы оттуда поступили в кладовые Ипатьевского монастыря в Костроме. В марте 1847 года граф Сергей Григорьевич обратился к обер-прокурору Святейшего синода Филарету с просьбой о передаче ему конфискованного собрания «как памятников христианского благочиния его предков». Согласно воле императора, 231 икону передали в полное распоряжение графа. 22 декабря его поверенный их получил и переслал в ящиках в Москву. Таким образом, во владении Строгонова оказались иконы местного и пядничного рядов иконостаса Благовещенского собора в Сольвычегодске.

Казалось, это было только коллекционирование, но Сергей Григорьевич хотел устроить в пермском имении среди поселений, принадлежащих расколу, два храма, где появление старинных образов имело бы сильное влияние. Немедленно после вступления в права майората граф запретил пользоваться «новыми иконами». Он писал: «.. Дано было от меня общее приказание переменить существующую живопись и стараться заменить худо сделанные образа писанными в совершенно старинном вкусе».[110] Существует и более твердое указание на этот счет: «Пока я и Наталья Павловна будем живы — не ставить иконы в иконостасах, ни церквях образов академического письма… держаться старого древнего иконописания».[111]

В 1851 году С.Г. Строгонов, уже обладавший собранием икон, сам отправился в далекое Ильинское. Это был первый за сто лет вояж представителя семейства в свои владения. Находясь в вотчине, граф оставил для передачи Л. Дощенникову рисунок иконостаса для Добрянской церкви, построенной годом раньше С.И. Туневым, прежним помощником П.С. Садовникова в Марьине.

Дозволение на строительство первого деревянного храма в заводском поселке выдал Варфоломей, епископ Вятский и Пермский. Его грамота была послана управителю Федору Ваулину в июне 1768 года. Освящение храма, точнее придела Николая Чудотворца, состоялось 12 января 1769 года, а полностью церковь достроили только в 1778 году, после возвращения Добрянки во владение графу A.C. Строгонову из 6-летней аренды у Лазаревых. В 1831 году, при графине С.В. Строгоновой, храм сгорел. По сведениям П.И. Сюзева, пожар начался «в последний день масленицы в 9 часов вечера». В тот день «после вечерни, сторож запер церковь и ушел домой, а поэтому когда заметили пожар, то не только попасть в церковь, чтоб тушить огонь и спасать утварь, но и на колокольню попасть не было возможности, чтобы ударить тревогу». Положение усугубилось тем, что в помещении под храмом хранились различные канцелярские (да и не только) принадлежности: писчая бумага, краски, свечи, масло, сало, холст, сукно и проч. Спасти церковь в таких условиях и при недостаточных средствах пожаротушения было невозможно. Она сгорела до основания вместе со всем имуществом.

Ровно через год после этой трагедии, 1 марта 1832 года, в Добрянку пришло разрешение из Пермской духовной консистории на строительство нового, на этот раз каменного храма: «С тем, дабы оно производилось без всякого отступления [от] плана и (…) под надзором Архитектора или другого опытного и свидетельствованного в Архитектурном искусстве человека, который бы и грунт земли под церковное здание избрал самый прочный». Таким человеком стал известный строгановский специалист в области заводского строительства архитектор С.И. Тунев. Он являлся приверженцем лаконичных форм в архитектуре и спроектировал храм достаточно аскетичный, без архитектурных излишеств, в стиле позднего классицизма.

Но само церковное здание к моменту смерти «матушки графини» было построено лишь «немногим повыше окон».



Центральная часть Добрянки с храмом во имя Рождества Пресвятой Богородицы


В общей сложности стройка растянулась на 20 лет. «Вашему Сиятельству имею счастье покорнейше донести: каменный храм, основанный в Добрянском заводе во имя Рождества Пресвятой Богородицы, в нынешнем 1852 году по соизволению Вашего Сиятельства постройкою совершенно закончен и украшен всем в подобающем боголепии», — сообщал в Петербург в письме от 8 октября 1852 года управляющий Пермским нераздельным имением В.А. Волегов. Чин освящения состоялся 25 сентября и его приурочили к 100-летию основания Добрянского завода, к именинам заводовладельца и дню Ангела «Ея Сиятельства графини Натальи Павловны». По традиции в такой «радостный по духовному торжеству» день всем мастеровым завода преподносилось бесплатное угощение.

Годом ранее, в 1851 году, по распоряжению графа Сергея Григорьевича в Добрянку выслали ценные «фамильные» иконы, в том числе образа Преображения Господня и Божией Матери. Ценнейшим подарком стало Евангелие 1606 года издания. Как писал Василий Волегов, «иконостас нового Добрянского храма, устроенный по предначертанию Вашего Сиятельства, своею простотой и особенно святыми иконами, Вашим Сиятельством из Москвы присланными, глубоко поразил чувством благоговения весь народ в многочисленности собравшийся в Добрянке к дню освящения храма». Строением иконостаса занимался Дощенников, которому было предложено искать старые образцы и дать владельцу в том полный отчет. Художник сделал подробное описание «старинных икон, замечательных по древности и хорошему письму» в старинных городах и заводах Пермской губернии.

По итогам его работы Волегов отправил рапорт: «В прошедшем сентябре месяце, при отбытии из с. Ильинского, Ваше Сиятельство изволили выдать мне рисунок иконостаса, назначенного для новой Добрянской церкви, с приказанием в особой записке, чтобы он прислал в Москву к Вашему Сиятельству, подробное описание икон, которые Ваше Сиятельство предполагаете заказать ему для двух верхних рядов и царских дверей. В этом описании Дощенников должен был объяснить: из каких церквей он возьмет для руководства образцы для означенных икон и в каком положении будут изображения святых.



„Игра в шахматы“ — пример творчества И. Дощенникова


В первом ряду в верху назначаются пророки, а во втором апостолы. Над царскими вратами — большой образ Коронования Божией Матери, а над ним — Господа Вседержителя. Немедленно по возвращении моем из Ильинска в Усолье, копия с записки и рисунок Вашего Сиятельства переданы Дощенникову при моем предписании. Дощенников, во исполнение такового соизволения Вашего Сиятельства, сделал несколько поездок в разные места, где есть старинные церкви и где предполагал он найти иконы старинного письма.

Собрав таким образом необходимые сведения, Дощенников составил и подал мне на сих днях представляемое при сем описание виденных им старинных икон, замечательных по древности и хорошему письму, могущих быть образцами для приготовления икон в новый иконостас Добрянской церкви. При чем Дощенников на словах объяснил, что иконы Коронование Божьей Матери старинного письма, отыскать еще не успел, и потому считает нужным съездить для того в город Чердынь и в другие места. А потом, когда последует от Вашего Сиятельства решительное повеление о том, какие именно иконы должно будет готовить для Добрянской церкви, признает нужным побывать в Добрянском заводе и самому смерить, сколь возможно вернее, все места, назначенные для икон и по ним заготовить доски из хорошего и сухого дерева.



Запечатленный С.М. Прокудиным-Горским Кыновский завод показывает пример устройства строгоновского производства


Дощенников говорил мне еще, что виденные Вашим Сиятельством в бытность в Усолье две иконы, скопированные им с древних: Святые Софии Премудрости Божией и Смоленские Божия Матери им кончены еще в прошедшем октябре и до сих пор остаются у него потому что ни он, ни управляющий… не имеют приказания Вашего Сиятельства о назначении им места.13 февраля 1851 Усолье».[112]

В «Описании икон, замечательных по древности и хорошему письму, находящихся в разных церквах Соликамского уезда, могущих быть образцами для приготовления икон в новый иконостас Добрянской церкви», говорится, что художник нашел в Веретейской церкви из села Орла-городка иконы Св. Евангелистов кисти Максимова, его же образа «Иверской Божией Матери» и «Спасителя Нерукотворенного», писанные по обещанию Анны Иоанновны и ее сына Григория Дмитриевича Строгонова около 1675 года, и образ «Господа Вседержителя» его же работы. В селе Ятвинском в Николаевской церкви найдены два больших образа «Пресвятые Богородицы о Тебе радуется» и «Святой Живоначальной Троицы» вложения М.Я. Строгонова, его жены Марии и детей Ивана и Максима Максимовичей.

Известно предписание Сергея Григорьевича от 1852 года главной конторе Ильинского заменить все старые иконостасы на новые, потому что «большая часть иконостасов в церквях нераздельного имения не соответствует назначению и потеряло характер, издавна принятый православною церковью».[113] Надо думать, что иконы, полученные Строгоновым в 1847 году, попали в храмы, ибо в собственном доме он оставил незначительное количество. После смерти Натальи Павловны часть икон была пожертвована в ОПХ и Духовную семинарию.

И после смерти графини Софьи Владимировны граф С.Г. Строгонов не озаботился строительством собственного дома, который, в соответствии с его идеалами, наверное, мог быть сравним с домом Боде-Колычева в Лукине. Чисто теоретически возрождения мог ожидать дом в Сольвычегодске, к сожалению, — слишком далекий от центральной России. В 1840-е годы Строгонов считал более важным делом восстановление благочестия старых и устройство новых храмов в вотчине.


Глава 9
Сановный скиталец

Сын дипломата, который легко расстался с родовым гнездом, и ревностный служака впоследствии, до последних минут жизни граф Сергей Григорьевич был всегда готов к перемене места жительства. Апартаменты его, по крайней мере, те, о которых мы знаем, если и не были «походной палаткой», отличались крайней строгостью и простотой. Обвенчавшись в Москве, Строгонов и в зрелые годы тяготел к древней столице. С другой стороны, хотя его Рисовальная школа работала там с 1826 года, у меня нет уверенности в том, что граф поселился в Москве ранее 1835 года, когда его назначили куратором университета. Император Николай I ценил испытанных в боях военных, и два раза Сергей Григорьевич получал важные посты в Риге и Минске, проводя там по 1–2 годам.

Как уже сообщалось, в 1835 году С.Г. Строгонова назначили куратором университета. Поселился он на Знаменке. Потом, уже после грандиозного путешествия в Италию, семья перебралась в дом Паниных на углу Никитской и Шереметевского переулка (впоследствии здание по наследству перешло во владение князя Н.П. Мещерского, попечителя московского учебного округа). До конца николаевского правления лето Строгоновы проводили в Кунцеве — на юго-запад от Москвы. Это было хорошее место для археолога, ибо оно — древнее. К тому же, здесь, в Кунцеве, жил И.Е. Забелин, ему Строгонов впоследствии нашел место младшего члена в Императорской археологической комиссии и поручил столь успешную раскопку скифских курганов.

Именно в старой столице граф составил коллекцию икон XVI–XVII веков, о которой говорилось выше. В конце 1850-х годах реликвии прибыли в Петербург и были размещены на третьем этаже северного корпуса дома на Невском, дату вселения туда Строгонов как будто намеренно оттягивал. И даже поселившись у Полицейского моста, «он стоял там на одной ноге». В 1859 году Сергей Григорьевич назначается воспитателем великого князя Николая Александровича, сына императора Александра II. Только тогда граф, которому уже была за шестьдесят, окончательно определился с местожительством, оказавшись в столице и в доме на Невском, где он теперь проведет почти четверть века и там скончается. Создавая собственный мир в доме предков, граф поступил оригинально: из трех проходных комнат, позволявших, минуя анфиладу, попадать в Картинную галерею, он предусмотрел два кабинета — Большой и Малый. К ним была присоединена гостиная, так называемая Арабесковая галерея.

Не имея собственного архитектора (после смерти графини Софьи Владимировны в 1845 году он уволил П.С. Садовникова), граф, как мне представляется, удовлетворился работой того же мастера, который занимался гораздо более роскошными интерьерами невестки. На мой взгляд, автору интерьера Большой гостиной следует приписать и создание интерьеров Большого и Малого кабинетов графа С.Г. Строгонова. Малый исполнял, вероятно, роль секретарской комнаты. Этот же зодчий отделал оригинальную гостиную между салоном Гюбера Робера и Минеральным кабинетом, которую теперь принято называть Арабесковой галереей.



А.К. Саврасов изобразил древнее городище в Кунцево, именовавшееся чертовым местом


Стены «комнаты гротесков», все архитектурное убранство которой сводилось к каминам, карнизам и паркету фабрики Мансбаха, практически полностью покрыты живописными копиями фресок Рафаэля, которыми многие увлекались в XVIII веке (в том числе и граф A.C. Строгонов). Он продал украшенные гротесками пилястры великой княгине Марии Федоровне, супруге великого князя Павла Петровича, и они были использованы в Пилястровом кабинете. В результате возникла легенда о том, что панно хранились в доме на Невском со времен графа-президента Академии художеств и впоследствии были смонтированы для завершения ансамбля Кабинета наподобие кабинета Екатериной Великой в Зимнем дворце. Более того, автором панно называется тот же X. Унтербергер. Доказательств тому нет. А вот факт интереса графа Сергея Григорьевича к подобной живописи подтверждается его письмом Ф.И. Буслаеву в 1843 году: «Третьего [дня] был я в Академии художеств и наслаждался приобретенными копиями ватиканских фресок. Стоит из-за одного этого приехать в Петербург».[114]

В 1859 году Строгонов назначается президентом вновь созданной Императорской археологической комиссии, для ее заседаний он предоставил две комнаты в доме на Невском. Трудно было найти в России человека более увлеченного раскопками. К тому же Сергей Григорьевич обладал первой в мире коллекцией позднеантичных и восточных средневековых серебряных сосудов, состоявшей из 29 предметов, которые хранились в витринах Картинной галереи. Ядро составили иранские чаши, изготовленные при династии Сасанидов (III–VII вв.). Серебряные изделия, попавшие к собирателям, были найдены в кладах, скрытых в густых прикамских лесах с VI по XIV века местными финно-угорскими охотниками на пушных зверей. Серебро и сталь привозили к ним среднеазиатские и, может быть, иранские купцы, а с X века — торговцы из Волжской Булгарии в обмен на меха. Охотники клали на серебряные блюда жертвенное мясо или использовали их как «лица» языческих идолов. Древнерусские князья брали дань с народов Прикамья этим привозным серебром.



Кабинет графа Сергея Григорьевича в доме на Невском проспекте являлся местом хранения самых дорогих картин и вещей, а также нумизматической коллекции


С.Г. Строгонов писал управляющему Ф.А. Волегову: «Так как батюшка мой совсем не занимается археологией и потому не имеет в таких вещах никакой нужды, я же — страстный охотник, то прошу Вас на будущее время извещать прямо меня о всех подобных находках, и не только о серебряных, но и о медных вещах, в особенности с изображением „чудских богов“: ибо и медные вещи, смотря по значению их, могут быть мною ценимы не ниже серебряных. Также прошу Вас уведомлять о нахождении старинных вещей и присылать рисунки оных даже в таких случаях, если такие вещи будут открыты не в имении батюшки, а в других соседственных местах и посторонними людьми, от коих я мог бы оные приобретать».[115] В 1864 году коллекция Волегова перешла к А.Е. Теплоухову, который докладывал 14 июля 1868 года Строгонову: «На левом берегу речки Ломоватовки, на старой пашне найден при пахании небольшой медный сосуд изящной работы <…> на дне которого 4 серебряные старинные монеты. С этих вещей я имею честь представить Вашему Сиятельству рисунок».[116] В 1878 году был найден знаменитый «Калгановский клад». И.В. Плотников, житель деревни Мальцево, во время пахоты нашел согдийский (Согд (Согдиана) — историческая область в Средней Азии, в бассейне рек Зеравшан и Кашкадарья, один из древних центров цивилизации. В середине I тысячелетия до н. э. территория одноименного государства) кувшин с изображением крылатого верблюда X века, пять блюд (три византийских 613–630 годов, два сасанидских VII века) и 10 шейных гривен. Церковный староста Кувинской церкви считал, что клад является собственностью общины и предполагал использовать 19 фунтов серебра для изготовления окладов икон. Однако Сергей Григорьевич купил найденные вещи для своей коллекции за 600 рублей. Среди них было блюдо со сценой царской охоты на тигра.



Арабесковая гостиная — так в настоящее время именуется зал, примыкающий к Большому кабинету графа Сергея Григорьевича, декорированной копиями гротесков одного из ватиканских коридоров


Большой кабинет описал Ф.И. Буслаев: «Это была очень длинная комната с окнами только по одну сторону; промежутки между окнами и вся противоположная стена заняты шкафами в рост человека с книгами на полках и с разными редкостями в выдвижных ящиках. Тут же находилась и драгоценная коллекция греческих, римских и византийских монет, золотых и серебряных, а частию и медных, наиболее редкостных… На шкафах стояли разные художественные предметы из металла и мрамора. По стенам над шкапами и в других местах были развешаны картины старинной итальянской и голландской живописи, преимущественно XV века».[117] Фотография Дж. Бианки 1865 года показывает, что здесь находились полотна русских мастеров — Василия Шебуева и Александра Иванова. Впоследствии, как свидетельствует картина А. Колюччи, на восточной стене их заменили портреты предков кисти Ж.-Л. Монье. Северная стена, против окон, была отдана большим фотографиям, в частности «Виду Римского форума». Под ними и на шкафах стояли многочисленные статуэтки. Центральное место отводилось самой известной из них «Аполлону Боэдемосу» (это изделие немецкие ученые разоблачили как подделку XIX в.), но это отдельная увлекательная история.

На оборотной стороне картины «Игрок в мяч», на подрамнике, сохранилась бумажная наклейка с итальянским текстом: «Портрет знаменитого игрока в мяч Доменико Марини, названного Массимо (величайший), написанный русским Карлом Брюлловым во время его пребывания в Риме в год 1829. Художник подарил его Массимо, который сохранял его дома, сначала в Сачиле, затем в Тревизо, вплоть до сентября 1835 года. В каковое время пишущий это Микеланжело Гвиланди из Болоньи купил его у самого Марини, при посредстве своего друга и соотечественника Людовика Липпарини из Венеции. Выше названный портрет прибыл в Болонью 28 мая 1836 года… выпущен из таможни 30 июня того же года».

Архитектура интерьера выглядела крайне просто: никакого украшения потолка, скромная бронзовая люстра на четыре лампы, простейший карниз, стены оклеенные тканью Невской бумагопрядильной мануфактуры и покрашенные в модный тогда темно-вишневый цвет, над окнами — золоченые карнизы простого рисунка с драпировками под цвет стен. Единственным украшением был невысокий камин серо-фиолетового коргонского порфира, сделанный на Колыванской шлифовальной фабрике, пожалованный С.Г. Строгонову в сентябре 1862 года и поставленный на южной стене между окнами. Позже для него изготовили герб графа из флорентийской мозаики.

Надо полагать, что 1862 год может быть принят за примерную дату окончания отделки всех новых апартаментов этого времени, запечатленных в альбоме Дж. Бианки по заказу графа П.С. Строгонова, то есть на парадном этаже трех апартаментов графа Сергея Григорьевича и трех комнат графини Татьяны Дмитриевны. Сопоставление деталей, в частности элементов карниза Большой гостиной и Большого кабинета графа, как будто бы указывают на одну руку, то есть М.А. Макарова, как я предположил выше. Впрочем, у Строгоновых работали и другие мастера. Так, в 1863 году их средний дом, сооруженный П.С. Садовниковым, надстроил архитектор К. Лоренцен для устройства ателье фотографа Андрея (Генриха) Ивановича Деньера (1820–1892), о чем будет подробно рассказано в следующей главе.

Северо-восточная часть Строгоновского дома стала своего рода штаб-квартирой «монархического лагеря» весной 1881 года, когда после убийства императора Александра II страна находилась на перепутье, выбирая между медленным движением к парламентаризму, к которому склонялся покойный император, и укреплением монархизма, в сторону которого его направляли граф Сергей Григорьевич и его высокопоставленный ученик К.П. Победоносцев. Сюда же приходил князь В.П. Мещерский, также имевший репутацию противника реформ. Сведения о событиях тех месяцев без упоминания, впрочем, залов, записал С.А. Строгонов, внук археолога, который всецело разделял мнение деда. Много лет спустя он получил своеобразное подтверждение своей правоты непосредственно в доме на Невском.

Суровый человек, вояка до мозга костей, отягощенный семейными проблемами (лишь часть их была обозначена выше), которые только усугубляли его суровость, — таковым выглядит граф Сергей Григорьевич во второй половине своей долгой жизни. Не разделявший или почти не разделявший художественных увлечений предков, он не пожалел средств для апартаментов жены сына, но для себя ограничился едва ли не спартанскими условиями жизни, как будто создав плацдарм на вражеской территории. Недальновидное и смиренное принятие положения своей ветви как второстепенной, уступающей богатым и знатным графам Строгоновым (которое остается на совести барона и лишь впоследствии графа Григория Александровича) повлекло соответствующее воспитание Сергея Григорьевича — он не получил хорошего образования и не сформировал широкого кругозора. И хотя при женитьбе он приобрел титул графа, ни он, ни его отец так и не поднялись по сути на следующую иерархическую ступень.


Глава 10
Деньер и Буре

Два доходных дома Строгоновых — средний (Невский пр., 19, приобретен в 1821 г.) и малый (№ 23, 1838 г.) дали приют нескольким торговым «брендам», они, в свою очередь, принесли дополнительную известность своим арендодателям.

По мнению знатоков, из всех фотографов-портретистов России второй половины XIX века именно Генрих Деньер, получивший приют в среднем Строгоновском доме, более других в своих работах приблизился к Искусству. Между прочим он учился в Академии художеств, окончил ее в 1849 году с дипломом живописца. Очень скоро увлечение Г. Деньера новой техникой привело к тому, что в 1851 году в Петербургском Пассаже открылось «Дагерротипное заведение художника Деньера». Впрочем, название было не совсем точным, ибо непосредственно дагерротипией Генрих занимался мало. Он быстро освоил процесс мокроколлодионной фотографии.

На долю Деньера выпало решение очень трудной задачи — добиться признания светописи в кругу самых, казалось, непримиримых противников новоявленной соперницы классических искусств — своих товарищей и недавних учителей. Профессора Академии художеств резко отзывались о фотографии и не признавали ее даже в качестве подспорья для живописцев. Академик Ф.А. Бруни, например, отказывался даже позировать фотографам. Однако во многом именно благодаря усилиям Деньера отношение к новому искусству с годами стало меняться к лучшему, его ателье стали посещать живописцы и графики.

В методе дагеротипии использовалось серебро, которое относилось к числу дорогих металлов. К тому же время экспонирования было слишком продолжительным. В 1851 году англичанин Фредерик Скотт Арчер придумал покрывать стеклянные фотопластинки вначале коллодионной эмульсией, а затем — азотнокислым серебром. В результате оказалось возможным снимать подвижные объекты (сократив время экспозиции до нескольких секунд), а негатив стал «схватывать» больше деталей. Хотя пластинки нужно было обрабатывать в мокром состоянии и снимать вне лаборатории оказалось невозможно, открытие Арчера значительно удешевило процесс фотопечати, впервые сделав фотографирование широко доступным.

В 1863 году Генрих (Андрей) Деньер обосновался на адресу Невский пр., 19. Под карнизом дома со временем появилась вывеска на русском и французском языках «Г. Деньеръ. Фотографъ Их Императорских Величеств». Выше нее и над боковыми частями фасада среднего Строгоновского дома, который сменил классицистические «одежды» на историзм, Лоренцен устроил полуэтажи. Именно между ними расположился павильон Г. Деньера. Возможно, некоторое содействие появлению фотографа в строгоновских владениях оказал граф П.С. Строгонов, он принадлежал к еще немногочисленному в тот момент кругу аристократов-поклонников нового вида искусства (правда, правомочность такого определения еще предстояло доказать). В 1840-е годы граф заказал свой и жены портреты, исполненные в новой технике. В дальнейшем П.С. Строгонов весьма сблизился с другим фотомастером, выходцем из Швейцарии Джованни Бианки.



И. Крамской. Живописный портрет А.И. Деньера


Вероятно, дела Деньера в строгоновском доме шли успешно, ибо в следующем 1864 году тот же К. Лоренцен над боковыми помещениями 4-го полуэтажа возвел дополнительные павильоны. Существовало, правда, одно условие. Власти предписывали уничтожить надстройки и застройку 4-го этажа дома Строгоновых в случае ликвидации фотографического заведения. Кстати, Лоренцен работал и в доме светлейшей княгини Е.П. Салтыковой на Дворцовой набережной.

Павильоны бывшего ателье Деньера сохранялись до середины прошлого века. Давнее предписание власти относительно дома № 19 оказалось исполненным в 1951 году, когда бывший средний Строгоновский дом архитектор Г.И. Иванов перестроил в четырехэтажное здание с псевдоклассицистическим фасадом.

В 1865 году Деньер издал двенадцать «Альбомов фотографических портретов». Подписка принималась «в С.-Петербурге в фотографии Деньера, что на Невском проспекте, в доме графини Строгановой, против Большой Конюшенной».

В чем был секрет успеха? Очевидно, что преимуществом Генриха Деньера были, полученные в Академии знания и безупречный вкус. Надо сказать, что он не терпел грубой ретуши, применявшейся в других ателье, а поручал ретуширование художникам, в том числе знаменитому в будущем живописцу-портретисту И.Н. Крамскому, тот нашел заказы и в соседнем большом доме Строгоновых, копируя старинные картины для графа Сергея Григорьевича.

Деньер один из первых в России занялся репродукционированием живописных картин. Не исключено, что он сам как художник разбирался в современных направлениях в живописи. Ведь именно в эту пору, в 1863 году, группа выпускников, которым отказали в выборе свободной темы для конкурсной работы, покинула Академию художеств и во главе с И. Крамским объединилась в «Петербургскую артель художников». Молодая русская светопись развивалась рядом с передовой реалистической живописью.

Ценя А. Деньера как портретиста, некоторые живописцы пользовались его снимками. Широко известен был фотопортрет Тараса Шевченко в шубе с меховыми отворотами и в барашковой шапке работы А. Деньера. Именно с него И. Крамской написал живописное изображение для галереи П.М. Третьякова. Некоторые другие работы этого художника явно отражали влияние фотографий, в частности портрет Ф.А. Васильева, про которого уже много говорилось выше. С другой стороны, по мнению специалистов, в фотопортрете И. Крамского Деньер достиг большего сходства, чем иные живописцы, писавшие Ивана Николаевича, момент рассказать про которого уже наступил.



Вероятно, на этом портрете работы К. Маковского (1865 г.) изображен граф Н.С. Строгонов


Начну с того, что часть Сиверской — знаменитого дачного места в окрестностях Петербурга, южнее вокзала за Оредежем, носит название Строгонова моста. Ведет туда Крамское шоссе. Как уже говорилось, Иван Николаевич начинал работать у Деньера. Художники вносили оживление в работу фотографических мастерских: обсуждали формы композиции, вспоминая при этом опыт живописных портретов, интересовались поисками освещения при съемке. Имел место и обратный процесс. Так, занимаясь ретушью, И. Крамской близко познакомился с возможностями передачи светотенью формы лица, тканей, костюмов, деталей обстановки. В скором времени он копировал полотна в Картинной галерее главного Строгоновского дома, а затем начал собственную творческую деятельность как живописец. Последние (и очень сложные) годы жизни и творчества живописца связаны с прекрасными местами на Оредеже.

Здесь у Строгонова моста он построил себе дачу и мастерскую, где его навещали коллеги-живописцы, члены Общества художников-передвижников: В.И. Суриков, И.Е. Репин, В.Д. Поленов, H.A. Ярошенко и многие другие. И.Н. Крамской любил сиверскую природу, лично участвовал в посадке деревьев. Живя в Сиверской, Крамской продолжал писать, главным образом, портреты русских деятелей литературы и искусства, друзей и близких ему людей. Заслуживают большого внимания акварель «Сиверская. Река Оредеж», живописный этюд «Сиверская» (оба 1883 г.), неоконченная картина «Выздоравливающая», где на фоне террасы и сада изображены жена и дочь художника.

Мост через реку Оредеж всегда был важен для Сиверской, ибо через него проходит шоссейная дорога, связывающая станцию Сиверская с населенными пунктами, расположенными юго-восточнее поселка и, в частности, с имением (впоследствием поселком) Дружная Горка. Своим названием имение обязано владельцу усадьбы «Орлино» графу Николаю Сергеевичу Строгонову. Младший сын графа Сергия Григорьевича, камер-юнкер, надворный советник, чиновник по особым поручениям при Министерстве внутренних дел и, наконец, действительный статский советник в должности шталмейстера Высочайшего двора жил в Петербурге в собственном доме на Моховой улице, 36.

Довольно рано, в возрасте тридцати лет, умерла его жена Софья Илларионовна, урожденная княжна Васильчикова (1841–1871), дочь генерал-лейтенанта, Киевского, Волынского и Подольского генерал-губернатора князя И.И. Васильчикова (1805–1862) и внучка Иллариона Васильевича (1776–1847), владельца имения Выбити в Новгородской губернии, оно еще будет упоминаться. Детей в этом браке не было. И.В. Васильчиков владел также имением Орлино на берегу одноименного озера, купленное им после смерти A.C. Протасовой (1745–1826), знаменитой камер-фрейлины Екатерины II. В 1862 году имение перешло в совместное владение к Софье Илларионовне, ее сестре княжне Вере Илларионовне, в замужестве Мейендорф, и к брату Сергею Илларионовичу.



Церковь села Орлино


В конце 1860-х годов граф Николай Сергеевич организовал в Орлино школу.

В 1871 году после кончины жены Николая Сергеевича становится единоличным владельцем имения, посвятив оставшиеся годы жизни благотворительности. Для постройки дома и служб граф пригласил архитектора Е.Ф. Гросса. Работы, очевидно, завершились к 1873 году, когда, по примеру брата Павла, Николай пригласил фотографа все зафиксировать. Станция прошедшей неподалеку (в трех с половиной километрах) железной дороги на Варшаву получила название «Строганово». Когда во время смертельной болезни графа Сергея Григорьевича весной 1882 года наступило кратковременное облегчение, считалось допустимым отвести его в имение сына, под которым, вероятно, имелось в виду Орлино.

Название «Строганов мост» впервые упоминается в документах в 1880 году в связи с возведением (заменой) очередного моста через Оредеж. Оплату за работу артелей плотников Дмитрия Моисеева и Архипа Иванова произвел граф Н.С. Строгонов. Таким образом, вслед за Одессой (о ней речь пойдет ниже) в Петербургской губернии появилась переправа, названная в честь солепромышленников. Вскоре после того как крестьяне соседней деревни Большево возвели здесь множество дач, появился отдельный дачный район Сиверской под названием «Строганов мост». Непосредственно у самой переправы, на живописном правом берегу Оредежа, располагалась усадьба И.Н. Крамского. Господский дом, где впоследствии находилась школа, сгорел при пожаре в 1944 году.



«Строгонов мост» через Оредеж


Малый дом Строгоновых стал составной частью усадьбы в 1838 году. После перестройки дома тем же П.С. Садовниковым едва ли не первым арендатором в 1839 году стал часовой салон «Павелъ Буре», оставшийся по адресу Невский пр., 23, навсегда. Не исключено, что с протекцией его владельцу Павлу Эдуарду (Павлу Карловичу) способствовала будущая родственница — великая княгиня Мария Николаевна. По ходатайству ее сыновей, герцогов Лейхтенбергских — их Императорских Высочеств князей Евгения и Сергея Максимилиановичей — в 1876 году Павлу Леопольду Буре присвоили звание потомственного почетного гражданина «за добросовестное и усердное, с сохранением казенного интереса исполнение с 1839 года принятых обязательств по Двору в Бозе почивающей великой княгини Марии Николаевны и по Сергиевской даче». В 1880 году часовщик стал оценщиком при Кабинете императора, что дало право на размещение государственного герба на витрине. В 1899 году фирма удостоилась звания Поставщика Императорского двора.



Фотоателье Г. Деньера в среднем Строгоновском доме



Проект К. Лоренцена по устройству ателье Деньера в среднем Строгоновском доме. Вариант 1863 г.


Поставщиком двора была также табачная фирма «Саатчи и Мангуби», основанная в 1868 году, она имела производство на 4-й Рождественской улице и впоследствии обзавелась магазином на первом этаже среднего Строгоновского дома. Купец Бабакай Бабович Саатчи (1832–?) вел совместное дело с Давидом Бераховичем Мангуби (1841–1900), по национальности караимом, всего два года. Но фирма просуществовала еще около тридцати лет, и Мангуби сохранил в названии и фамилию своего компаньона.



Малый дом Строгоновых. Невский пр., 23


В 1895 году в Петербурге она получила звание поставщика Двора Его Императорского Величества. В 1898 году хозяин фирмы учредил Товарищество (тогда же Высочайше утвержденное) с основным капиталом в один миллион рублей. На фабрике к тому времени работали около тысячи человек. Саатчи и Мангуби одними из первых стали размещать рекламу под потолками конки — изображение усатого турка, курящего самые популярные папиросы фирмы: «Султан» и «Люкс № 87». В 1913 году предприятие приобрела фирма «А.Н. Богданов и Ко».

В 1905 году здание было значительно увеличено стараниями архитектора Д. Шагина. Его надстроили вровень с магазином Мертенса, возведенного М. Лялевичем, который тонко прочувствовал градостроительную ситуацию. Он вывел ордер своего здания на один уровень с главным домом Строгоновых, а верхний этаж трактовал как надстройку. У Шагина получился безордерный фасад вровень с Мертенсом. Соседство с меньшим по высоте домом причта Казанского собора позволило устроить брандмауэр, благодаря чрезвычайной выгодности своего положения он вошел в историю рекламного дела. Над ним в 1912 году установили первую в Петербурге электрическую световую рекламу, ее экран составляли 1760 ламп по 10 ватт каждая.

Революция 1917 года изгнала фирму из России, но ее имя сохранилось при учреждении «Государственной фабрики часов П. Буре». Однако главные производственные мощности остались в Швейцарии. Для того чтобы часы были узнаваемы потребителями во всем мире, логотип изменили с кириллицы на латиницу — «Paul Buhre». В 2004 году марка вернулась в Россию усилиями «Торгового дома по возрождению традиций часовщика Павла Карловича Буре». Все это время часовая мастерская находилась по прежнему адресу. Ее название сохранялось и употреблялось жителями города, а вот о принадлежности дома Строгоновым все забыли.


Глава 11
Роман на Исаакиевской площади

Граф Александр Григорьевич едва ли был счастлив в семейной жизни, хотя имел несколько детей.

Григорий, один из его сыновей, стал знаменит благодаря роману с великой княгиней Марией Николаевной, старшей дочерью императора Николая I. Поверенная в личные тайны дочери государя, фрейлина А.Ф. Тютчева писала: «… Не без неприятного изумления можно было открыть в ней, наряду с блестящим умом и чрезвычайным художественным вкусом, глупый и вульгарный цинизм. Мне кажется, однако, что, несмотря на сплетни, которые она вызывала, цинизм ее скорее проявлялся в словах и манерах, чем в поведении. Доказательством служит настойчивость, с которой она стремилась урегулировать браком свои отношения к графу Строгонову, с которым она тайно повенчалась тотчас после смерти герцога Максимилиана Лейхтенбергского».[118]

Первый супруг великой княгини скончался в ноябре 1852 года в возрасте 45 лет. Спустя два года она заключила тайный брак с 30-летним адъютантом военного министра, графом Григорием Строгоновым. Начало романа относится, вероятно, к концу 1840-х годов. Позднее придворные сплетники уверяли, что князь Георгий Максимилианович Романовский, 6-й герцог Лейхтенбергский, родившийся в феврале 1852 года, поразительно походил на Григория Строгонова.

Помолвка 24-летней дочери российского монарха и сына Евгения Богарне относится к 1838 году. В июле 1839 года они поженились.

Спустя три года для молодых построили летнюю резиденцию Сергиевку, расположенную между Петергофом и Ораниенбаумом. Это была созданная архитектором Андреем Штакеншнейдером псевдоэллинистическая вилла, первым ее повторением на приневской земле стала Строгоновская дача. В 1845 году тот же зодчий закончил перестройку бывшей школы прапорщиков на Исаакиевской площади в самый представительный великокняжеский (Мариинский) дворец Санкт-Петербурга.

Наиболее известной частью интерьера дворца, слишком громоздкого для частного владения, является Ротонда, увенчанная 17-метровым световым куполом. К этому грандиозному залу примыкала не менее эффектная Квадратная, или Помпейская, зала, также освещавшаяся дневным светом.



Мариинский дворец


Три пары дверей вели оттуда в Зимний сад, имевший три уровня. На нижнем располагался Фонтан слез высотой 8 метров. К востоку от Квадратной залы находился Концертный, или Бальный, зал. Следует упомянуть также Помпейский коридор и Библиотеку по соседству с овальной Столовой. Личные аппартаменты владелицы — Приемная, Кабинет, Будуар, Спальня (к ней примыкали Уборная и Ванная). Они располагались к западу от Квадратной залы и были отделаны главным образом в стиле флорентийского ренессанса.

Пройдет время и Мария Николаевна переедет в Италию.

Будуар обладал наиболее оригинальным интерьером, вызвавшим бурные восторги современников. Писатель Н. Кукольник писал для газеты «Иллюстрация»: «В этом будуаре а la Pompadour не хочется заводить спора; тут так хорошо, так весело, так роскошно. Что тут составляет ткань или главное, решить трудно; но так же изящна резная работа, ярко вызолоченная; там же штоф блистает своей шелковистою роскошью; так же разбросаны картины в роде Ватто. Эта ослепительная смесь изящной мелочи, которая сама себя умножает до бесконечности». Сравнивала ли великая княгиня себя с фавориткой французского короля? Чувственные наслаждения составляли важную часть ее жизни.



Этот портрет графа Григория Александровича французский художник Д. Раффе сделал 26 ноября 1858 г. на вилле Сан-Донато, которая тогда принадлежала еще А.Н. Демидову


С.М. Соловьев писал о графе Григории Александровиче: «Очень похожий на мать, не имел в себе ничего строгоновского: живой, болтун, шумиха, крепко пуст с кадетским образованием (закончил Пажеский корпус); красив, строен, но глаза ужасные, свинцовые, большие».[119] С.Д. Шереметев подтверждал: «Это был человек очень способный, умный, энергичный, обладавший необыкновенным даром и уменьем себя держать и необычайным искусством обернуться в сложном своем положении: поправить дело было невозможно, и ему оставалось только примириться с тягостным для него положением и установиться среди многочисленной семьи Великой Княгини, что и достиг он в совершенстве… В нем мало было строгоновского, с большими черными усами, у него был орлиный взгляд, густой и звучный голос, он был в зрелых годах ловок и статен, и когда он танцовал мазурку, то это было загляденье… Его богатая натура требовала широкой, кипучей деятельности, а ему всю жизнь представлялась одна придворная служба, которая не могла его удовлетворить, которую он знал насквозь, со всеми ее темными и неприглядными сторонами».[120] Наконец, живописные и графические портреты также показывают, что этот Строгонов пошел в Кочубеев.

Итак, Амур их соединил, но не в его силах было сделать великую княгиню и графа супругами. Упомянутая выше фрейлина А.Ф. Тютчева в таких выражениях писала об экстраординарном событии в русской истории: «Этот брак подвергал ее настоящей опасности, если бы он стал известен ее отцу. Император Николай имел достаточно высокое представление о своем самодержавии, чтобы в подобном случае насильственно расторгнуть брак, послать графа Строгонова на верную смерть на Кавказ и заточить свою дочь в монастырь.

К счастью, он никогда не подозревал о событии, которое навсегда оттолкнуло бы его не только от любимой дочери, но также и от наследника и наследницы, которые содействовали этому браку».[121]



Загородный дом великой княгини Марии Николаевны в Сергиевке


Это не были пустые слова, ибо в самом конце 1851 года из Петербурга после лишения жалования выслали принца Александра Гессенского, родного брата цесаревны, и Юлию Гауке, ее фрейлину. Причиной стала открывшаяся связь. И все же помолвка Строгонова и великой княгини состоялась летом 1854 года в Гостилицах, в имении Т.Б. Потемкиной. Венчание произошло осенью того же года, в домовой церкви дворца великой княгини Марии Николаевны. Вскоре в феврале 1855 года император Николай I скончался. Казалось, главное препятствие было устранено, но необычную пару ждали новые испытания. Императрица Александра Федоровна, опасавшаяся появления в России невестки в лице Юлии Гауке, отнюдь не желала нового скандала. Более того, вдова монарха сделала придворным жесткое заявление: «Я думала, что со смертью императора я испытала горе в его самой горькой форме; теперь я знаю, что может быть горе еще более жестокое — это быть обманутою своими детьми».[122] Граф Александр Григорьевич Строгонов также не пришел в восторг от брачного союза.

Как рассказывал П.В. Родзянко, со слов самого графа, «были предприняты все возможные меры, чтобы разлучить влюбленных, но ничто не помогло. Император и императрица решили смириться, и императрица послала за старым Строгоновым. „Мой муж и я, — объявила она, — убеждены, что это глубокое и серьезное чувство, и мы намерены дать разрешение на свадьбу. Не будьте так жестоки к Вашему сыну. Пусть молодые люди будут счастливы“. „Государыня, — ответил прадедушка, — если это приказ, то я дам мое согласие, поскольку я должен повиноваться приказам моих государей, но в ином случае — никогда“. „Oh, ne faites pas tant de tragique (О, не доводите дела до трагедии)“, — воскликнула императрица. Но старик был непреклонен. Пока сам император не отдал ему приказ, он не изменил своего мнения. Брак свершился.

„По мне, так уж лучше бы он выбрал кухарку, — только и заметил по этому поводу старый граф, — Строгановы рождены, чтобы служить России и дому Романовых, а не жениться на великих княгинях“. Затем он навсегда покинул Петербург и обосновался в Одессе. Ничто не могло вернуть его назад».



Один из портретов великой княгини Марии Николаевны


Безусловно, перед нами семейная легенда, ибо в 1855 году, когда Александр Григорьевич переехал в Одессу, проблема была отложена, но не решена. Новый император Александр II назначил шурина полковником, командиром батальона в Малороссии. Вскоре, 13 ноября 1855 года, А.Ф. Тютчева записала в свой дневник: «Говорят, что Строгонов объявил, что никогда не вернется в Петербург, если его положение не будет оформлено, что ему надоело видаться со своей женой по спартанской манере».[123]

В январе 1856 года графа вызвали в столицу. В феврале в Мариинском дворце в присутствии монарха и знати состоялась премьера спектакля по пьесе В.А. Соллогуба «Чиновник», написанной по заказу великой княгини. Аристократка (ее роль исполняла знаменитая актриса Вера Самойлова) пленилась «простым чиновником» (писатель Болеслав Маркевич). Не сразу, но в сентябре того же года Александр II, возвратившись в столицу после коронации, признал морганатический брак и, следовательно, сочинение достигло своей цели.

Признание сопровождалось целым рядом условий. Брак должен был «оставаться без гласности». Для ее соблюдения Марии Николаевне приписывалось на время родов удаляться из столицы и других мест пребывания императорской семьи. Граф Григорий Строгонов мог жить в Мариинском дворце и Сергиевке, но только как придворный великой княгини. В качестве супруга ему запрещалось появляться не только при дворе и в публичных местах, но и даже «при свидетелях». «Прогулки с великою княгинею запросто» Григорий Александрович мог «дозволять себе» только в садике при Мариинском дворце и в Сергиевке, где был для него построен специальный домик. Крайне необычные, оригинальные условия брака.

Когда великая княгиня была на четвертом месяце беременности (ноябрь 1856 г.) пара сняла в Женеве у племянниц герцогини де Клермон-Тоннер виллу Бокаж (Bocage),[124] с живописным парком. Дом был маловат. Для одиннадцати человек, не считая прислуги, места едва хватало. Здесь жили: великая княгиня Мария с мужем, шестеро детей от первого брака, две гувернантки дочерей, Александра и Елизавета Толстые, а также К.Г. Ребиндер, воспитатель сыновей великой княгини. Двенадцатый постоялец в скором времени появился на свет.

На этой вилле в апреле — июне 1857 года несколько раз бывал 28-летний «глупый мальчуган», как он сам себя называл — Лев Николаевич Толстой, путешествовавший по Западной Европе. На берега озера Леман писателя привело желание повидать двух своих родственниц, графинь Александру Андреевну (1817–1904) и Елизавету Андреевну (1812–1867) Толстых. Первая из них была фрейлиной великой княгини и гувернанткой Марии Максимилиановны, старшей дочери великой княгини. Елизавета же занималась воспитанием младшей дочери, Евгении Максимилиановны.

Обе сестры — незамужние и приходились Толстому тетками (это были двоюродные сестры отца Толстого, Николая Ильича, то есть дочери одного из братьев деда Льва Николаевича, Андрея Андреевича Толстого). Во Франции это называется «tantes ? la mode de Bretagne» («тетки в бретонском стиле»). Общий их предок — прадед Льва Николаевича, Андрей Иванович Толстой (1721–1803), прозванный «Андрей большое гнездо» за свое многочисленное потомство (за 25 лет у него родилось 23 ребенка).

Несмотря на визит писателя, мы имеем мало сведений о вилле. Он записал в дневнике «Bocage — прелесть» и этим определением ограничился. Единственное упоминание о встрече с графом Григорием Александровичем датировано 11 апреля, днем спустя после первого визита Льва на Бокаж: «Вечером зашел Строгонов, упорно рассказывал про свои отношения».[125] Толстого более интересовала Александра, роман с которой, правда, у него так и не состоялся.

В мае 1857 года на вилле Бокаж у Строгоновых родился мальчик — граф Строгонов, названный Григорием, судя по всему, в честь прадеда, скончавшегося четырьмя месяцами ранее в весьма преклонном возрасте — ему исполнилось 86. Младенцу долголетие, увы, не передалось. В июле семья отправилась в Люцерну, где наш «источник информации» — Лев Толстой — вновь встретил Александру. Прожив некоторое время в отеле «Швейцерхоф», великая княгиня и ее спутники затем отправились в Рим. Здесь в январе 1859 года Григорий-младший умер, прожив таким образом менее двух лет. Он похоронен на кладбище Тестаччо.

В период этих скитаний парные изображения супругов нарисовал 26 ноября 1858 года французский художник Дени Раффе. Одно из них, представляющее графа Григория Александровича, хранится в настоящее время в Русском музее.

В январе 1861 года появилась на свет графиня Елена Григорьевна Строгонова, ее местом рождения обычно указывается Петербург, но, учитывая вышеперечисленные условия существования семейства, больше оснований полагать, что это произошло на итальянской вилле Кварто близ Флоренции, о которой будет рассказано в следующей главе.

Начиная с середины XIX века, члены императорской семьи стали восставать против строгой регламентации их жизни. Даже столь близкие к монарху люди как Мария, дочь императора Николая, не желали следовать традиции. Уже к ее первому браку с французским герцогом отрицательно отнеслись и в России, и за границей. Второе бракосочетание ей вообще пришлось скрывать, причем стены Мариинского дворца и виллы Сергиевки не могли утаить семейные секреты.


Глава 12
Квартовское затворничество

Свадьба графа Григория Александровича Строгонова и великой княгини Марии Николаевны состоялась только в 1862 году,[126] в связи с тем, вероятно, что должно было пройти положенное время траура после смерти императрицы Александры Федоровны, последовавшей в 1860 году Супруги довольно редко бывали в России, хотя в 1868 году архитектор Ипполит Монигетти заново отделал Кабинет, Будуар и Столовую владелицы в Мариинском дворце. Вскоре после долгожданной церемонии супруги поселились на купленной в 1861 году во Флоренции вилле Куарто (Quarto), ранее принадлежавшей Анатолию Демидову, князю Сан-Донато.

Под Петербургом была Сергиевка, но понятно, что нет нужды имитировать Италию, если можно там жить. «Поселились» — сказано не совсем точно. По словам Ф.И. Буслаева, граф Григорий Александрович «не был способен к оседлому местопребыванию и потому посещал виллу наездом, проживая со своею супругою недели две, много месяц и потом пропадал месяца на два. Как опытный прельститель женских сердец, он хорошо знал, что для скрепления и освежения любовных симпатий и радостей необходимо более или менее краткие перемычки, определяемые взаимным согласием любящей парочки. Потому Григорий Александрович являлся в Кварто всегда невзначай нежданно-негаданно. И тогда по всей вилле начинался переполох.

Дети должны были забросить свои книги, перестав учиться, великая княгиня должна бросить все свои занятия, и личные свои, и светские и ничем другим не интересоваться, кроме своего мужа, и любоваться на него, сколько ей угодно. На вилле начинался целый ряд празднеств и увеселений с музыкой и фейерверками, катаниями по окрестностям и разными оригинальными потешными выдумками. Нельзя себе вообразить более счастливого семейного счастья, чем то, каким наслаждались великая княгиня Мария Николаевна и граф Григорий Александрович Строгонов: они жили как говорится душа в душу».

По сведениям А.Е. Степанова, камердинера великой княгини, супруги проводили на вилле только темный период года. Он свидетельствовал: «Двенадцать последних зим своей прекрасной жизни Она провела под солнечным небом Италии… Уединенная (сравнительно с официальной обстановкой в России) жизнь Ея в Аппенинах, вполне оправдывалась Ея понятным желанием отдохнуть или даже совсем удалиться от ненавистных Ей и давно для Ней постылых условий большого света… Она сама додумалась, что есть кое-что более лучшее в жизни и что есть более серьезные требования для ума и сердца; до этого внутреннего возвышенного преобразования, — Ей по собственному Ее выражению: „Не доставало времени сосредоточить свои мысли…“».[127] Мария Николаевна умерла в феврале 1876 года. Следовательно, период этих счастливых зим падает на 1864–1875 годы. Вероятно, некоторое время заняла перестройка дома.



Вилла Кварто



Ворота виллы Кварто


Дух искусства царил в итальянском особняке. «У нее была непреодолимая страсть приобретать», — сообщал А.П. Боголюбов, изведывавший гостеприимство своего приятеля графа Григория Александровича и ее супруги в Виши в 1870 году.[128] Степанов: «Замечательно в Ней было пристрастье к старинным вещам и в этом деле Она… относилась к предмету с полным пониманием знатока-любителя; как Она радовалась каждой находке, имеющей исторический интерес или художественную ценность… в чужих городах неузнаваемая толпою и выйдя из экипажа еще далеко до назначенного места — целые часы блуждала по светлым магазинам или в мрачных переулках Рима. Флоренции, Венеции ect. по антикварным убогим лавчонкам, отыскивая подходящее своим желаниям и, возвращаясь домой, часто сама привозила с усильем держа пред коленами какой-нибудь тяжелый барельеф из мрамора или terra-cotta, причем приветливо объясняла свой труд артистическим желанием иметь сейчас же у себя дома достойную вещь..»[129]

Барон Николай Врангель, составивший книгу о коллекции великой княгини, назвал несколько путей добывания вещей.

На площади Санта Мария Новелла во Флоренции «против церкви под лоджией» антиквар Гальярди держал лавочку, и великая княгиня с увлечением покупала у него картины, скульптуру и мебель, устраивая заново свой дом. Другим постоянным поставщиком ее был английский портретист Спенсе, так сказать, светский антиквар. Третьим источником приобретения великой княгини сделался местный флорентийский живописец Трикка, доставивший немало превосходных вещей высокопоставленной собирательнице. Кроме того, великая княгиня постоянно ездила в Париж, и всякий раз привозила оттуда превосходные картины голландской школы. Коллекционировала Мария Николаевна под руководством Карла Эдуарда фон Липгарта (1807–1891), наиболее интересной персоны ее круга, крупнейшего знатока итальянской живописи, консультировавшего также Павла и Григория Строгоновых.



Г.Г. Гагарин на портрете художника Р.В. Боброва. 1867 г.


Среди других постоянных посетителей новой строгоновской академии следует назвать графа М.М. Фредро (1820-?), чиновника особых поручений, сопровождавшего мужа Марии Николаевны, С.И. Донаурова (1839–1897), композитора-дилетанта, поэта и любителя искусства, художника П.В. Жуковского, князя Г.Г. Гагарина, Франца Ленбаха (1836–1904), знаменитого немецкого портретиста, работавшего в Италии в духе старых мастеров в 1858–1870 годах. Граф Фредро соревновался с Донауровым в остроумных и смешных куплетах. Липгарт и князь Гагарин читали вслух. Жуковский и Эдуард Липгарт, сын искусствоведа, рисовали портреты.[130]

Г.Г. Гагарин был близок великой княгине, прежде всего, в связи с делами по Академии художеств. Одновременно с ОПХ она возглавила ее после смерти первого мужа герцога Максимилиана Мекленбургского, тот стоял во главе учебного заведения в 1843–1852 годах. Гагарин, инициатор «византийского обновления русского искусства», учредитель иконописного класса и древнехристианского музея, в 1855 году был назначен состоять при великой княгине Марии Николаевне. В 1859 году князь, один из создателей нового Устава, стал вице-президентом академии, оставаясь на этой должности до 1872 года. В 1856–1860 годах, в качества образца, по его проекту перестроили домовую церковь Мариинского дворца, освященную во имя Св. Николая. Сам Григорий Григорьевич расписал стены фресками и, кроме того, устроил новый иконостас в византийском стиле.



Э. Штоклер написал акварель с видом одного из залов на вилле Кварто


Карл Липгарт переехал во Флоренцию в 1862 году, чтобы поправить слабое здоровье своего сына Эрнеста, живописца. Тот давал уроки живописи Сергею, сыну великой княгини от первого брака, и одновременно сам начал серьезно заниматься живописью в частной академии и у жившего в это время во Флоренции художника Франца Ленбаха. Мария Николаевна оказывала покровительство начинающему художнику, следила за его успехами, помогая заказами и рекомендациями. Для нее он выполнил свое первое монументальное произведение «Ариадна и Бахус». Вскоре состоялось знакомство Карла Липгарта и великой княгини Марии Николаевны, во многом повлиявшее в дальнейшем на жизнь искусствоведа. «Для отца это была дружба до гроба, скажу больше, лейтмотив всей его жизни», — вспоминал Эрнест Карлович.[131] Отец и сын стали постоянными участниками вечеров на вилле Кварто во Флоренции, бывали и в летней резиденции Марии Николаевны — Сергиевке, под Петергофом, гостили у нее в Лондоне.

Липгарту-старшему целые страницы своих воспоминаний посвятил А.Е. Степанов. Следует принять во внимание, что написаны они после смерти Марии Николаевны: «…Необходимо сказать несколько слов о почтенном старце-философе, честном человеке и друге Ее Karl Ernst Freiherr Liphart. Он еще жив и в эту минуту зарытый книгами и своими рукописями, он, вероятно, доискивается знать — не было ли у Рубенса еще одной, третьей, жены и что, по его мнению, должно бы влиять на искусство эпохи. И с этой целью он даже в состоянии отправиться в Антверпен (из Рима) для необходимых ему справок в тамошнем архиве — я невежественно грешу против мудреца, — не умея более удачно выразить всю его добросовестность и терпение в различных ученых изысканиях по области истории искусств. Его собственные, никогда не собранные и никогда неизданные, труды составили бы огромные томы и были бы драгоценны по их учено-критическому изложению истории искусств. Вероятно к нему относится классическое: „Ему легче отыскать и знать все сокровенное на небе и под землей, нежели запомнить и сразу найти улицу и дом, где проживает“. Он живет единственно для науки, — остальное не касающееся его предмета — ему неинтересно… Рассеянность его и забывчивость были — где касалось материальной стороны жизни — поразительны Он был в состоянии забывать обедать и никогда не помнил где положил шляпу или палку».

И далее: «Вот этот-то человек как раз к Ней явился тогда, когда для Нее была необходима его ученая помощь — и они сразу поняли друг друга. Их духовное родство, Wahlverwandschaft, было как нельзя более кстати; он систематически развивал Ее идеальное стремленье к изящному и помогал Ей своим опытным критическим взглядом. Не менее того, в последние годы Ее жизни он почти один был в состоянии разгонять скуку Квартовского добровольного затворничества. Целые дни они вместе спорили и обсуждали разные ученые вопросы, занимаясь постоянно рукоделием. Она в то же время с удовольствием развлекалась и его легким чтением. Начиная с более трудного разбора Шекспира, Гете, Voltarie или J.J. Rousseau и разных исторических хроник и мемуаров — он читал Ей всегда любезных Heyse, Spielhagen, Marlitt, Auerbach ect. Отрадно было видеть этого достойного старца, когда в необходимых местах чтения он давал, не стесняясь Ее просвещенным присутствием, свободу своим чувствам: то вдруг он вскакивал и кричал старчески-грозным голосом или увлекательно хохотал.

Или же когда декламировал признание в молодой любви — забавно в тоже время вертя взад и вперед свою шелковую скуфью на голове. Сидел же у Ней постоянно одетый в старенькое серое пальто с переброшенной на спине шерстяной шалью. Случалось, что в самых патетических местах страстного монолога в Гамлете или Отелле — вдруг появлялись обычные друзья-гости и тогда он, складывая свои очки и ученые пожитки, всегда добродушно ворчал во всеуслышанье… И неловко-почтительно раскланиваясь Высокой Хозяйке и гостям, с добросердитым выраженьем в глазах уходил честный упрямый старик в свою ученую комнату, где снова работал до тех пор, пока внезапно не оставался в потемках от выгоревшей лампы».[132]

Камердинер перечисляет замечательные «собрания акварелей, миньятюр, майолик, мозаик, бронз, гобеленов, гравюр, табакерок, Севрск., Саксонск., Венек, и Императорский Русский фарфоры — вазы, чаши, урны, саркофаги и столы (по 40 000 р.) из Сибирск. или Уральского порфира, орлеца, нефрита, из разноцветной яшмы, lapis — Lazulis или малахита?! и еще та громада причудливого фарфора Китая, Японии, Голландии — где теперь эта чудная, драгоценная библиотека?! Люстры, часы, картины, мраморы, драгоценные мебли в трех дворцах, бриллианты, изумруды, жемчуг, рубины, золото и серебро на пять миллионов рублей с… > Ни у кого подобного ничего не было!!! Это все в полном виде могла только иметь лишь одна только любимейшая гордая дочь гордого Царя!»[133] Вааген в своей знаменитой книге указал всего несколько произведений из собрания великой княгини: Перуджино, Сурбарана, ван Дейка и Греза. Немецкий историк также упомянул Сергиевку, где видел картины Рейсдаля, Дольчи и Гюйсманса.

На выставку художественных предметов из частных коллекций 1861 года, организованную новоявленным родственником графом П.С. Строгоновым, великая княгиня Мария Николаевна послала произведения Рафаэля («Пробуждение Христа младенца»), Ф. Франчиа, Л. де Моралеса, Ж.-Б. Греза (три картины). Ей также принадлежало одно из полотен К.П. Брюллова, а также картины современных западных художников Ф. фон Каульбаха, X. Лейса, Э. Галле, А. Калама.

Как показал каталог этой же выставки, граф Григорий Александрович имел собственное собрание, в которое, в частности, входило полотно Риделя «Девушка, смотрящая из окошка». Два других произведения приписывались кисти ван Мюйдена («Посещение сельского пастора» и «Мать, приготовляющаяся мыть ребенка»). В собственности графа находилась также скульптура А. Россетти «Стыдливый амур».

В 1870-е годы Мариинский дворец стал местом хранения замечательных собраний ОПХ.

Сочинение А.Е. Степанова дополняет рассуждение о том влиянии, которое оказывала супруга Строгонова на придворное общество: «Светские дамы перенимали нарасхват Ее гениальный вкус и, конечно, не успевая в этом, — более или менее удачно подражали оригиналу элегантности, ни одна из них не умела одеваться, как Она, так своеобразно и мало заимствовано… Как умела она придавать значение даже незначительному предмету, живописно умея его поставить в привлекательном свете. Ее дворцовые комнаты служили для всех образцом классического вкуса и легкости стиля: всякая мебель или вещь были поставлены относительно к другим как нельзя более лучше; художественная расстановка везде гармонировала в своих цветах, характере или узорах; по целым часам и иногда и несколько дней видоизменяя обстановку, Она наконец достигала того идеала совершенства или того ей необходимого n?s plus ultra в отделке и как художник оставалась довольна своим удачным созданием… Как и все красивое, она также любила и цветы и, будто жалея даже срезанные цветы, всегда приказывала развязывать букеты, — туго и уродливо сжатые ради формы или симметрии… — Весной и летом Ее царственные покои постоянно благоухали ландышами или полевыми васильками (Ее любимый цвет, расставленными везде и повсюду, и окрестные поселяны, зная Ее страсть к этим цветам, снабжали более чем было надобно Ее комнаты; скромные незабудки и душистые фиалки пользовались также ее расположением. Но как Она гордилась розами своего сада в Quatro и которые действительно поражали эстетическое воображение своим громадным количеством или разновидностью. Первейший Италианский король „il re Galante Uomo“ во время своих ежегодных визитов всякий раз был обязан дожидаться свидания настолько лишнего времени, насколько Ей требовалось отыскать в саду пышную палевую розу и, приколов ее к поясу черного бархатного платья, лишь только тогда Она грациозно выходила на встречу рыцарственному своему гостю-королю и окончательно уже очаровывала любезностью и умом этого странного потомка Савойского дома…»[134]



В петербургских коллекционерских кругах известна картина со наклейкой «ГРАФЪ ГРИГОРIЙ АЛЕКСАНДРОВИЧЬ СТРОГОNOB» (через «о» и именно с таким написанием буквы «н») и номером из третьей сотни, доказывающая факт собрания и указывающая на его значительность


Смертью А.Н. Оленина в 1843 году закончился тот период в истории Императорской Академии художеств, когда ее возглавляли более или менее высокопоставленные частные лица, стремившиеся стать меценатами. С той поры заведение возглавляли члены императорской семьи: вначале, в течение 10 лет — зять Николая I, затем на протяжении четверти столетия — его вдова и дочь монарха великая княгиня Мария Николаевна. Если о браке с придворным не могло быть и речи, то отдать бразды правления важным учреждением император все же решился. Состояние искусств определяло тогда нравственный облик общества. Строгоновы, в известной мере, рассматривали наступившую эпоху как возвращение собственного влияния на саму Академию, и на тесно связанное с ней Общество поощрения художеств.

Желая скрыть от назойливых историографов ее мезальянс, великая княгиня Мария Николаевна была вынуждена большое количество времени проводить за границей — на вилле Кварто, где ее частная жизнь принадлежала лишь ей.


Глава 13
Дом для ОПХ

На рубеже 1860-1870-х годов после выстрела Дмитрия Каракозова в императора Александра II, оказавшего сильное впечатление на все российское общество, а также на почве мучительной бездетности, которой не помогали приношения Богу, граф Павел Сергеевич изменился. Он прекратил коллекционирование, сблизился с религиозным писателем А.Н. Муравьевым. Привечал он и К.П. Победоносцева, протеже и постоянного посетителя своего батюшки. Большое внимание стал уделять он богословским вопросам и благотворительности, что, безусловно, поощрялась отцом, так граф Павел Сергеевич находился среди основателей созданного в 1869 году в Петербурге Сергиевского православного братства.

От него и супруги ежегодно поступали членские взносы, а также единовременные денежные пожертвования для приюта малолетних мальчиков. Всего за 1869–1894 годы Строгоновы потратили на братство 30 000 рублей.[135] Павел Сергеевич также жертвовал средства Тамбовскому женскому епархиальному училищу, почетным блюстителем которого по хозяйственной части его утвердили в 1881 году. К 1904 году граф перечислил этой организации более 100 000 рублей, и в 1890 году за вклад в благотворительность был награжден орденом Св. Станислава I степени.[136]

Кстати, Павел Сергеевич располагал в Тамбове владением примерно пятнадцать на пятнадцать саженей на Христорождественской, 6 (название по близлежащему храму), в «трех минутах ходьбы» от угла Базарной и Дворянской улиц (последняя — главная в городе). Одноэтажный в три окна деревянный на каменном подвале дом имел шесть комнат. Одна половина их принадлежала графу, другая — управляющему. Во дворе к зданию примыкал флигель в две комнаты, предназначенный для дворника. Имелись также конюшни. Таким образом, думается, есть основания полагать, что во второй половине жизни граф П.С. Строгонов эволюционировал в сторону приоритетов, исповедуемых Сергеем Григорьевичем. Его петербургский дом начал меняться.

Складень-ковчег для части животворящего древа, устроенного графом П.С. Строгоновым его супругой Анной Дмитриевной 23 марта 1863 года и пожертвованный ими в Троице-Сергиеву лавру Устройство ковчега можно связать с бездетностью пары, вклад — с захоронением ее на кладбище лавры в 1907–1911 годах.[137]



Складень-ковчег


В 1878 году графиня Анна Дмитриевна Строгонова, не имея возможности из-за болезни посещать приходскую церковь, получила разрешение императора Александра II на создание домового храма Спаса Нерукотворного образа. Оформленный по проекту архитектора Максимилиана Месмахера, он расположился на месте прежнего разрыва между основным зданием и лицевым флигелем здания и был освящен в 1884 году. П.В. Родзянко вспоминал: «В отличие от английских детей того времени, часами просиживавших на унылых проповедях, мы ждали воскресных походов в церковь. Византийское великолепие русских храмов и восхитительное церковное пение были источником сильных впечатлений, даруемых религией; превыше всего Бог ассоциировался с силой, красотой и гармонией. Западные рождественские мистерии в сравнении с этим казались излишне помпезными.

Томные католические мадонны, кроткие пухлые и розовощекие святые младенцы Рафаэля никогда не будили наше воображение. Бог нашего детства был Богом Отцом — сверхчеловеком, прекрасным и сияющим. Его голос — голос грома, отдающийся эхом в глубоко волнующих душу хоровых произведениях, басовые голоса — смесь бархата и стали, которая могла зародиться только в России. Как правило, мы отправлялись в строгоновскую церковь на Моховой, где пение тщательно подобранного хора было превосходным». Месмахер понадобился Строгоновым и при строительстве здания ОПХ.

В 1869 году, после провала России на Всемирной художественно-промышленной выставке в Париже, император постановил ежегодно выделять три тысячи рублей на музей при Обществе и такую же сумму на улучшение находившейся при ней Рисовальной школы. Тогда же, в Отчете ОПХ за 1868 год, была представлена программа из пяти пунктов:

— внести в методу усовершенствования, как в западных государствах;

— устроить при школе музеум по всем отраслям художества в его применении к предметам изящного промышленного производства;

— устроить при школе несколько мастерских с целью применения рисунка к технике производства;

— учредить небольшую библиотеку, составленную исключительно из лучших рисунков по части орнаментации всех веков и стилей;

— открыть постоянную выставку, где бы круглый год ставились на продажу и на выставку предметы всех отраслей изящного промышленного производства, исполненные на местных фабриках и в мастерских, и также работы учеников школы.

Это и есть «план 1869 года», главная проблема для осуществления которого состояла в получении «казенного помещения» для соединения всех отделений ОПХ. В тот момент Комитет заседал в музее Румянцевского дома, в одном из флигелей Биржи помещалось 550 учеников Рисовальной школы, а постоянная выставка находилась на Невском проспекте в доме Голландской церкви.

Забегая вперед, следует сказать, что временно место для музея предоставила великая княгиня Мария Николаевна в собственном доме (Мариинском дворце).

В 1869 году было решено, что все члены Комитета, в том числе граф Павел Сергеевич Строгонов, останутся на своих местах до готовности проекта дома ОПХ. Для сбора средств организовали выставку портретов замечательных русских деятелей XVII и XVIII столетий. Она работала шесть месяцев в 1870 году, принесла ОПХ убыток в 310 рублей 67 копеек, но собрала материалы для изучения отечественной истории. (А.М. Лушев издал фотоальбом, не потерявший своего научного значения до настоящего времени.) Тем не менее, формирование собрания успешно началось.

Александр II приобрел на Мануфактурной выставке в 1870 году в Соляном городке образцы изящной промышленности с тем, чтобы они послужили началом русскому отделу. Императрица со своей стороны прислала лучшие экземпляры изделий стеклянного завода. Учитывая коллекцию предметов прикладного искусства В.Л. Нарышкина, поднесенную императору и пожалованную ОПХ, с августа 1870 до 1 января 1871 года было собрано 1029 предметов. В 1871, 1872, 1873 и 1874 годах Д.В. Григорович, секретарь Общества, отправлялся за границу для пополнения фондов московского и петербургского музеев. Одновременно он, как некогда Ф. Ф. Львов, знакомился с опытом преподавания рисования в Австрии, Германии и Франции.

На заседании действительных членов ОПХ, состоявшемся 14 марта 1871 года, установили правило, согласно которому учредителями музея избирались лица, внесшие при основании музея пожертвования на его устройство в размере не менее 1000 рублей. Ими становились также те, кто пожертвует такую же сумму в течение первых трех лет существования музея, пока временно изданные правила не войдут окончательно в Устав общества,[138] а также все члены Комитета в 1869–1871 годах. На этом заседании избрали и утвердили учредителями художественно-промышленного музея графов Павла и Григория Сергеевичей Строгоновых.

В 1872 году, отмеченным особым дарением графа С.Г. Строгонова,[139] был создан Совет музея. Согласно правилам, в него вошли три члена Комитета Общества и три человека из числа учредителей музея. Из Комитета в него попали П.С. Строгонов и Д.В. Григорович, из числа учредителей — Г.С. Строгонов. В 1873 году изготовили шкафы и все предметы распределили по четырнадцати отделам: история всех стилей ваяния и орнаментации, гончарное производство, резное дело, ткацкое и вышивное дело, мебель, стекло, хрусталь, мозаика, эмалевое дело, золотых и серебряных дел мастерство, ювелирное дело, переплетное дело, декоративное искусство. Правда, располагались экспонаты пока еще в Мариинском дворце.

В 1875 году поездка Григоровича была отменена, поскольку пространство во дворце великой княгини, а также при Постоянной выставке оказалось переполнено. Не состоялись покупки и в 1876–1878 годах.



Здание Общества поощрения художников вскоре после строительства


В начале 1876 года учреждение потеряло своего председателя — скончалась великая княгиня Мария Николаевна. А.Е. Степанов писал: «…Помню как теперь тот зимний декабрьский вечер (1875 г., за 2 месяца до кончины) в столице — те морозные сумерки, когда из-за громады Исаакия прорезывалось западное розоватое небо, обдавая своим светлым мраком роскошную приемную комнату Ея дворца. Она — бывшая четвертая грация каталась в креслах, делая полукруги около „Трех граций“ Кановы. „Подвези меня как можно ближе к окну“, — сказала она и долго вглядывалась в сверкающую звездами ночь: уж не прощалась ли еще тогда Она с жизнью?! Тяжелое предчувствие близкой кончины не приковывало ли Ее угасающий последний взор на те места, где Она в былое время блистала молодостью и красотой? Не пробудились ли в Ней золотые грезы давно промчавшейся молодости, и к которой Она до конца своих дней относилась с уважением. А быть могло Она тогда только пожелала насмотреться из окна на того величавого всадника Ее могучего отца и чьей гордою любимицей Она осталась до конца».[140]

Верный слуга великой княгини, сожалея о числе некрологов, ничего не знал о церемонии в ОПХ. В мемориальной речи Григорович именно великой княгине приписал внимание к ремеслу, идею введения художественного образования в Рисовальной школе, а также создание музея художественных образцов, библиотеки и практических мастерских.

Граф Григорий Александрович пережил супругу ровно на два года. Он умер 6 февраля 1878 года. «Ненормальная жизнь, претивший ему мишурный блеск обстановки и недостаток настоящей деятельности развили в нем тот недостаток, который погубил многих русских даровитых людей: он доводил себя до полного истощения и преждевременно скончался от рака в желудке.



Здание Общества со стороны Мойки


Его смерть оплакали близкие и друзья, но был ли он при жизни оценен по достоинству?» — писал С.Д. Шереметев.[141]

Мариинский дворец сыновья великой княгини от первого брака продали уже в 1884 году. В здании разместился Государственный совет. Сергиевка стала их нераздельным владением. Вилла Кварто досталась Е.Г. Строгоновой, которая три года спустя, в 1879 году, вышла замуж за графа В.А. Шереметева. Еще одна ветвь Строгоновского дома отмерла.

Еще 23 мая 1871 года ОПХ получило разрешение на использование дома на Большой Морской улице. Строение привлекло внимание деятелей общества из-за своего центрального положения в городской среде. Здание осмотрела комиссия в составе архитекторов И. Монигетти, Я.О. Бернгарда и И.И. Горностаева. На человека, упомянутого последним, было возложено приспособление здания для новых нужд. Но в 1874 году Горностаев скончался и заказ передали Максимилиану Месмахеру, эта кандидатура оказалась не случайной. Он учился в Рисовальной школе ОПХ. Затем поступил в Академию художеств, где получил большую золотую медаль. Во время заграничной поездки сочинил проект реставрации театра в Таормине на Сицилии, за который получил звание академика. В 1874 году вернулся в Рисовальную школу уже в качестве преподавателя, сменив Горностаева и на этом посту.

Здание ОПХ находилось в так называемом «петербургском сити» между Большой Морской улицей и Мойкой. Это обстоятельство использовали Григорович и Месмахер. В нижний этаж со стороны Морской поместили четыре магазина. Бель-этаж отдали музею, а на третьем расположилась школа. Со стороны Мойки намечалось устроить четыре наемные квартиры: две в нижнем этаже и две в бель-этаже.

Для нового владельца здание освободили полностью только 1 июня 1877 года. И уже через два дня начались работы, на которые потратили почти все капиталы учреждения (свыше 60 000 рублей). Для проведения неотложных работ для обустройства пришлось занять четыре тысячи рублей сроком на пять лет у графа С.Г. Строгонова. В 1876 году его сын Николай пожертвовал такую же сумму безвозмездно, а еще три года спустя граф Григорий Сергеевич Строгонов послал еще тысячу рублей. Месмахер не требовал себе гонорара, но уже в 1879 году, сразу после окончания стройки, оказался в конкурирующем лагере, ибо стал директором училища Штиглица.

Это учебное заведение разместилось в Соляном городке, который еще в 1870 году был перестроен для Всероссийской промышленной выставки. На ее основе был создан музей прикладных знаний, включавший в себя технический, педагогический, кустарный и сельскохозяйственный музеи. К 1881 году для училища Штиглица построили специальное здание. К тому времени «Рисовальная школа Григоровича» уже два года имела собственный музей, пользовавшийся определенной популярностью.

В течение 1879 года музей ОПХ увидело 5650 посетителей. Надо думать, что, как и успех постоянной выставки, успех собрания образцов был связан с личностью организатора, проводившего, без сомнения, яркие экскурсии. Точных сведений о них нет, но сохранилось воспоминание ученицы Рисовальной школы о посещении вместе с Дмитрием Васильевичем императорского собрания: «Очень интересен был… обзор древней скульптуры под предводительством Григоровича. Зайдя в конце мая в Школу, он предложил ученицам собраться на другой день после экзамена в Эрмитаж. Собралось всего 12 человек, и мы начали обзор с нижних галерей древней скульптуры. Осматривали все очень внимательно. Григорович объяснял все очень толково, с знанием дела, ясно, просто и красноречиво, обращая внимание на многое, прежде нами уже виденное, но пропускавшееся».[142]

Россия постоянно отставала от ведущих стран Европы в разных областях, в том числе в развитии художественной промышленности. Строгоновы, имевшие постоянные контакты с Западом, не хотели мириться с таким положением вещей и, отнимая известные средства от своих домов и усадеб, жертвовали часть своих капиталов и собственных произведений искусства на развитие этой области, которое проходило через ОПХ, где коллекционеры имели значительный вес.


Глава 14
Трудная семейная жизнь А.Г. Строгонова
(Человек-крепость-2)

При всех очевидных различиях двух доживших до преклонных лет сыновей Григория Александровича-первого — Сергея и Александра, их объединяла одна черта характера — суровость. А.Ф. Гримм, один из самых знаменитых воспитателей в России, сказал про первого из них: «Граф Строгонов — это сильная крепость, но только никто не знает, сколько в ней гарнизона».[143] Те же, весьма точные, слова можно отнести и ко второму брату. Каждый из двух наиболее одиозных представителей последнего периода истории рода представлял собой «крепость», был «человеком-замком», причина «строительства» которого происходит из одного источника: недостаточного семейного воспитания.

Штрихи биографии графа Александра Григорьевича. После участия в Отечественной войне 1812 года — загадочное участие в походе на «Св. Патрикии» в 1817 году. Наследником был назначен Сергей. Означало ли это, что Александр не прошел родительские смотрины? В 1820 году женитьба на Наталье Викторовне Кочубей, дочери друга графа Павла Александровича Строгонова. Некоторое время супруги жили в доме № 22 по Литейному проспекту в Санкт-Петербурге. Став в 1826 году по указу императора Николая I графом, вместе с братьями и отцом, Александр Григорьевич усмирял Польское восстание (1831 г.), в 1834 году он — генерал-майор, товарищ министра внутренних дел, генерал-адъютант.

В 1836 году — Черниговский, Полтавский и Харьковский генерал-губернатор, в 1839-м — управляющий Министерством внутренних дел и на этом посту в 1840 году стал генерал-лейтенантом. В 1841 году уволен со своей должности по прошению, но с 1849 года стал членом Государственного совета. В 1854 году занял пост военного губернатора Петербурга. В следующем году, после назначения Новороссийским и Бессарабским генерал-губернатором, переселился в Одессу. Там узнал о присвоении звания генерала от артиллерии (1856 г.). В 1863 году граф уволен от службы, хотя остался членом Государственного совета и генерал-адъютантом.

По семейному преданию, истинной причиной удаления графа Александра Григорьевича на берег Черного моря стала женитьба сына Григория, который к 1856 году остался единственным потомком отца, ставшего к тому же вдовцом. У этой четы Строгоновых было пятеро детей, но судьба всех оказалась драматичной. Баронесса Мариамна Александровна, родившись в 1822 году, в 1839 году умерла графиней. Наталья, вступив в брак с князем П.В. Голицыным, родила двух детей, но скончалась в возрасте 24 лет (1853 г.). Граф Сергей умер не достигнув восьми лет, подавившись костью.

Граф Виктор Александрович родился в 1831 году, в 1850 году окончил Пажеский корпус. В 1854 году, когда В.А. Строгонов получил бессрочный отпуск по болезни, он числился корнетом лейб-гвардии Конного полка. На следующий год, получив чин поручика, отправлен в отставку. Умер 22 января 1856 года, также в возрасте 24 лет, и похоронен на кладбище Тестаччо в Риме. Принимая во внимание место смерти и возраст графа, на ум приходит чахотка, но подтверждений тому нет.

Таким образом, к середине 1850-х годов четверо из пяти детей графа Александра Григорьевича скончались, не достигнув зрелых лет. К этой печальной статистике следует прибавить тот факт, что в январе 1855 года из жизни ушла графиня Наталья Викторовна Строгонова. Она была ровесницей века и, значит, прожила недолго — всего пятьдесят четыре. Сократилась ли ее жизнь в результате переживаний по поводу судьбы детей?



Одна из самых загадочных фигур в истории Строгоновых — граф Александр Григорьевич



Та самая Наталья Кочубей, впоследствии графиня Строгонова, юношеская любовь Пушкина


В 1856 году, после годичного пребывания на посту Новороссийского и Бессарабского генерал-губернатора, Строгонов решил перевести в Одессу свои книги, что является ясным свидетельством желания закончить жизнь на берегу Черного моря. Установленный Е.В. Полевщиковой факт отбытия фолиантов из невского дома, как будто свидетельствует о том, что Александр Григорьевич проживал именно там. Библиотека — «плоходвижимое» имущество.

На основании вышеизложенного, можно считать, что бегство из Петербурга могло быть продиктовано не столько скандальной женитьбой сына, сколько с оставлением мест тягостных воспоминаний, сродни выбору графиней Софьей Владимировной Марьина в 1810-е годы. Другой важный факт, в 1859 году в невском доме окончательно поселился граф Сергей Григорьевич. Весьма сомнительно, чтобы две такие колоритные фигуры мирно ужились вместе под одной крышей.

Если факт пребывания «одесского изганника» в доме у Полицейского моста потвердится, то к его трагическим страницам добавятся новые листы.



Строгоновский мост в Одессе


Пребывание графа Александра Григорьевича в Одессе кажется счастливым. С 1856 по 1877 годы он являлся президентом городского общества Одессы, которое преподнесло графу звание первого вечного гражданина города (1862 г.). Возможно, в его получении некоторую роль сыграл законченный в 1863 году архитектором Ф.П. Гонсиоровским городской долгострой — мост, соединявший Греческую улицу в единое целое и названный годом ранее «Строгоновским», возможно, только потому, что в тот момент отмечалось 50-летие службы графа Александра Григорьевича. Еще с начала 1840-х годов в столицу из Одессы отправлялись на утверждение различные проекты будущего моста, но все они одобрения в Санкт-Петербурге не получили. 120-метровое сооружение, состоявшее, справедливости ради надо сказать, не из одного, а из двух каменных мостов — трехарочного над Польским спуском и двухарочного над Левашевским (ныне — Деволановским), — объединенных насыпью, начали строить только в 1851 году по проекту Карла Маевского.

В 1970-е годы городские власти приняли решение этот мост (якобы пришедшей в негодность) уничтожить и построить новый. От старого сооружения сохранилась только литая чугунная высокая ограда, которая появилась на прежнем мосту после того, как он получил у местных жителей название «Мост самоубийц». Его высота, 13 метров, действительно спровоцировала несколько суицидов. Мраморная плита, ранее вмонтированная в один из парапетов при входе на старый мост, находится ныне в Краеведческом музее.

Александр Григорьевич — кавалер Ордена Святого апостола Андрея Первозванного (награжден 6 октября 1881 г., в день 50-летия службы в офицерских чинах). Четвертый, после графа Александра Сергеевича, отца графа Григория Александровича и брата Сергея Григорьевича обладатель высшего ордена империи среди Строгоновых.

Больше славы графу принесло всемирно известное блюдо под названием beef-stroganoff, которое (правда, только по легенде) придумали местные повара специально для престарелого графа, с трудом жевавшего твердую пищу (рассуждения о блюде помещены в следующую главу).

«Хотя Строгонов никогда не принял мезальянс, годы умерили его возмущение. Вопреки его ожиданиям, брак оказался счастливым, и супружеская чета часто приезжала на свидание с ним. Когда бы члены царской семьи не посещали Одессу, они останавливались у старого Строгонова, и потому, в конце концов, он завел нечто вроде собственного маленького двора в своем скромном сером доме на Черном море» — сообщал в своих мемуарах П.В. Родзянко.

Родзянко породнились со Строгоновыми после скандального происшествия периода Русско-турецкой войны. Его главной героиней оказалась Мария Павловна Хитрово (1852–1944) — потомок обоих ветвей Строгоновых. По отцу, князю Павлу Васильевичу Голицыну, она приходилась внучкой Аглаиде Павловне Строгоновой, а ее мать Наталья, скончавшаяся в двадцать три года, была дочерью графа Александра Григорьевича. В 1871 году Мария вышла замуж за Алексея Захаровича Хитрово, ротмистра Кавалергардского полка. В 1876 (или 1877) году она родила ребенка — дочь Марию — от другого ротмистра того же полка — Павла Владимировича Родзянко.

Произошел скандал, и, как водится, от влюбленных отвернулся свет. Алексей Хитрово и Павел (Павля) Родзянко вышли из полка. Однако весной 1877 года цесаревна Мария Федоровна пригласила Марию Хитрово на интимный бал в Аничков дворец. Император Александр II, он уже сам был уже отцом внебрачных детей и соучастником «истории» Григория Строгонова, потому смотрел либерально на подобные вещи, спросил отца Павла: «Когда же свадьба его сына и Мэри?». Свадьба состоялась 17 июля 1877 года. В.П. Родзянко согласился на ней побывать только при полном отсутствии гостей с обоих сторон. Граф Григорий Александрович Строгонов присутствовал на церемонии как шафер со стороны невесты. Сам Владимир Павлович, вместе с сыновьями Николаем и Михаилом, будущим председателем Государственной думы, был шафером со стороны жениха.

Обо всем этом поведала в написанных в начале XX века мемуарах Е.В. Дягилева, родственница Родзянко, называя первого мужа Мэри «игрушечным». По официальным сведениям генеалогии, Голицына и Хитрово развелись в 1872 году. Следовательно, скандал мог состоять только в том, что ребенок родился до свадьбы. С тех пор для Родзянко, который занял положение infant terrible большой семьи Строгоновых, открылись двери Марьино, дома на Невском и других домов. Великая княгиня Мария Николаевна велела Мэри Родзянко называть себя тетей к неудовольствию графа А.Г. Строгонова, для которого это была лишь очередная семейная неурядица.

Павел Павлович Родзянко, сын Павла Владимировича Родзянко, кратко описал посещение родственника: «Мы остановились перед особняком из серого камня, смотрящим на Черное море. Несколько дюжих лакеев спешили встретить нас. Они были одеты в ливреи и были увешаны медалями. Поскольку прадедушка имел пристрастие ко всему военному, все его слуги были ветеранами. Старик ждал нас в своем кабинете, сидя в бархатном кресле с высокой спинкой. Он встал, чтобы встретить нас; несмотря на свои девяносто лет и рост более шести футов он держался прямо, у него была седая борода и пронзительные голубые глаза». Здание, давшее кров графу Александру Григорьевичу в Одессе, вероятно, располагалось по адресу: Николаевский бульвар, 9. Именно там стоял называемый дворец Шидловского, возведенный в 1829–1830 годах и служивший впоследствии резиденцией новороссийских генерал-губернаторов. Согласно другой версии, в 1862 году граф купил некий дом на том же бульваре, который в настоящее время называется Приморским.



Граф Александр Григорьевич в старости


На Николаевском бульваре, в двух минутах от дома Шидловского, был поставлен памятник-фонтан A.C. Пушкину. Решение об его открытии к 50-летию гибели поэта было Высочайше одобрено в 1881 году. Средства на монумент собирались среди жителей Одессы по подписным листам. Накунуне намеченного срока (1887 г.) необходимой суммой не располагали. Граф А.Г. Строгонов, к которому также обращались, категорически отказался участвовать в акции. С ним даже случилась легкая истерика, во время которой он, недоумевая о бездействии полиции, сказал, что не ставит памятников «кинжальщикам». Александр Григорьевич вспомнил стихотворение поэта «Кинжал» семидесятилетней давности, которое казалось ему антимонархическим. Эта реакция чрезвычайно характерна для общего направления взаимоотношений рода к «классу» журналистов и писателей в целом.

Вместо скульптуры из бронзы в полный рост пришлось ограничиться только бюстом поэта. Он был открыт только 16 апреля 1889 года и представляет собой монумент, казалось бы, уместный для города, расположенного в таких широтах, но все же балансирующего на грани между искусством и китчем. Изо рта четырех довольно нелепых в данном случае дельфинов вечно падает вода (скульптор Ж. Полонская, супруга известного поэта и прозаика, архитектор Х.К. Васильев). На пьедестале памятника выбиты слова: «A.C. Пушкину — граждане Одессы».

Надо думать, что в последние два года жизни Строгонов избегал ходить по бульвару в восточную сторону и, выходя из дома, сразу поворачивал налево, направляясь к золотому Дюку и Потемкинской лестнице.

Скончался граф Александр Григорьевич в августе 1891 году в возрасте девяноста пяти лет. Буквально накануне печального события, в мае, в соответствии с решением думы, в зале ее заседаний был выставлен портрет «первого гражданина города Одессы» Строгонова работы художника Н. Кузнецова, сохранившийся до наших дней. Погребение состоялось на Старом кладбище рядом с могилой И. Полетики. С тех пор в одной ограде находилось два одинаковых памятника из лабрадора и розового гранита — над могилами графа и воспитанницы его отца И. Полетики. В советское время захоронения уничтожили и на их месте создали «Парк культуры и отдыха имени Ильича». (По сообщению одного из одесских исторических сайтов, плита с могилы Александра Григорьевича некоторое время тому назад валялась на стадионе «Январец».[144])

Согласно историческому анекдоту УГ. Иваска, не имея прямых наследников, еще в 1870-е годы граф решил продать отцовскую библиотеку одному из петербургских антикваров, оценив ее в 10 000 рублей, но изменил свое решение, возмутившись просьбой покупателя ознакомиться с книгами. В 1880 году эти книги были пожертвованы в Императорский Томский университет, открытый в 1888 году. По исследованиям И.Г. Колосовой, заслуга в отправлении собрания графа Г. А. Строгонова старшего и барона A.C. Строгонова в Сибирь принадлежала В.М. Флоринскому, профессору-медику. Именно он, зная о хранении с 1864 года (после смерти графини Юлии Павловны) на складах Большого Гостиного двора Санкт-Петербурга ценного кладезя знаний, осуществил крайней сложную и длительную миссию по получению согласия двух братьев — Александра и Сергея Григорьевичей (1875–1878). Все 22 626 томов находились в 142 ящиках общим весом 1770 пудов.

Перед смертью Строгонов затопил пароходы со своим архивом. На следующий год Н.М. Колмаков, переживший графа, позволил себе назвать его отца, графа Григория Александровича, другом Пушкина.

Неустроенность жизни графа Григория Александровича, отсутствие Дома и должного внимания к воспитанию наследника самым негативным образом повлияло на судьбу его потомков и в известной степени привело к вырождению Строгоновых.


Глава 15
Кое-что о бефстрогонов в связи со Строгоновыми и о других блюдах по-строгоновски

История появления бефстрогонов — одна из интригующих легенд, которая не только имеет самое прямое отношение к Строгоновым и их домам, но и своей привлекательностью затмевает все коллизии фамильных картин или перестройки их зданий. Не является секретом, что кулинарные книги наиболее популярны у читателей и доходны для издателей. С кем из представителей рода следует связать бефстрогонов — не главный, но интересный вопрос, на который едва ли когда-нибудь будет найден однозначный ответ.

Среди основных претендентов на эту роль почти никогда не значится граф Александр Сергеевич, президент Академии художеств и устроитель открытых обедов в доме на Невском проспекте в Петербурге, хотя и существует версия, что луковый соус — составная часть бефстрогонов, который, по справедливому замечанию знатоков, никогда не был элементом русской кухни, привезен им из Франции, где он весьма популярен. Таким образом в случае правильности предположения мы имели бы еще один «русско-французский продукт» вдобавок к тем многочисленным, которыми граф наполнил свой дом.

Например, обращает на себя внимание сходство рецепта бефстрогонов с телятиной Лукулла, названной, кстати, по имени того самого мецената, с которым сравнивали Строгонова. Для угощения 6 человек необходимо: 6 кусков телятины отварной, 6 столовых ложек сливочного масла, 3/4 стакана красного полусладкого вина, 500 г нарезанных грибов (лучше белых или шампиньонов), 2 чайные ложки концентрированного мясного бульона, 1 чайная ложка соли, 1/4 чайной ложки свежемолотого душистого перца, 1,5 стакана сметаны. Разрезать каждый кусок отварной телятины на части и слегка обжарить в жаровне в 4 столовых ложках сливочного масла. Добавить вино и держать на слабом огне до тех пор, пока жидкость не убавится наполовину. Одновременно растопить на другой сковороде оставшееся сливочное масло, обжарить в нем грибы в течение 5 минут. Смешать грибы с концентрированным мясным бульоном и сметаной, положить соль и перец по вкусу. Выложить грибы в жаровню с телятиной, накрыть крышкой и поставить в предварительно нагретую до 200 °C духовку на 20 минут. Если соус будет слишком жидким, добавить в него 1 столовую ложку пшеничной муки, разболтанной в небольшом количестве воды. Подавать с отварным картофелем, картофельным пюре, отварными овощами или фасолью. Разве рецепты не похожи, за исключением нарезки для удобства поедания?

Павел и Ольга Сюткины, авторы книги «Непридуманная история русской кухни» (М., 2011), настаивают на том, что блюдо появилось в XVIII веке и в доказательство приводят еще несколько предшественников: крошеную говядину или крошево, а также клопе. Сюткины полагают, что «рецепт давным-давно практиковался в семье Строгоновых и их окружении… Просто до поры до времени блюдо не выходило за круг близких, знакомых, знакомых друзей и т. п.».[145] Авторы полагают, что в 1870-е годы создались условия для распространения исконно русской еды. Я полагаю, что такие обстоятельства возникли раньше, в период наполеоновских войн. Остается возможность обнаружить семейный рецепт, и я к этому еще вернусь.

В настоящее время примерно в равной пропорции рецепт бефстрогонов приписывается графу Павлу Александровичу и графу Александру Григорьевичу. Иногда даже называется имя автора блюда — Андре Дюпон. Якобы именно он сумел угодить суровому старику, который стеснялся заказывать себе котлетки. Главные аргументы в пользу этого варианта: бефстрогонов — еда, удобная для пожилого человека, а также то, что впервые блюдо было представлено на конкурс в журнал «L’Art Culinaire» в 1891 году, в год смерти графа, когда кое-какие другие секреты жизни усопшего тоже приоткрылись. Однако печатный рецепт блюда появился двадцатью годами ранее в книге Елены Молоховец «Советы молодым хозяйкам» (1871 г.). По ее мнению, мясо должно быть нарезано кубиками, а не полосками и сопровождаться соусом на основе горчицы и бульона, куда добавляется немного сметаны. Лук и грибы не упоминались. Другие полагают, что Александр Григорьевич устроил в Новороссийске и Одессе так называемые открытые столы, где мог бесплатно отобедать любой человек. Граф обязал наиболее преуспевающие трактиры поставлять благотворительную говядину разного сорта — повара рубили ее на равные мелкие кусочки. В таком случае сметана играла роль смягчения мяса, соответствуя вину при приготовлении беф-бургиньона.

Согласно второй главной версии, название бефстрогонов прозвучало во французскую кампанию 1812 года. Блюдо действительно удобно готовить в условиях походной жизни. Русские солдаты якобы в условиях лишений, которые с ним разделял и Строгонов (и это соответствует действительности), так именовали строганую тушеную говядину, баранину, свинину, даже конину. В этом случае мы должны придти к выводу о родстве бефстрогонов и строганины (подразумевающей еще и соус из томата, соли и перца), а также связи блюд с фамилией, связь которой с Севером очевидна, а строганина, безусловно, прежде всего, северная еда.

В своем современном виде бефстрогонов представляет собой блюдо нарезанного полосками мяса с грибами, луком и сметанным соусом. Оно подается с рисом, картофелем или макаронами. Существует множество вариантов его изготовления, наиболее экзотический предполагает добавление кока-колы.

Бефстрогонов «по-театральному»: нарезать мясо соломкой длиной 5 см, посолить, поперчить, обжарить, затем влить коньяк и, слегка прогрев, добавить жареные грибы и кипящую сметану. Довести до кипения и подать с жареным картофелем, зеленью.

Бефстрогонов также любим в Бразилии, где существует под названием strogonoff, или estrogonofe. Вероятно, излишне смело предполагать, что рецепт туда привез зять княгини Ксении Александровны Щербатовой, внучки урожденной графини Ольги Александровны Строгоновой. Однако, такой вариант не исключен. Барон А. Людингхаузен-Вольф прибыл в страну в 1950-х в поисках коммерческой удачи. Рецепт отличается от того классического, что приведен выше. Прежде всего, вместо говяжего филе часто употребляется куриное. Это практикуется и в других странах, где можно найти Chicken Strogonoff, или Turkey meatball Strogonoff. В Австралии и Новой Зеландии вместо говядины используется свинина с добавлением сухого белого вина и одного красного стручкового перца. Сервируется пастой со шпинатом.

Итак, в Бразилии для порции strogonoff на килограмм мяса добавляется одна-две головки чеснока, половина чайной ложки мускатного ореха, от половины до трех четвертей сушеного орегано, сухое белое вино, три-четыре ложки кетчупа, три чайных ложки горчицы. За пределами России со сметаной всегда существует проблема. В Южной Америке в таких случаях используют cr?me de leite или cr?me fra?che, в Северной рекомендуют использовать йогурт. Подают блюдо обычно с рисом и декорируют брусочками жареной картошки.

Во многих чешских ресторанах подается бефстрогонов под названием Rost?n? Strogonoff или Czech Strogonoff. Местной особенностью является добавление ветчины.

Добавление ветчины, зеленого перца и красного вина применяется в Испании для создания Strogonoff sottee.

Блюдо также весьма популярно в Швеции и Норвегии. В первой из них известно sausage stroganoff, суть которого в замене мяса местным продуктом, называемым falukorv. Он представляет собой большую традиционную сосиску, сделанную из фаршированной свинины и говядины или телятины, картофельной муки и умеренного числа пряностей.

В Латвии известен курземес Строгонов. Требуется: свинина — 200 г, шпик — 25 г, репчатый лук — 2 луковицы, пшеничная мука — 1 чайная ложка, сметана — 1–2 столовые ложки, специи — по вкусу, соленые огурцы — 2 штуки, картофель — 4 клубня, сливочное масло — 1 чайная ложка. Свинину слегка отбивают, нарезают продолговатыми кусочками и жарят со шпиком и репчатым луком. Перед концом жарки добавляют мелко нарезанные соленые огурцы, пассерованную муку, бульон, соль, перец, сметану и доводят до готовности. Подают с отварным картофелем.

В английских пабах часто предлагают грибы по-строгоновски. И только этот рецепт представляется мне кандидатом на подлинность, помимо того, что делается из говяжьего филе. На 250 г грибов добавляется 1 луковица, 1 столовая ложка масла и Worcestershire соус, 1/2 чайной ложки сахара, щепотка мускатного ореха, соль перец. Сметана, в данном случае sour cr?me, сервируется на рис с добавлением миндаля и изюма. Вообще в современной кулинарии можно говорить о некоем строгоновском способе нарезки, ибо весьма часто в российских заведениях встречается печень по-строгоновски, которая сопровождается сметанным соусом.

Правда, иногда рецепты ее приготовления отличаются от классического. Например, взять 1 кг печени, 2 луковицы, 2–3 моркови, 250 г майонеза, 1 л молока, 150 г сливочного масла. Печень нарезать соломкой и замочить в молоке на полчаса. Сливочное масло растопить, поджарить лук и морковку, туда же добавить и вынутую из молока печень. Жарить ее до тех пор, пока она не поменяет цвет, а затем залить майонезом и тушить 10 минут.

Грибы также используются при приготовлении супа «Строганов» в хлебе. Требуется 450 г нарезанных шампиньонов, 25 г сливочного масла, 100 г кукурузы, 100 г зеленого горошка, смесь специй по вкусу, 600 мл молока, 300 мл кипятка, круглая буханка хлеба. Разогреть духовку до 200 °C. В кастрюле обжарить грибы в течение нескольких минут, затем добавить оставшиеся овощи. Добавить специи в молоко и горячую воду, приправить черным перцем и тушить 10 минут. Тем временем выскоблить мякоть из буханки. Запечь ее до хрустящей корочки. Положить хлеб в миску и выложить внутрь суп перед тем, как подавать.

Теперь о претензии на семейный рецепт.

Княжна Алека (Александра) Голицына (1905–2006) в интервью журналу «Sports illustrated», опубликованном 29 февраля 1960 года, рассказала о своем рецепте легкого приготовления бефстрогонов (Easy beef stroganoff), назвав его идеальным ужином для двух голодных людей. По ее мнению, надо взять фунт говяжьей вырезки, немного консоме (бульона), муку, масло и пинту сметаны (sour cream). Кроме того, используется соль, перец, горчица, одна луковица, нарезанная кубиками, и фунт грибов, неочищенных (!) и нарезанных на мелкие кусочки.

Говядину следует также нарезать лентами в дюйм толщиной, проложить их между слоями вощеной бумаги и отбить. Затем надо бросить полученные куски мяса в бумажный пакет с небольшим количеством муки. Удалить лишнюю муку. Посыпать мясо солью, перцем, пожарить его в сливочном масле на горячей сковороде, вынуть из сковородки и отставить.

Поместить в сковородку консоме, и, собрав остатки жарки мяса, сделать своего рода соус. Добавить щепотку или две сухой горчицы или чайную ложку готовой горчицы. Когда забулькает, интенсивно помешивая, перелить получившийся состав в емкость со сметаной. Затем вернуть его обратно в сковороду, подогреть в течение пары минут, но не доводить до кипения! Выключить огонь (перевод и трактовка собственные. Использование рецепта будет преследоваться по закону).

На каком-то определенном гарнире к бефстрогонов Голицына не настаивала, чередуя рис (сваренный в курином бульоне), картошку (уже порезанную и замороженную) и совсем уж прозаическую лапшу. От классического рецепта, который был приведен в первом (1998 г.) и втором (2008 г.) изданиях данной книги, данный метод отличается тем, что соус готовится отдельно. Не уверен, что этот нюанс существенно облегчает процесс, скорее, наоборот, он удлиняется.

Кроме того, в пищу употребляется жареное мясо с соусом, а не тушенный в сметане продукт, что, как мне представлялось, и есть сущность бефстрогонов. Александра Павловна резала и готовила мясо заранее, утром, и хранила затем в холодильнике до ужина, на приготовление которого отводила час после игры в гольф. Вероятно, в этом делении процесса на две части и состояла легкость рецепта. Заметьте также, что используется горчица, как у Е. Молоховец в самом первом опубликованном рецепте, а не томат, как впоследствии.

В первых строках интервью княжна Александра Голицына, к тому времени леди Лейстер, указала, что ее бабушкой была Строгонова. Эту неточность я оставляю на совести журналиста, который «делал сенсацию», стремясь заполучить семейный рецепт знаменитого блюда. На самом деле ее бабушкой являлась княгиня Мария Александровна Панина (1836?–1903), мать княжны Александры Николаевны Мещерской (1864–1941) и супруга князя Николая Петровича Мещерского (1829–1894). Более подробно об этой семье будет сказано в части об имении Марьино, которое перешло от Строгоновых к Голицыным. Вероятно, в Америке, где проходило интервью, речь шла об урожденной графине Наталье Александровне Строгоновой, жене князя Павла Васильевича Голицына, деда Александры Павловны.

На первый взгляд, именно княгиня Наталья Александровна кажется ближайшей Строгоновой для Алеки. Но княгиня умерла в 1853 году. Ее отец, князь Павел Павлович, был сыном от второго брака князя Павла Васильевича, с княжной Екатериной Никитичной Трубецкой. Связь с родом Строгоновых для Александры Николаевны проходит лишь через графиню Аглаиду (Аделаиду) Павловну, прабабушку и мать Павла Васильевича, которая скончалась в 1882 году. Родство очень отдаленное. В дальнейшем мы еще увидим примеры того, как высоко ценилась даже капля крови Строгоновых в XX–XXI веках.

Претензия на прямую передачу рецепта, увы, не подтверждается, хотя следует, разумеется, привести мнение Голицыной о его происхождении. В начале на языке оригинала: «I think the dish was either an invention of, or was named for, a cousin, Count Paul Stroganoff». Теперь перевод: «Я думаю, что произошло одно из двух — блюдо было придумано или названо в честь кузена графа Павла Строганова». И вновь препятствие. Остается понять, кого именно имела в виду княжна, которая являлась праправнучкой графа Павла Александровича и дальней родственницей графа Павла Сергеевича.

Первый из кандидатов, который уже фигурировал в числе претендентов на авторство, был бы тестем для князя Василия Сергеевича Голицына, отца Павла Васильевича, но умер раньше свадьбы его с графиней Аделаидой Строгоновой. Второй, Павел Сергеевич, приходился двоюродным братом, то есть действительно кузеном, но лишь графине Наталье Александровне Строгоновой. Он скончался в 1912 году, семью годами позже рождения своей дальней-дальней родственницы…

Понятие «Easy beefstroganoff» существует в мировой кулинарии.

Что же, кулинарное наследие Строгоновых, хотя оно и состоит в действительности только из одного блюда, оказалось не менее, если не более востребованным, чем художественное. Боюсь, что мировой бренд beefstrogonoff, оставаясь тайной, надолго, если не навсегда, заслонил замки своих изобретателей.


Глава 16
Римская трагедия

В этой книге раскрыто много семейных тайн, которые сами Строгоновы предпочли бы скрыть. Но они вынуждены допускать в свой круг гувернеров, некоторые из них были обижены и впоследствии рассказали об отдельных страницах жизни своих работодателей. Среди них был Ф.И. Буслаев, который не только указал на сущность претензии, как правило, это было высокомерие хозяев, но точно описал драматическую сцену: «Вероятно, многим из читателей „Моих воспоминаний“ бросился в глаза один очень видный пробел. Главным действующим лицом постоянно является в моих рассказах граф Сергий Григорьевич Строгонов, а о графине я упоминаю только вскользь и то редко. Несмотря на самое сердечное желание заслужить ее благосклонность ко мне, я в течение всего семилетнего проживания у них в доме не удостоился от нее ни малейшего знака внимания. Она не только ни разу не явилась в классную комнату своих дочерей во время моего с ними урока, но даже никогда и не спрашивала меня, что и как я им преподаю. Мне всегда казалось, будто ей обидно и противно, что какой-то учителишка проживает в ее доме и еще позволяет себе унижать ее дочерей, требуя он них внимания, сидя с ними рядом во время урока. Мне было очевидно, что она ставила меня ниже своих горничных и лакеев. С ними она говорила снисходительно и иногда даже ласково. Я ее видел только за завтраком, обедом и ужином, — когда я входил в столовую, отвешивал ей мой почтительный поклон, она же или не заметит, глядя мне прямо в лице, а то круто отвернется, будто от какой погани.

Как раз через год после моего вступления в должность наставника в дом Строгоновых <…> однажды после ужина, по принятому обычаю мы сидели в гостиной — графиня на диване, налево от нее на креслах две дочери с гувернаткой m-llе Дюран, а направо оба ее сына, их гувернер Тромпеллер и я. Это официальное сиденье продолжалось обыкновенно полчаса и было неимоверно скучно, потому что было решительно безмолвно. Но на этот раз безмолвие было нарушено самой необычной выходкою. Графиня привстала и громко проговорила, обращаясь ко мне: „Федор Иванович, ступайте вон, я не могу на вас смотреть“. Решительно не помню, как я вышел, как очутился на прекрасной вышке в своей комнате, что я чувствовал и как, наконец, лег спать. Помню только, что меня сильно била лихорадка, и я всю ночь не смыкал глаз. Это была только одна бессонная ночь во всей моей жизни».

Далее последовал отказ от преподавания, мучительная сцена извинения графини и, много позже, разъяснение ситуации, которое Буслаева не удовлетворило: по мнению Наталии Павловны, гувернер не имел права в ее присутствии смотреть на часы.



Казино или villino графа Г.С. Строгонова


В результате, гласности была предана одна из самых печальных историй рода Строгонова — история смерти графа Сергея Григорьевича, внука Сергея Григорьевича, основателя Рисовальной школы.

Во второй половине XIX века среди русской аристократии появился обычай подолгу жить за границей. К 1890-м годам, когда носителей фамилии Строгоновых осталось всего четверо — Павел, Григорий и Николай Сергеевичи, а также племянник каждого из них Сергей Александрович, — наибольшую известность из всех строгоновских домов приобрел тот, что был создан графом Григорием Сергеевичем в Риме. Его строитель, третий сын графа Сергея Григорьевича, родился в 1829 году в Петербурге. Начиная с 10 лет, он частично был под опекой Ф.И. Буслаева, который также преподавал ему русскую словесность, литературу и историю. Секретарь отца исполнял функцию воскресного гувернера, организуя прогулки по древней столице, ибо семья жила тогда в Москве.

Публичных художественных собраний еще не существовало, и в этой ситуации первым университетом графа Григория Сергеевича стали храмы и кладбища. «Кроме разных поездок и прогулок, праздничные дни, особенно по вечерам, мы употребляли на чтение таких литературных произведений, которые могли забавлять моего ученика, то есть читали то, что ему больше могло понравиться. Так мы с ним прочли „Капитанскую дочку“ Пушкина, „Юрия Милославского“ Загоскина, „Последнего Новика“ Лажечникова и т. п. Драмы мы читали вдвоем в виде разговора, будто на сцене, для того чтобы он усвоил себе натуральное выражение различных ощущений и чувств. Для этих опытов я брал „Бориса Годунова“ Пушкина, „Горе от ума“ Грибоедова, „Гамлета“, „Макбета“ и „Отелло“ Шекспира», — дополнял Буслаев свои «Воспоминания».



Смоленский рынок в Москве. Открытка


Традиционное для Строгоновых и других аристократических семей домашнее воспитание имело свои отрицательные стороны. Гувернеру потребовалось немало сил для того, чтобы приготовить своего ученика для общения с крестьянами и солдатами (отец прочил сыну военную карьеру). Дадим слово Буслаеву: «Чтобы приучить Григория Сергеевича безбоязненно и с вольным духом ходить в простонародной толпе, я прибегнул к одной немудреной сноровке, которая удалась мне как нельзя лучше. Для этого я выбрал праздничные гульбища, которые на масляную и святую недели происходили под Новинским (бульваром. — С.К.). В то далекое время ни деревьев, ни каменного здания для базара еще не было, а шла только довольно широкая дорога, огражденная с обоих сторон перилами, от Кудринской площади до Смоленского рынка.

И справа, и слева этого гулянья вдоль домов медленно катались в экипажах и преимущественно дамы в нарядных костюмах, как из среднего сословия, так и особенно из высшего: последние обыкновенно между завтраком и обедом, от часу до трех. В ту пору их кавалеры по большей части рассаживались на террасе ресторана, стоявшего близ Кудринской площади, и за столиками пили чай и кофей или завтракали, сопровождая свои порции водкой и разными французскими винами. Другие просто сидели, обратясь к стороне катающихся и курили сигары, так как не только на улице, но и на самом гулянье курить тогда не дозволялось.



Граф П.С. Строгонов принципиально не имел эклибриса. Он надписывал каждую книгу своей библиотеки


За рестораном шли балаганы с комедиантами, потом качели разных сортов и наконец палатки с пряниками, орехами, винными ягодами, печеными яйцами и другими дешевыми яствами для простонародья; что же касается до кабаков, то они позволялись только вне гулянья, в домах, идущих по Новинскому с обеих сторон. Мы с Григорием Сергеевичем являлись на это гулянье всегда между часом и тремя, когда по дорожке кроме простого люда встречалось много и порядочной публики среднего и высшего сословия. Сначала мой ученик от страха и трепета никак не мог вместе со мной врезаться в сплошную толпу зевак в армяках, тулупах и поддевках, перед балаганом, на подмостках которого паяц своими балагурными выходками и кривляньями потешал невзыскательных зрителей.

Потому, чтобы приучить его к сутолоке, я вел его за гуляющими из образованной публики и за ними незаметно вводил его мало помалу в чужую толпу простонародья; а когда он там пообдержался, я уже рискнул всунуть его и в сплошную давку, чтобы вместе с русскими мужичками забавлялся шутовскими проделками балаганных скоморохов». Кроме того, графа Григория Сергеевича зачислили в выпускной класс гимназии.

В 1846–1850 годах Строгонов, по примеру старших братьев, окончил курс юридических наук в Московском университете. Затем, как и старший брат Александр, начал службу унтер-офицером. Отец направил его в Гусарский Е.И.В. Великого князя Константина Николаевича полк. В 1854 году Строгонов перешел в лейб-гвардии Гусарский полк. Два года спустя графа назначили адъютантом военного министра. Затем он увлекся прекрасной полькой Марией Потоцкой, страсть к которой принесла ему много радости, вероятно, но и большое горе также… Имея матерью Марию Салтыкову-Головкину (1807–1845), по отцу она была внучкой Софье Челиче (Глявоне, Маврокордато, де Витте, Потоцкой), прославленной в века прекрасным парком в Умани. Основные события драмы, политической и религиозной, происходили в Вечном городе.

«Легко сказать! Я опять в Риме, через бесконечные 33 года, когда я, наконец, сделался тем, о чем я в молодости мечтал, гуляя по этим холмам, по этим узеньким улицам и широким, великолепным площадям с громадными фонтанами и бассейнами, сидючи на этом самом щебне вековых развалин Форума и Колизея, с Винкельманом и Тацитом или Горацием в руке, откуда я жаждал набраться сил и вдохновенья… И вот я опять пришел в Рим; теми же молодыми мечтами пахнуло на меня с его красноречивых твердынь, и в ответ на них принес я зрелые результаты, деятельно прожив эти 33 года, для которых те места были вдохновением и руководящею нитью.

Видите, что Рим мне не чужой город; это часть моей жизни, это та моя молодость, свежая и бодрая, когда запасаешься силами на всю жизнь… приезд в Рим — это не путешествие, а возвращение в родные места, где каждая мелочь запечатлена воспоминаниями, где на самих камнях античной мостовой чувствуются следы тех животворных прогулок, которые вместе с лучшими радостями в жизни никогда не забываются».

Под этими словами, написанными Ф.И. Буслаевым в 1874 году, могли поставить подписи многие члены семьи Строгоновых, особенно те, что собрались в том году вместе на берегах Тибра. Ф.И. Буслаев приехал в августе. К Рождеству в город, где уже несколько лет жил Григорий Сергеевич с женой и двумя детьми, прибыли граф Сергей Григорьевич и два других его сына — Павел, с женой графиней Анной Дмитриевной, и Николай, к тому времени уже вдовец. Таким образом, все основные действующие лица путешествия конца 1830-х годов вновь оказались в сборе, за исключением графини Натальи Павловны, смерть которой 7 октября 1872 года была общей печалью для всех членов семьи.

Итак, неким хозяином чувствовал себя в Риме Григорий Сергеевич, который по некоторым сведениям после женитьбы неизменно проводил зимний сезон в итальянской столице. Ф.И. Буслаев в «Дополнениях» сообщает, что примерно в 1863 году («когда дети немножко подросли, дочь до шестого года, а сын до второго») граф оставил Петербург, скитаясь по европейским странам. Граф Сергей Григорьевич даже придумал этой семье именование «цыганский табор», хотя он сам, как мы видели, подал пример подобной жизни. Следуя тому же источнику, около 1868 года «табор» осел на берегах Тибра — то есть там, где Григорий Сергеевич побывал в 10-летнем возрасте.

Правда, пока его апартаменты находились не на полной детских впечатлений via Gregoriana (там граф поселится позже), а на via delle Murate близ Капитолия. И все же вслед за А.П. Боголюбовым граф мог сказать: «Риму я обязан первым внутренним честным сознанием, что древнее искусство имеет свою громадную прелесть… глядя на Джотто, Чимабуэ, Рафаэля, Леонардо да Винчи, Карпаччо и прочих, я почувствовал, что это были люди не нашего развратного пошиба. Быть может, они были кутилы и пьяницы, но воззрение их на дело картинное было вымучено каким-то священным культом, что и составляет их особенность, не присущую нашему времени».[146]

Прибыв в Рим в 1874 году, Ф.И. Буслаев обнаружил, что сын графа Григория Сергеевича остро нуждался в уроках русского языка. Гувернер писал по этому поводу: «Сережа мне очень понравился. Он был умен, любознателен, энергичен и силен характером, страстно любил Россию и все русское, хотя жил и вырастал при отце и матери в чужих краях, и непременно стремился на родину. Мне его было так жалко, я его так полюбил и стал давать ему уроки русского языка по одному часу в неделю: больше не мог я урезать из моего драгоценного римского времени».[147] Этой фразой он ограничился в «Моих воспоминаниях».

В «Дополнениях», скрепя сердце, гувернер рассказал гораздо больше. Он поведал, что между матерью и отцом шла настоящая война за детей: «Когда я короче узнал характер и манеры графини Марьи Болеславовны, меня очень удивляло и приводило в недоумение странное обращение ее с обоими детьми, лишенное материнской ласки и любви, то раздраженное и запальчивое, то даже злостное и враждебное. Свою шестнадцатилетнюю дочь, уже совсем взрослую девушку, очень миловидную, она одевала, как ребенка, в коротенькое платьице, немножко пониже колен с панталончиками, не брала с собой ни в театр, ни в собрание и постоянно держала под ферулой[148] французской гувернантки; выезжала по гостям и в публичные места, по итальянскому обычаю, с чичисбоем,[149] выбранным ею из молодых людей, служивших тогда в русском посольстве; бывало, в театре занимает целую ложу только вдвоем со своим избранником».

Главным предметом раздоров между родителями был сын — граф Сергей Григорьевич-младший, который тяготел к отцу и всему русскому. Буслаев пишет: «… особенно враждебно и злостно она обращалась с… Сережей… Он страстно любил Россию и все русское и все свои мечты, любимые грезы направлял к далекому отечеству и с нетерпением ждал того блаженного времени, когда он вернется в Россию и поступит в учебное заведение. Пылкий патриотизм сына раздражал его мать, которая вообще не любила ничего русского. Однажды во время завтрака в моем присутствии она стала издеваться над русскими нравами и обычаями, хулить русский язык, русскую литературу и беспощадно порицать тех, которые не разделяют ее мнения. Сережа не вытерпел: вскочил со стула и громко прокричал: „Неправда! Это злая клевета! Только враги России могут говорить так!“ Графиня громко зарыдала, будто в истерике, и стремглав бросилась вон из столовой».

В 1877 году Сережа приехал наконец вместе с родителями и сестрой в Петербург, где попал под опеку деда-тезки. К тому времени уже шли переговоры с преподавателем русского языка А.Г. Преображенским по поводу гувернерства и учительства, в общем, он должен был стать «новым Буслаевым» для представителя нового поколения Строгоновых. К несчастью, вскоре граф Григорий Сергеевич и графиня Мария Болеславовна заболели и уехали из России, взяв с собой и детей. Оказавшись в Алжире, он сам стал жертвой болезни, которая продолжалась полгода. Идея о русском учителе была отложена, но не похоронена окончательно. Более того, в октябре в Москву приехал Григорий Сергеевич для окончательного решения вопроса.



Юный граф С.Г. Строгонов


И в этот самый момент из Рима пришло письмо о кончине его сына. Что именно случилось, не совсем ясно, хотя очевидно, что имело место самоубийство. Антиквар А. Яндоло писал: «…Сергей, аполлонической красоты, в восемнадцатилетнем возрасте покончил с собой из-за нелепого родительского (выделено мной. — С.К.) запрещения. Однажды трагическим утром граф Грегорио открыл большой шкаф и нашел там своего обожаемого сына повесившимся, уже холодным трупом».[150] Тут явная неточность, ибо из более надежного источника (Ф.И. Буслаева) мы знаем, что граф Григорий Сергеевич находился в Москве, что, кстати, судя по всему, роковым образом сказалось на судьбе его единственного сына.

Сохранились фрагменты дневника Сергея: «Нового ничего нет, одно только должно случиться — самоубийство. Трудность великая состоит в том, что все более или менее из гостиницы уйдут, но в какую часть — вот вопрос: утром рано, но тут тиран Вент раньше меня встает… Но что мне за дело! Кто хочет расстаться с жизнию, тот не должен обращать внимания на такие мелочи». «Способы избегать тягости мира: 1) поступить в монахи, 2) сделаться разбойником, 3) сидя за кружкой пива, играть в карты, смеяться над человечеством, 4) сделаться бродягой (худо), 5) работать свободно, чего добиваются социалисты, 6) убить себя. Мне только можно 4-е и 6-е. Что я выберу? Да что же мне, — куда бежать? Ах, если бы можно было понять человека! 6-е самое сладкое; ибо доверяя спиритическим учениям, человек должен возродиться. Это доказывает… И какая в моей жизни произошла перемена! Ах, если бы можно было бы понять человека!» Можно с большой долей уверенности предположить, что мать запрещала Сергею говорить по-русски.

Вернувшись в Рим, граф Григорий Сергеевич застал жену на грани помешательства. Тело сына на зиму оставили в Эксе, а затем, согласно его воли, перевезли в Петербург и похоронили в Александр о-Невской лавре, конкретнее — в Федоровской церкви, куда довольно скоро последовал за ним дед Сергей Григорьевич (старший), а затем, уже в XX веке, и Григорий Сергеевич. Лишенную рассудка Марию Болеславовну перевезли в Краков к сестре, где она скончалась в 1882 году. Однако похоронили ее в Петербурге в одном месте с сыном, мужем и свекром. Могила, вместе с другими, ныне утрачена.

Римские события сделали графа Сергея Александровича единственным мужчиной в XV и последнем, если следовать букве традиции, поколении Строгоновых.

Оторвавшись от России, лишенный поддержки семьи граф Григорий Сергеевич оказался не готов к противостоянию с экзальтированной женой, принесшей в семью решение политической проблемы своей национальности. По иронии судьбы юный граф Сергей Строгонов оказался жертвой польского вопроса, решением которого занимался его дед и полный тезка граф Сергей Григорьевич, а также дядя граф Александр Григорьевич.

Оба участвовали в усмирении мятежной окраины в 1830–1831 годах. В сущности, волнения в имевшей многовековые традиции самостоятельной государственности и культуры стране не прекращались после разделов конца XVIII века, приведших соперника по доминированию в славянском мире и приверженца католицизма в состав Российской империи. Александр I поставил Царство Польское в привилегированное положение как самую «европейскую» часть империи. Кроме того, польская шляхта, являясь второй по численности группой «благородного сословия» империи после русского дворянства, активно использовалась на государственной службе. За событиями 1830-х годов последовало восстание 1863 года. Но и после него численность поляков в имперском аппарате оставалась весьма значительной (6 % высшего чиновничества), а на территории Царства Польского они продолжали быть влиятельным большинством: в конце 60-х — 80 %, в конце 90-х — 50 % местной администрации. Разумеется, Мария Болеславовна болезненно реагировала на все события, юридически принадлежа к семейству, последовательно занимавшему резкую антипольскую позицию.


Глава 17
«Palazzo Strogonoff»

Римский дом Строгоновых вскоре после создания превратился в убежище одинокого человека, обладающего несметными художественными богатствами. Тремя годами ранее смерти матери, в 1879 году, графиня Мария Григорьевна вышла замуж за князя Алексея Григорьевича Щербатова, брата Александра Григорьевича, мужа графини Ольги Александровны Строгоновой, и переехала в Немиров. В этой ситуации граф Григорий Сергеевич решил поселиться в Риме и посвятить себя искусству. Ф.И. Буслаев пишет об этом так: «…оставшись без семьи, один-одинехонек, он обрек себя на пожизненное одиночество, навсегда поселился в Риме, пустив, так сказать, корни в его тысячелетиями выработанную историческую почву. На Грегорианской улице (via Gregoriana) он купил себе дом, но, не довольствуясь его старинною архитектурой XVII века, как раз против него на той же улице приобрел большой пустырь с садом и вдоль улицы построил двухэтажный каменный дом с мраморными стенами.

В этом здании и разместил он тот древнехристианский и средневековый музей… В нижнем этаже размещены памятники искусства тяжеловесные: каковы мраморные саркофаги, статуи, барельефы со стен и порталов, колонны и фризы с разными орнаментами. В верхнем этаже хранятся мелкие изделия — золотые, серебряные, из слоновой кости и проч.». Здесь идет речь о казино (как называли в Италии летнее жилище), или Villino Strogonoff, в котором прежде видели лишь гостевой домик.

В 1884 году в саду дома нашли Афину — мраморную копию I века до н. э. с бронзового оригинала знаменитого Мирона, скульптора V века до н. э. Доверившись решению заинтересованных римских экспертов (графа М. Тышкевича, археолога, В. Хельбига директора Германского имперского археологического института и антиквара Ф. Маринетти — «триумвират») о «фальшивом антике», Строгонов, тем не менее, не продал статую по заниженной цене, а поставил ее во внутренних помещениях своего большого дома на виа Грегориана, о котором пойдет речь ниже. Прошло двадцать два года <…> Оказалось, что за Афиной пристально следил не только «триумвират», но и Филиппо Тавацци, доверенный человек графа, смотритель его музея. И вдруг она попалась на глаза Людвигу Поллаку — новому знатоку античности, тот спутал все карты.

Главный визит своей жизни он описал следующим образом: «Однажды я, придя с визитом к графу Строганову, по ошибке вместо того, чтобы пойти направо, пройдя вестибюль, свернул налево и очутился у входа в кухню. Слева, за дверью, стояла, прямо на полу, дивная скульптура. Увидев графа, я прямо высказал ему, что такое незаурядное произведение заслуживает гораздо лучшего места. Граф же мне ответил в своей категорической, не терпящей возражений манере, что этого не может быть, поскольку уже давно было решено экспертами, что голова приделана позже…»[151]



Зал мраморов. Вероятно, интерьер казино графа Строгонова


Через несколько недель шедевр оказался… на складе у Тавацци, а еще два года спустя, в 1908 году, во Франкфурте-на-Майне, в музее древней скульптуры «Либигхаус», получив именование «Афина из Франкфурта», но не «строгоновской Афины». Поллаку оставалось лишь опубликовать научную статью в Австрийском археологическом ежегоднике за 1909 год, в которой была реконструирована группа Мирона «Афина и Марсий». В Италии же разразился скандал по поводу незаконно вывезенного выдающегося художественного памятника.

Главный дом владения Григория Сергеевича принадлежал некогда Сальваторе Розе. Знаменитый художник жил там до 1673 года. В следующем веке им владел Антон Рафаэль Менгс, а в девятнадцатом — Энгр и Стендаль. Это, конечно важно, но еще более значительным и, видимо, решающим обстоятельством было то, что здание стояло вблизи того места, где граф Строгонов со своей семьей жил зимой в 1840–1841 годы. Спустя несколько лет усилиями архитектора Джованни Риджи (1838–1894) был построен новый дом. Главный вход устроили с виа Систина, приватный — с виа Грегориана, и здесь же, судя по всему, находилась частная лестница, позволявшая владельцу незаметно для прислуги покидать свой кабинет.



Палаццо Строгонов. Вид с улицы Систина



Афина, ускользнувшая от графа Григория Строгонова


Охватывая палаццо Дзукарри, улицы лучами расходятся от Тринита деи Монти по направлению к фонтану Треви. Постепенно увеличиваясь, расстояние между ними к palazzo Strogonoff достигает двадцати пяти метров. Этого оказалось достаточно для устройства довольно обширного дома, его парадный фасад имеет над входом двойной герб Строгоновых и Потоцких. Здание имело чрезвычайно сложное устройство не только из-за расположения между улицами, но и по причине разновысотности и неправильной формы, благодаря чему фасад на via Sistina имеет три этажа и три оси, а на via Gregoriana — четыре и пять этажей. Граф постоянно находился рядом с Риджи, подобно брату, «скрупулезно вникая во все частности, подбирая все детали отделки».[152]

На верхнем этаже здания появился Большой кабинет с видом на Рим. По свидетельству гостей, оттуда прекрасно просматривались «San Carlo, колокольня Борромини, купола старых церквей и… Св. Петр».[153] Думал ли граф, любуясь этой панорамой, о своем прадеде, который в Физическом кабинете имел перед глазами Казанский собор Санкт-Петербурга?



Salon rouge, или Красный салон palazzo Strogonoff


Вероятно, именно оттуда, по словам Н. Врангеля и А. Трубникова, открывался вид на вечный город.

Таким образом, римское палаццо соотносилось с петербургским, стоявшем на Невском проспекте. Бесспорно, что сам новый владелец чувствовал себя философом, оказавшись в тех же обстоятельствах, как и предок. Связь с Россией происходила через меценатство, в частности в заботах об ОПХ. Только в 1885 году Строгонов пожертвовал в музей общества 114 предметов на сумму в 15 000 рублей — крупнейший вклад за всю историю, сопоставимый только с вкладом В.Л. Нарышкина при основании.

В кабинете на особой подставке стоял «Портрет Эразма Роттердамского» работы Квентина Массейса 1517 года — картина, некогда принадлежавшая Александру Сергеевичу, затем перевезенная графиней Софьей Владимировной в Марьино и наконец ставшая собственностью третьего представителя рода. Где-то в глубине зала находилась Мадонна из «Благовещения» Симоне Мартини (1285–1344), причем автора шедевра определил сам владелец. Здесь же за столом с китайской вазой и небольшой копией Ники Самофракийской находилась большая витрина с мелкой пластикой и ренессансной майоликой. На ней стоял выносной крест с росписями Бернардо Дадди, итальянского мастера XIV века.

В другой части пространства, соединенного аркой, перед брюссельским гобеленом, занимавшим всю стену одной из части зала, против окон на столе стояла «Мадонна» Дуччо, приобретенная в 2004 году нью-йоркским музеем Метрополитен. Поблизости находилась дарохранительница фра Беато Анжелико, сделанная в 1425–1430 годах для церкви Сан-Доменико во Фьезоле. Еще Джорджио Вазари, основатель современного искусствоведения, писал, что «фигурки в небесном сиянии настолько прекрасны, что поистине имеют вид райских, и трудно оторваться от них всякому, кто пройдет».

Считал ли Строгонов, что в нем возродился дух Леонардо да Винчи? Именно в его облике он предстал на римском карнавале 1875 года.

Требовалось значительное время для расположения всех художественных сокровищ, большую часть которых привезли из России. Ф.И. Буслаев сообщал: «Там найдете вы и массивные мраморные саркофаги из катакомб и усыпальниц, и тяжеловесные мраморные же плиты с барельефами из упраздненных в Италии в последнее время монастырей, и статуи, и статуэтки, серебряные потиры, дискосы и чаши, блюда, вазы, и оклады, и диптихи из слоновой кости и металла, и всякую другую утварь».[154]

Искусствовед Антонио Муньос писал: «Собрание Строгонова отличается от других частных собраний тем, что оно не ограничивается одной определенной эпохой, но содержит все, что несет на себе печать красоты, — от египетских древностей, ваз и золотых вещей до греческих, этрусских и римских статуй; от раннехристианских саркофагов до византийских изделий из слоновой кости, эмалей и ювелирных украшений; от картин наших тренчентистов и кватрочентистов до картин Гварди, Тьеполо и Фрагонара. Граф умел ценить и греческую керамику, и фарфор Франкенталя, и блюда из Пезаро, и китайскую майолику, и готическую мебель, и мебель ампирную, и ренессансную бронзу, и бронзу семнадцатого века».[155]

Парадная лестница в стиле Людовика XVI имитировала аркадами ренессансный дворик. Правда, в отличие от него она имела световой фонарь. Над входом располагалась латинская надпись: «PVRPVRATA NAM STIRPE CREATVS ARDEO». Решетку украшала графская корона над стилизованным вензелем. Вверху за аркадами находилась библиотека графа, заполненная шкафами XVI века из сакристии монастыря в Витербо, и гостиная, отданная в распоряжение так называемым примитивам — итальянской живописи до Рафаэля. Центральное место занимал триптих «Коронация Марии» Маттео Пачини 1360 года. В Библиотеке хранилась лишь часть огромного 30 000 книжного собрания Григория Сергеевича. Другие издания были размещены по разным комнатам. В отличие от прадеда и брата Павла, владелец римского палаццо имел собственный экслибрис.



Le studio, или Кабинет palazzo Strogonoff


На первом этаже находилась также Столовая, плоскости ее стен над панелями, как и в Строгоновском доме на Сергиевской улице в Петербурге были обиты кожей, стены украшало собрание натюрмортов в черных рамах. Самой большой картиной были «Цветы» Ж.Б. Моннуайе, привезенная итальянским коллекционером Меаццей из России.

«Поначалу во дворце на виа Систина устраивались торжественные и изысканные застолья, во время которых кушанья подавались на стол на серебряных арабских и персидских блюдах, но постепенно граф отдалился от празднеств и церемоний и стал появляться в обществе только если была возможность послушать хорошую музыку, которой он, сам выдающийся пианист, был страстным поклонником».[156] Григорий Сергеевич «остался один в своем замке, куда он не допускал ни электричества, ни газа и не пользовался телефоном». Для концертов был устроен особый зал в стиле Людовика XVI на верхнем этаже, по соседству с кабинетом. Зал украшало полотно с видом сада итальянской виллы кисти Фрагонара (кстати, из собрания Александра Сергеевича, президента Академии художеств).



Мадонна Дуччо — одно из главных сокровищ дома графа Г.С. Строгонова


Граф сосредоточился на покупке и изучении произведений искусства, они стали теперь единственной нитью, связывавшей его с жизнью, и натурализовался в Вечном городе, как некогда его прадед Александр Сергеевич в Париже. Габриэле Д’Аннунцио упомянул Григория Сергеевича в своем романе «Наслаждение». Знаменитый писатель в 1880-х годах жил на виа Грегориана и поселил в расположенное поблизости палаццо Дзукарри одного из главных героев.

Граф Григорий Сергеевич принадлежал к числу тех Строгоновых, кто в наибольшей степени оказался подвержен «скитальческому комплексу» графа Григория Александровича, своего прадеда (магия имени?). Лишь обстоятельства и наследование от отца Сергия Григорьевича не только «бродяжничества», но любви к искусству стали причиной того, что перед смертью он закрепился в Италии и подарил миру выдающееся художественное собрание.


Глава 18
«И пение его напоминает деревню»

Поле и море. Пространства, плохо сопоставимые только лишь на первый взгляд. Определение, их объединяющее, все же существует. К ним обоим применимо: бескрайний — бескрайнее поле и бескрайнее море. Даже если охотник становится моряком, он не может забыть неповторимый запах осеннего поля, которое буквально завораживает его вместе с уютом деревенского дома, с петушинным пением в холодное сентябрьское утро. В возрасте двенадцати лет, после смерти отца, Сергей Александрович Строганов стал единственным наследником нераздельного имения. Это случилось в 1864 году.

В течение следующих двадцати лет, пока он не вступил в права владения, граф оказался в полном распоряжении столь опытного и знаменитого воспитателя, как его дед — Сергей Григорьевич Строгонов, основатель знаменитой Рисовальной школы и куратор Московского учебного округа. Из своего юного тезки ученый и меценат, бесспорно, готовил государственного человека, а потому основательно позаботился о его образовании, направив тезку, как и сыновей, на юридический факультет, в данном случае Санкт-Петербургского университета. Летом юный граф уезжал в Волышово, строгоновское имение в Псковской губернии, поохотиться.

Одна из важнейших реформ эпохи правления Александра II — указ о всеобщей воинской повинности, пришлась на момент взросления Сергея Александровича: защитив диссертацию по римскому праву, он в 1873 году получил степень кандидата. Но избрав для себя карьеру морского офицера, тогда же граф впервые совершил плавание на яхте «Чайка».

После окончания университета С. А. Строгонов стал членом Императорского яхт-клуба, основанного в Петербурге 1 мая 1846 году по указу Николая I.

Российские монархи широко пользовались придворными яхтами, те чаще всего строились в Англии. Потому не удивительно, что там же купил себе судно и Сергей Александрович. «Чайка» — судно длиной 14 футов и водоизмещением в 210 тонн построили в 1865 года на верфи Никольсона в Госпоре. В 1872–1873 годах яхта ремонтировалась специально для Строгонова. В частности, она была вновь обита медью, получила новые мачты и паруса.



«Инва» — одна из яхт графа Сергея Александровича



Граф С.А. Строгонов играет в шахматы с доктором Г.Г. Рюккером на яхте «Заря» (1892 г.). Поодаль М.В. Бардинцев


Капитаном назначается 31-летний Максимилиан Петрович Крускопф — опытный моряк. В 1859-1860-х годах он кадетом ходил на фрегате «Илья Муромец» и корвете «Воля» в Средиземном море, а затем там же в 1860–1862 годах служил гардемарином на фрегате «Олег». На корвете «Аскольд» Крускопф совершил плавание в чине лейтенанта, посетив Рио-де-Жанейро, Китай, Японию и Владивосток. В 1865–1866 годах строгоновский капитан был командиром паровой шхуны «Фарватер», а в 1866–1867 годы ходил на ней в Приамурское море. В 1867–1869 годы под командой Крускопфа находился пароход Удельного ведомства «Находка», посетивший Китайское и Японское моря. Помощником капитана на строгоновской «Чайке» оказался прапорщик корпуса флагманских штурманов Василий Васильевич Копьев.

23 июня (5 июля нового стиля) 1874 года экипаж «Чайки» прибыл в Госпор, где яхта обновила такелаж. Туда же прибыл владелец с бывшим камердинером Алексеем Молодым. 1 июля был отслужен молебен, а также освящены судно и флаг. 2 июля яхту вытянули из Портсмутской гавани и подняли флаг, и в тот же день отправились в Шербур. После перехода в 80 миль 3 июля пришли туда. До 10 июля стояли в Шербуре, где окончательно приводили яхту в порядок.

10 июля вернулись из Шербура в Портсмут. Затем стояли на якоре и, наконец, 20 июля отправились в Лиссабон. К португальским берегам пришли 30 июля, проделав 1054 мили. Затем, остановились в испанском порту Кадикс, который вызвал восторг Д.В. Григоровича в конце 1850-х. Нет полной уверенности в том, что Сергей следил в раннем детстве за путешествием «Ретвизана», но он вполне мог прочитать его описание позже, да и знакомство с самим писателем относится к весьма вероятным.

В 1874 году С.А. Строгонов, миновав Гибралтарский пролив и Порт Млон, отправился дальше в Вилла Фарк. Весь переход составил 2500 миль. С 12 сентября по 2 декабря «Чайка» стояла на рейде. 2 декабря прибыл владелец, а затем и пассажир художник Ю.Ю. Клевер. Получив общее образование в гимназии, в 1868 году он поступил в ученики Императорской Академии художеств, по разряду архитектуры, но вскоре избрал ландшафтную живопись, в которой первым его руководителем был профессор С.М. Воробьев.

Получив за этюды с натуры малую и большую серебряные медали, Клевер вышел из числа учеников академии и развил свое дарование без помощи всяких наставников, лишь работой с натуры. В 1871 году на него обратил внимание граф П.С. Строгонов, купивший картину «Заброшенное кладбище зимой». На следующий год Клевер выставил несколько картин, среди них были «Зимний вид в окрестностях Царского Села», «Перед грозою» и «Закат», которую приобрела великая княгиня Мария Николаевна, президент Академии художеств. В 1874 году с большим успехом прошла персональная выставка Клевера. После нее он и попал на яхту С.А. Строгонова, которого родственники вовлекали в семейное меценатство. Уже в 1865 году, в 13-летнем возрасте, Сережа, вероятно, не без участия дяди Павла Сергеевича, стал членом-соучастником Общества поощрения художников. В 1868 году он выиграл в лотерею картину одного из братьев Риццони «Старуха в чепце».

В последующие годы мы находим единичные факты, которые можно трактовать как интерес графа к искусствам. Так, после смерти деда Сергей Александрович простил ОПХ долг в 4000 рублей, предоставленные Сергеем Григорьевичем на устройство здания учреждения на Большой Морской улице в Санкт-Петербурге. Это случилось уже в 1880-е годы. Приглашением Клевера в 1874 году молодой Строгонов, возможно, пытался содействовать развитию художеств в России, продолжая традиции предков.

Новые впечатления очень важны для развития живописца. С другой стороны, граф обладал свойством аристократа духа иметь рядом с собой подобного человека для фиксации прекрасных явлений природы. Художественные способности самих Строгоновых, за исключением графини Софьи Сергеевны, не выходили за пределы любительства. И практически всегда их в путешествии сопровождали мастера, составлявшие хронику поездок. С середины века их начали вытеснять фотографы.



Ю.Ю. Клевер. «Кладбище зимой»


6 декабря «Чайка» отбыла в Тулон. 27 декабря вернулась на прежний рейд, где находились также броненосный фрегат «Князь Пожарский» под командованием контр-адмирала И.И. Бутакова, императорская яхта «Штандарт», французский клипер «Kleber», а также американские суда: фрегат «Franklin», шлюп «Congress» и корвет «Jumiata». Стояли в Тулоне до Нового года. В январе яхту покинул Клевер. 3 февраля отправились в Неаполь. По дороге шестого числа посетили Феррайо и остров Эльбу. Прибыв в Неаполь, начали, используя паровой катер, осматривать живописные окрестности, в частности, семнадцатого февраля видели Помпеи. Девятнадцатого были в Поццуола, а двадцатого — решили побывать на Капри и осмотреть вулкан Везувий. В тот день с путешественниками случилось небольшое приключение.

Строгонов со своими попутчиками отправился на катере в сторону Капри в половине одиннадцатого. В два часа они были на месте. Затем свежий ветер развил порядочную зыбь, и все же в половине четвертого «отвалили». «За большими зыбью и ветром» вместо Неаполя отправились в Сорренто. В половине седьмого пришли туда, «за темнотою долго искали пристань и нашли только деревянную, слишком мало выдавшуюся в море». По этой причине направились в Кастельмаре, но у деревни Пиано в Соррентском заливе давление пара в машине стало падать и ход был утрачен.

Катер оказался в состоянии двигаться только на веслах, да и то с трудом. Его начало заливать. Хотя реальной опасности жизни пассажиров не было, но слишком тяжело показалось графу и его команде находиться в таком положении всю ночь, и потому, обнаружив наконец на берегу песчаную полоску, свободную от каменьев, они выбросились на берег. Это произошло «в исходе 11 часа». Затем при помощи рыбаков и пограничной стражи катер вытащили из воды на берег, и все благополучно закончилось. Вскоре Строгонов со своей компанией отправился далее на юг.



В. Каррик одним из первых представил волышовской дом публике


5 марта граф остановился в Мессине на острове Сицилия. Затем он побывал в Сиракузах и далее Ионическим морем отправился в архипелаг. 28 марта «Чайка» достигла Константинополя, пройдя Дарданеллы и Мраморное море. 4 апреля граф приветствовал султана Османской империи, встретив его катер в Босфоре. 7 апреля командиру было предписано идти в Севастополь. Там следовало приводить яхту в порядок и ожидать возвращения владельца. Сам Строгонов решил отправиться на пароходе «Церера» в Одессу, чтобы поспеть домой — в Петербург — к Пасхе, в тот год она отмечалась 13 апреля. Возможно, ему предстояло свидание с патриархом рода графом Александром Григорьевичем, с пятидесятых годов жившим в приморском городе.

Во всяком случае, девятого числа граф Сергей Александрович прибыл в Одессу, а двенадцатого, в Великую субботу, увидел столицу. 14 апреля граф получил телеграмму от Крускопфа о благополучном прибытии яхты в Севастополь. Так завершилось первое плавание 21-летнего Сергея Александровича. Два года спустя, в 1876 году, он подал прошение в Морское министерство о приеме в российский военный флот.

В 1875 году Клевер получил премию Общества поощрения художеств за картину «Запущенный парк», в 1876-м — за картину «Первый снег на вспаханном поле». И тогда же на следующей персональной выставке художник показал десять картин и тридцать этюдов, став классным художником I степени. С 1878 года Ю.Ю. Клевер — академик. Надо думать, что сближение со Строгоновым во время путешествия сыграло определенную роль в его карьере.

«Государь император Высочайше разрешить соизволил… Графа Строгонова принять на службу во флот прямо гардемарином» при условии сдачи экзаменов и получении морского опыта. Сергей Александрович успешно выдержал все испытания, показав прекрасные знания по мореходной астрономии, морской артиллерии, теоретической механике, морской практике, морской эволюции и фортификации. Для исполнения второй задачи граф решил совершить переход в Северную Америку (почему именно туда, мы скоро узнаем) с заходом на Мадейры и Бермудские острова.

В апреле 1876 года он купил в Англии у господина Ashbury за 6750 фунтов яхту «Livonia» водоизмещением 280 английских тонн (построена в 1871 г. у Ratsey). В мае судно, переименованное к тому времени в «Зарю», исправлялось и отделывалось в Госпорте, что стоило еще 1450 фунтов. Командиром нового судна стал все тот же лейтенант М.П. Крускопф, к тому моменту он уже стал домашним человеком семьи Строгоновых.[157] Должность старшего помощника исправлял лейтенант Н.В. Макинин, второго помощника — Корпуса флагманских штурманов подпоручик Н.Д. Юргенс.

7 июня подняли на яхте флаг и вымпел. Восьмого подошли к Гавру. Девятого прибыли граф П.И. Штакельберг и доктор A.A. Вагнер, а также владелец корабля, приехавший из Парижа. В тот же день яхту освятили и отслужили напутственный молебен. Десятого прибыл второй пассажир — П.Д. Нарышкин, и «Заря» отправилась в путь. 21 июня дошли до острова Мадейра, проделав 1460 миль. «Город грязный, небольшой, смотреть нечего: местонахождение одно заслуживает внимания, фруктов и зелени порядочной в это время года нет», — записал Сергей Александрович в дневнике, осмотрев Фуншал — главный населенный пункт. 24 июня взяли курс на Бермуды.

По мнению Строгонова, переход до Филадельфии, ближайшего американского порта, должен был занять 26 дней. Крускопф считал, что можно уложиться в 22 дня. 5 июля Сергей Александрович записал в вахтенном журнале: «До Бермуд осталось 1465 миль, чтобы сократить переход, хочу идти на о. Св. Фомы, а оттуда на Гавану, оставить там яхту, которая пойдет в Филадельфию проходом между Багамскими островами и Флоридой, а самому ехать на пароходе в Новый Орлеан. Юргенс не советует: ураганное время и желтая лихорадка».

Запись от 7 июля: «Под кают-кампанией начала гнить говядина, выбросили ее, но вонь невыносимая».

8 июля: «Множество падающих звезд; один аэролит огромной величины осветил весь NO горизонт; должно быть, упал, не далее как в трех или четырех милях».

9 июля: «Сегодня за завтраком съели последнею утку, остались еще две куры и петух, которого я приказал оставить: все-таки разнообразнее и пение его напоминает деревню (курсив мой. — С. К.), затем придется есть одну солонину; впрочем, у нас консервы недурны».

10 июля: «Собака Боб сильно страдает от жары и недостатка движения. Очень сожалею, что не подумал взять с собою побольше книг по морской метереологии и описаний Америки; о последнем решительно все забыли; на яхте нет даже карты Соединенных Штатов, исключая, конечно, морских. От нечего делать вчера до 4 ч. утра играли в карты».

От «недостатка движения» страдал и сам Сергей Александрович. Присутствие на борту петуха и собаки должно было напоминать «Заре» деревню, без которой Строгонов явно тосковал.

11 июля: «В четвертом часу спускали гичку и ездили вокруг яхты. Яхта чрезвычайно хороша под парусами… закат солнца был великолепен; жаль, что нет с собою художника». Это замечание крайне редкое свидетельство принадлежности графа к меценатской династии.

12 июля: «Штиль и маловетрие наводит страшную скуку, от нечего делать играем в карты… После обеда выпускали ракету и сожгли фейерверк… бросили закупоренную бутылку с бумажкою (имя судна, широта и долгота полуденная)».

15 июля: «St. George, Бермуды. 2899 миль в двадцать дней и 22 часа. В среднем 138 миль в день, 5 3/4 [узла] средний ход. Съезжали на берег, завтрак в St. George очень плох, порядочных фруктов нет… жарко, дороги — 10 англ. миль, местность холмистая, прекр. бухточки и заливы, Metropolitan hotel, биллиард, жара, скука, отсутствие магазинов, француз — портной, сумасшедшая хозяйка, обед отвратит. Вечером театр, американ. актеры, губернат. и свита. Жара нестерпимая. В St. Georges читали местные газеты… Узнали, что Сербия и Черногория объявили войну Турции».

Никто в мире еще не знал, что это событие станет началом многолетнего кризиса на Балканах, приведшего к мировой войне.

Летом 1876 года яхта «Заря» продолжала движение к Америке. Запись в ее вахтенном журнале от 16 июля: «Видели небольшую акулу, пробовали ловить, не ест ни мяса, ни хлеба».

23 июля: «в 5 ч. открылся берег на О., а в 5 ч. 10 м. открылся на носу м[аяк]. на мысе Henlopen. В 8 1/2 ч., пройдя маяк, стали на якорь… Около нас стояли множество судов, по большей части трехмачтовые шхуны с косым вооружением. Шлюпка, посланная на берег, привезла лоцмана и газеты». Видимо, дед приучил Сергея Александровича читать газеты. Подобный навык он привил, в частности Ф.И. Буслаеву.

24 июля: «Под парусом по реке Delaware на пути в Филадельфию». Именно в этом городе проходила «Centennial Exhibition» (столетняя выставка) в честь юбилея провозглашения независимости США. Она открылась еще 10 мая, но русский отдел, из-за многомесячных колебаний относительно участия страны в показе, стал доступен для публики только в середине июля, то есть как раз перед прибытием Строгонова. На выставке были представлены произведения Строгоновского училища, и не только поэтому пункт назначения Сергея Александровича едва ли был избран случайно.

Новое государство, бросавшее вызов своей бешенной предпринимательской энергией, интриговало жителей Европы, которые некогда затем же самым стремились в Россию. Однако существовало серьезное препятствие — достигнуть пределов Америки было возможно только посредством опасного и длительного морского путешествия. Сергей Александрович оказался первым человеком из своего рода, кто смог его совершить — он был самым молодым и самонадеянным, и в этом смысле может быть сопоставлен с Александром Сергеевичем, достигшем Парижа в 1755 году.

Плавание графа Строгонова приравняли к морской кампании на военном корабле. Сдав экзамены Морского корпуса экстерном, 28 мая 1877 года, через два месяца после объявления войны Турции, он был произведен по экзамену в гардемарины. Спустя две недели 15 июня Сергей Александрович был зачислен в 1-й Флотский Его Императорского высочества генерал-адмирала Константина Николаевича экипаж и командирован в распоряжение начальника приморской обороны Одессы контр-адмирала Н.М. Чихачева. Переход Строганова на морскую службу был движением души, поскольку мизерное жалование (28 руб.) никак не могло привлечь графа. Еще 12 апреля началась давно ожидавшаяся Русско-турецкая война, с ней связан, пожалуй, самый яркий эпизод в биографии графа.

Все вышесказанные беды предков графа Сергия Александровича стали причиной превращения яхты в самый надежный его дом, хотя первоначально она и не выглядит символом неустроенности и эмиграции…


Глава 19
Волышово

Граф С.А. Строгонов разделял охотничьи интересы князей Васильчиковых, в частности, отца своей избранницы Дмитрия Васильевича (1778–1859), владельца имения Волышово в Порховском уезде Псковской губернии, и Виктора Павловича, который жил в относительно близком имении Выбити в Новгородской губернии.

В 1859 году имение досталось Татьяне Дмитриевне, супруге Александра Сергеевича. Оно не было слишком большим — в нем насчитывалось 1350 душ и 17 894 десятины, — но имело несколько старинных построек, а также деревянный дом и парк на реке Вогоще.

Все изменилось после того, как в 1860 году Строгонов пригласил для реконструкции выпускника Академии художеств архитектора М.А. Макарова (1827–1873). Он мог быть рекомендован владельцу Гаральдом Боссе, с которым Макаров работал в конце 1840-х годов. Кроме того, Михаил Алексеевич был учеником А.И. Штакеншнейдера и известен как строитель нескольких доходных домов на Невском проспекте в Петербурге.

Звание академика Макаров получил за проект английской фермы для Волышово. Этот заказ был столь важен для карьеры архитектора, что даже упомянулся в его некрологе, где говорилось: «Особенно замечательна постройка у графа Строгонова, быть может, единственная в своем роде в России, — это большой барский дом, целый дворец, и при нем громадная ферма, вся постройка стоила около 300 000».[158]

Следует уточнить, что главное здание возводилось деревянным.

Отчет Академии художеств за 1859-1860-е годы называет его стиль «французским XVII века». Действительно, центральная часть Строгоновского дома напоминает к примеру Мезон-Лафит. Ферма не сохранилась и известна по единственной фотографии 1910 года. Макаров построил также дом управляющего в стиле английской архитектуры.

Итак, в начале 1860-х годов Волышово обрело петербургский блеск и стало первым в губернии. Александр Сергеевич, назначенный егермейстером Императорского двора, оказался счастлив в потомстве. Детям был отдан второй этаж главного дома, где помещались детские, игровые и учебные комнаты Марии (1850), Сергея (1852), Елены (1855), Ольги (1857) и Дмитрия (1858). Казалось, все располагало для мирной и беззаботной жизни. Но две трагедии разрушили ее безмятежность.



Волышовский дом со стороны двора



Мезон-Лаффит — классический пример французского замка Ф. Мансара в пригороде Парижа


В 1863 году умер Дмитрий, младший сын графа. Спустя год в разгар лета — 26 июля — внезапно скончался сам Александр Сергеевич. Другая трагедия на некоторое время вернула Сергея Александровича в места детства и в то же время круто повернула жизнь наследника нераздельного имения.

В апреле 1882 года, год спустя после убийства Александра II, через три недели после похорон деда последний Строгонов женился на княжне Е.А. Васильчиковой. В 1884 году, спустя всего два года после свадьбы, она умерла. Страстно желая иметь ребенка, Евгения Александровна пала жертвой операции нечистоплотного гинеколога. Эта трагедия, наряду с убийством монарха и смертью влиятельного и грозного деда, патриарха рода, оказала большое влияние на образ жизни Сергея Александровича. В том же году, составив список художественных коллекций, он прекратил их пополнение, перестал следить за выходом книжных новинок, которые прежде всегда находили себе место в Строгоновском доме.



Волышовский дом. Вид со стороны реки


Последующие два года граф провел неподалеку от могилы жены. Позже архитектор Д. Шагин спроектирует над ней часовню в русском стиле. Охота, лошади и яхты стали главным средством утешения Строгонова, причем охота стала главной страстью Сергея Александровича. Правда, управляющий ею, Григорий Павлович Пеший, являлся лишь третьим человеком в «волышовской иерархии». В отдельном кирпичном доме жил управляющий имением Г.Х. Мозерт — немец. По свидетельству очевидца, именно на нем лежали сложные миссии — прежде всего, отношений с крестьянами окружающих деревень, а кроме того, связи с главной конторой, графом, губернатором и со всеми властями — губернии, уезда и волости, которые находились соответственно в Пскове, Порхове и Тишинке. Вторым по значимости в усадьбе был управляющий русской и английской конюшнями англичанин Карл Иванович Пейдж. Под его началом был также конный завод в Дорогинях (находится в километре от Волышово), где он и жил. Пейдж «часто ездил в Англию, где у него было много дел и необходимых для имения связей: покупал там и лошадей, и упряжь, и экипажи».[159]

Упомянутый выше Г.П. Пеший был единственным православным из волышовской администрации. Поэтому в его ведение отошла домовая церковь, находившаяся рядом с графским домом. Она не имела прихода, здесь не совершались некоторые таинства (похороны, венчания и т. д.), но церковь была открыта для окружающего населения. Пеший как староста должен был подыскать священников в соседних приходах. Эта его обязанность придавала ему особый авторитет в округе и дополнительное право на прямое обращение к барину.

Когда-то в юности, окончив городское училище, Пеший был взят в камердинеры графа, затем юнгой плавал на его яхте. Боготворя Сергея Александровича, «он принимал к сердцу защиту его интересов. Отсюда сдержанно-критическое отношение к деятельности высших властей Волышова, постоянная мысль о том, что они могли бы вести хозяйство экономнее и прибыльнее».[160]



Княжна Е.А. Васильчикова — в течение двух лет супруга графа С.А. Строгонова


В имении были оранжереи, где находились заросли винограда, персиковые деревья и пальмы, которые летом расставлялись по окружавшему дом саду. Они находились под наблюдением садовника — чеха В.И. Ватцека. Мы имеем свидетельство очевидца: «Самые изысканные партерные клумбы — овальные, круглые, многофигурные — украшали графский дом со стороны парка. Они были похожи на ковры: хотя в центре иногда и находился красивый куст аспарагуса, или роз, или туи — все цветы были низкими, оттенки красных тонов давали бегонии, белых — камнеломки, лиловых — гелиотроп, а молоденькая, низенькая резеда была скромным фоном, но именно от нее шел самый изысканный запах».[161] Фотография Каррика иллюстрирует эти слова, хотя она сделана много ранее.

Ватцек строго охранял не только оранжереи, но и цветники, даже от собственных детей. Однако садовник «многим был нужен и полезен… не жалел совета всякому начинающему садоводу, давал черенки и семена, очень любил „рабатки“, и с его легкой руки все, у кого при доме был хоть палисадник, устраивали у себя эти узкие цветочные грядки, и потом они расширялись с годами и выходили на луга и дворы — душистые „французские“ фиалки, махровые маргаритки и резеда».[162] За церковью в имении находился цветник из не очень душистых цветов — петунии, ноготков, маргариток, бархоток, львиного зева. Сразу за ним начинался розовый садик. По узкой каменной лесенке можно было спуститься к гроту — оттуда к реке, к Круглому пруду — и дальше углубиться в парк. Здесь был крикетный луг и произрастало множество редких пород деревьев и кустарников, превращавших Волышово в дендрологический заповедник.



Табун арабских маток у Графского хутора. Фотография из книги С.А. Строгонова и А.Г. Щербатова «Об арабской лошади» (1901 г.)


Граф Сергей Александрович имел три конюшни в Волышово. На Кавказе, в шести милях от Пятигорска, находился конный завод, получивший название Графский хутор. В 1888 году в качестве своеобразного отвлечения неутешного вдовца князь Александр Григорьевич Щербатов вместе с женой Ольгой Александровной, урожденной графиней Строгоновой, отправился на Аравийский полуостров. Целью Щербатова (и по его замыслу — целью для Строгонова) было улучшение конного дела в России. Из Каира трое путешественников проехали через Бейрут в Дамаск, а далее караваном прошли через Ливанские горы и внутреннюю Сирию до среднего течения Евфрата.

Этот маршрут повторял путь англичан Уилфрида и Анны Блант 1879 года. Они еще раз в 1881 году ездили на Восток в поисках арабских лошадей. Анна написала две книги «The Bedouins of the Euphrates» (1879 г.) и «Pilgrimage to Nejd» (1881 г.). Эти издания, судя по всему, были настольными у Ольги Александровны и Сергея Александровича во время похода на яхте «Инва», доставившей их к Аравийскому полуострову. Щербатов в своем имении Мариевка устроил арабо-донской завод. Строгонов, купивший четырех жеребцов и девять кобыл, в 1889 году основал новое имение под названием Змеевка (Графский хутор). Оно располагалось на территории Терского казачьего округа в тридцати километрах от Пятигорска и в семи от Железноводска на южном склоне Змеиной горы.



Господский дом на Графском хуторе. Современное состояние


Площадь земли на «Графском хуторе» была невелика — 1000 десятин, большая часть которой за исключением от 15 до 30 десятин леса являлось степью. С.А. Строгонов выбрал место на Кавказе в связи с распространенным мнением о том, что нельзя выращивать породу в местности, резко отличающейся климатом от ее родины. Граф основал завод для разведения чистокровных арабских лошадей, для улучшения арабскою кровью скакунов кабардинской породы и, наконец, для создания недорогих лошадей подходящего типа для псовой охоты. Ранее богатые мусульмане из России после паломничества в Мекку всегда привозили оттуда одного-двух арабских жеребцов. Так поддерживалась порода. Жеребцы и кобылы, приобретенные Сергеем Александровичем во время путешествия, заложили основу конного завода. Сам «Хутор» состоял из многочисленных зданий. Кроме кирпичного господского дома с 15 комнатами, здесь были несколько жилищ для служащих, а также кузница и экипажный сарай.

Так случилось, что охотничье имение отца стало для графа Сергея Александровича дороже, чем дом на Невском проспекте, полноправным владельцем которого граф Александр Сергеевич-младший так себя и не ощутил.


Глава 20
Охота

К 1889 году сложился особый ритм жизни графа Сергея Александровича. Зимой в Петербурге было основано «Общество поощрения полевых достоинств охотничьих собак и всех видов охоты». Его президентом стал великий князь Николай Николаевич Младший, он, как и Строгонов, с детства увлекался охотой, но смог уделять ей достаточно внимания только с 1887 года, когда купил имение Першино в тридцати километрах от Тулы. Именно там со временем сформировалась лучшая российская комплектная охота, в ее составе находилось две стаи гончих по 45 собак в каждой и примерно 130 борзых, причем каждая из свор подбиралась по окрасу шерсти.

В комитет Общества входили граф С.А. Строгонов, князь Б.А. Васильчиков, князь П.П. Голицын. Именно они и принадлежали к числу наиболее активных членов общества, важнейшим предприятием которого стал Садочный двор, устроенный на средства графа в Коломягах, то есть там, где рано умерший брат его бабушки Александр обучался военному делу (да и мыза Мандурова — Строгоновская дача, располагалась поблизости). Там арендовалось на двенадцать лет 107 десятин земли.

Если точнее, то Садочный двор находился в двух с четвертью верстах от Коломяг и в одной версте от Шувалова, примыкая к левому берегу реки Каменки. Работа по его устройству проходила в июне-октябре 1889 года. Всю территорию огородили забором протяженностью четыре версты и высотой в три аршина. Садочный круг, где происходило основное действие, представлял собой совершенно ровное пространство длиной 400 саженей и шириною 110 саженей. Специальное устройство позволяло выпускать на садку одновременно двух соревнующихся собак и зайца, для спасения которого в конце дистанции в ограде находилось небольшое отверстие.

Не ограничившись устройством садочного двора, граф Строгонов предоставил там для целей Общества свой дом. Об этом можно узнать из сохранившегося в архиве объявления. В нем Комитет Общества доводил «до сведения гг. охотников, что между 20 и 28 октября текущего года на садочном дворе Общества, близ сельца Коломяги, под Петербургом, состоятся призовые садки для испытания резвости и злобности борзых собак». Обещались садок для зайцев и приз в 1000 рублей для борзых кобелей и сук всех пород и осеней,[163] приз в 450 рублей для псовых кобелей и сук всех осеней, приз в 450 рублей для английских и хортых кобелей и сук всех осеней.

Кроме того, организовывали садки на волков, где назначался приз в 400 рублей для борзых сук всех пород и осеней в одиночку на прибылого волка, «который должен быть принят из-под собаки живьем и сострунен». Наконец, ожидал победителя приз «в 400 рублей для борзых кобелей всех пород и осеней в одиночку на переярка» и «приз в 300 рублей для своры из двух кобелей и суки на матерого волка». Подписка на участие принималась «ежедневно, от 11 часов утра до 4 часов по полудни, в конторе графа С.А. Строгонова, Невский пр., 17».



С.А. Строгонов на охоте


Осенью Строгонов всегда приезжал в свое поместье к именинам, отмечавшимся 8 сентября. В Волышово сформировалась так называемая товарищеская охота трех закадычных друзей, куда, помимо Строгонова, входил князь Б.А. Васильчиков, брат покойной жены и владелец имения Выбити, а также П.П. Голицын, владелец Марьино. Кстати, Голицыну приходилось добираться до псковской земли довольно долго. Его караван следовал до Гатчины, затем на поезде до станции Новоселье и оттуда оставалось 77 верст до имения Сергея Александровича, охота которого была самой большой среди трех ее участников — в ней находилось 30–40 борзых. Доезжачий (или старший выжлятник) Иван с четырьмя помощниками вываживал, или дрессировал, гончих собак. Распорядителем охоты, или ловчим, был уже упомянутый Григорий Пеший.



Особый дом графини М.А. Строгоновой в Волышово


В его подчинении находилось четыре стремянных, то есть людей, водивших барские своры. Но в 1889 году, когда охотились с 5 сентября по 12 октября, роль стремянных исполняли доктор Г.Г. Рюккер и доктор A.A. Вагнер, а также князь Б.Б. Голицын (1862–1916). Последний из упомянутых приходился внуком тети Сергея Александровича Екатерины Дмитриевны, урожденной Васильчиковой (1811–1874), в замужестве Кушелевой.

Григорий Григорьевич Кушелев (1802–1855), внук A.A. Кушелева-Безбородко, и Екатерина Дмитриевна воспитали подкинутую им девочку Марию (Богданову, 1841–1880), ее выдали замуж за князя Голицына, во втором браке она — маркиза Инконтри.

После смерти Екатерины Дмитриевны Борис воспитывался Строгоновыми. Как и Сергея Александровича, его отдали в Морское училище, избалованный бабушкой юноша там быстро переменился и проявил огромное усердие к наукам.

В 1880–1882 годах он совершил плавание по Средиземноморью на фрегате «Герцог Эдинбургский». Вернувшись, поступил в Морскую академию. Затем закончил Страсбургский университет. В 1887 году стал профессором. Позже прославился как изобретатель сейсмографа. Любил музицировать и даже считал себя гением в этой области. Борис Васильчиков много позже вспоминал: «И от этой его иллюзии я в своей жизни много пострадал, когда, будучи его соседом по комнате в Волышове, должен был выслушивать его игру на скрипке».[164] По его же сведениям, Борис Голицын обладал «огромной охотничью страстью и представляло оригинальное зрелище, когда ученый профессор и академик с юношеским азартом травил зайцев». Итог 1889 года был таков: С. А. Строгонову удалось захватить 131 зайца и 3 лисицы. Общий счет составил 279 зайцев и 9 лисиц.

В 1890 году С.А. Строгонов для розыгрыша в Коломягах учредил «Волышовский кубок», состязание происходило в мае и было российским аналогом самого престижного английского «Ватерлосского кубка», который устраивался в феврале, а его цена мероприятия равнялась 5000 рублей. В России «Волышовскому кубку» для борзых всех пород и осеней, стоимостью 1500 рублей, сопутствовали «Выбитский кубок» (500 руб.), учрежденный князем Б.А. Васильчиковым и пожертвованный великим князем Николаем Николаевичем «Коломяжский кубок» (350 руб.). Тогда же в 1890 году педантичный Голицын завел «Журнал охоты», из которого мы можем узнать новые подробности об «осенях Волышово», где все было устроено для настоящей травли, включая особые охотничьи сундуки на 12 и 24 персоны. Так, 7 сентября охота Голицына выступила, а сентября прибыла в строгоновское имение. 11 сентября начались походы «в поля».

В них помимо непременной троицы, состоявшей, как уже указывалось, из Голицына, Васильчикова и графа Сергея Александровича, участвовали сестра последнего графиня Мария Александровна, владелица имения Княжьи горки, доктора Рюккер и Вагнер, а также барон А.Е. Мейендорф. Охотились в тот год до 9 октября.

А тем временем в сентябре по заказу самого С.А. Строгонова закладывается довольно большое судно, водоизмещением 1160 тонн, оно, как одна из прежних яхт, должно было носить название «Заря».

Яхта — паровая, трехмачтовая, вооруженная марсельной шхуной,[165] с высоким рангоутом. Все три увлечения графа, набор которых, на первый взгляд, кажется случайным, на самом деле были взаимосвязаны. В центре его интересов находились борзые собаки, ради успешной охоты с ними он стал заниматься улучшением кабардинской породы лошадей. Яхты позволяли ему совершать круизы на Аравийский полуостров для доставки на Кавказ арабских скакунов-производителей. Вся эта «система» достигла совершенства в 1891 году.

Осенью, по уже сложившейся традиции, Строгонов отправился в Волышово. Охота Голицына совершила свой марш туда с 10 по 13 сентября. В путь отправились 31 собака, 8 лошадей, 4 охотника и 3 конюха. Васильчиков на этот раз не прибыл. Зато в поля ходили М.В. Бардинцев, приближенный графа, помещики А.П. и Р.П. Балавенские, П.А. Корсаков. Хотя им предшествовала погода теплая и сухая, холода наступили необыкновенно рано. Поэтому, начав сезон пятнадцатого, завершили его уже двадцать четвертого. Охотой графа С.А. Строгонова было взято 120 русаков. На волков не охотились, лисиц не попалось.

Зимой-весной 1892 года граф Сергей Александрович вместе с князем П.П. Голицыным и его женой совершили плаванье на яхте «Заря» в Вест-Индию. Они посетили Барбадос, Тринидад, Ямайку, Кубу. Как и следовало ожидать, осенью Строгонов вернулся к охоте. В тот год начали с Выбити, куда путь из Марьино короче, а, кроме того, в поместье Васильчикова можно было пойти на волков.

Уже 31 августа Голицын со своими собаками оказался на месте. Вскоре приехали Сергей Александрович и Мария Александровна. 11 сентября вместе с охотой Васильчикова все отбыли в Волышово, где оставались до 9 октября. Охотами графа Строгонова, князя Васильчикова и князя П.П. Голицына, ездившими вместе, было затравлено 149 зайцев и лисиц. По волкам не ездили, приберегая выводки для зимней травли.



C.Л. Левицкий. Граф С.А. Строгонов перед Волышовским домом


После окончания сезона 23 октября состоялся аукцион борзых собак. Он проходил в манеже Николаевского дворца. Участвовали собаки Его Императорского Высочества великого князя Николая Николаевича, князя Б.А. Васильчикова, светлейшего князя Д.Б. Голицына. Каждый из них выставил по 2–3 собаки. Семь представлены от графа С.А. Строгонова. Это был самый успешный аукцион из тех, что имели место в столице. Первое такое предприятие состоялось в Петербурге весной 1891 года там же, в манеже Николаевского дворца (на Благовещенской площади). В 1894 году аналогичный аукцион происходил 19 августа, в доме № 19 по Невскому проспекту. «Волышовская охота графа Строгонова» выставила восемь английских собак, две псовых и пять хортых (ловчих борзых).

Участвовали также собаки княгини O.A. Щербатовой, А.К. Болдырева, владельца имения «Воронцовка» в Тамбовской губернии, П.Ф. Дурасова, светлейшего князя Д.Б. Голицына и великого князя Николая Николаевича.

Сведения об охотничьих сезонах графа Сергея Александровича в Волышово простираются до 1895 года. Что произошло потом, остается неясным. Среди возможных причин — романы, перестройка дома, наконец, глухота.

Охота Строгонова находилась в блестящем состоянии. Но Волышово, являясь первоначально «столицей» одной из забав графа Сергея Александровича, постепенно превратилось в знак его устраненности от реальной жизни, в знак барства вопреки служению. Значительные средства граф тратил на поддержание охоты и коневодства, мало уделяя внимания производству в фамильных вотчинах и совершенно забыв о художествах.


Глава 21
«Выставочный материал из ряда вон выходящий»

В 1897 году в Строгоновом доме на Невском при отсутствии владельца состоялась «Выставка старинных художественных предметов и картин». Раритеты прислали восемьдесят семь коллекционеров, тем самым они признали, что «музей у Полицейского моста» имел важнейшее значение для эпохи XVIII–XIX века. С 1810-х годов после смерти Александра Сергеевича, поток посетителей уменьшался. В 1880-1890-е годы их вообще едва ли кто видел, кроме служащих Строгоновского дома.

Дом на Невском проспекте оказался фактически закрыт. Выставка 1897 года проходила без хозяина, а А.Н. Бенуа пришлось «расколдовывать зачарованное место».

Зимой 1895 года граф С.А. Строгонов вновь посещал Восток и приобрел в Дамаске и в его окрестностях трех арабских кобыл. Однако осенью на травлю зайцев «святая троица» — Васильчиков, Голицын и Строгонов — вновь собралась в Выбити. 1 октября перебрались в Волышово, где оставались до 17 числа. Вероятно, это была последняя охота графа Сергея Александровича на Псковщине. В последующие годы прибежищем графа Строгонова стали Париж и яхта «Заря», в кают-компании которой находились два акварельных вида усадьбы Волышево. К 1897–1899 годам относится его роман с некой француженкой, который, судя по всему, горячо обсуждался в петербургском свете.

Весной 1899 года граф появился на Кавказе, где провел пятнадцать дней на Графском хуторе, встречаясь с сестрой Мисси (Марией) и ее мужем офицером стоявшего на Кавказе Нижегородского полка, Станиславом Ягминым, имевшем семейное прозвище «Дятел».

Это был сын генерал-лейтенанта Юлиана Ивановича Ягмина (1815–1881), получивший образование в кадетском корпусе и Николаевском кавалерийском училище. Выпущен в 44-й драгунский Нижегородский полк. Корнет (1885 г.), поручик (1888 г.), ротмистр (1897 г.).

Осенью того же 1899 года граф прожил две недели в Волышово (возможно, это был последний его приезд в имение) и затем вместе с Фабрицио Руффо, зятем своей тетки, княгини Елизаветы Сергеевны Мещерской, урожденной Строгоновой, вновь отправился на Кавказ. С ним была дама, которую, как выразилась Мисси, «знал весь Петербург», крайне недовольная таким средством для отвлечения Строгонова от печали, «изобретенным Руффо». Дом на Графском хуторе хозяйственная Мисси привела в порядок, обставив все заново. Сергей Александрович пригласил сестру в Париж для демонстрации своей счастливой семейной жизни. На самом деле она едва ли была таковой.



Новая передняя. Подарки императору Николаю II по случаю коронации


2 марта 1897 года, в разгар «графского романа», в газете «Новое время» появилась заметка, начинавшаяся следующими словами: «В доме графа Сергея Строгонова, на Невском, устраивается выставка старинных картин, портретов, мебели, фарфора и серебра». В заключении отмечалось: «Здесь будет едва ли не все, что есть лучшего в Петербурге и еще невиданного петербуржцами».

Сам небольшой текст пояснял о том, что же можно будет увидеть. Завлекали зрителей тремя пунктами. Во-первых, демонстрацией подарков, поднесенных императору Николаю II по случаю его недавней коронации. Среди них особенно рекламировались экстравагантные изделия из Китая и серебряная группа работы Марка Антокольского.

Кстати, желание смягчить в общественном сознании впечатления от коронации на Ходынке — одна из целей организации выставки. Другим поводом было столетие Ведомства учреждений императрицы Марии Федоровны, приходившееся на 2 мая 1897 года.



Парадная столовая в 1897 г. Зеркала на южной стене отсутствуют


Во-вторых, предполагалось, что «на выставке будут самые ценные вещи из собраний наших наиболее богатых частных коллекций. Картины и мебель Н.П. Балашева, генерала П.П. Дурново, князя К.Э. Белосельского-Белозерского, графа П.П. Шувалова, княгини Кантакузиной, графини Сперанской, княгини Ю. Урусовой, графа С.Д. Шереметева, князя В.Орлова, генерала М.П. Фабрициуса, князя Кудашева, графа. Кассини, барона С.П. фон Дервиза, барона Далера, М.П. Боткина, A.A. Половцева, графа Д.И. Толстого». В-третьих, обещалось, что «в продолжение всего времени существования выставки будет открыта и знаменитая галерея майората гр. Строгонова».[166] Последнее обстоятельство, пожалуй, стало главной особенностью выставки 1897 года. Именно оно позволило реанимировать достаточно старую идею показа с благотворительной целью «редких вещей», принадлежавших членам Императорского дома и частным коллекционерам.

Еще в 1851 году были разработаны специальные правила устройства таких выставок в Академии художеств и проведена первая из них. Вторая состоялась спустя десять лет в 1861 году при активном участии графа Павла Сергеевича, но затем традиция была прервана. Логично, что при ее возобновлении показ был перенесен из казенного учреждения в дом Строгоновых, активных участников первых двух выставок, общепризнанных первых коллекционеров столицы, а также и обладателей дома, большинство интерьеров которого некогда специально устраивалось для демонстрации произведений искусства. «Громадной ценности гобелены, золотая посуда, старинная мебель, образа, картины, статуи и эмали различных эпох, — все это сливалось в роскошную картину и наполняло обширное помещение одного из наиболее старинных барских домов Петербурга».[167]

Накануне открытия, по установившейся традиции, собранные произведения искусства в течение часа осмотрел император, прибывшей вместе с императрицей Марией Федоровной. В Строгоновском доме их приветствовали великий князь Алексей Александрович и великая княгиня Мария Павловна, супруга президента Академии художеств великого князя Владимира Александровича и первая дама петербургского общества после императриц. Великий князь Алексей Александрович, как мы увидим ниже, являлся одним из самых активных участников выставки, великая княгиня Мария Павловна состояла августейшей покровительницей благотворительного Царскосельского общества, Дома трудолюбия в Царском Селе и Охтинского ремесленного училища — учреждений, сбор средств для них был главной целью показа в Строгановском доме.

Открытие «Выставки старинных художественных предметов и картин» состоялось во вторник 11 марта в 2 часа дня. На нем присутствовали великий князь Константин Константинович с супругой великой княгиней Елизаветой Маврикиевной, принцесса Евгения Александровна Ольденбургская, принц Альберт Саксен-Альтенбургский, герцог Саксонский с супругою принцессой Еленой Георгиевной.

«Собирание наиболее интересных вещей и все хлопоты по устройству» выставки 1897 года взяли на себя хранители Эрмитажа и их помощники. Среди них первое место по праву принадлежало камергеру, главному хранителю отдела Средних веков Эрмитажа, исследователю искусства христианского Египта и собирателю В.Г. фон Боку (1850–1899). Именно его газеты назвали устроителем выставки и именно он был единственным человеком, запечатленном в уникальном фотоальбоме, исполненном генерал-майором A.A. Насветевичем и, возможно, преподнесенном императору.

На восемнадцати листах представлено 26 видов экспозиции, располагавшейся в восьми залах. По фотографиям прекрасно видно, что живописный отдел, которым занимался A.A. Неустроев, «не удерживает за собою первого места».[168] Действительно, выставка 1897 года отличалась от предыдущих подобных показов малым вниманием к этому виду искусства. Во II–III залах («Большом зале» Растрелли и «Малой гостиной» Воронихина) в шпалерной развеске было вывешено «всего» 127 картин, а в 1851 году, например, из 1117 экспонатов картин было 850. Зато в Строгановском доме (по невской анфиладе, залы IV–VIII) в многочисленных витринах или на щитах показывались целые собрания: археологическое — графа Д.И. Толстого (в ней датируемые IV и III до н. э. золотые предметы, найденные в Керчи), историческое — князя П.Д. Львова (шпага Наполеона, пистолеты Фридриха Великого, кираса Павла I), иконографическое — Н.П. Лихачева (в том числе строгоновские иконы).



В Большом зале были выставлены портреты


Наиболее полно было представлено русское и западноевропейское старинное серебро. Его предоставили граф A.A. Мусин-Пушкин, князь В.Н. Орлов, граф А.Д. Шереметев, Его Императорское Высочество великий князь Алексей Александрович предложил коллекцию старинных ковшей. Наиболее оригинальным из всех было, пожалуй, собрание итальянских дверных молотков М.П. Боткина. Заслуживал многочасового осмотра и остальной «выставочный материал из ряда вон выходящий по своему богатству и художественности исполнения» («Биржевые ведомости», 11 марта).

Некоторые экспонаты (к примеру, фарфоровый сервиз) продавались с благотворительной целью. Вещи, поднесенные монарху, выставлялись в I и IV залах. Главным образом это были золотые и серебряные блюда, но встречались и уникальные вещи, как, например, подарки китайского императора (букеты филигранной работы и подсвечники в виде аистов). Трудно было миновать и широко разрекламированное серебряное произведение Антокольского — «изображение вселенной, в виде шара, поддерживаемого волной» (подношение от еврейских религиозных обществ). Это произведение занимало почетное место при входе на экспозицию.



В.Г. фон Бок работает над указателем выставки


Разумеется, ориентироваться в большой массе шедевров было крайне трудно. Составлению каталога, обещанного устроителями, мешали сами коллекционеры, постоянно приносившие новые и новые раритеты. В конце концов, составили только Указатель, с указанием имен почти 70 владельцев. Он прошел цензуру 15 марта, то есть спустя четыре дня после открытия выставки, но все же оказался неполным. Еще 23 марта газета «Биржевые ведомости» сообщала, что «на выставке в доме графа Строганова появились заслуживающие внимания миниатюры и прочие предметы из собрания Н.Ф. Романченко». Указатель «был предназначен» не только для выставки, но и для Строгоновской галереи, она должна была стать «понятной обозревателям», то есть зрителям. Это — важно, поскольку каталог живописи не составлялся в XIX веке. Помимо шестидесяти двух картин, в зале выставлялось сасанидское серебро, египетские статуэтки, мексиканские маски и еще множество предметов, находившиеся в четырнадцати витринах.

Насветевич предполагал изготовить особый альбом с фотоснимками строгоновских сокровищ, но это предприятие не удалось закончить. Были задуманы и другие способы популяризации, в частности, предполагалось устроить «ряд объяснений наиболее выдающихся художественных произведений, для освещения их исторического и эстетического значения». Так, 26 марта профессор A.B. Прахов прочитал на выставке лекцию об Аполлоне Бельведерском.

Несомненно, выбор темы лекции продиктовало пребывание в строгоновском собрании так называемого Аполлона Бодеэмоса — бронзовой статуэтки, вызвавшей в середине XIX века сенсацию среди исследователей античности. Позже ее распознали как подделку. Других публичных чтений не устраивалось, вероятно, по причине вынужденного и поспешного отъезда великой княгини Марии Павловны за границу. Она отбыла на похороны своего брата великого герцога Фридриха-Франца III Мекленбург-Шверинского.

Отсутствие августейшей покровительницы не повлияло на успех выставки. О нем мы можем судить по следующему обстоятельству. На открытие особых приглашений, кроме напечатанных объявлений, не рассылали. Однако давки не случилось — поток любопытствующих зрителей удалось остановить с помощью высокой входной платы. В первый день она составляла 5 рублей, и поэтому «обозревателями» выставки стали по преимуществу «дипломаты и дамы большого света». В последующие дни цена должна была уменьшаться и к воскресению, то есть 16 марта, дойти до 50 копеек.

Однако, как мне удалось установить, только с 5 апреля, с вербной Субботы, следовало платить 55 копеек. Накануне 4 апреля через газеты объявили, что мероприятие продлится до четверга 10 апреля, а затем возобновит свою работу в течение Святой недели с 14 по 20 апреля (понятно, что перерыв сделали на время Пасхальных торжеств). Все это заставляет предположить, что число посетителей оказалось большим, чем первоначально ожидалось. Возможно поэтому спустя несколько лет князь Сергей Александрович Щербатов, приходившейся двоюродным братом Александру Сергеевичу Строгонову, решил создать знаменитый Музей частных коллекций.

Выставка собраний частных владельцев в Строгоновском доме представляется закономерным итогом устранения его владельцев от своего художественного богатства. Конец века оказался временем подведения печального окончательного итога: соединения бывшей баронской ветви с искусством не произошло, наследие графа Александра Сергеевича оказалось не востребовано. Более того, был создан прецендент, предвосхищена национализация части художественных сокровищ в форме музея, необходимость создания этой идеи явилось эпохой и воплощение которой являлось вопросом времени.


Часть III
ТИТУЛОВ НЕТ — ДВОРЦЫ ОСТАЛИСЬ



Глава 1
Страсти по аэростатоносцу

Двадцатый век не сулил Строгоновым хороших перспектив, хотя, казалось, граф Сергей Александрович сделал все возможное для того, чтобы начать новое столетие на высокой ноте: он сделал миллионный взнос в укрепление боеспособности флота, спасая честь Отечества. Хотя вряд ли в данном случае речь могла идти о защите родины.

С самого начала Русско-японской войны, то есть с января 1904 года, в Петербурге, медленно и самонадеянно, рассчитывая в глубине души на скорое исчезновение необходимости, готовили подкрепление для Тихоокеанского флота. Однако уже скоро эскадра была значительно ослаблена делением на две части. Первая из них находилась во Владивостоке, вторая оказалась запертой в арендованном у китайцев Ляошане (Порт-Артуре), который в августе осадили японцы. В начале марта командующий Второй тихоокеанской эскадрой, такое название получило подкрепление, вице-адмирал З.П. Рожественский не надеялся, что корабли выйдут в моря раньше октября, ибо одни из них ремонтировались, а другие вооружались. Некоторую часть кораблей предстояло купить за границей и под председательством великого князя Александра Михайловича был создан Особый комитет по усилению флота на добровольные пожертвования.

В его состав вошел бывший моряк, участник турецкой войны 1877–1878 года и Комитета по созданию Добровольного флота граф С.А. Строгонов. 30 апреля княжна Софья Васильчикова писала: «Вчера было объявлено, что дядя Сережа… пожертвовал полтора миллиона на покупку крейсера или другого судна, что найдут полезнее. Какой у нас шикарный родственник! Я, главное, рада, что он сам едет, даст Бог, это его переродит, и он начнет жизнь снова».[169] Речь шла о поездке графа в Германию, она, по мнению родных, должна была вывести его из того сомнамбулического состояния, в которое он впал после трагической смерти жены.

Отец Сони, князь Сергей Илларионович Васильчиков, приходился двоюродным братом княжне Евгении Александровне Васильчиковой, покойной жене графа, и потому Соня, в тот момент лишь невеста князя Александра Александровича Щербатова, племянника С.А. Строгонова, тем не менее, уже могла считаться родственницей дарителя. Отсюда такая осведомленность и некоторая фамильярность. О решении графа объявили месяц спустя, после того как 31 марта подорвался на мине флагман порт-артурской части Тихоокеанского флота броненосец «Петропавловск». Погибли сотни матросов и офицеров, а также командующий флотом вице-адмирал С.О. Макаров. В тот момент на «маленькую и победоносную войну», которую задумали петербургские бюрократы, дабы предупредить социальный взрыв, рассчитывать уже не приходилось.



Вице-адмирал З.П. Рожественский


Патриотическая акция графа Строгонова, как и подвиг графа Павла Александровича столетием ранее, должна была иметь прежде всего общественный резонанс, и потому шла речь о корабле, выходящем из общего ряда. «Специальный воздухоплавательный разведчик с большим ходом, вполне оборудованный и снабженный необходимым имуществом по своей специальности» выбрал З.П. Рожественский. В середине июля 1904 года Сергей Александрович подыскал в Германии два подходящих парохода — «Hohenzollern» и «Lahn», стоявшие в Бремерхафене. Они оба эксплуатировались с 1888 года, причем второй был быстрее и стоил дешевле, но его старые котлы внушали опасения. Логичнее выглядела покупка более дорогого, но зато и более надежного «Hohenzollern».

В решающий момент граф, не имевший средств и на приобретение, и на ремонт, предложил государству купить именно «Hohenzollern», переоборудование которого он брал на себя. Однако в необходимое время ответ из Петербурга не пришел. Поскольку нетерпеливый Строгонов желал передать пароход во флот как можно скорее — в октябре, а германские инженеры дали двухлетнюю гарантию на ремонт котла, скрепя сердцем, 28 июля за 920 716 рублей Сергей Александрович стал собственником «Lahn» водоизмещением 9877 тонн (всего граф истратил 1 850 000 рублей, поскольку переоснащение также осуществлялось за его счет). Такова была материальная сторона риска. Но была еще и моральная.

По иронии судьбы, в тот же день, 28 июля, произошло сражение в Желтом море, после которого 1-я Тихоокеанская эскадра практически перестала существовать как организованная боевая сила. Стало очевидно, что Порт-Артур не удержать и прорыв во Владивосток невозможен. Началась передача артиллерии, боекомплекта и личного состава эскадры на сухопутный фронт. Правда, повреждения японских кораблей оказались столь велики, что два-три месяца русские имели значительное превосходство на море. Они проигрывали неприятелю только в силе духа, ради укрепления которого и затевался «проект Строгонова».

Российская империя обладала огромными резервами, их наконец решили использовать.



«Посидим у моря, подождем погоды». Российский плакат времен Японской войны (1904 г.)


10 августа установили срок отправки 2-й эскадры: через полтора месяца. З.П. Рожественский, как и Строгонов, стремился отправиться и раньше, как можно раньше. Он аргументировал свою позицию проведенной большой организационной работой и предоплатой угля. Более осторожные люди высказывались против спешки, желая приобрести еще крейсеры в Южной Америке и резонно полагая, что Порт-Артур уже не спасти, и новым силам придется пробиваться с большой опасностью во Владивосток самостоятельно.

Сам Строгонов наметил работы по переустройству «Lahn». Воздухоплавательную часть поручили М.Н. Большеву, одному из инициаторов внедрения воздухоплавания в России. На корабле разместили девять аэростатов, из них четыре змейковых (наблюдательных). Германия объявила о нейтралитете в войне и официально пароход переделывался для научных целей одного из немецких ученых сообществ. В первую декаду сентября в Бремерхафен прибыли инкогнито, для соблюдения секретности, командир капитан 2-го ранга H.A. Петров и старший судовой механик Г.И. Евгениев. С ними был лейтенант В.В. Веселовский, занявший должность старшего офицера. Из-за его появления уязвленный М.Н. Большев, которому обещали эту должность, подал в отставку. Это стало первой серьезной потерей проекта. Второй шок граф получил от слов механика, тот, придя в ужас от состояния котлов и отказываясь их принимать, констатировал, что «пароход годен как учебное воздухоплавательное судно, но совершенно не боевое».

Несмотря на все усилия рабочих, испытания корабля могли начаться только 12 октября, через десять дней после ухода 2-й Тихоокеанской эскадры из Либавы (в ее составе был тот самый крейсер «Аврора», что сыграл важную роль в событиях октября 1917 г.). Они завершились 1 ноября. Через два дня уходил «догоняющий отряд», но, к досаде Строгонова, он отправился на восток без его парохода, который был зачислен в 13-й, как оказалось, несчастливый, флотский экипаж под названием «Русь». Император принял предложение жертвователя и отверг варианты названия, присланные генерал-адмиралом великим князем Алексеем Александровичем («Наблюдающий», «Наблюдатель», «Патрульный», «Сигналист», «Телеграфист»).

Утвержденное название в полной мере отражало воззрения монарха и его подданного на идеологию государства, в которой господствовали представления о XVII веке как золотом периоде. И было символичным в том смысле, что проблемы корабля отражали проблемы страны, отошедшей от заветов Петра Великого и вернувшейся в хаос, — правили бал некомпетентность, зазнайство, интриги.



Аэростатоносец «Русь»



Броненосец «Князь Суворов». Кронштадт. 1904 г.


8 ноября прежний командир, заподозренный Сергеем Александровичем в затягивании стоянки, был сменен. Спустя месяц на его место назначили А.Л. Колянковского. 12 ноября на «Руси» подняли коммерческий флаг. Далее должен был последовать подъем Андреевского флага. На этот раз попытались избежать 13-го числа и церемонию назначили на 14-е, но это не помогло… Столь же лихорадочная, сколь и бессмысленная, и обреченная гонка по подготовке судна к плаванию продолжалась. Управляющий Морским министерством приказал очистить все котлы, работая день и ночь. Строгонов, не желая признаться в собственной поспешности, протестовал, подозревая и механика в саботаже. Он настаивал на привлечении вольного работника на эту должность. 11 декабря «Русь» включили в состав новой, третьей по счету Тихоокеанской эскадры. Таким образом, стало очевидно: спешить не было причин, времени вполне хватило бы для капитальной смены оборудования.

20 декабря пал Порт-Артур. Только 8 января 1905 года состоялись испытания котлов «Руси», прошли они успешно. 11 января устроили показательные стрельбы и успешно подняли аэростат. Но когда 28 января корабль посетил командующий эскадрой контр-адмирал Н.И. Небогатов, ему «чудо техники» продемонстрировать не сумели и в результате получили еще одного врага воздухоплавания. 2 февраля, к визиту великого князя Алексея Александровича, аэростат все же подняли. И последнее препятствие перед выходом в плавание было устранено. 3 февраля эскадра, вместе с пароходом Строгонова, вышла в море. Об этом событии написали петербургские газеты, что вызвало гордость родных графа, хотя и приправленную иронией. «…Сегодня я читала, что 3-я эскадра ушла из Либавы. Слава Богу! Наконец-то! „Русь“ дяди Сережи Строгонова тоже ушла, я видела на днях ее фотографию — это громадный пароход в 8000 тонн, с воздушными шарами, скорострельной артиллерией и беспроволочным телеграфом! Нельзя не согласиться, что у нас шикарный родственник», — восторгалась 4 февраля княжна Софья Васильчикова.

Далее в цитированном выше послании следуют сожаления: «Но меня все-таки удивляет, как это он сам не приехал посмотреть на свой крейсер? Весной он был самых благих желаний и намеренийа теперь опять точно в воду канул — ни слуху, ни духу (курсив мой. — С.К.). Жаль его! Так жизнь даром и пропадает — без радости, ни себе, ни другим..»[170] Ключевое слово здесь «опять». На самом деле мы видели, что граф мог быть вполне деятельным. Неудачи «Руси» подавили его, и он вернулся к своему прежнему состоянию.



Православный храм в Елгаве (Лиепае)


Считанные дни казалось, что публичная акция достигла результата, а общество, не информированное о внутренних проблемах «Руси», находилось в эйфории. Но каково же должно было быть разочарование в последующие дни, когда оказалось, что проект не удался. Уже 8 февраля на корабле «Русь» начались неполадки. Морские испытания на полном ходу привели к тому, что из шести котлов трое вышли из строя. Попытка поднять большой аэростат привела к его разрыву. 12 февраля крейсер вернулся в порт. Некоторое время оставалась надежда недели через две отправить его вновь в море после устранения неполадок.

24 февраля собралась комиссия, она отвела на устранение поломок пять недель. Наиболее пессимистично по отношению к «Руси» был настроен вице-адмирал A.A. Бирилев, описавший детище Строгонова следующим образом: «.. хлам, заключающийся в ломе железа и дерева, и… уважающая себя нация не может посылать такого судна в море под военным флагом».[171] Граф вновь предложил обслуживать котлы вольнонаемной командой — либо полностью, и в таком случае использовать флаг Российского Императорского яхт-клуба, либо частично, при строевом военном составе. Оба предложения отклонили. Все же, в уважение хлопот Сергея Александровича, решили устроить пробное плавание…

Пробное плавание не состоялось, ибо в нем уже не было смысла. Как еще в сентябре 1904 года предполагал корабельный механик Г.И. Евгениев, «Русь» превратилась в учебное судно. Правда, даже такой статус оно получило только летом 1905 года. Опыты с воздушными шарами вначале проходили в Либаве. Затем они продолжились в Кронштадте, куда судно направилось в июне. Один из полетов продолжался 11 часов, шар прошел 222 версты, добравшись до Псковского озера. Одновременно проделали опыты фотографирования из корзины воздушного шара.

Хотя команда погрязла в интригах — был списан на берег один из офицеров, обвинявший капитана А.Л. Колянковского в саботаже, и одновременно в Главном морском штабе разбирались с письмами оскорбленного провалом своего детища Болыиева, обвинившего того же Колянковского, а также Евгениева в срыве похода необычного корабля на Дальний Восток — опыты с выходами в море продолжались все лето. Однако 7 сентября было решено перевести корабль в вооруженный резерв с оставлением на паровом отоплении.

Несколько месяцев спустя, 11 июля 1906 года, вынесли приговор кораблю: для перевоза пассажиров не пригоден, должен быть отправлен на слом. 8 ноября «Русь» исключили из списков кораблей флота, таким образом судно находилось в списке всего два года. Поступок Строгонова оценил современник событий: «Но, увы, миллион (курсив мой. — С.К.), пожертвованный графом на увеличение морских сил любимой им родины, оказался выброшенным зря и, разорив его самого, не принес государству решительно никакой пользы…».[172] На самом деле мы знаем, что потрачено было почти два миллиона, а продал граф «Русь» всего за 125 216 рублей. Правда, средства вновь использовали благородно и эффектно.

В Морском министерстве на эти деньги учредили неприкосновенный на вечные времена «Капитал имени графа С.А. Строгонова», проценты с него предполагалось использовать для поощрения нижних чинов за сочинения на патриотическую тему и на издание подобных сочинений. Находясь под впечатлением от Японской войны и восстания на броненосце «Потемкин», Сергей Александрович писал: «Я нахожу, что восстановление флотом старинной славы зависит не от одних материальных средств, так как последние события во флоте показали, на каком низком уровне находится часть его личного состава. Необходимо укрепить во флоте понятие о долге, верности, святости присяги… Мое желание — образовать из вырученных от продажи крейсера денег капитал для выдачи из процентов его ежегодно нескольких премий за лучшие сочинения в указанном духе. Нет надобности, чтобы сочинения были нравоучительного свойства. Во всех отраслях литературы, кроме технической, можно проводить эти мысли и дух. По своим размерам премии могли бы привлечь талантливых писателей из повествовательной и исторической области. Излишек процентов можно употребить на печатание и даровую выдачу книг и брошюр нижним чинам».[173] Первыми лауреатами премии в 1907 году стали: лейтенант И. Ренгартен за сочинение «Воспоминания порт-артурца»; лейтенант К.Г. Житков за книгу «История русского флота» и капитан 2-го ранга П.А. Вейнер за рассказ «Гонка».

Вероятно, также на средства Сергея Александровича для флота было куплено и другое, менее впечатляющее, чем «Русь», судно, оно носило название «Граф Строгонов» и служило водолеем, то есть доставщиком питьевой воды к кораблям эскадры. Оно достигло, в отличие от «Руси», Китайского моря, но затем было оставлено в Ханое по причине своей тихоходности.



Крейсер «Аврора», знаменитый своим выстрелом в октябре 1917 г., на рейде


Техническая отсталость — общая беда российского флота и одна из главных причин сокрушительного поражения России в войне. 1 февраля 1905 года с эскадрой Рожественского соединился «догоняющий отряд». Затем к нему подошел и отряд Небогатова.

В мае 2-я Тихоокеанская эскадра достигла цели назначения. Но к этому моменту были отремонтированы и готовы к бою все основные корабли японцев. Более того, противник получил возможность отработать основные маневры, исходя из выявленных ранее сильных и слабых сторон русской тактики. Русские корабли шли кильватерным строем на небольшой скорости, маневрируя лишь при крайней необходимости, и вели себя пассивно, предпочитая оборонительный ответный огонь на малых дистанциях. Цусимское сражение (в нем принимала участие «Аврора»), а вслед за ним и война были проиграны. Революция в России стала вопросом времени.

В самом начале прошлого века граф С.А. Строгонов хотел построить «плавающую крепость» для воздушных шаров. Бюрократия и отсутствие терпения привели к несостоятельности проекта. Дело, способное оказаться самой яркой страницей биографии, оказалось забыто не только потому, что не принесло результата, но и по причине эпизода проигранной войны, все страницы которой следовало устранить из памяти. Неудача проекта вписывается в общий кризис империи, ее государственная машина перестала работать в начале XX века вследствие косности политического устройства.


Глава 2
Бегство из Петербурга

В самом начале XX века дом на Невском проспекте, превращенный владельцем в «зачарованный замок», получил грозного соперника в «умственной борьбе» за лидерство на главной улице империи. Дом компании «Зингер», построенный в 1902–1904 годах, занял положение на Невском проспекте, схожее с расположением дома Строгоновых и дворцом Белосельских-Белозерских около Аничкова моста, и потому может рассматриваться в качестве преемника по значимости с шедевром Растрелли. Любопытно, что он мог разместиться в непосредственной близости от него, заняв участок № 21 или № 23. С С.А. Строгоновым велись переговоры об уступке малого дома и граф был готов расстаться с ним, но не получил разрешения императора на продажу земли по причине ее принадлежности к нераздельному имению.

В 1908 году Д.А. Шагин (1863 — не ранее 1920-х), архитектор графа, перестроил малый дом, выведя его карниз на один уровень с торговым домом Мертенса (Невский пр., 21). Еще одно подобное здание в 1912 году зодчий перестроил по адресу Саперный пер., 14. Именно здесь в квартире под № 1 жил С.Ю. Ягмин.

Граф Павел Сюзор, автор «американского шедевра», добился того, что ретроспективные устремления в нем органично ужились с ультрасовременными техническими решениями. Элементы творческого почерка архитектора, автора множества других построек в Петербурге, были почерпнуты из арсенала барокко. Из XVIII века происходят кариатиды, разорванные фронтоны и пышные антаблементы, огромные арки внутренних дворов. Организация пространства, фасады, развивающиеся внутрь дворов в доходных домах В.А. Ратькова-Рожнова на Пантелеймоновской и Кирочной улицах, гораздо ближе к духу Растрелли, чем опыты Штакеншнейдера, создавшего дворец Белосельских-Белозерских — некое механическое подобие Строгоновского дома. Этого нельзя сказать о доме компании «Зингер», в котором нет эффектных арок, приводящих, заманивающих внутрь. Хотя двор, световой, все же имеется. Он находится над обширным центральным залом, расположенным сразу за вестибюлем.

Здание компании родственно барокко, и дому Строгонова, своей скульптурной декорацией, задуманной эстонским мастером А. Адамсоном, воспитанному на образцах алтарей таллинских церквей. Трехчастная структура здания состоит, как и во дворце, из оформленной красным и черным гранитом цокольной части; парадной части, отделанной другим, серым гранитом; мезонина и заканчивается мансардой. Цокольная рустованная часть, несмотря на то что имеет два этажа, решена как единое целое. Перемычка между огромными витринными окнами сделана столь незначительной, что окна, с маской в замке, представляются едиными для обоих этажей, как застекленные арки. Парадная часть имеет три одинаковых ряда окон, верхний ряд закруглен и оформлен замками. Четвертый полуэтаж имеет частокол ординарных прямоугольных проемов. Карниз круглится как в доме Строгонова над входами, разрывая линию балясин, оформляющих мансардный этаж. Две женские фигуры, венчающие ростр древнего корабля, обрамляют окна верхнего этажа. Одна из них держит в руке копье, другая — веретено, намекая на соревнование Арахны с Афиной. Чуть ниже балкон, предназначенный для торжественного выхода, который едва ли когда-нибудь состоялся.



Дом компании «Зингер». 1904 год


Один вход сделан с угла и здесь отсылка к дому Белосельских-Белозерских, хотя Штакеншнейдер, разумеется, не решился устроить вход в аристократический дом столь смело. Другое дело магазин. Третьего входа, со стороны Екатерининского канала, не существовало (есть служебный въезд во двор у самого края здания), но Сюзор, следуя архаичной симметрии, также оформил его. Число осей на уличном и речном фасадах различно. Пять осей обращены на Невский проспект и девять на канал.

Над углом возвышается стеклянная башня, увенчанная глобусом диаметром 2,8 метра, поддерживаемом тремя женскими фигурами. Внутри он освещался электричеством и был обвит лентой с надписью «Зингер и Ко». Очевидно желание владельцев показать вселенский масштаб своей деятельности. В доме Строгонова эта часть программы обеспечивалась аллегорическими фигурами континентов. Форма башни «пародирует» колокольню храма Спаса на Крови, что хорошо заметно при взгляде из-под арки Казанского собора. Это — не единственный пример наступления новых домов на исторический облик Петербурга.



Вид на дом компании «Зингер» и Спас на Крови от Казанского собора


Практически одновременно у Красного моста через Мойку был построен торговый дом компании «С. Эсдерс и К. Схефальс», увенчанный башней и шпилем над ней в виде жезла Меркурия высотой в 29 метров. Она «соревновалась» с башней близлежащего Адмиралтейства и по этой причине была разобрана в 1960 году, но к настоящему времени, когда страсти давно улеглись и есть примеры гораздо более кощунственного вторжения в ткань города, вновь восстановлена.

У подножия стеклянного купола дома Зингера сидит, расправив крылья, орел с американского герба. Согласно легенде, во время Первой мировой войны компанию «Зингер», из-за названия, звучащего на немецкий лад, а также из-за преобладания немцев среди служащих стали обвинять в шпионаже. Название компании ассоциировалось у народа с Германией, хотя мало кто знал, что именно фирма «Зингер» шила форму для российской армии. Тогда владельцы фирмы сдали нижний этаж здания под посольство США и стали всячески подчеркивать, что являются американской компанией. Скорее всего, именно в этот период на куполе появился орел. Таинственно исчезнувшего в 1920-е, его восстановили во время реставрации 2004–2006 годов, вновь вернувшей зданию первозданный облик.

Подобно постройке Штакеншнейдера, где был «возобновлен» Растрелли в «лучшем виде», дом компании «Зингер» стал для своего времени такой же сенсацией, какой в XVIII веке состоялся Строгоновский дом, заброшенный графом Сергеем Александровичем в силу обстоятельств.

24 октября 1905 года перед эмиграцией во Францию граф С.А. Строгонов написал расписку в том, что он берет с собой из родовой Картинной галереи 12 картин. Наступили смутные времена, полные таинственных знаков, предзнаменований и символов…

Изымались следующие произведения: Рембрандта «Иеремия, скорбящий о гибели Иерусалима», Давида Тенирса «Птичий двор», Филиппа Воувермана «Маркитанки», Никола Бергема «Марина», Пауля Поттера «Большая и прекрасная лужайка», Яна ван дер Хейдена «Вид города», Гийома Миериса «Портрет архитектора», Каспара Нетчера «Мальчик в восточной одежде» и «Мальчик с птичкой», Андриана ван Остаде «Старуха». За картиной Гаспара Беркейдена «Воплощенное веселие» находилось изображение «Марс и Венера, застигнутые врасплох Вулканом» Иоахима Втеваля. Все они были частью нераздельного имения и должны были оставаться в доме.



Так И.Е. Репин изобразил ликование по случаю Императорского манифеста


Итак, в основном картины принадлежали к кругу так называемых малых голландцев — небольшие размеры облегчали транспортировку. Наиболее ценным полотном было произведение Рембрандта. Прежде чем оно оказалось в собрании Рийксмузема Амстердама (1939 г.) — вернулось на родину, — оно являлось собственностью шведского коллекционера Германа Раша (Rasch), у которого было украдено в 1934 году. Г. Раш приобрел его у Строгонова (вероятно, в трудный период 1919–1923 гг.) за 22 000 фунтов стерлингов.

Интересно совпадение. Расписка составлена всего 7 дней спустя после публикации Манифеста об усовершенствовании государственного порядка, впоследствии известного как «Манифест 17 октября». Его первая статья гласит: «Даровать населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов». Была ли это демонстративная эмиграция, или мы наблюдаем простое совпадение событий? Возможно, граф ранее принял решение перебраться во Францию и хотел иметь там малое подобие картинной галереи, в том числе и в качестве средств на черный день. Хотя все же следует вспомнить резко отрицательное отношение графа к гораздо более слабой попытке Александра II привлечь общественность к выборам.



Вилла в Ницце


Прощание затянулось, разбитое на несколько эпизодов, детали которых мы может только рисовать в своем воображении. Строгонов побывал в России, по крайней мере, еще дважды. Около 1907 года граф прибыл на родину на яхте «Заря», чтобы в последний раз стать свидетелем охоты сестры Ольги и ее мужа в Мариевке — воронежском имении Щербатовых. Сергей Александрович и покинул Россию на яхте. Драматическая картина отхода яхты и последних взглядов на необъятную степь вызывает в памяти другую морскую поездку — последнее путешествие графа Павла Александровича на фрегате «Святой Патрикий» в 1817 году. О втором прощальном визите Строгонова, в Петроград в 1915 году, будет сказано ниже.

С начала 1910-х годов Строгонов стал жить преимущественно на вилле Кап-Эстель. Французское слово «estellier» значит «отвесная скала». Действительно, владение, первые сведения о котором относятся к началу XIX века, находится под горой. На ней в средние века располагался замок, чьи руины сохранялись среди деревушки Eze до начала XX века. Здание строилось в 1899 году для ресторана с апартаментами под названием «Cecari Reserve». Владельцем был Фрэнк Гаррис (Harris), ирландский новеллист, антрепренер и друг Оскара Уальда. Это имя в достаточный степени указывает на контекст. Предприятие разорилось и в 1904 году стало собственностью графини Мери де ла Канорг, переименовавший дом в Rock Sapphire.

Смерть жены в декабре 1909 года побудила графа Мери де ла Канорг расстаться с недвижимостью. В январе 1911 года дом вместе с участком земли площадью 4 акра за 350 000 франков приобрела мадемуазель Роза Ангелина Генриетта Левьез (Levieuze), она и переименовала ее в Cap Estel. Примерно тогда же, но точно неизвестно когда, загадочная женщина (известно лишь ее принадлежность к французскому дворянству), вероятно, стала супругой графа Сергея Александровича, и также (только предположительно), графиней Строгоновой (она хотя и похоронена вместе с мужем, но фамилия на плите Левьез). Как видим, есть основания предположить, что покупка недвижимости была связана со свадьбой. Роза Ангелина Генриетта была младше своего спутника на 22 года.

Поступки С.А. Строгонова 1905 и 1911 годов рождают тысячи вопросов. Как можно было ожидать от графа неуважения нераздельного имения? По какой причине он не женился после 1884 года на российской дворянке? Считал себя навеки связанным брачным обетом с Евгением Васильчиковой? Но тогда почему растоптал этот обет? Революция 1905–1907 годов показала ему, что юридические и моральные нормы больше не действуют?

Главный Строгоновский дом, стоявший на главной улице империи, сыграл свою роль в XVIII веке, явившись в елизаветинское время зримым подтверждением успеха. От него «оттолкнулся» дворец Белосельских-Белозерских, ставший знаком приверженности империи XIX века ценностям «старой монархии». Уступка первенства зданию американской компании оказалась знаком грядущего падения империи и последующей острой конкуренции ее наследницы с заокеанской державой.


Глава 3
Кому оставить дом?

В начале XX века строгоновским домам катастрофически не хватало наследников. Так, приобретение Cap Estel как будто бы нанесло смертельный удар по «волышовскому замку».

В том же 1911 году граф Сергей Александрович решился его перестроить, или поправить. Точный порядок действий остается неизвестным. Известно, что граф вначале хотел самостоятельно руководить работами, но затем обратился к профессиональному (и даже довольно известному) архитектору К.К. Шмидту, тот исполнил задачу в 1911 году. Об этом свидетельствуют мемуары его дочери.[174]

В бумагах князя Г.А. Щербатова сохранилось письмо, которое 4 ноября доктор Г.Г. Рюккер послал Строгонову. В нем есть следующие загадочные строки: «Надеюсь, наверно, что Вы в будущем году приедете сюда и тогда сами увидите. В Волышово дом готов и только ждет своего хозяина! Все удивительно красиво и приятно то, что все по-старому».

Воспоминания князя Г.А. Щербатова свидетельствуют, что инициатива исходила от Мисси.

Якобы под ее присмотром «вся мебель и любой другой предмет из обстановки и убранства комнат снабжались этикетками, регистрировались и возвращались позже на свои места, располагаясь так, как здесь все было раньше».[175]

Наконец, следует привести слова Г.В. Проскуряковой (1903–1992), родившейся в Волышово (и проведшей там детство) дочери местного фельдшера, находившегося в подчинении у Рюккера: «К последнему десятилетию XIX века, уже после отъезда владельца за границу, дом начал приходить в ветхость. В начале нынешнего (XX. — С.К.) века был сделан капитальный ремонт, многие части здания были усилены кирпичом и цементом, а может быть, и заново выполнены из этих материалов. Из Италии была доставлена новая парадная мраморная лестница».[176]

Есть также сведения о ремонте, проведенном в 1895–1904 годах псковским архитектором H.A. Поповым,[177] которые, в случае их достоверности, могли бы объяснить исчезновение графа Сергея Александровича из Волышово. Но в таком случае восстановление велось дважды. В любом случае ни это, ни другие подобные письма не могли возвратить последнего графа Строгонова на родину. Его вернули туда, да и только на два месяца, смерть родственников и патриотический долг.

Уже в 1911 году, благодаря усилиям Антуана Строцки (Strocki), вилла Cap Estel выиграла ежегодный конкурс на лучший сад Ниццы. Он удостоился краткого описания в Бюллетене общества садоводов: «Первый трамвай доставил нас в Eze, — писал Октав Годард (Godard) и продолжал: На вилле Кап-Естель, парк которой заканчивается на берегу моря, господин Антуан Строцки, главный садовник, провел нас через лабиринт клумб и аллей к южной части виллы, которая смотрится как уголок моря и с которого открывается потрясающая панорама.



Мраморная лестница волышовского дома. По легенде была доставлена из Италии


Несмотря на соленый воздух, господин Строцки знал как акклиматизировать огромное число изысканных растений, приютив их на берегу толстым занавесом хвойных… Он украсил нижнюю часть большой террасы большим разнообразием растений — камелий, рододендронов и азалий, например. Колоннады, поддерживающие террасу, исчезли в зарослях ивы и бугенвиллий (вечнозеленые кустарники из Южной Америки). Клумбы бегоний согласованы мягкой зеленью клумб папоротников и capillaries. Овальный газон этой сказочной страны обогащен видом двух фикусовых деревьев весом 1800 килограммов каждый… Искусственная река украшает восточную часть владения. Мы [жюри] заключили, что господин Строцки виртуоз в искусстве растениеводства и не должен скрываться от вопросов владельцев о цене переноса его таланта на их почву».[178] Гигантские фикусовые деревья, ставшие своеобразной эмблемой виллы, до сих пор сохранились, хотя само владение прошло через многочисленные испытания.

Жизнь не в замке на горе, а на роскошной вилле у ее подножия на берегу моря — знак исторического пути европейской аристократии, которая в начале XX века не видела в себе сил бороться за выживание.



Городской дом графа Николая Сергеевича на Моховой улице


Три младших сына Сергея Григорьевича, дядюшки графа Сергея Александровича, скончались примерно в одно время. На Моховой улице в Петербурге помимо Павла жил Николай. В 1903–1904 годах его дом под № 36 перестроил архитектор P.P. Бах. Сам владелец жил на втором этаже и занимал девятнадцать комнат. Внизу на первом этаже в пяти комнатах обитала княгиня П.В. Урусова, в девяти — герцогиня Наталья Александровна Сассо-Руффо. Это была племянница владельца, дочь его сестры Елизаветы. В 1906 году, после кончины графа Николая Сергеевича, она стала полноправной владелицей дома.

Уже в 1914 году весь дом достался H.A. Хариной, ранее со своим супругом генерал-майором Иваном Николаевичем она занимала тридцать четыре комнаты дома.

Дом на Сергиевской (Моховая ул., 2) после смерти графа П.С. Строгонова в 1911 году стал принадлежностью его наследника князя Г.А. Щербатова, тому же досталось также Знаменское, но четырнадцатилетний князь был еще слишком юн, чтобы оценить по достоинству полученный дар. Вопрос о преемственности и в данном случае оставался открытым.

Некоторые вещи из своих замечательных собраний меценат еще при жизни подарил Музею Общества поощрения художеств: икону «сибирского письма», китайский глиняный чайник старого производства, античную керамику, ряд уникальных предметов эпохи готики и Ренессанса. По завещанию владельца восемь картин поступило в Эрмитаж. В качестве «монумента памяти» дарителю Э. Липгарт поместил в журнале «Старые годы» статью о нем и пожертвованных музею сокровищах.[179]

По неизвестной причине столь аккуратный в делах Павел Сергеевич не ставил указаний по поводу Хотени. Вероятно, он не имел прав для распоряжения собственностью покойной супруги, и усадьба на несколько лет (до 1916 г.) стала яблоком раздора между несколькими претендентами. В это короткое время картины и мебель распространились по соседним владениям. Управляющий использовал залы нижнего этажа под склад зерна, верхние — отдал прачечным и кухням детского приюта-санатория. Свидетелем ужаса запустения стал Г. Лукомский: он, приписав здание Джакомо Кваренги, успел сделать несколько фотографий фасадов и интерьеров для книги «Старинные усадьбы Харьковской губернии».



Портрет графа П.С. Строгонова


Известный деятель серебряного века отечественного искусства писал: «Миновали годы высокого подъема художественной культуры нашего отечества и только остатками от великолепия былых времен украшают теперь наиболее культурные помещики свои комнаты. Но много ли таких? К сожалению, мы не только не можем уж создать чего-либо равного усадьбе Хотень, но даже не всегда и оберегаем старые поместья… Чаще, как в Хотени, не сумели потомки уберечь даже завещанного им. Такое отношение к своей собственности, являющейся историческим достоянием России, не может пройти бесследно, достойно возмездия… и рисует нам печальную картину будущего!»[180] Горькие и пророческие слова.

Граф Григорий Сергеевич Строгонов умер в 1910 году в Париже, куда он прибыл в поисках новых вещей для своего собрания. Подобно брату Павлу, в конце жизни он озаботился фиксацией своих сокровищ. В 1904 году граф Г.С. Строгонов с большим успехом представил на выставке в Сиене «Мадонн» Мартини и Дуччо. В 1905 году, когда ему минуло 75 лет, художник Ф.П. Рейман (1842–1920), прославившийся созданием копий фресок римских катакомб, стал писать акварели с видами фасадов и интерьеров дома. Тогда же началось их фотографирование. Кроме того, Строгонов отобрал 100 главных шедевров собрания для публикации. Первый том планировалось посвятить памятникам Древнего Востока, античности и средних веков, второй — искусству Ренессанса и последующему периоду.

Тогда же графа посетили барон Н. Врангель и А. Трубников, они подготовили большую статью о коллекции для журнала «Старые годы». По свидетельству Муньоса, в качестве завещания граф просил: «Когда я умру, напомните моим родным, что я хотел бы лежать меж горящих свечей в… зале, — и пусть ничего не будет тронуто, пока тело мое еще будет во дворце. Хочу, чтобы именно тогда меня окружали сокровища искусства, самая надежная моя связь с жизнью».[181] Надо думать, его просьбу уважили. Продолжилась работа над каталогом, он вышел в свет в 1911–1912 годах, а также исполнено пожелание графа передать в Эрмитаж несколько вещей.

Княгиня Мария Григорьевна Щербатова, урожденная графиня Строгонова, отказалась от наследства (о котором не было письменных указаний), в пользу детей Владимира и Александры. В 1911 году они на некоторое время приезжали в Рим для отбора произведений для Эрмитажа. У них не возникло сомнений в предназначении для музея семи сасанидских блюд и двух сосудов. Как выяснилось при составлении российским консулом описи, бумажки с надписью «Erm. Imp.» Григорий Сергеевич вложил в сасанидский сосуд и древнегреческую серебрянную чашу.

Щербатовы также вспомнили, что дед хотел передать Эрмитажу византийский реликварий и несколько работ ранних итальянцев. Еще до поездки в столицу Италии особым письмом они пожертвовали музею, помимо двух вышеупомянутых предметов, табернакль (дарохранительницу) Беато Анжелико и «Мадонну» Симоне Мартини. При этом следовало обещание составить новый список даров по прибытии в Рим. Визит туда или стиль информации о даре сасанидских вещей, опубликованной в журнале «Старые годы» (октябрь 1911 года[182]), вероятно, заставили Щербатовых переменить намерение. Спустя ровно год, осенью 1912 года, уже по просьбе Марии Григорьевны, та предпочитала жить в Немирове на Украине, император Николай II принял в Эрмитаж только две работы — Якопо Селайо и Бартоломео Фреди.

Отсутствие прямых наследников стало причиной угасания нескольких замечательных владений Строгоновых XIV поколения — дома на Сергиевской в Петербурге и палаццо в Риме, хранивших экстраординарные художественные собрания. Памятью об итальянском доме является каталог наиболее ценных предметов коллекции. Книгу о доме на Сергиевской не опубликовали. Дом на Невском проспекте, принадлежавший графу Сергею Александровичу, также фактически утратил владельца. Хотя в данном случае он стал «вымороченным имуществом» из-за результатов стечения обстоятельств, дом явил пример общего забвения старины, которое виделось современникам как предвестие грядущих катаклизмов.


Глава 4
Васильевское

Село Васильевское, расположенное в 25 километрах от Звенигорода на левом берегу Москва-реки, никогда не принадлежало Строгоновым, хотя одна из представительниц рода — графиня Ольга Александровна — сыграла большую роль в том образе имения князей Щербатовых, что сложился там на рубеже XIX и XX веков. В 1877 году оно стало собственностью князя Александра Григорьевича Щербатова. Вероятно, это был свадебный подарок, но из-за турецкой войны церемония венчания задержалась. Только в 1879 году Щербатов женился на графине Ольге Строгоновой, названной так, судя по всему, в честь легендарной псковской княгини. Действительно, сестра Сергея Александровича, княгиня Щербатова, по силе своего характера и степени влияния на судьбу рода сопоставима с баронессой Марией Яковлевной и графиней Софьей Владимировной.

Любопытно, что в Васильевском есть Марьина гора, давшая название деревне, которая находится в семи километрах от станции Кубинка. Добраться до нее можно и по старой Белорусской дороге. Следует пересечь железную дорогу и следовать в поселок санатория имени А.И. Герцена (Васильевское некогда принадлежало отцу знаменитого революционера). Именно Ольга Александровна в 1879 году затеяла строительство нового усадебного дома, расположенного на противоположном берегу реки. Здание спроектировано, как писал в своих воспоминаниях ее сын Георгий Александрович, каким-то английским архитектором.[183]

Два здания, господский дом и дом управляющего, построенные из красного кирпича, создавали усадьбу. Главный фасад дома был обращен к партеру. Он был двухэтажным, с двумя треугольными фронтонами, прямоугольной и круглой башнями, позволявшими любоваться окрестностями. Эркер выдавал breakfast room. Вход был устроен из парадного двора. Он вел непосредственно в hall. Поднявшись по дубовой лестнице попадали на обширную террасу для чаепитий. Одноэтажным переходом здание связывалось с домом управляющего, основной объем которого также был двухэтажным и имел башню. Он замыкал двор с третьей стороны.

Итак, внутри находился обширный холл, breakfaster room (комната для завтраков), библиотека, гостиная, кабинет хозяина. На втором этаже располагалось двадцать четыре спальни.



Вид «замка» в Васильевском со стороны парка


Князья Щербатовы не любили город и появлялись в Васильевском, не дожидаясь окончательного прихода весны, уже на шестой неделе Великого поста, готовясь в родной усадьбе к Пасхе, ее здесь же в усадьбе радостно и встречали. Князь Александр Григорьевич состоял главой церковной общины, ее деятельность определяла порядок жизни в имении. Храм располагался в селе, по ту сторону реки, и добраться до него в весеннюю распутицу стоило большого труда, а иногда и вовсе не удавалось.

Хотя охота Щербатовых находилась Васильевском, там они не ходили за зверем. На это действие отправлялись поездом в сентябре в Мариевку, воронежское имение, нанимались 8–10 вагонов, в них перевозили лошадей, собак и обслуживавший их персонал. В Мариевке у Щербатовых также был довольно вместительный дом. Во второй половине ноября по размокшей грязи тем же порядком отправлялись в Васильевское. Ольга Александровна не выносила медленной езды и обгоняла поезд на тройке. Князь Щербатов любил охоту меньше жены, но она давала ему шанс навещать дальние уголки владения, осматривать там скот и поля, говорить с крестьянами. Спустя несколько дней после Нового года семья переезжала в Санкт-Петербург.

На время Русско-японской войны детей отправили в Крым. Щербатовы-старшие занимались делами Красного Креста, находясь в Чите. Когда семья воссоединилась, с Дальнего Востока прибыл князь Александр Александрович Щербатов, старший сын, морской офицер, большой поклонник святителя Иоанна Кронштадтского. A.A. Щербатов был удивительно везучим, во время боя в Цусимском проливе он не получил даже царапины. В честь его возвращения в Васильевском построили триумфальную арку, явились делегации от слуг и фермеров, произносились речи и, в завершение, состоялся общий банкет и для господ, и для служащих. Поселившись после свадьбы с княжной Соней Васильчиковой (1907 г.) в доме № 74 на Большом проспекте Петроградской стороны, Щербатов оттуда мог быстро добираться до Иоанновского монастыря на Карповке.



Одна из парадных комнат дома в Васильевском


С 1906 года Щербатовы зимой стали посещать Египет. В этот момент среди европейской знати вошел в моду Гелиополис, пригород Каира. В первый год путешественники довольствовались тентами, которые установили вблизи пирамид. Один служил гостиной, другой — столовой, третий стал кухней и еще был навес для челяди. Пару шатров они привезли с собой в Васильевское. Их поставили в парке, который был полон экзотических растений, собранных Ольгой Александровной в поездках на Ближний Восток, Цейлон и в Индию. Княгиня, сочинившая описания своих поездок, посещала всякий ботанический сад, знаменитые частные сады и с большим знанием дела покупала там цветы и растения. Она построила в Васильевском не менее шести оранжерей, так что зимними вечерами дом благоухал цветочными ароматами.

Цветочные сады и газоны распространились по вершинам всех холмов вдоль реки. Щербатова использовала для своей цели несколько оврагов, спускавшихся к реке и тянувшихся примерно на полкилометра. Она покрыла их склоны камнями и смоделировала альпийские сады с милыми ручьями, сбегавшими к реке. Эти овраги, глубиной 30 метров, становились особенно прекрасными, когда их покрывали цветы и альпийские растения. Георгию, младшему сыну Щербатовых, они казались водоемом с цветочными берегами. Помимо газонов и садов в Васильевском находился Олений парк, также расположенный на холмах вдоль реки.



Супруги Щербатовы в Васильевском. Фото 1910-х гг. Собственность баронессы Элен де Людингхаузен


В столице младшие дети — Георгий и его сестра Элен — оставались до апреля, а родители через пару недель уезжали на два-три месяца в Англию. Подобно им Георгий не любил Петербург. Поскольку он начал охотиться в возрасте семи лет, все его мысли и в городе устремлялись в Васильевское, где он прилежно учился все лето, чтобы освободить себе осень для охоты.

Находясь в зимнем городе, юный князь каждое утро гулял с хортой (борзой собакой) три четверти часа. Позавтракав около восьми часов, он затем занимался с девяти утра до часу дня. После ланча два часа гулял или катался на коньках на близлежащей Мойке, где два-три раза в неделю по будням и всегда по воскресеньям играл оркестр. Основной собеседницей мальчика была тетя Мисси — Мария Александровна Строгонова, она вместе с мужем Станиславом Юлиановичем Ягминым принадлежала к немногочисленным обитателям главного дома с декабря по май. Будучи охотницей, ближе к осени она также уезжала — в Княжьи горки (Псковская губерния).

Иногда юный князь сопровождал тетю в Аничков дворец к императрице Марии Федоровне. Затем они отправлялись с визитом на Сергиевскую к графу Павлу Сергеевичу и оттуда к графине Наталье Ферзен, которую в семье называли Ташенькой. Она являлась дочерью С.С. Толстой, урожденной Строгоновой, и была женой П.П. Ферзена, сына П.К. Ферзена и О.П. Строгоновой. Одновременно она приходилась двоюродной сестрой графу Сергею Александровичу и княгине Ольге Александровне Щербатовой.

По воспоминаниям Георгия Александровича, тетя Мисси никогда не появлялась в гостиной ранее полудня. Утро она проводила в кресле среди столиков, уставленных фотографиями в рамках от Фаберже. Ланч подавался в половине второго дня. После возвращения с прогулки в пять часов вечера сервировался чай, в восемь накрывался обед и в одиннадцать — чай. К тому времени домой возвращался Ягмин, заядлый театрал.



Гостиная дома в Васильевском. Фото конца XIX в. Собственность баронессы Элен де Людингхаузен


Вернемся в Васильевское. Между супругами Щербатовыми действовал договор, согласно которому князь управлял только фермой. Александр Григорьевич много времени проводил в кабинете за письменным столом. Он был автором большого числа брошюр по актуальным проблемам сельского хозяйства и политики. Княгиня заведовала парком, конюшней и псарней, на которой находилось 140 хортых борзых и 40 фокстерьеров. Князь вставал рано утром и занимался делами по скоту и земле, а затем уделял внимание соседним арендаторам, их заботам и бедам — он покровительствовал большинству крестьян и фермерам в пределах своего Рузского уезда, где состоял предводителем дворянства. Княгиня перед завтраком каталась верхом и прогуливалась пешком, осматривая сады, цветники, грядки с овощами, а также конюшни и охоту. Другим объектом ее внимания были детские дома и школы, находившиеся под покровительством семьи.

Щербатовы обычно устраивали lunch в двенадцать тридцать и затем каждый занимался своим делом. Александр Григорьевич всегда пятнадцать-двадцать минут спал после обеда, сидя в своем кресле в кабинете. Чай накрывался на террасе библиотеки, где можно было видеть газоны с фонтанами и далекие поля на другой стороне Москва-реки. Во время чая подавали тосты, джем, кексы, овечий сыр, сметану, молоко. Летом в хорошую погоду чай готовили рано (в четыре тридцать дня) для того, чтобы иметь достаточно времени перед обедом или поздним чаем, который накрывался в восемь тридцать или девять вечера.



Холл дома в Васильевском. Фото конца XIX в. Собственность баронессы Элен де Людингхаузен. На стенах экзотические сувениры, привезенные из восточных путешествий


Два или три раза в неделю все семейство отправлялось за грибами. Вещи грузили в несколько экипажей, и шли восемь-двенадцать километров в подходящий лес, выискивая грибы. Когда приходило время идти домой, Александр Григорьевич дул в охотничий горн, и все должны были собираться около экипажей. Белые грибы пересчитались отдельно и призами награждались двое-трое из тех, кто собрал их более других.

Dinner, или поздний чай, который особенно любила мать, был смешением холодного обеда и чая: подавались салат, чай, сметана или простокваша, и десерт. После обеда Щербатовы садились вокруг стола в большом зале и играли в карты. Любой представитель молодежи, замеченный в излишней жадности или особо страстном желании выиграть, немедленно получал выговор от отца и даже иногда отправлялся в постель раньше положенного времени. Он всегда говорил, что карточная игра должна считаться занятием для забавы, здесь не нужны победа любой ценой или высокое мастерство. Временами кто-нибудь читал вслух русских классиков.



Эта нечеткая фотография — единственное свидетельство пребывания князей Щербатовых в Египте. Собственность баронессы Элен де Людингхаузен


Следует отметить, что лишь дом в Васильевском, а также некоторые элементы его распорядка (например, чай в пять часов вечера) уподоблялись английским, все остальное — русское. Наиболее любопытным, пожалуй, была организация народного оркестра. Посетив в Петербурге концерты знаменитого ансамбля великорусских народных инструментов Василия Андреева, Ольга Александровна решила, что необходимо иметь подобный оркестр и в Васильевском. Она привлекла к этой затее своих слуг и крестьян. Чрезвычайно занятый В. Андреев поселиться под Москвой, конечно, не мог, и руководил ансамблем Щербатовых в составе 20 человек его помощник В.Т. Насонов (1860–1918). Сама княгиня играла на домре, ее младший сын Георгий — на мандолине.

Ольга Александровна была также инициатором усадебных развлечений, особенно зимних, когда Щербатовы возвращались в Васильевское к середине ноября. Обычно вскоре погода уже позволяла охотиться с коротким ружьем на широких лыжах — они не проваливались в мягком снегу в лесу. Река превращалась в каток, а поблизости от пруда на большом газоне устраивали горку для саней. Он имел примерно 50–70 метров в длину и 7–9 метров в ширину. Княгиня так хорошо заливала ее, что горка превращалась в одну сплошную полосу гладкого льда, и Георгию в юные годы разрешалось скатываться только в большой корзине для белья, которая, быстро вращаясь, попадала в глубокий мягкий снег.

Лыжня шла через через пару полей и затем плавно сползала через лес к реке. Весь маршрут составлял приблизительно около 6–8 километров. Уже перечисленные зимние забавы и еще не названные (например, хоккей) развлекали владельцев и их многочисленных друзей в морозные короткие дни, но они всегда имели возможность согреться в большом теплом доме около огня большого камина в холле. Георгий очень любил лежать перед уютным огнем на огромной шкуре белого медведя.

Рождество всегда отмечалось весело. Щербатовы посвящали праздникам целую неделю, потому что после завершения празднований около собственной елки, длившихся 2–3 дня, они затем посещали еще елки, которые устраивали деревенским детям в школах. Князья отправлялись в путь на крестьянских санях, обычно использовавшихся для перевозки дров и продуктов. Делались особые длинные дышла, начинавшиеся в верху (от лошадей) на расстоянии примерно в метр друг от друга и расширявшиеся к низу приблизительно до трех метров и довольно близко расположенные к земле. Эти дышла соединялись вместе тонкими деревянными планками и проволокой. Получившиеся таким образом сани покрывались сеном и большими коврами.

На вершине кучи сена — кучер (чаще всего княгиня Ольга Александровна), который должен был стоя править тройкой, остальные сидели и лежали на ковре. Такая поездка доставляла всем большое удовольствие. Другой забавой рождественской недели, ее организовывала лично Щербатова, было катание детей на тройке с бубенцами, которая буксировала целое семейство маленьких саней — числом до двадцати.

Средства передвижения расставлялись по размеру от самых больших и до самых маленьких, почти не имевших места даже для одного маленького ездока. Княгиня объявляла заранее о дне и маршруте, тот, как правило, имел протяженность 4 или 6 километров. И желающие должны были стоять и ждать вдоль пути, а затем занимать свой «вагон», следуя указаниям кнута. Когда княгиня неслась впереди, управляя тройкой, последние санки переворачивались от быстрого движения, подминая под себя их обладателя. Таковой была барская жизнь в Васильевском, в то время как столичные строгоновские дома медленно умирали.

Весной 1913 года врачи запретили князю Щербатову поездку в Египет, и потому в нарушение обычного распорядка семья встретила весну в Мариевке. Георгий Александрович запомнил эти дни на всю жизнь из-за своего ужасного сна. В мемуары он занес следующие строки: «…Все мы были в общей гостиной, которая смотрела на большой фруктовый сад, деревню и холмы на горизонте. Был поздний вечер и над холмами появилось кровавое, самое ужасное, которое только можно себе представить, облако. Можно было почти физически ощутить как эта форма зла заполонила все небо. Затем первой исчезла тетя Мисси, потом мой брат и, наконец, отец. Наконец полная темнота покрыла все и возникло устойчивое предчувствие скорых ужасных событий». Несчастье не заставило себя долго ждать, ибо вновь наступило роковое для Строгоновых второе десятилетие века…

На архитектуре васильевского дома, который являлся собственностью князя А.Г. Щербатова, сказались англофильские воззрения его супруги Ольги Александровны, урожденной графини Строгоновой. Как и брат, граф Сергей Александрович, она, в полной мере сохраняя патриотизм, видела в Британской империи образец для империи Российской. Абстрагируясь от национального характера дома, можно заметить, что его замковый характер в полной мере соответствовал желанию владельца жить подобно древнему князю во главе дружины, правда, склоняясь в силу еще полностью не изжитого космополитизма перед английскими установлениями в быту. Строительством собственного «замка», как и возведением любого другого дома иным владельцем, Щербатов и его супруга выказывали претензии на новую ветвь рода. Это нормальная претензия. Другое дело, что облик этого конкретного здания предвещает защиту от врагов и тем самым является предсказателем грядущего смутного времени. Наше знание «феодала» показывает, что он действительно был мудрецом и на самом деле предвидел политико-экономическое развитие России.


Глава 5
Ограбление

По иронии судьбы, именно граф С.А. Строгонов, в начале 1880-х яростно выступавший, вслед за дедом, графом Сергеем Григорьевичем, против введения в России парламентаризма, против разрушения крестьянской общины и люмпенизации города, спустя тридцать лет, лишившись части своего имущества, должен был убедиться в своей правоте, в пагубности выборного начала для страны. В ночь с 3 на октября 1912 года домовую контору его дворца ограбила шайка, в составе которой находился бывший депутат Государственной думы.[184]

Пять лет назад, весной 1907 года, в Санкт-Петербург в качестве депутата от крестьянской курии триумфально прибыл 30-летний Алексей Федотович (Тимофеевич) Кузнецов, потомственный кузнец Тверской губернии, обещавший землякам содействовать передаче земли от помещиков крестьянам. Он стал депутатом небольшой фракции эсеров, но, несмотря на некоторые способности к ораторству, к законодательной деятельности оказался не готов. Попав несколько раз в неприятные истории, ему пришлось сложить с себя полномочия еще ранее того, как II Государственная дума была распущена 1 июня 1907 года.

Вернувшись на родину, он пожелал вернуться к своему ремеслу. Кузнецова вскоре за какую-то кражу арестовали и посадили в тюрьму, где он пользовался особым уважением за необыкновенный факт (депутатство) своей биографии. Проведя в заключении два года, он близко сошелся со знаменитым медвежатником, колоритным латышом Яном Петерсом по кличке Васька Страус (Штраус). Это знакомство сыграло решающую роль в его судьбе после того как манивший его Петербург не оставил ничего иного кроме членства в воровской шайке.

Преступная группа громко заявила о себе летом 1912 года, последовательно разгромив в июле-августе три столичных магазина. И хотя «улов» оказался более или менее значительным только в первый раз (тогда удалось добыть 10 000 рублей), обозначился почерк, замеченный полицией. Дерзкая мысль ограбить Строгоновский дворец возникла у Кузнецова, имевшего кличку «Депутат» и игравшего роль доводчика (наводчика), после встречи с земляком Иваном Чугуновым. Тот, член артели паркетчиков, участвовал в реставрации старинного здания, затеянной графом. Подавленный авторитетом «знаменитого человека», Чугунов за 50 рублей согласился не только составить план домовой конторы, где находились сейфы, но и посодействовать злоумышленникам в проникновении во дворец. Для этой цели был придуман предлог: передача дворнику струбцины, за которой зайдет некий человек, знакомый паркетчика.

Обладая планом и имея повод для проникновения, Кузнецов и Петерс приступили к исполнению довольно примитивного плана. Вечером 3 октября «Депутат», представившись купцом из Соликамска, интересовавшего художественными сокровищами знаменитых Строгоновых, заболтал дворника, и тот, пропустив «Страуса» и его сообщника внутрь, не обратил внимание на то, что они остались внутри, и закрыл на ночь те самые дубовые ворота, которые еще со времен Растрелли охраняли неприкосновенность дома. Примерно в 6 утра Кузнецов открыл ворота, чтобы дать возможность сообщникам покинуть здание с награбленным.



В.Г. Филиппов


Быстрому успеху полиции помогло то обстоятельство, что за ротозейством своего российского коллеги с большим неодобрением следил его иностранный коллега, служащий расположенной напротив Голландской церкви. Именно он дал важнейшую информацию о двух странных беседах людей разного социального положения в тот момент, когда днем 4 октября разразился грандиозный скандал на уровне премьера правительства, атакованного телеграммами графа С.А. Строгонова из Парижа. Чугунов к тому времени покинул артель и ждал только поезда в Торжок, чтобы навсегда покинуть столицу. Сердцем он чувствовал, что оказался втянут в дурное дело.

Дворник, допрошенный самим В.Г. Филипповым, начальником петербургского сыска, рассказал о странном поручении паркетчика и опознал в человеке, приходившим за струбциной, Петерса. Чугунова довольно быстро обнаружили в ночлежке поблизости от Московского вокзала, и он во всем сознался. Но как найти в миллионном городе Петерса и Кузнецова? Для поимки бандитов поставили на ноги всю сыскную полицию. Дежурных агентов послали в увеселительные заведения и рестораны, а также на вокзалы. Под особое наблюдение взяли, в том числе, и подозрительную кухмистерскую «Андрианополь» на Екатерингофском проспекте, владел ею грек Ставринос, подозреваемый в скупке краденого. 15 октября там произвели обыск, который доказал связь владельца с шайкой, но факт причастности к ограблению Строгоновского дворца установить не удалось. Деньги не обнаружили, а сам Ставринос свое соучастие в деле отрицал. Он признал факт наличия у себя в недавнем прошлом крупной денежной суммы, ее он якобы действительно собрал, но уже отослал для помощи воюющим сородичам.

9 октября началась Первая Балканская война. В ней Болгария, Греция, Сербия и Черногория, некогда входившие в состав Османской империи, выступили против нее единым фронтом под названием Балканского союза в попытке расширить свои территории. Когда эти страны возникли, народы, проживающие в них, оказались разделенными. Часть из них по-прежнему проживала в Турции. Греки стремились создать Великую Грецию, болгары — Великую Болгарию, сербы — Великую Сербию.

Связь Ставриноса с шайкой удалось обнаружить из-за жадности «Депутата». В одну из меняльных контор явился прилично одетый мужчина. Его допросили и, в конце концов, тот назвал человека, который его послал. На очной ставке строгоновский дворник подтвердил, что встречался с этим человеком. Выяснилось, что десять процентных бумаг Кузнецов утаил от товарищей, что и сыграло роковую роль в раскрытии всего преступления, ибо всю остальную добычу они обменяли через посредников. «Депутата» арестовали в ресторане, где он кутил с женщинами. Во время ареста вор находился в нетрезвом состоянии и пришел в себя только на следующий день уже в сыскной полиции, которая испытала особую гордость от поимки необычного преступника.

После допросов стала ясной картина продажи процентных бумаг. Громилы передали их маклакам Ново-Александровского рынка Прокофию Орлову по кличке «Прошка», Илье Гущину и Ивану Бутарину. Именно эти люди были сбытчиками краденого и поддерживали воровскую шайку во время «безработицы». Но на этот раз у маклаков не оказалось приличного платья и они отдали процентные бумаги Ставриносу, а тот — своему подручному Элевториу для размена на Садовой и Банковской линиях Гостиного двора. Операция прошла успешно при ссылке на особые обстоятельства — спешный отъезд на войну и помощь братьям по вере. Часть денег досталась Ставриносу. Остальные он передал маклакам, те брали себе «львиную долю». Зная их привычки, Кузнецов утаил часть ценных бумаг. Однако размененные без мер предосторожностей в банке, они и навели сыскную полицию на след.

Местом обитания шайки был дом № 67 по Обводному каналу. Посланные на место агенты вместе с жандармами произвели там обыск и нашли множество «орудий производства» специалистов по взлому несгораемых шкафов и железных касс. Арестовали и самих «мастеров», один из них прятался в шкафу, а другой — под кроватью.

Следует сказать, что время для ограбления — осень, выбрали очень удачно. До возвращения князей Щербатовых, находившихся на традиционной осенней охоте, оставался месяц-полтора. Граф Сергей Александрович тоже отсутствовал в Петербурге, он находился, скорее всего, на Лазурном берегу.

Кузнецов добыл план помещений, но более точной информацией он не обладал. По этой причине, а также из-за ограниченного времени, злоумышленники воспользовались только частью денег и процентных бумаг. В соседнем несгораемом шкафу хранилось на несколько десятков тысяч рублей ценных бумаг, сложенных пачками. Кроме того, в одном из ящиков шкафа хранилось много бриллиантов и золотых вещей. Здесь же лежало бриллиантовое ожерелье, стоящее сотни тысяч рублей. Этот несгораемый шкаф оказался нетронут. Всего в конторе находилось ценностей на несколько миллионов рублей. (И они почти никак не охранялись в отличие от современных магазинов, имеющих товаров на гораздо меньшие суммы.) Замки оказались простыми. Строгонову крупно повезло. Воры унесли кредитные билеты на сумму 10 000 рублей, а также процентные бумаги, прихватили 4000 рублей наличными и несколько безделушек.



Александровский рынок


4 ноября 1912 года Филиппов завершил расследование дела, которое чуть не поставило на карту его карьеру. Скандальная история муссировалась в газетах. Так, в своем выпуске от 5 ноября «Новое время» в заметке «От парламента до ночлежного дома» попыталось проследить жизненный путь главного героя. Журналист свидетельствовал: после роспуска Думы Кузнецов вернулся на родину, где его «односельчане встретили неохотно». В деревне он не мог заниматься своим ремеслом или земледелием, так как за время пребывания в роли депутата в Петербурге «отвык от черной работы». Крестьянин вернулся в столицу, где нашел случайную работу на несколько месяцев. После неприятностей с начальством, которые, почти наверняка, были связаны с чрезмерными амбициями сотрудника, его уволили. Скитался по чайным трактирам и ночлежным домам. Дальнейшее известно.

Суд состоялся 14 апреля 1914 года. Различные сроки наказания получили сразу 13 человек. Кузнецова приговорили к шести годам тюрьмы, Петерс получил пять с половиной. Очевидно, что если даже они оставались за решеткой к 1917 году, после Февральской революции обоих приятелей выпустили на свободу. Довольно скоро, весной и осенью 1920 года, дворец ограбили вновь… В более широком смысле, если признать национализацию и последующую продажу вещей на аукционе незаконными, именно инцидент 4 октября дал начало грабежу Строгоновского дома.

Для графа Сергея Александровича дело о грабеже стало новым доказательством бессмысленности и опасности демократизации российского общества, привлечения к парламентской деятельности крестьян. Под давлением его единомышленников подход к выборам в III Государственную думу изменился. Идея о необходимости ревизии избирательного законодательства 1906 года, давшего неудачный (с правительственной точки зрения) состав депутатов I Думы, возникла в правительственных кругах в самом конце 1906 года, немедленно после того как прошли выборы во II Думу, результатом которых оказалось еще большее усиление роли революционных партий.

Между тем отношения между правительством и II Думой все более ухудшались. Поведение таких людей, как Кузнецов, лишь подливало масло в огонь. Депутат часто являлся в Таврический дворец в пьяном виде. Однажды устроил крупный дебош на Большом проспекте Петербургской стороны и провел ночь в участке, откуда его выпустили, лишь когда полиция удостоверилась, что пьяный скандалист действительно член Государственной думы. Полиции приходилось расследовать пропажу книг и разного рода вещей из библиотеки Таврического дворца.

Тем не менее заседания правительства, посвященные обсуждению нового избирательного закона, начались только в начале мая 1907 года, когда полная невозможность наладить сотрудничество с Думой стала уже совершенно очевидной. Совещания министров проходили в конспиративной обстановке — из зала заседаний устранили всех чиновников канцелярии, не составлялись журналы заседаний.

3 июня Думу распустили и обнародовали новый закон, который хотя и предусматривал куриальные выборы и гарантировал фиксированное минимальное представительство куриям крестьян и рабочих, окончательный выбор депутатов из выборщиков данных курий возложили на общее губернское избирательное собрание, большинство в котором всегда имели землевладельцы и горожане высшего имущественного ценза.

Таким образом, крестьяне и рабочие посылали в Думу тех представителей, которые выбирались из их числа помещиками и богатейшими горожанами. Кузнецову и ему подобным отныне доступ в парламент был закрыт. Его имя стало почти нарицательным после высказывания А.Ф. Трепова, будущего министра и главы правительства: «А мало ли негодяев выбирали в Государственную думу: от Кузнецова, главы громил, до какого-то вора свиней по деревням… Ох уж это выборное начало… Все горе от него». Кузнецов стал наиболее ярким примером грядущего хама, потому что в отличие от обычного был отравлен ядом приобщения к власти, к политическим тайнам.

Выборы в III Государственную думу проходили на фоне публикаций об ограблении Строгоновского дворца.

На суде выяснились малоприятные для графа Сергея Александровича обстоятельства: его дворец — закрытое для публики «зачарованное место», оставшееся без хозяйского присмотра и дававшее временный приют Ольге и Мисси, развратило служащих, превратив их в беспечных бездельников. Замки оказались негодными. Патриархальные обычаи, наивная вера в страх перед богатыми и знатными людьми по умолчанию должны были уйти в прошлое. Стала очевидной необходимость придания дому на Невском проспекте больших черт замка, укрепления его замков, но для этого у владельца не было сил и воли.


Глава 6
Музей «бывшего Строганова»

Вскоре после ограбления конторы дома Строгоновых на Невском проспекте на посту главноуправляющего главной конторы оказался Н.К. Либин. Он скорее по собственной инициативе, чем по замыслу владельца, решил организовать в доме общедоступный художественно-исторический музей. Для него на первом этапе подготовки выделили четыре зала поблизости от Парадной лестницы, ранее предоставленные для выставки 1897 года — Большой зал, Парадную столовую, Старую и Новую Передний. Во дворе еще с 1908 года стояли скульптуры, привезенные с дачи на Выборгской стороне. Зимой 1915/16 годов к ним присоединился многострадальный римский саркофаг. Постепенно сформировался музейный ареал.

Лишь затянувшаяся Мировая война и вселение в здание учреждений Красного Креста приостановило осуществление обширного плана, который предусматривал сокращение до минимума жилых помещений, устройство центральной системы отопления и водопроводных пожарных кранов, электрического освещения, восстановление воронихинского плана помещений и прежней окраски, а также разбор и пополнение коллекций и библиотеки.

Эвакуировав в 1917 году значительную часть коллекции в Москву, Н.К. Либин считал, что и в такой ситуации осталось достаточно экспонатов для открытия музея, создать который хотела и Советская власть в качестве демонстрации своих успехов на ниве культурного строительства. Однако видение экспозиции у старого и новых управляющих оказалось различным. Их короткая схватка за лидерство имела предсказуемый финал. 13 декабря 1918 года в Строгоновский дом прибыла комиссия во главе с комиссаром В.И. Ерыкаловым. Она решила пустить публику «в ближайшее время, во всяком случае, не позднее мая месяца, когда должна быть закончена регистрация произведений старины».

Только в середине января 1919 года матросы Гвардейского экипажа, занявшие дом под свой клуб, освободили здание. К маю оказалось возможным распаковать ящики, причем помимо собрания самого палаццо, музейщикам пришлось заниматься коллекцией графа П.С. Строгонова, перешедшей в 1911 году в собственность князя Г.А. Щербатова и доставленной в дом на Невский проспект, вероятно, в 1916 году.[185] Возможно, она подлежала эвакуации совместно с вещами графа Сергея Александровича. Это соединение коллекций можно признать несправедливым, поскольку на долгие годы оно уводило личность графа Павла Сергеевича в тень гораздо более известного прадеда. Хотя, дом на Сергиевской создавался как дублер и теперь пришло его время исполнить свою миссию.



Вид сада во дворе дома на Невском проспекте в 1920-е гг. На первом плане справа скульптура «Флора». За ней угадывается «гробница Гомера». Обратите внимание на вазы. Одна из них упала 15 августа 1925 года (см. стр. 387), что стало предзнаменованием окончания старой жизни дворца


По одним сведениям, в июне[186] (по другим— в сентябре[187]) началась развеска и составление описи вещей отныне совокупного строгоновского собрания. По мнению Либина, экпозицию следовало разделить на четыре раздела: иконы, уральские горные породы, древностей и нумизматики. Передав монеты в Эрмитаж, иконы — в Русский музей, а минералы — в Минералогический музей, советские служащие (возможно, ими руководил Ф.Ф. Нотгафт, автор путеводителя) выставили картины, мебель и скульптуру в попытке представить музей-дом — типичное аристократическое жилье.

17 декабря, сразу после открытия музея (точная дата неизвестна) газета «Петроградские известия», орган Совета солдатских, рабочих и крестьянских депутатов, поместила информацию о новом очаге просвещения. Про наполнение Малой гостиной («Малой столовой») сказано так: «Посреди хрустальная люстра прекрасной работы и бронза времен Людовика XVI, но лучше всего аметистовые вазы». В Арабесковом зале, по мнению газеты, были «заметнее всего серебренная античная ваза или кувшин, две этрусские вазы и два прекрасных по работе бюста, быть может, даже работы Донателло». Как мы вскоре узнаем, акценты, расставленные автором, оказались важны не столько для любителей искусства, сколько для грабителей, которые не заставили себя долго ждать.



Большая гостиная дома на Невском проспекте. 1920-е гг. В центре стол М. Карлина. Над ним люстра А.Н. Воронихина. На стенах гобелены «История Ясона» (Ж.Ф. Труа, 1744; П.Ф. Козетт, 1881), проданные, как и стол, на аукционе 1931 года


Любопытны последние строки публикации: «За галереей идет и замыкает собой всю анфиладу зал и небольших комнат Строгоновского дома большая библиотека; соединяется она с залой заседаний, имеющей потайной ход в масонскую ложу, где некогда заседало общество „свободных каменщиков“, к которому принадлежал хозяин этого дома, а посещал общество и сам Александр I. В библиотеке сосредоточено удивительное собрание книг на всех языках, начиная с XVI века и до последнего времени, многие из них в прекрасных старинных переплетах. Гордостью библиотеки является большая коллекция старинных рукописей». Потайной ход начинался с двери створки шкафа.

Доступ в библиотеку не открыли. Ее разбором занимались Г. Петров, А. Савицкая и М. Ковалевская. 14 ноября 1920 года датирована записка Г. Петрова «Библиотека Музея гр. Строгонова». Тогда же был произведен подсчет книг. В трех томах каталога графа A.C. Строгонова упоминалось 4130 наименований и 11 398 томов. В 18 книгах описания библиотеки графа С.Г. Строгонова числилось 3468 наименований и 7198 томов. После создания дополнительных списков и карточек добавилось 1340 наименований и 2083 томов. Общее число книг составило соответственно — 8938 наименований и 20 670 томов.

Н.К. Либин до того момента был обычным прихожанином близлежащего Казанского собора, со временем стал дьяконом.



Малая гостиная. Экспозиция 1919 г.


Еще 12 декабря 1917 года Николая Ксенофонтовича избрали в совет Братства Приходских советов Петрограда и его епархии одним из четырех представителей от Казанского собора. За труды по сооружению в соборе пещерного храма митрополит Петроградский и Гдовский Вениамин (Казанский) в 1918 году даровал Н.К. Либину икону Св. Патриарха Гермогена с частицей его мощей. С 22 октября 1919 года служил в соборе псаломщиком, 14 декабря был рукоположен в сан дьякона.



Галерея примитивов в Строгоновском доме


Наивная, с точки зрения обеспечения безопасности музея, публикация стати в «Известиях» — зачем, к примеру, было упоминать о рукописях?[188] — имела печальные последствия. Уже в ночь с 22 на 23 декабря произошло первое ограбление музея, или, по терминологии того времени, «злоупотребление». Составленное на бланке одного из Строгоновых обращение В.И. Ерыкалова в Центральную уголовную следственную комиссию не раскрывает деталей происшествия. Зато достаточно подробно известно о втором подобном случае, произошедшем в феврале 1920 года.

Черновик протокола, подписанный Е.С. Рахлиным-Румянцевым и другими сотрудниками, гласит: «.. собравшись в 11 ч. у. на обычную работу в музее… получили сведения от Коменданта дома, что им замечено, что со стороны Мойки с балкона дома-музея свешивается веревка и вставленный в балконную дверь деревянный щит (вместо в предшествующий грабеж разбитого окна) отвален. Тотчас же мы отправились в помещение музея, вскрыли его входную дверь… и нашли в так называемом „Расстреллиевском“ зале следы грабежа: щит отвален, у окна же на полу разбросаны предметы искусства, причем явно оказалось недостающим: 1) две вазочки аметистовые, бывшие в соседней с Растреллиевским залом комнате (Малой гостиной. — С.К.), 2) Донателло. Голова монаха. Последняя похищена, по-видимому, знающими ценность этой вещи из так называемого Рафаэлевского зала».[189]

Подробности происшествия не оставляют сомнения в том, что именно публикация в газете привлекла внимание грабителей к бывшему владению Строгоновых, которые предпочли унести небольшие вещи. В Малой гостиной между двух аметистовых вазочек на комоде находилась еще одна, больших размеров. Кроме того, на каминной полке стояли часы и два канделябра. Убранство дополняли мраморный бюст императора Александра I в северо-восточном углу (ранее находился в Картинной галерее), шесть кресел, принадлежащих к тому же гарнитуру, что и в Большой гостиной, а также каминный экран, перенесенный сюда из Арабесковой гостиной. В ней находилось также множество иных вещей, помимо «бюста Донателло». Ценность именно этой вещи стала известна широкой общественности также из сообщения «Известий». Задуманный Либиным музей как способ для устранения грабежей, сразу же после открытия стал жертвой налетчиков.

После печального происшествия 14 февраля из Строгоновского дома «временно, впредь до создания более организованной охраны дворца-музея», в Эрмитаж передали двенадцать полотен: «Мужской портрет» Антониса Мора, «Спаситель» нидерландской школы, пять «Мадонн с младенцем» — итальянской, сиенской и нидерландской школ, а также кисти Джентиле де Фабриано и Бартоломео Виварини, нидерландской школы «Спаситель» и «Рождество», Ватто «Любовная сцена», «Мужской портрет» Яна Корнелиса ван Амергама, «Девушка за работой» Метсю.

В «надежное место» отправили также бронзового «Нептуна» работы Б.Ф. Растрелли, два триптиха из слоновой кости «Мадонна» и «Венчание Девы Марии» и, наконец, изделия из серебра — кувшин и хрустальное блюдо, сосуд с рельефами и просто сосуд (из Арабесковой гостиной). Таким образом, в Эрмитаж переправили небольшие вещи, которые, как показало февральское событие, ворам легче всего было вынести. Подводя итог, следует сказать, что наиболее серьезно вследствие «злоупотребления» пострадал «зал примитивов». В своем полном виде он просуществовал только два месяца.

Под влиянием опыта выставки 1897 года или исходя из иных соображений один из «прогрессивных» строгоновских служащих Н.К. Либин еще до революции и национализации задумался о превращении невского дома в музей. Верно угадав тенденцию, он, по всей видимости, видел в открытии замка путь к сохранению богатств, которые в случае публичности находились бы под более тщательным присмотром. Советская власть, взяв великолепную «крепость» без единого выстрела, в первый момент стремилась сохранить дом и его коллекции. Однако вскоре оказалось, что она не обладает достаточными средствами для организации достойной охраны столь небольшого музея. И не обладает опытом для выгодного использования доставшегося бесплатно знаменитого «бренда». Перемещения экспонатов в крупные национальные собрания, преимущественно в Эрмитаж — мощную, хорошо охраняемую «крепость», затем продолжались постоянно, прежде чем аукцион 1931 года не поставил окончательную точку в том процессе, который в те годы назывался ликвидацией. Такая судьба была общей практически для всех аристократических владений России, пример Строгоновского дома может быть только наиболее ярок вследствие значимости и известности коллекции.


Глава 7
Немировская трагедия

Как будто между событиями 1877 года в Риме и 1920 года в Немирове не могло быть связи: с одной стороны, мирная итальянская жизнь, с другой — Гражданская война в бывшей Российской империи. Тем не менее у двоих детей графа Григория Сергеевича была одна судьба: оба они умерли неестественной смертью. 7 января 1920 года по старому стилю в городе Немирове княгиню Марию Григорьевну Щербатову, урожденную графиню Строгонову, вместе с дочерью Александрой расстреляли большевики. Спустя неделю та же участь постигла ее сына — князя Владимира Алексеевича Щербатова, убитого лесником. Они стали жертвами по причине того, что их дом, построенный для единения с миром, не успели превратить в укрепленное строение.

За несколько дней до гибели, 1 января, княгиня Мария Григорьевна получила поздравительное письмо от местного священника со следующими словами: «Глубокочтимая Княгиня, молитвенно приветствую Вас и Ваших родных с Новым годом и сердечно желаю доброго здоровья и душевного мира. Вся наша жизнь есть ком ожиданий и надежд: все думают люди о дальних и лучших грядущих годах, мечтая… Что принесет нам 20-й год XX-го столетия, ни один смертный не знает, все сокрыто в воли Всевышнего… Мы знаем только то, что наше счастье всецело зависит от исполнения Закона Христа Спасителя…». По воле Всевышнего судьба княгини и ее детей показала всем остальным Строгоновым, их многочисленным родственникам и другим дворянам, их участь. Все попытки создать социальную гармонию оказались тщетными.

Город, где разыгралась трагедия, накануне Первой мировой войны входил в состав Подольской губернии Российской империи и обладал интересным историческим прошлым. Поблизости находится Немировское городище — самое крупное по площади (свыше 100 га) среди подобных объектов скифского времени в междуречье Днепра и Днестра. Оно обнесено мощным валом высотой 9 метров, рвом и относится к VII–VI векам до н. э. Основание вала сооружено из крупных камней и бревен. Только часть городища (около 9 га), обнесенная вторым валом и рвом, была обитаемой. Здесь открыты землянки, круглые в плане, диаметром 4,5–7 метров, с глинобитными очагами в центре, хозяйственные ямы, зольник.

Считается, что остальная часть городища использовалась для загона скота, а в военное время могла быть убежищем для населения близлежащих поселков. Жители этого поселения, занимавшиеся земледелием и скотоводством, были в тесном контакте с Ольвией, о чем свидетельствуют находки родосской керамики и зеркал ольвийского производства. Греческая надпись на одном из местных горшков указывает на пребывание в городище купцов из Эллады.

В X–XIII веках на Немировском городище существовало славянское поселение — город Миров. Название происходит, возможно, от местной речки Мирки, либо от владельца этих мест в XIV веке — Немыри. Другая легенда гласит — на месте Немирова был окружен татарский отряд. Когда ордынцы запросили мира, им ответили: «Не мир». Отряд разбили, а поселение, якобы возникшее на месте побоища, назвали Немировом.



Княгиня М.Г. Щербатова


Первое письменное упоминание о Немирове относится к 1506 году — местечко указано в ярлыке крымского хана Менгли-Гирея. Им владели сначала русские князья Святополк-Четвертинские, с 1640-х годов — польские магнаты Сбаражские и Вишневецкие. Во время войны Богдана Хмельницкого с Польшей город Немиров штурмом взяли казаки Максима Кривоноса. Потом он стал резиденцией гетмана Юрия Хмельницкого (сына Б. Хмельницкого), позже — Петра Дорошенко. После воссоединения России и Украины и подписания «Вечного мира» с Польшей, Немиров опять отошел Польше, хотя ненадолго — вскоре эти земли становятся владениями Турции — в 1672–1699 годы Немиров входил в Сарматское княжество и некоторое время даже был его столицей.

После возвращения Подолья под власть Польши Немиров достался воеводе Киевскому и Познанскому, Великому Коронному гетману Юзефу Потоцкому (1673–1751), тот перестроил замок, укрепил и отстроил город. Именно в нем в августе — ноябре 1737 года Юзеф Потоцкий принимал знаменитый Немировский конгресс — встречу русских, австрийских и турецких дипломатов в попытке прекратить войну. С 1772 года город вошел в Подольскую губернию Российской империи, оставаясь владением Потоцких.

Много полезного сделал для развития Немирова Винцентий Потоцкий (умер в 1825 г.). 16 мая 1787 года он принимал здесь Станислава Августа Понятовского, последнего польского короля. Он возвращался из Канева, где встречался на галере с Екатериной II. В 1785 году Винцентий Потоцкий открыл в Немирове шляхетский корпус, который со временем превратился в известную Немировскую гимназию. До наших дней сохранились несколько ее корпусов. В 1791–1792 годах в Немирове размещался с войском генерал Тадеуш Костюшко (1746–1817) — национальный герой Польши.



Фрагмент главного фасада Немировского дворца


В 1802 году, после второго раздела Польши (1793 г.), Винцентий Потоцкий продал поместья знаменитому родственнику, Станиславу Щенсному Потоцкому (1752–1805), который здесь долго не задержался, хотя успел построить римско-католический костел Св. Юзефа Обручника (1803 г.), — одно из немногих сооружений, уцелевших после грандиозного пожара в Немирове в 1811 году. С 1807 года городом владела знаменитая София Потоцкая (1760–1822), в честь которой был создан парк в Умани («Софиевка»), бабушка графини Марии Григорьевны.

По ее завещанию, Немиров достался Болеславу Потоцкому (1805–1893), сыну «прекрасной фанариотки». Именно при нем в 1840-е в парке построен дворец, по проекту украинского архитектора Ф.И. Меховича (1783–1852). Его запечатлел Наполеон Орда. Центральная одноэтажная часть дворца примечательна ротондой, через которую можно спуститься в парк площадью 85 гектаров. Боковые двухэтажные крылья оформлены протяженными портиками.

К Строгоновым Немиров перешел в 1860-х годах после женитьбы графа Григория Сергеевича на Марии Болеславовне Потоцкой и отъезда ее отца в Петербург после подавления Польского восстания 1863 года.

Как уже говорилось выше, графиня Мария Григорьевна Строгонова в 1879 году вышла замуж за князя Алексея Григорьевича Щербатова. И таким образом два брата Щербатовых одновременно женились на графинях Строгоновых, ибо тогда же графиня Ольга Александровна стала супругой князя Александра Григорьевича Щербатова. Поскольку эта пара проживала преимущественно в имении Васильевское под Москвой, появились «Щербатовы московские» и «Щербатовы украинские».

Понятно, что графини Строгоновы не были между собой родными сестрами, а только двоюродными, родными братьями были их отцы — скончавшийся к тому времени граф Александр Сергеевич (1818–1864) и здравствовавший в Риме граф Григорий Сергеевич (1829–1910). У княгини Марии в феврале 1880 года родился сын Владимир, а в августе 1881 — дочь Александра (Сандра).



Предполагаемое место немировского расстрела


Старый дворец в Немирове разобрали в 1880 году. Новый стал строить чешский архитектор Иржи Стибрал (1859–1939). В центре его находится Большой зал. Кроме того, были библиотека и часовня. К ней примыкал партерный французский парк. Террасы спускались к реке.

Княгиня Мария Григорьевна много сделала для Немирова. В нем был построен рынок, электростанция, проведено электричество. Перед мировой войной составлялись планы строительства трамвайной линии. Существовала в Немирове и винокурня, учрежденная графом Григорием Сергеевичем в 1872 году и усовершенствованная впоследствии его дочерью.

С началом войны семьям своих служащих, призванных в армию, княгиня Щербатова выдавала пособия, достаточные для жизни. В 1914 году она открыла во дворце госпиталь для раненых солдат, те продолжали писать ей, досаждая просьбами, и после окончания лечения.

Эти послания, граничащие иногда по сути с наглыми требованиями, подтверждают мысль некоторых историков о том, что устройство госпиталей во дворцах, а он был устроен и в доме на Невском, не стало актом примирения социальных слоев, а наоборот, сыграло даже роковую роль в усилении социального напряжения на фоне длительной и неудачной войны. Солдатские массы увидели роскошь дворянских гнезд, что вызывало у них чувство зависти.

В 1918–1920 годах в той части Украины, куда входило и Подолье, установилась власть Симона Петлюры, поддерживаемого немцами. Винница даже считалась негласной столицей Украинской Народной Республики. Здесь сформировался последний «оазис капитализма», сюда бежали многие представители буржуазии из восточных областей, захваченных большевиками. Здесь оказалась и вдова П.А. Столыпина, Ольга Борисовна, с детьми, среди которых была Ольга (1895–1920), а также, по всей видимости, Александра (1897–1987) и Аркадий (1903–1990). После убийства Петра Аркадьевича в 1911 году Ольга Борисовна перебралась в Киев поближе к его могиле. Здесь она поселилась у старшей дочери Марии (1885–1985), вышедшей замуж и имевшей свой особняк.



Условная могила княгини Марии Григорьевны в монастырском саду


Когда начались волнения, О.Б. Столыпина укрылась у Щербатовых в Немирове. Здесь находилась ее третья дочь, к тому времени, княгиня Елена Петровна, вышедшая в 1915 году замуж за князя Владимира Алексеевича Щербатова, и внучки — Ольга (1915–1948) и Мария (1916–2005). Казалось, укрытие надежное: княгиня Мария Григорьевна, активно занимавшаяся благотворительностью, была уверена в незыблемости своего положения. Кроме чувства психологической уверенности, она имела охранительные документы. Однако бумаги не смогли уберечь ни ее, ни родственников.

В январе 1920 года город заняли части Красной Армии. Затем некий Андрей Лисовый с тремя своими «бойцами», напившись ночью до беспамятства, ворвался во дворец и устроил самосуд. Согласно одной версии, он искал, прежде всего, для расправы Столыпиных, более знаменитых чем Щербатовы. По другому мнению, Лисовый, «двойник» Кузнецова, давно конфликтовал с княгиней Марией Григорьевной и сводил счеты именно с хозяйкой здания. Третьи считают, что он банально требовал от господ водки. Таким образом, не исключено, что напиток, принесший известность городу в XX веке, послужил катализатором преступления.



Северный фасад немировского дома


Ольгу Петровну Столыпину нашли в комнатах и смертельно ранили. В страшных муках она умерла через пять дней. Княгиню Марию Григорьевну, ее дочь Александру и их подругу Марию Гудим-Левкович расстреляли в 300 метрах от дворца, в лесу. По легенде, Щербатову похоронили в близлежащем женском монастыре, который она ранее поддерживала. Свято-Троицкий Немировский монастырь был основан в 1218 году преподобным Мефодием, пришедшим с Афона. На своем веку монастырь пережил набеги татар и противостояние с католической Польшей, пожары и разорение, всегда оставался с народом, отвечая молитвой на людские слезы и боль. По преданию, в XVII веке «сестры монастыря, искусные рукодельницы, вышивали хоругви для войска гетмана Богдана Хмельницкого».

Остальные Столыпины в 1920 году сбежали. Из дома их вывели местные ребятишки, с которыми подружился Аркадий. Чтобы избежать казни, Ольга Борисовна и дети несколько часов пролежали в канаве. Потом местные жители еще пять месяцев, до очередной смены власти, укрывали беженцев. Им удалось уехать после того, как Немиров заняли поляки (до 1939 г. город входил в состав Польши). На поезде Красного Креста Столыпиных отправили в Варшаву. Княжны Ольга и Мария Владимировны Щербатовы в это время также были за границей. К 1922 году Елена Петровна вместе с ними добралась до palazzo Strogonoff в Риме. На следующий год она вышла замуж во второй раз за князя В.Г. Волконского (1895–1973) и дожила до девяноста трех лет (скончалась в 1985 г.), будто использовав непрожитые годы первого мужа и своей сестры.

Судьба дворца Немирова: 7 февраля 1920 года в него прибыл директор Винницкого музея Г.В. Бриллинг, который на следующий день присутствовал на заседании комиссии, выяснявшей количество княжеского имущества. Она состояла из «представителей местной трудовой интеллигенции и ревкомов — местечкового и волостного». Бриллинг потребовал передачи вещей в Винницу, но встретил отказ. По крайней мере, музейщик увидел богатства Строгоновых-Щербатовых и описал свои впечатления: «С большим трудом удалось нам добиться права на осмотр здания, причем не могу себе и представить, как сделать подробную опись, т. к. в подвалах имеются еще не вскрытые ящики, а остальное имущество в таком хаотическом состоянии, что на его разборку потребовался бы 2–3-х недельный труд вышеуказанной комиссии. Общая картина такова: в двух этажах большое количество ценной и редкой мебели красного дерева и карельской березы, большей частью стиля „ампир“.

Много мебели поломано (комоды, столы, конторки). Среди мебели на полу свалены целые горы книг, картин, документов, писем, альбомов. Библиотека громадная: много тысяч томов научных книг на всех главных европейских языках, чудесные художественные русские издания по истории искусства, целый архив арендных документов и книг, много редких актов (дарственная грамота Петра Великого); есть много ценных фамильных документов Потоцкого, гр. Строгонова, Щербатовых, Салтыковых и др.

Что касается живописи, то среди лежащих на полу и расставленных у стен картин и портретов, очень интересных произведений мало, но я видел несколько ценных миниатюр и небольших портретов; есть несколько икон на дереве старого византийского письма — весьма редких и ценных. Тут же в комнатах стоят заколоченные ящики с картинами.

Старого хрусталя я совсем не видел, фарфора видел очень мало.

С согласия членов комиссии эти вещи хранятся в ящиках, заставленных в подвалах мраморными плитами.

В подвалах здания в образцовом порядке сложены бронзовые украшения, бруски, колонки, оставшиеся от разобранного старого здания Щербатовых; это вещи старой голландской работы, очень ценные. Тут же в подвалах очень много мраморных бюстов старой итальянской работы, прекрасных по выполнению. Вообще богатства дворца неоценимы».[190] Замки были сняты, но следовало еще разумно воспользоваться ценностями.

9 июня дворец, принадлежавший ранее «гражданке Щербатовой», со всем имуществом перешел во владение Подольского общественно-агрономического училища. Уже с 1921 года там оказался санаторий, он неизменно занимает дом до настоящего времени.

В 1996 году Святой синод Украинской православной церкви благословил восстановить из руин Свято-Троицкий монастырь в Немирове. Туда прибыла будущая игуменья с тремя сподвижницами, решившими посвятить свою жизнь Богу. Началась труднейшая работа. Неутомимо трудились сестры в мороз и зной, лишенные элементарных условий для жизни, не боясь ни холода, ни голода, ни сырости, ни крыс, множество которых жило в старых помещениях. Подвижническим 15-летним трудом сестер, стараниями благотворителей поднялся Троицкий собор, восстановлен игуменский корпус, построен жилой корпус. В одном из зданий расположился музей. Своим скромным видом он напоминает скорее «катакомбный период 1920-х годов», нежели экспозицию XXI века. Но это светоч, который должен еще разгореться.



Музей, основанный в 2007 году священником Немировского Свято-Троицкого женского монастыря протоиереем о. Павлом (Петлеванным) в бывших покоях игуменьи Апполинарии


Несмотря на проницательный ум княгине М.А. Щербатовой не пришла мысль о необходимости бегства или поиска адекватных средств защиты в период революции. Много сделав для социального мира, она принадлежала к числу тех аристократов, которые жили в своих воображаемых замках и поплатились за этой своей жизнью и жизнью своих близких.


Глава 8
Раздел нераздельного имения

Последний в роду граф С.А. Строгонов, уже находясь в эмиграции, продолжал числиться на морской службе. В 1910 году он имел звание капитана 2-го ранга, в 1913 — капитана 1-го ранга. Революцию граф встретил на своей вилле Кап Эстель. Вероятно, через посредство Н.К. Либина факт создания музея оказался Строгонову известен и, наряду с убийством монарха и поражением белых войск, стал для него подтверждением серьезности происходящих событий.

В результате на свет появился следующий документ: «Я, нижеподписавшийся, граф Сергей Александрович Строгонов, жительствующий в Петрограде, Невский проспект, дом № 17, получил сего числа от Карла Иосифовича Ярошинского, жительствующего в Петрограде, Большая Морская, дом № 52: во-первых, семь миллионов французских франков, во-вторых, расписку господ Клягина и Шретера в получении ими таковой же суммы — семи миллионов французских франков. В виду сего условие, предусмотренное [параграфом] „A“ статьи 2-й договора, заключенного мною с г. Ярошинским 1(14) октября 1919 года и явленного в Российском генеральном Консульстве в Париже, является выполненным. А потому, начиная с сего числа, г. Ярошинский становится преемником моих юридических прав по владению и пользованию Пермским нераздельным Имением, представляющим собою часть майората графов Строгоновых». Это была заготовленная расписка, она пригодилась, видимо, несколько позже, поскольку возникли некоторые препятствия.

Сохранилось письмо графа с грифом «Villa Сар Estel. Eze. Alpes Maritimes». Оно адресовано Ярошинскому и гласит: «Параграфомъ „A“ статьи 2-й договора, заключенного между нами 1/14 октября сего 1919-го года, явленного в Россшском Генеральномъ Консульстве въ Париже, обусловлено, что Вы вступаете въ мои юридические права по владению и пользованию той частью майората рода Графов Строгоновых, которая находится в пределах Пермской губернии в момент уплаты мне 25 ноября (нового стиля) сего года четырнадцати миллионов франков.

Сим заявляю, что я согласен на отсрочку вышесказанного платежа не позже 30 ноября (нов. ст.) сего же года и на сохранение договором полной своей силы в случае платеж будет произведен не позже означенного 1-го Декабря на следующих условиях:

Во-первых, в случае несвоевременного взноса обусловленной параграфом (оставлено место для вписания. — С.К.) статьи договора 1/14 октября 1919 г. арендной платы Вы обязуетесь не добавочную уплатою процентов, рассчитанных из 6 годовых, а неустойкою за каждый просроченный месяц двадцать тысяч франков с производством платежа в канун каждого из просроченных месяцев.

Во-вторых, в обеспечение взноса Вами обусловленных договором арендных денег в первые два срока 1920 года Вы выдаете мне 1 Декабря (нов. ст.) одновременно с уплатою четырнадцати мильонов франков два векселя на сумму по пятисот тысяч (500.000) франков каждый, один сроком на 25 февраля (нов. ст.) 1920 г., а второй сроком на 25 мая (нов. ст.) 1920 г… 22 ноября (н. ст.) 1919 года».

Итак, была продана часть нераздельного имения. Дом на Невском проспекте С.А. Строгонов мог считать своей собственностью, хотя они и были национализированы 1 августа 1918 года.



Первая страница «отречения» графа С.А. Строгонова


Упоминаемый в тексте договор не обнаружен. Но сохранился маленький лист бумаги в клетку, на котором карандашом написано: «Ярошинский обязуется также, во-первых, поддерживать в надлежащем порядке нижеследующие православные церкви: церкви бывших Очерского, Павловского, Кувинского и Кыновского заводов, церковь в селе Ильинском, собор в Усолье и там же Николаевскую церковь, церковь в Орле-городке, 2 Добрянские церкви, Уткинскую и Билимбаевскую церкви: итого 12 церквей и сверх сего выдавать причтам сих церквей в [общей] сложности двенадцать тысяч рублей в год, каковая сумма будет распределяться между ними по указанию Графа Строгонова». Скорее всего, это черновик одного из параграфов договора. Вслед за Российской империей, «империя солеваров», созданная четыре века назад, перестала существовать. Ярошинский хотел, вероятно, в дальнейшем перепродать вотчину Строгоновых англичанам.

Однако графа продолжали бомбардировать «деловыми предложениями». Так, 14 ноября 1921 года из Англии П.Л. Барк, бывший российский министр финансов, а теперь ведущий эксперт по России на Западе писал Строгонову: «Бывший мой сослуживец Б.А. Виленкин, агент Министерства финансов в Америке во время войны, говорил мне, что, будто бы, некоторые американские солидные фирмы могут уже теперь заинтересоваться ознакомлением с положением крупных русских предприятий и просит меня обратиться к Вам за некот. сведениями о Ваших уральских делах, а именно ему желательно получить данные о запасах руды, ее количестве, процентном содержании металлов и о рабочих руках в нормальное время. Оные надеются на практические результаты и по русской проблеме Вашингтонской конференции, которая открылась при очень благоприятных условиях. Не берусь судить, насколько верны данные Б.А. Виленкина, но если Вас не затруднит доставление поименованных сведений нужно было бы позондировать почву, ни к чему, конечно, не обязываясь».



Одна из последних фотографий графа Сергея Александровича. Он стоит слева, общаясь с человеком, чья личность не установлена


12 августа 1922 года Вологдин направил Строгонову письмо следующего содержания: «Не имея от Вас известий, интересует ли Вас вопрос финансирования Пермского имения, все же считаю своим долгом довести до Вас сведения, полученные мною предложения следующего содержания: „Капиталисты всего мира в разрез со своими правительствами прилагают все старания, чтобы сделать Россию работо-и платежеспособной, но большевики изощряются мешать, в чем и поспевают. Одним из указанных капиталистов и самыми важными являются американцы, представитель которых едет в Европу русский инженер (мой знакомый). 20 июля он выезжает в Европу. Если дело гр. Строгонова еще не финансировано, то есть много шансов его реализовать. Цель американцев собрать представителей русских предприятий, сговориться с ними и образовать на установленных условиях одно общество. Начать работать в России при первой возможности открыть в американских банках достаточный кредит“.

Сообщая выписку из письма, прошу не отказаться сообщить: имеете ли Вы желание входить в переговоры с американской группой».

Вероятно, автор письма — Владимир Петрович Вологдин (1876–1956), сын строгоновского служащего П.А. Вологдина (ум. в 1912 г.), выпускник Кронштадтского инженерного училища императора Николая I и бывший технический директор Франко-Русского судостроительного завода в Петрограде, В.П. Вологдин в 1917 году вел переговоры с Сергеем Александровичем об аренде принадлежащего ему Добрянского завода, а затем в 1918 году эмигрировал в Париж.

Сохранился карандашный набросок ответа графа, датируемый 15 августа. Можно разобрать такие слова: «Вновь испытывать всю скуку нескончаемых переговоров я не желаю».

Сергей Александрович умер в апреле 1923 года. Летом в одной из европейских газет (мы располагаем только вырезкой) появилась заметка под названием «Stroganoffs Widow Wins at Nice Involving Millions» («Вдова Строганова выигрывает в Ницце иск о миллионах»). Приведу перевод важного сообщения: «Ницца, июль 29. — Здесь суд отклонил сегодня претензии графа Строганова, бывшего полковника русской армии и инвалида войны, на право владения знаменитыми строгановскими миллионами. Речь идет о сумме в 3 000 000 золотых рублей, находящихся в банках Нью-Йорка и Лондона, дворце и поместье в Риме, вилле в Eze-sur-Mer и коллекции старых мастеров — остатках имущества последнего графа Сергея Строганова, который перед русской революцией имел более чем сто миллионов. Когда граф Сергей умер прошлым мартом в Eze, наследство было востребовано его кузеном графом Николаем Строгановым на том основании, что собственность Строгановых в России была майоратной и поэтому должна перейти к ближайшему родственнику мужского пола. Несмотря на это, вдова умершего, дочь французского дворянина настаивала на том, что все принадлежит ей в соответствии с французским законом. Суд принял решение в ее пользу».



Вырезка из газеты 1923 г. с заметкой о процессе «Н. Строганов против мадам Левьез»


В отчете журналиста много неточностей, легко объяснимых смутным временем. На самом деле граф скончался 18 апреля по старому стилю, или 1 мая по новому стилю, в Риме был лишь дом и, к тому же, наследниками его являлась Е.П. Щербатова, урожденная Столыпина и ее дочь Мария. Думается, что три миллиона в Лондоне и Нью-Йорке также миф.

Итак, мадам Левьез выиграла процесс — первый процесс, потому что потом их было еще множество. Она немедленно продала виллу Кап Эстель греческому судовладельцу Эмбирикосу, а спустя год 23 апреля и 22 мая 1924 года продала в галерее Georges Petit две картины покойного мужа из числа тех двенадцати, что он увез из России в 1905 году (сведения Марии Гросс). Первой была «Воплощенное веселие» Г. Беркхейдена, второй — «Марс и Венера, застигнутые Марсом» И. Втеваля, наиболее подходящая для аукциона вещь. Таким образом, была разобщена одна из самых колоритных пар собрания графа Александра Сергеевича, президента Академии художеств. Судьбы десяти других картин не установлены.

Казалось, речь идет о семейном споре, спровоцированном отчасти «демократической» позицией графов. В 1842 году граф Сергей Григорьевич, прочитав книгу Н. Устрялова «Именитые люди Строгоновы», в полемическом пылу воскликнул: «Строгоновы были люди русского происхождения… и теперь… есть люди, носящие также фамилию Строгоновых и не менее древнего происхождения, как и я сам; с ними я лично знаком, и считаю свое происхождение, а равно и их, от одних и тех же родоначальников».[191] Если бы он знал о последствиях такого высказывания!

У графов Строгоновых, владевших домом на Невском проспекте и другими многочисленными имениями, среди которых было и Волышово в Псковской области, действительно были далекие родственники, которые вели свое происхождение от братьев Аники Федоровича. Некоторые из них получили дворянство независимо от потомков именитого человека Григория Дмитриевича. Факт отдельного бытия Строгоновых и Строгановых вынужден был зафиксировать Николай Иконников, автор книги по генеалогии русского дворянства. Но и существовали и другие Строгановы — просто однофамильцы.

К их числу принадлежал и Николай Николаевич Строганов, сын статского советника, старшего врача и прозектора Одесской городской больницы Николая Алексеевича (1842–1894), женатого на происходившей из рода известного петербургского архитектора Евгении Николаевны Гербель (1861–1943). Сам Николай Алексеевич, весьма просвещенный человек, также родился в столице и переехал на юг только в 1877 году. Известно, что его сын «Николай… эмигрировавший во Францию, умолял мать переехать к нему с детьми, но та осталась в России».[192] Происхождение из Одессы, на мой взгляд, многое проясняет. Даже оставляя знаменитую предприимчивость жителей этого приморского города, следует заметить, что Николай Николаевич, не имея, быть может, обширных сведений обо всем роде, вполне мог знать о смерти в родном городе одинокого графа Александра Григорьевича: его родители венчались в кафедральном соборе Одессы в 1883 году, когда Строгонов был еще жив. Вероятным кажется его знакомство с однофамильцем, занимавшимся частной практикой.

В XX веке хозяин Строгоновского дворца, само здание и его коллекции (триада «бренда») постепенно стали существовать самостоятельно. В 1923 году после смерти графа С.А. Строгонова, не оставившего завещания, главный элемент его семейного бренда остался без владельца, что привело к появлению самозванца и к громким судебным процессам, первый из которых состоялся в 1923 году. Разного рода мошенничество типично для драматических эпох смутного времени. С другой стороны, ни один другой знаменитый аристократический род не столкнулся с подобной ситуацией.

Оставляя призрачные надежды вернуться в свой дом или осознавая необратимость его национализации, граф Сергей Александрович продал другому злоумышленнику только свой феод — земли в Пермской губернии, которые теоретически могли достаться другим людям. Тем закончилось всего лишь столетнее владение Строгоновыми нераздельным имением. Не будет, кажется, большой натяжкой сказать, что «катастрофа 1817 года» (в строгоновском масштабе) стала предвестником катастрофы 1917 года (для всей империи).


Глава 9
Бегство в Америку

После политического переворота середины второго десятилетия князь Г. А. Щербатов, единственный мужчина и глава Дома Строгоновых, не нашел себе места не только в России, но и в Европе. Семейная ситуация князей Щербатовых-московских, наиболее вероятных наследников графа С.А. Строгоновых, оказалась крайне сложной накануне политического кризиса Российской империи. Дом на Невском оказался на попечении Н.К. Либина после того, как шесть княгинь и княжен Щербатовых разного возраста — княгиня O.A. Щербатова, ее дочь Элен, невестка Соня и четыре ее дочери — без сопровождения кавалеров уехали из Петербурга на Кавказ. Это произошло, вероятно, осенью 1917 года, когда столицы покидали многие петербургские семьи. Щербатовы прожили какое-то время на Графском хуторе, а затем эмигрировали в Европу. Состав строгоновской семьи, в широком составе вместе с деверями графа Сергея Александровича и его племянниками, сократился еще до революции.

Так, еще до начала Первой мировой войны и второй русской революции XX века, в августе 1914 года умерла Мария Александровна Ягмина, не имея сил для новой разлуки с мужем. Во время Русско-японской войны она жила в Чите. Тогда «Дятел» за боевые отличия получил чин подполковника и заслужил три ордена: Св. Станислава II степени, Св. Анны II степени с мечами и Св. Владимира IV степени с мечами и бантом. Несмотря на ранение, он пережил жену, по крайней мере, на три года. В 1915 году в чине полковника его назначили командиром 17-м драгунского Нижегородского полка и оставался в этой должности до 11 августа 1917 г. О дальнейшей судьбе С.Ю. Ягмина сведений нет.

Страшный сон Георгия, о котором говорилось (стр. 324), сбылся полностью после того, как в апреле 1915 года один за другим скончались брат и отец — князья Александр Александрович и Александр Григорьевич Щербатовы (соответственно 5 и 24 апреля). Эта ужасная сама по себе двойная кончина сопровождалась готическими ужасами. В конце марта 1915 года князь А.Г. Щербатов получил известие о болезни старшего сына. В последний день месяца, на Радоницу, князь посетил Донской монастырь, где покоятся его родственники, заказал копию иконы Донской Божией Матери и срочно выехал в Петроград к сыну, которого еще застал в живых.

Князь Александр Александрович скончался после болезни в возрасте 33 лет. Когда он в последний раз причащался в строгоновской церкви на Сергиевской, всех поразило его просветленное и сияющее лицо. Следует напомнить, что по завещанию графа Павла Сергеевича дом стал принадлежностью князя Георгия Щербатова, младшего брата Александра. Но его совершеннолетие выпало только на март 1915 года. По этой причине наступила эпоха третьего «строгоновского матриархата», возглавлявшегося княгиней Ольгой Александровной Щербатовой.



Фотопортрет С.Ю. Ягмина


Оставив гроб все в том же храме, князь Александр Григорьевич с печальной вестью поспешил выехать в Варшаву, где тогда вместе с санитарным поездом находилась княгиня Ольга Александровна. В дороге старый князь простудился, началось крупозное воспаление легких… Похороны князя А.Г. Щербатова состоялись 3 мая в Васильевском на окраине парка, рядом с местом, отведенным, по легенде, им самим для будущей церкви. В июле 1915 года по проекту архитектора В.А. Покровского разметили фундамент под храм во имя Святого Александра Невского, задуманный в духе старинной псковской архитектуры. Вспомнила ли княгиня, взвалив на себя бремя ответственности, свое именование в честь древней правительницы?

Долгое время Щербатовы пользовались храмом Воскресения Словущего на другой стороне Москвы-реки, где когда-то располагалась и усадьба, но весенние разливы делали сообщение затруднительным, что было особенно досадно в период Великого поста и Пасхи. Наиболее сильное наводнение произошло в 1908 году. Лишь в конце сентября 1915 года Московская Духовная Консистория дала разрешение на строительство.

Зимой велись каменные работы, а отделка началась летом 1916 года и продолжалась до момента отъезда княгини на Кавказ. Очевидное намерение похоронить мужа в склепе храма исполнить не удалось. Саму церковь закрыли на замок, который исключительно прочно хранил эту полностью неразгаданную страницу истории рода. И факт посвящения, и обстоятельства похорон все забыли. Поэтому в отличие от других, недостроенный усадебный храм новым властям не пришлось закрывать. С 1946 и до конца 1980-х годов в здании находилась столярная мастерская.

Храм в Васильевском освятили в 1998 году во имя святого Пантелеймона, ибо с 1919 году в васильевском замке, к которому мы больше не обратимся на страницах этой книги, существовал дом отдыха. В 1921 году его преобразовали в санаторий имени А.И. Герцена, поместив на стене дома доску о былой принадлежности дома отцу революционера. Другая доска гласила: «В этом доме 27–28 сентября 1919 года отдыхал В.И. Ленин». В 1941–1945 годах в замке находился госпиталь, затем там разместился туберкулезный санаторий Лечебно-санаторного управления Кремля. В 2000-е годы здание пустовало и начало разрушаться. Осенью 2010 года началась его реставрация. Железный гроб с телом князя Александра Григорьевича обнаружили близ храма в 1999 году. На этом месте поставили крест. Спустя еще десять лет церкви возвратили первоначальное посвящение.

Тело Александра Александровича, оставленное отцом в церкви дома на Сергиевской в начале апреля, оставалось там еще, по крайней мере, до ноября, приводя в шок всех узнававших о подобной семейной тайне. Приведу отрывок из дневника одной американки: «Я позвонила княжне Элен Щербатовой (дочери Ольги Александровны. — С.К.) вчера, застав ее и домашних. Мать носится по делам санитарного поезда в промежутках между охотой на волков. Ее сын умер несколько месяцев назад, и она говорит, что у нее все еще нет времени похоронить его! Предполагают, что он забальзамирован!.. Дочь мила, и все они в глубоком трауре по непогребленному родственнику» (запись от 21 ноября 1915 года).[193] Весьма вероятно, что тело князя Александра Александровича забальзамировали по приказу князя Александра Григорьевича, отправившегося в далекий путь за женой в начале апреля. Возможно, ждали графа Сергея Александровича, который действительно вновь появился в России. Пользуясь случаем, часть времени он посвятил хлопотам о получении заказа на изготовление Добрянским заводом шрапнели, столь необходимой армии. Фантастическая средневековая картина: пустой дом с часовней, посреди ее стоит гроб. Обстоятельства этой истории проясняются медленно и с большим трудом.

Был или не был храм Св. Александра Невского поминальным — остается неизвестным. Кажется, княгиня Ольга Александровна думала похоронить обоих своих мужчин в Васильевском, но, возможно, иного мнения придерживалась княгиня Софья Щербатова, ее невестка, решившая, что ее мужу лучше упокоиться в часовне, построенной в саду монастыря Иоанна Кронштадтского — князь Александр Александрович являлся поклонником знаменитого проповедника. Монастырь, расположенный на Карповке в Санкт-Петербурге, был также новым местом. Часовня могла либо быть не готовой в момент смерти, либо идея ее строительства возникла уже после внезапной и потому особенно трагичной смерти Щербатова.

И в данном случае, лишь в конце XX века установили, что в годы Первой мировой войны на территории монастыря на Карповке было похоронено шесть человек. Среди них князь Г.С. Васильчиков (1890–1915), граф A.B. Адлеберг (1860–1915), светлейший князь А.К. Горчаков (1875–1916), М.И. Миклашевский (1853–1916), М.Н. Калугина (1843–1916). Список показывает, что инициатива могла исходить от Щербатовых и Васильчиковых — ближайших родственников Строгоновых. Идея погоста возле могилы проповедника родилась практически одновременно. Еще в 1914 году архитектор H.H. Никонов составил проект храма-усыпальницы в монастыре, но реализации проекта помешала война.

Князь Георгий Щербатов, младший сын Александра Григорьевича, пошел по стопам дяди и старшего брата — стал морским офицером. Выпускник знаменитой Ларинской гимназии, он проучился год в столичном Политехническом институте. Закончив Гардемаринские курсы, благодаря протекции друзей брата оказался в шифровальном отделе Генерального штаба.

После переезда в марте 1918 года правительства в Москву оказался там же. Аристократ жил относительно спокойно в одном из арбатских особнячков до того момента, как эсеры, не смирившиеся с поражением в борьбе за власть, не развязали террор против большевиков.



Храм Св. Александра Невского, строившийся княгиней O.A. Щербатовой, урожденной графини Строгоновой, в 1915–1917 гг.


После убийства Свердлова и Урицкого и покушения на Ленина большевики в свою очередь, воспользовавшись ситуацией, объявили Красный террор, направленный против всех скрытых врагов. Официальная дата начала кампании — 5 сентября 1918 года. Опасаясь расправы, 8 октября по новому стилю Георгий под предлогом сбора продовольствия начал пробираться на юг, который в известной степени вследствие особого социального положения жителей оказывал более яростное сопротивление, чем север и восток России. 17 октября Щербатов был уже в Харькове.

17 марта 1919 года князь прибыл в Севастополь, где на рейде стояли тогда английские и французские корабли. Французские войска занимали полуостров. В апреле они эвакуировались под натиском сил Красной армии. 19 апреля, в Великую субботу, Георгий Александрович отбыл в Пирей через Босфор и Дарданеллы на той самой яхте «Лукулл», которая позже станет константинопольской ставкой барона П.Н. Врангеля и 21 октября 1921 года при загадочных обстоятельствах будет потоплена итальянским судном.

Прожив у дяди на вилле Cap Estel половину лета 1919 года, затем Георгий оказался в Англии, где поступил в Exeter College Оксфорда для получения диплома в области политических и экономических наук. В 1923 году находим его в Париже, служащим английского банка и пишущим письма на бланке этого учреждения.



Фрагмент записной книжки князя Г.А. Щербатова


Письма Щербатова были адресованы некоему Михаилу Васильевичу, которым, судя по всему, был проживавший в квартире № 4 дома № 16 по Rue Maccarani М.В. Бардинцев, секретарь (директор заводов) покойного графа Сергея Александровича. Эти послания дают некоторое представление о жизни последних Строгоновых в эмиграции. Итак, 21 января 1924 года князь Георгий Александрович, который в 1923 году закончил обучение и перебрался в Париж, писал: «Многоуважаемый Михаил Васильевич!.. Вы, наверно, подумали, что я совсем о Вас и позабыл; но дело в том, что на самые праздники я был болен гриппом и лежал в постели, а затем лишь встал, то было столько работы в моем учреждении, что вечером, возвращаясь поздно домой, я прямо ложился спать, не успевая ничего делать.

Теперь Вам надобно объяснить, что с 1 декабря я служу в Lloyds Bank’e, где работа начинается в 9 утра и до 5 1/2 вечера — обыкновенно; но на праздники пришлось сидеть до 8 1/2 — вечера, обедал я не дома, а больше всего у Сережи Толстого и возвращался я домой в таких случаях в 11 и 12 ночи. А на следующее утро в 8 1/2 опять ухожу и т. д. и т. д….Наши личные дела пока не важно, т. е. сидим без гроша, но у меня есть надежда покончить затеянные дела к лету. Дела, касающиеся продажи моих личных имений и дома на Сергиевской за 5–6 % до военной оценки, ничтожная сумма, но в настоящее время и то хлеб, тем более что ни эти дома, ни имения меня почти не интересуют: покупатели есть, но как всегда, денежные дела долго тянутся.

Если, даст Бог, что-либо удастся, то чем могу, тем с Вами и поделюсь. Моя мать собирается к марту переехать сюда во Францию, но пока это еще довольно неопределенно».

21 марта князь отправил другое письмо: «<…> Слышал о Вас от князя Б. Васильчикова, только что возвратившегося из Ниццы, который Вас, по всей вероятности, встретил в церкви.

К моему большому сожалению, я еще Вам ничем помочь не могу, но скажу только, что есть надежда [неразб.] что-либо устроить.

Моя мать приехала сюда с неделю тому назад по постоянное жительство во Франции, пока она остановилась в гостинице, надеясь же вскоре найти небольшой дом в деревне — в окрестностях Парижа.

Она просила у Вас узнать, не помните ли Вы некоторых подробностей о доме № 23 по Невскому пр. Именно: 1. величина площади, занимаемой домом в кв. саж. (приблизительно), 2. стоимость кв. саж. в этом месте до войны и 3. приблизительная оценка всего дома до войны».

Упомянутое князем здание входило в состав «усадьбы Строгоновых» на Невском проспекте под названием «малого дома», хотя после перестройки в начале XX века архитектором Д. Шагиным оно выглядело наиболее внушительным.



XIV район Парижа. Так он выглядит сегодня


Графиня Ольга Александровна вместе с невесткой и четырьмя внучками действительно переехала в Chamney, деревню близ Версаля.

Как говорилось, письмо князя Георгия Александровича написано на бланке банка и это обстоятельство позволяет отметить, что служил он по следующему адресу: площадь Оперы, дом № 3. Квартиру он имел, как можно установить по письмам, на Rue Erlanger, 41, в 16 округе Париже. В нем же, только на Rue Faisanderie, ранее жил граф Сергей Александрович.

Даже из этих писем очевидны те непростые жизненные обстоятельства, в которых оказались Ольга Александровна и ее семья. 66-летняя княгиня в 1923 году вовсе не обладала теми средствами, какие представляли себе в воображении многие, в частности некий полковник Николай Строганов (именно через «а». — С.К.), речь о котором пойдет в следующей главе.

Как мы видели, княгиня Ольга Александровна пыталась продать дом № 23 по Невскому проспекту, переименованному в проспект 25 октября, а Георгий Александрович за 5–6 % довоенной оценки согласился уступить свой дом на Сергиевской, ставшей улицей Петра Чайковского. Вместе с имением Знаменское в Тамбовской губернии, он был завещан князю Щербатову бездетным Павлом Сергеевичем. К сожалению (в данных обстоятельствах), интерьеры здания были столь значительным архитектурным шедевром, что князь Щербатов столкнулся с проблемами по его оценке. Сохранилась копия протокола заседания секции домовладения при Русском торгово-промышленном и финансовом союзе от 9 мая 1925 года (Париж).

«Секция рассматривала просьбу князя И. Васильчикова (до доверенности кн. Г.А. Щербатова, наел. Графа П.С. Строгонова) об оценке недвижимого имущества, принадлежащего кн. Г.А. Щербатову и состоящего в гор. Петрограде, по Сергиевской улице, № 11, угол Моховой ул. № 2. Означенный участок земли по заявлению кн. И. Васильчикова заключает в себе около 450 кв. саж. Принимая во внимание, что при данном количестве земли и угловом расположении участка, вся оцениваемая земля может быть признана фасадной, Секция считает возможным и правильным определить ее стоимость в 1200 рубл. за кв. саж. Что же касается стоимости постройки, то Секция, принимая во внимание художественную ценность данного особняка и не имея достаточно данных для его оценки, считало бы возможным произвести таковую лишь по нормальной стоимости куба доходного дома, почему в настоящем случае воздерживается от всякой оценки».



Княгиня С.С. Щербатова, урожденная княжна Васильчикова


30 марта 1927 года Соня, вдова князя A.A. Щербатова, которая зарабатывала на жизнь, как и многие ее соотечественницы, шитьем нарядного белья для модниц, умерла. Четыре ее дочери, самой младшей из которых (Софье) было тринадцать лет, остались на попечении княгини Ольги Александровны. Возможно, беспокойство по поводу судьбы племянниц явились одними из побудительных мотивов, заставивших князя Георгия Щербатова отправиться в поисках средств в Америку.

30-летний князь Г.А. Щербатов, унаследовав связи и дух, но не средства, дяди графа С.А. Строгонова, входил в круг великого князя Николая Николаевича — одного из претендентов на российский престол в эмиграции. Однако этот представитель некогда правящего дома, в отличие от великого князя Кирилла Владимировича, не считал возможным объявить себя императором, заявив в 1924 году, что вопрос о монархии может решаться «русским народом на родной земле».

Прибыв вместе с императрицей Марией Федоровной в Европу, в 1922 году великий князь Николай Николаевич перебрался во Францию. Он вместе с младшим братом Петром, обладавшим выдающимися способностями в области архитектуры и живописи, проживал на вилле «Тенар» в Антибе, то есть неподалеку от графа С.А. Строгонова и, вероятно, поддерживал с ним контакты. Во всяком случае, в июле 1923 года, вскоре после смерти Сергея Александровича, великие князья, женатые на сестрах, перебрались в имение Шуаньи под Парижем.

16 ноября 1924 года великий князь Николай Николаевич принял общее руководство русскими военными организациями в эмиграции — Русским общевоинским союзом. Этот союз имел несколько отделений, в частности североамериканское, в которое, судя по всему, входил князь Щербатов. Он курировался, надо полагать, генералом A.C. Лукомским, жившим в Ницце. О своих делах Георгий Александрович докладывал князю Н.Л. Оболенскому, секретарю великого князя.

После ухудшения здоровья, в октябре 1928 года, великий князь Николай Николаевич переехал в Антиб, где снова арендовал ту же виллу «Тенар».

Там он скончался 5 января 1929 года. Брат Петр пережил его на два года.



Конверт письма, адресованного князем H.A. Оболенским из La Varenne-Saint Hilaive князю Г.А. Щербатову в Америку


С лета 1927 года Георгий Щербатов, — он, как и мать, получал некоторые средства от великого князя Николая Николаевича, — находился в Ораделле, городе, переполненном эмигрантами в силу своего особого местоположения на самом северо-востоке США. Задачей князя была борьба за умы и за содержимое кошельков американских богачей, таких как Джон Дэвисон Рокфеллер (1839–1937) — предприниматель, филантроп, первый «долларовый» миллиардер в истории человечества, или Джон Пирпонт Морган-младший (1867–1943). В качестве консультантов использовались Б.А. Виленкин и П.Л. Барк, прежний корреспондент С.А. Строгонова.

П.Л. Барк в 1905 году возглавил Петербургскую контору Государственного банка, а год спустя стал товарищем управляющего банком. Рассматривался как вероятный кандидат на место управляющего, но не желая занимать этот пост, подал в отставку из Министерства финансов. В 1907–1911 годах директор-распорядитель и член правления Волжско-Камского коммерческого банка. В январе 1914 года он назначается на место управляющего Министерства финансов, а три месяца спустя занял одновременно пост министра финансов и шефа Отдельного корпуса пограничной стражи. Хотя позиция Барка по большинству финансовых и политических вопросов встречала противодействие, как политических, так и придворных кругов, он продержался на своем месте вплоть до Февральской революции.

В период Гражданской войны Барк использовал свои прежние министерские связи для финансирования Белого движения. В эмиграции жил в Лондоне, где высшие финансовые круги привлекли его к работе в качестве эксперта и советника. Имел в этом качестве вес и постепенно приобрел большой авторитет в правительственных кругах. Одновременно эмигрант руководил Лондонским отделением Объединения деятелей русских финансовых ведомств, а также являлся советником управляющего Банком Англии (по делам стран Восточной Европы). Представляя директора Банка Англии в американском National City Bank, примерным образом вел финансовые и имущественные дела эмигрировавших членов Российского императорского дома, за что был возведен в рыцарское достоинство королем Англии.

П.Л. Барк писал С.А. Строгонову в 1921 году, ссылаясь на Б.А. Виленкина, агента Министерства финансов в Америке во время войны. Он остался там и пытался восстановить связи между американскими предпринимателями и Строгоновым, завязанные в 1915 году перед началом исполнения контракта по шрапнели и впоследствии утраченные.

Революция воспрепятствовала переходу двух важнейших строгоновских домов — на Невском проспекте и его «дублера» на Сергиевской улице — князьям Александру и Георгию Щербатовым. Младший брат получил дом с телом старшего. Такое страшное начало стало предвестием того, что и в дальнейшем последний представитель семейного объединения не мог обрести дома и семьи ни в России (Москве или Севастополе), ни за ее пределами (в Англии или Франции). Вслед за графом Сергеем Александровичем, Щербатовы готовы были расстаться со своей недвижимостью в России и хотели получить хотя бы что-то за нее, но, судя по всему им это не удалось.

Возведение храма святого Александра Невского в Васильевском стало логичным завершением типичного для последнего периода Российской империи процесса конвертации космополитической усадьбы в национальную, что не было спасительным рецептом для государства. Эмиграция наиболее жизнеспособного представителя семьи в Америку представляется логичной. Исторический путь Строгоновых из Франции пролегал несомненно в США. Первым дорогу туда проложил граф Сергей Александрович, посетив «Новую Англию» в 1876 году в ходе своего морского офицерского похода. В Филадельфии, на всемирной выставке, он возможно видел экспонаты бывшей школы своего деда. Именно в Америке Строгонов заказывал станки в 1915 году для Добрянского завода, изготовлявшего шрапнель. Вполне естественно, что там же в 1927 году оказался его племянник. Россия в целом была обречена на поиск путей в США, как в страну с наиболее успешно реализуемыми технологическими проектами к началу XX века.


Глава 10
Сибирский обед в Америке

Любуясь русской аристократией, американцы считали ее карту в сражении с Советами битой. Миссия Щербатова в Америке оказалась малоудачной, поскольку его партнеры по переговорам не увидели перспектив быстрого поражения большевиков и «восстановления России», в чем их убеждали парижские корреспонденты из русской эмиграции. За весь 1927 год в США князю удалось собрать лишь 2500 долларов. Он рассчитывал на займ в 100 000 долларов, но, даже сократив сумму в десять, а затем и в двадцать раз, Георгий Александрович ничего не получил. И деньги на госпиталь для русских рабочих в Париже, который хотела организовать великая княгиня Анастасия, Рокфеллер также не дал.

Не удалось переправить в Америку и продать 16-каратный розовый бриллиант дома Романовых, которым владел великий князь Николай Николаевич. На эту операцию крайне надеялась Анастасия, супруга высокопоставленного эмигранта. Наконец, вряд ли удачей закончились переговоры о таком скромном проекте, как продажа репродукций Спасителя кисти великого князя Петра Николаевича, которые в Париже продавались за 35 франков.

Князь Щербатов хотел вернуться во Францию в июне 1929 года. Но, видимо, не вернулся. 10 июня 1932 года при его участии в Америке, судя по составу гостей, состоялся торжественный, хотя и отчасти гротескный обед в честь 350-летия завоевания Сибири. По записке лже-Строгонова (полковника Николая Строганова) мы знаем, что в тот год «император Кирилл Владимирович» обещал Строгоновым титул князей сибирских. Едва ли пожалование состоялось или, если и состоялось, едва ли оно было принято князем Георгием Александровичем, который, верный своему патрону великому князю Николаю Николаевичу, должен был отрицательно относиться к двору его соперника. Меню обеда и состав участников известны по уникальному документу, сохранившемуся у П.П. Родзянко, правнука одного из участников. Изображение меню читатель найдет на следующей странице.

На одной стороне меню перечислялись блюда. Список гостей был обозначен на оборотной стороне документа: «Князь Г.А. Щербатов — The big and original Строганов — корона на голове / В.П. Родзянко — другой Строганов — Венок на голове / Князь П.А. Чавчавадзе — Кавказскiй Строганов / Светл. Князь В.Д. Голицын — Капля Строгановых — Венок из незабудок / Марiя Ник. Колокольникова — недавно найденный потомок Ермака Тимофеевича — Лента через плечо / Надежда Влад. Родзянко — супруга другого Строганова / Е.В. Княг. Нина Георгiевна — племянница графини Строгановой /А.Б. Татищев — отдаленный родственник Иоанна Грозного / Вера Серг. Сомова — Сибирская Татарка / В.Д. Лехович — ничего общаго с Сибирью и Строгановыми не имеет!».




Яйцевая и оборотная стороны меню


Любопытный документ. Несмотря на свой шутливый характер, показывает факт преемственности князя Щербатова от Строгоновых без юридического оформления претензии. И еще мы можем догадываться о претензии В.П. Родзянко на роль «другого», или второго, Строгонова, и, более того, князя П.А. Чавчавадзе (1899–1971) на положение «кавказского Строгонова», а его супруги Нины Георгиевны на положение «племянницы графини Строгановой». На каком основании?

В 1896 году А.З. Чавчавадзе женился на Марии Павловне Родзянко (1876–1958), фрейлине императрицы, племяннице председателя Государственной думы М.В. Родзянко.

Стоит напомнить читателю, что Мария Родзянко была плодом той самой скандальной любви Павла Владимировича Родзянко (1854–1932) и другой Марии Павловны Родзянко, внучки графа А.Г. Строгонова, после чего Родзянко и стали родственниками Строгоновых. Только на основании этого факта Владимир Павлович Родзянко, сын Марии и брат Марии, стал «другим Строгоновым», Павел Чавчавадзе назвал себя «кавказским Строгоновым», а его супруга Нина превратилась в «племянницу графини Строгоновой».

После развода с Чавчавадзе в 1915 году М.П. Родзянко вторично вышла замуж за князя Трубецкого, затем вместе с детьми эмигрировала в Лондон. В 1922 году князь Павел Чавчавадзе женился на княжне императорской крови Нине Георгиевне (1901–1974), старшей дочери великого князя Георгия Михайловича и великой княгини Марии Георгиевны, урожденной принцессы Греческой и Датской. Нина Георгиевна, внучатая племянница, не племянница, великой княгини Марии Николаевны.

Последние годы жизни Нина Георгиевна провела в Америке, в городе Хианнис.



С.И. Колокольников


Каплю крови Строгоновых в жилах светлейшего князя Владимира Дмитриевича Голицына (1902–1990), правнука Дмитрия Владимировича, брата Софьи Владимировны, можно найти только на основании многочисленных браков Строгоновых и Голицыных. Ближайшие его предки таких союзов не заключали. Стало очевидно, что к 1930-м годам в Америке, прежде других осознавший ценность «марки», Строгоновы превратились в «бренд». Его значимость не была поколеблена за годы революции. Резкое сокращение членов семьи лишь обострило конкуренцию. Им пытались воспользоваться даже такие известные и драгоценные для российской истории фамилии, как Щербатовы и Родзянко.

Продолжим знакомство с участниками обеда. Мария Николаевна Колокольникова, вдова тюменского предпринимателя Степана Ивановича Колокольникова (1867–1925), близкого к князю Г.Е. Львову. Оба являлись депутатами I Государственной думы. Львов в годы Первой мировой войны возглавлял Земгор — организацию, созданную в 1915 году деятелями Всероссийского земского союза и Всероссийского союза городов для организации производства и содействия снабжения действующей армии военным, тыловым и медицинским имуществом, снаряжением и продовольствием. Затем он был первым премьер-министром Временного правительства.

После октябрьского переворота Львов поселился в Тюмени у Колокольниковых. Зимой 1918 года его арестовали большевики и перевели в Екатеринбург. Освобожденный до суда, он бежал в Омск. Образованное в Омске Временное Сибирское правительство поручило Львову выехать в САСШ (Северо-американские Соединенные Штаты) — союзнику России для встречи с президентом В. Вильсоном и другими государственными деятелями по делам контрреволюции. В октябре он приехал в Америку, но вскоре политическая ситуация изменилась вследствие окончания мировой войны.

В 1918–1920 годах Львов стоял во главе Русского политического совещания в Париже. Участвовал в воссоздании Земгора как Российского Земско-городского комитета помощи российским гражданам за границей со штаб-квартирой в Париже и отделениями в Праге, Берлине и других центрах русской послереволюционной диаспоры (Объединение земских и городских деятелей — Земгор). Вместе с С.И. Колокольниковым возглавил его парижское отделение.[194] Мария Николаевна после смерти мужа в 1925 году переехала в Америку, где, вероятно, и познакомилась с князем Г.А. Щербатовым.

Вера Сергеевна Сомова (1896-?), возможно, дочь Сергея Михайловича (1853– после 1917), происходившего из потомственных дворян Воронежской губернии, члена Государственного совета.

А.Б. Татищев, вероятно, Алексей Борисович Татищев (1903 или 1904–1990 или 1991). Потомок знаменитого русского историка Василия Никитича Татищева (1686–1750). Казначей Временного Комитета помощи русским безработным в США (1932 г.). С 1941 года — главный экономист Военно-промышленного агентства США. В 1945 году участвовал в работе Сан-Франциской конференции, положившей начало образованию ООН. Затем назначен заместителем начальника переводческого отдела Госдепартамента США. Многолетний прихожанин храма Христа Спасителя в Нью-Йорке в юрисдикции Американской митрополии (а с 1970 г. — Православной Церкви в Америке).

Князь А.Г. Щербатов остался жить в Америке, зарекомендовав себя в конце 1930-х годов как хороший теннисист. Новая страница его биографии открылась в 1940-е годы, когда США стали союзниками СССР по антигитлеровской коалиции.

«Полноценная эмиграция» для россиян была возможна не в Европе, где осело большинство их, а в Америке как стране, полностью состоявшей из заокеанских выходцев. К тому же прекрасное происхождение Щербатова давало ему дополнительные очки. Именно на Гудзоне он впервые воспринят как наследник строгоновского «бренда».


Глава 11
Постстрогоновская «Строгоновка»

Роковое разделение коснулось не только домов, но и основанной графом Сергеем Григорьевичем Рисовальной школы. В Париже, давшем приют стольким россиянам, обосновалась и «старая „Строгоновка“».

По иронии судьбы «2-я Рисовальная школа, учрежденная гр. С.Г. Строгоновым» (таковым было официальное название после передачи заведения государству в 1843 г.), разместилась в так называемом Банковском доме на Мясницкой улице, некогда принадлежавшем барону С.Г. Строгонову. В 1760 году его владельцем стал граф П.И. Шувалов, сын которого, Андрей, был назначен директором учрежденного в России банка, и в дом переехала контора банка. Тогда же переулок, называвшийся прежде Шуваловским, переименовали в Банковский.

В 1830-1840-е годы в здании располагался Технологический институт, а затем Министерство финансов разместило нем Рисовальную школу, созданную графом Строгоновым, и Воскресные классы рисования. На другой стороне улицы, превратившейся в центр художественной жизни Москвы, в знаменитом доме И.И. Юшкова (Мясницкая, 21) на углу Боброва переулка — одном из лучших архитектурных памятников Москвы эпохи классицизма (авторство его проекта приписывают архитектору В.И. Баженову) в 1838 году поместились Рисовальные классы Московского художественного общества.

Классы возникли в 1832 году как «кружок любителей натуральной живописи». В июне следующего года они были преобразованы в «публичные классы рисования, живописи и ваяния». Преподавателями пригласили художника И.Т. Дурнова и скульптора И.П. Витали. В 1844 году дом Юшкова за 35 тысяч рублей серебром купили попечители бывших классов, которые уже год как именовались «Училище живописи и ваяния».

В 1860 году в целях экономии бывшие первую и вторую Рисовальные школы соединили и создали Строгоновское училище технического рисования. Главной заслугой назначенного директором В.И. Бутовского была организация на основе имевшегося собрания артефактов художественно-промышленного музея. В 1862 году в среде московских мануфактуристов возникла мысль об учреждении в Москве художественно-промышленного музея, его решили открыть в доме Министерства финансов на Мясницкой улице, по соседству с училищем.

В 1864 году началась подписка на пожертвования для музея. Большие денежные пожертвования поступили от К.Т. Солдатенкова. Поступали и ценные художественные произведения разных эпох от П.П. Вяземского, Д.П. Боткина и других. Музей торжественно открыли 17 апреля 1868 года. Для пополнения коллекции западноевропейскими экспонатами Бутовский обратился к Д.В. Григоровичу, который к тому времени занимая пост секретаря Общества поощрения художников, превратился в известного художественного деятеля, решившего преобразовать «Рисовальную школу на Бирже» и создать подобный музей и в столице. Приобретенные Дмитрием Васильевичем вещи за недостатком места остались лежать в ящиках.



Строгоновское училище на Рождественке


Григорович составил и «Указатель Музея», который состоял из трех отделений: художественного, промышленного и исторического. Последнее было наиболее интересным: оно посвящалось византийскому и древнерусскому искусству. В 1865 году в бывший дом Юшкова была переведена Московская дворцовая архитектурная школа, и с тех пор появилось название «Училище живописи, ваяния и зодчества».

В 1873 году «Строгоновку» преобразовали в Центральное училище технического рисования. Введение слово «центральное» подразумевало, что училище будет иметь филиалы в других городах России. В начале 1875 года приступили к возведению нового здания для музея и дополнительных построек, которые могли бы приносить доход при сдаче помещений внаем. Строительство поручили венскому архитектору А.Е. Веберу, прибывшему в 1871 году в Москву по приглашению предпринимателя A.A. Пороховщикова.

По его проекту возведены здание ресторана «Славянский базар» на Никольской улице и Катковский лицей на Остоженке. Закончено строительство в 1876 году. Украшавшие здание орнаменты в «русском стиле» выполнялись под руководством преподавателя Строгоновского училища М.В. Васильева. Все керамические украшения здания сделаны, в основном, руками студентов в мастерских училища.

Благодаря организаторским способностям В.И. Бутовского, директора училища, строгоновский «музеум» пользовался известностью в России и за границей. Его разместили на первом этаже и отвели три зала, которые по-прежнему были отданы лишь русским предметам. Ученики занимались в удобных классах. Большой доход приносили помещения, сдаваемые под магазины, конторы, квартиры.

В 1881 году В.И. Бутовский умер. На его место назначили А.П. Оленина, происходившего из семьи президента Академии художеств. При нем вновь (на короткое время) утвердилась академическая система преподавания, чуждая задачам училища. В 1885 году директором стал Ф.Ф. Львов, также принадлежавший к известной художественной семье, ведущей свое начало от H.A. Львова, архитектора, рисовальщика и собирателя народных песен.



Фрагмент фасада здания на Рождественке


Федор Федорович (1820–1895) получил воспитание в семье, увлеченной искусством, сам хорошо рисовал. За «Альбом Кавказских видов» Академия художеств отметила его почетным званием. Именно при Ф.Ф. Львове в 1892 году состоялся переезд училища в бывший комплекс клиник на Рождественке, перестроенных для целей училища архитектором С.У Соловьевым. В начале XVIII века это была центральная часть огромной территории, простиравшаяся от Рождественки до нынешней Петровки и занимавшая часть низменного побережья реки Неглинной.

С юга эта часть земли граничила с Кузнецкой улицей (нынешним Кузнецким мостом), а с севера — с нынешним Сандуновским переулком. Территория принадлежала А.П. Волынскому — государственному деятелю, который выступал против бироновщины и был казнен. При вступлении на престол Елизаветы Петровны владения возвратили его семье. В 1742 году владельцем стал сын Волынского, Петр, а в 1759 году — зять Петра Артемьевича, граф И.И. Воронцов.

В 1759 году на месте теперешнего главного здания уже высились каменные палаты; вместо обветшалых трех «людских покоев» возводятся новые. Спуск с холма занял сад с художественно оформленными прудами. Болотистую низину берегов осушили. В 1793 году часть владения переходит к Ирине Ивановне Бекетовой. В первое десятилетие XIX века части владения Воронцова, выходившие на Кузнецкий мост (№№ 9, 11), продали, а центральную часть, принадлежавшую И.И. Бекетовой, и угловую часть, выходившую на Кузнецкий мост (№ 13), по купчей от 21 сентября 1809 года приобрели для размещения Московского отделения Императорской Медико-хирургической академии.

Одновременно для академии купили северный угловой участок, тоже выходящий на Рождественку, — у Б.В. Пестеля. Огромный сад Воронцова приспособили под ботанический сад с участками для разведения лекарственных растений. В главном здании разместились аудитории, кабинеты, библиотека, в пристройках — больница, общежития для студентов и квартиры преподавателей и обслуживающего персонала. По постановлению от 19 июня 1845 года Московская медицинская академия слилась с медицинским факультетом Московского университета.

После капитального ремонта 28 сентября 1846 года в бывшем здании Медико-хирургической академии торжественно открыли факультетские клиники Московского университета. В конце 1880-х годов медицинские клиники университета начали переводить в новые, специально построенные для них здания на Девичьем поле. Территория и здания старых клиник поступили в ведение Министерства финансов, а оно передало их художественно-промышленному училищу, основанному графом С.Г. Строгоновым.

На части территории, выходящей на Неглинную улицу, было построено здание Государственного банка, а участок владения, лежавший на углу Кузнецкого моста и Рождественки, продали С.М. и П.М. Третьяковым. Здания, перешедшие училищу, подверглись реконструкции по проекту академика архитектуры преподавателя «Строгоновки» С.У Соловьева. Были возведены трехэтажные флигеля на месте снесенных старинных построек, в 1903 году надстроили верхние этажи, а главное здание с улицы украсили керамическим панно. Туда же на Рождественку переехал и музей, ранее открытый лишь на четверть и хранившийся в ящиках в доходном доме «Строгоновки» на Мясницкой улице.

Для расстановки экспонатов в десяти залах вызвали из Петербурга Д.В. Григоровича, тот уже покинул свой пост секретаря Общества поощрения художеств и директора аналогичного музея при нем. В скором времени здание украсили майоликами, придавшими ему запоминающийся облик. В 1896 году свой пост занял последний директор училища до переворота 1917 года Н.В. Глоба. При нем было проведено ряд реформ. В частности, три младших класса стали заниматься на Мясницкой улице в старом здании училища, которое за ним сохранилось.

В 1905 году решили провести конкурс на приобретение нового доходного дома училища на Мясницкой, для замены старинного банковского здания. Победил архитектор Ф.О. Шехтель, представивший проект в стиле модерн и завершивший свою работу к концу декабря 1906 года. С тех пор под № 24 числятся два здания, принадлежащих училищу. В доме Шехтеля на верхнем этаже разместились Московское товарищество художников и Художественное училище Ф.И. Рерберга. Сам Федор Иванович, потомок сокурсника графа Сергея Григорьевича и первого профессора «Строгоновки», жил здесь же вместе с сыном Иваном.

В марте 1917 года Д.Т. Янович, подписавшийся помощником хранителя музея Александра II (так назывался Музей изящных искусств им. A.C. Пушкина), послал телеграмму-донос на директора Строгоновского училища Н.В. Глобу. В результате директора сначала отправили в бессрочный отпуск, а затем уволили. Янович в октябре 1917 года стал директором училища, переименованного вскоре во Вторые свободные художественные мастерские. Н.В. Глоба в 1918–1925 годах работал в разных местах, в частности, организовал художественно-краеведческий институт во Владикавказе. Затем вернулся в Москву и стал директором техникума кустарной промышленности.



Доходный дом «Строгоновки»


В 1925 году Глоба был командирован на Всемирную выставку в Париж, где и остался. В 1926 году при содействии князя Ф.Ф. Юсупова организовал и возглавил Русский художественно-промышленный институт, с которым мечтал вернуться на родину. Для преподавания пригласили И.Я. Билибина и М.В. Добужинского. Работали мастерские художественного шитья, набойки, эмалевой инкрустации и росписи по фарфору. Институт просуществовал до 1930 года, но затем закрылся из-за нехватки средств.

В том же 1930 году, казалось, окончательно уничтожили путем деления на несколько вузов уже ставшую легендарной «Строгоновку», пережившую несколько реорганизаций в XIX веке. Имя было утрачено еще в 1918 году, когда на основе училища организовали Вторые свободные художественные мастерские. Подобные мастерские существовали до начала 1920-х годов не только в Москве, но и в Петрограде, Казани, Саратове, Одессе, Харькове. Их создание преследовало цель связать художественное образование с задачей строительства новой советской художественной культуры. Наряду со сторонниками традиционных методов обучения в Свободных художественных мастерских большую роль играли представители «левых» течений в искусстве и приверженцы так называемого производственного искусства.

Участники движения поставили себе задачу слияния искусства, оторванного развитием капитализма от ремесла, с материальным производством на базе высокоразвитой промышленной техники. Собственно того же хотел и граф Сергей Григорьевич в 1820-е годы. В отличие от него деятели XX века были настроены романтически и видели в производственном искусстве универсальное средство преобразования всей предметной среды на принципах социальной целесообразности и установления тем самым социалистических форм человеческого общения. Новую архитектуру, новые типы жилых и общественных зданий, мебели, оборудования, одежды «производственники» считали средством переустройства общества, орудием ликвидации буржуазно-мещанских взглядов, традиций, привычек, доставшихся в наследство советскому обществу от старого, политически разбитого строя и закрепленных в материальном окружении человека — в вещах, жилище, во всей предметной среде.



Проекты ваз, исполненные учениками «Строгоновки»


В 1920 году Вторые мастерские вместе с Первыми, заменившими собой Училище живописи, ваяния и зодчества на Мясницкой ул., 21, превратились в единое учреждение под названием «Высшие художественно-технические мастерские» (ВХУТЕМАС). На Рождественке разместилось архитектурное отделение, а также Музей искусства и культуры Востока (в основе коллекции из музея Строгановского училища, в настоящее время Государственный музей искусства народов Востока), на Мясницкой — художественное отделение.

Помещения бывшего Банковского дома на Мясницкой, 24, после 1917 года заняли отделы Высшего совета народного хозяйства и другие учреждения. Одна из дат того времени отмечена мемориальной доской, текст которой сообщает: «В этом доме в 1920 году государственной комиссией под председательством Г.М. Кржижановского был разработан Ленинский план электрификации России ГОЭЛРО».

По замыслу организаторов, ВХУТЕМАС должен был представлять собой «…специальное художественное высшее техническо-промышленное учебное заведение, имеющее целью подготовить художников-мастеров высшей квалификации для промышленности, а также конструкторов и руководителей для профессионально-технического образования». Вуз включал как художественные (живописный, скульптурный, архитектурный), так и производственные (полиграфический, текстильный, керамический, деревообделочный и металлообрабатывающий) факультеты.

Перед производственными факультетами ВХУТЕМАСа была поставлена задача подготовки художников нового типа, способных работать не только в традиционных видах искусств пластических, но и в создании всей предметной среды, окружающей человека (предметы быта, орудия труда и прочее). Если педагогические принципы свободных мастерских не сложились, то во ВХУТЕМАСе они присутствовали. Важной частью нового метода обучения был обязательный для всех студентов, независимо от будущей специализации, пропедевтический (предварительный) курс, основанный на сочетании научных и художественных дисциплин. Он должен был научить студентов языку пластических форм, законам формо— и цветообразования (включал рисование как основу пластического искусства, цветоведение, дисциплины, исследующие взаимоотношения между цветом и формой, изучение принципов построения пространственной композиции).

Эти законы, которые вновь отсылают нас к практике строгоновской Рисовальной школы по отношению к искусству, авторы курса (В.А. Фаворский, П.Я. Павлинов, К.Н. Истомин, И.М. Чайков, H.A. Ладовский) считали универсальными для создания как произведений изобразительного искусства, так и для художественного конструирования предметов быта и техники. Пропедевтические курсы позже стали обязательными в мировой практике подготовки художников-конструкторов.

Хотя во ВХУТЕМАСе преподавали художники-станковисты, продолжавшие традиции русской художественной школы предреволюционных десятилетий (А.Е. Архипов, П.П. Кузнецов, И.И. Машков), лидерство принадлежало представителям производственного искусства (А.М. Родченко, В.Е. Татлин и др.). В результате господствовало отрицание традиционных (и, прежде всего, станковых) форм искусства. Практически мастерские готовили в основном художников-станковистов и архитекторов. Эта тенденция не была преодолена и при переименовании в 1927 году ВХУТЕМАСа во ВХУТЕИН (Высший государственный художественный технический институт).

Педагогическая система все более эволюционировала в сторону возврата к традиционным методам обучения, ориентированным главным образом на подготовку художников-станковистов; все меньшее место в работе института уделялось подготовке художников-конструкторов. Наконец, в 1930 году институт распался на три части: архитектурное отделение ВХУТЕИНа путем объединения с архитектурным отделением Московского высшего технического училища преобразовали в Архитектурно-строительный институт (АСИ).

На следующий год он был переименован в Архитектурно-конструкторский институт (АКИ) и, наконец, в 1933 году реорганизован в Московский архитектурный институт (в настоящее время, ценя и желая сохранить историческое название, официально именуется «Московский архитектурный институт (Государственная академия)».

Художественное отделение превратилось в художественный институт (Московский государственный академический художественный институт им. В.И. Сурикова).

Кроме того, на основе полиграфического факультета ВХУТЕИНА создали Московский полиграфический институт (Московский государственный университет печати им. Ивана Федорова).

По мнению некоторых историков (это мнение представляется логичным), и Московский текстильный институт (Московский государственный текстильный университет им. А.Н. Косыгина) также имел основу во ВХУТЕИНе (там действительно был текстильный факультет) и, следовательно, в «Строгоновке», которая традиционно занималась тканями. Таким образом уничтожили идею создания художественной промышленности, подготовки художников, обогащающих среду обитания.

Растоптав идею художественного быта, гонители «Строгоновки» или того, что от нее осталось, во ВХУТЕИНе парадоксальным образом поставили знак равенства между бытом вообще и буржуазным бытом и пролетарским бытом, поскольку левые художники думали о быте новых пролетариев. Никто не скажет, что эти события были борьбой с воззрениями основателя — Строгонова, в лучшем случае с его духом. Другое дело, что не было государственного деятеля, равного по масштабу этой личности.

В 1945 году в здании на улице A.A. Жданова (бывшей Рождественке) воссоздали Московское центральное художественно-промышленное училище. В скобках отмечалось: бывшее Строгоновское. Спустя три года оно получило статус вуза и в названии слово «центральное» заменили на «высшее». К 1956 году было готово новое, специально для училища построенное здание на Волоколамском шоссе, 9, спроектированном архитектором Л.М. Поляковым. В 1960 году в результате реорганизации появилось три особых факультета: промышленного искусства, интерьера и оборудования, монументально-декоративного и прикладного искусства. МВХПУ превратилось в ведущее учебное заведение подобного типа в стране: учебные программы, разработанные в училище как типовые, применяются в других вузах.

В то время как «Школа графини Софьи Владимировны» исчезла, бренд «Строгоновки» — редкий пример частного образовательного бренда, созданный графом Сергеем Григорьевичем и весьма удачно переданный им в руки государства, оказался чрезвычайно устойчивым. Несмотря на свою мнимую принадлежность дворянскому классу, он оказался востребованным и в советское время.


Глава 12
«Роман» с Александро-Невской лаврой

Место и способ захоронения человека, а также могильный памятник могут много рассказать о покойнике и его родственниках. Праху мы поклоняемся в часы скорби и торжества. Большинство Строгоновых петербургских, как и подобает людям их положения, похоронены в Александро-Невской лавре, где с давних времен существует их мир. Ни один из многочисленных монументов нельзя отнести к числу пышных. В большинстве своем это простые надгробные плиты, значительная часть которых, кстати, утрачена. Единственное исключение — памятник баронессе Софье Александровне Строгоновой, исполненный М.И. Козловским.

Возможно, особый трагизм ситуации был тому причиной. К тому же заказчиками выступали не Строгоновы. В 1801 году почти одновременно барон Александр Сергеевич Строгонов потерял дочь Веру и супругу Софью Александровну. Родители последней — князь A.B. Урусов (1729–1813) и княгиня A.A. Урусова, урожденная Волкова (ум. после 1801 г.), в первом браке Муравьева — обратились к скульптуру с просьбой о монументе, который и представил заказчиков. Посредине гранитный пьедестал с беломраморным профилем Софьи. На нем ваза-урна, на которой когда-то были помещены бабочки из золоченой бронзы — символы бессмертия души. Слева — молящийся пожилой мужчина стоит с младенцем на руках. Справа — скорбящая сгорбленная от горя женщина, у ног которой стоит плачущий ангел.

Традиция захоронения в лавре, где уже несколько десятилетий прежде находили покой высшая столичная аристократия, а также некоронованные особы императорской крови, была заложена после смерти барона Сергея Григорьевича осенью 1756 года. Его супруга и братья были похоронены в Москве в храме Николая в Котельниках. В Сольвычегодске, с северо-западной стороны Благовещенского собора находится построенная на рубеже 1810-1820-х годов родовая усыпальница Строгоновых, где собраны 28 надгробных плит XVI–XVII веков. Среди них не найти надпись «Аника», который был похоронен также в Сольвычегодске, но в несуществующем ныне Борисоглебском монастыре.

Смерть барона Сергея Григорьевича описал его родственник князь М.М. Голицын-младший (1684–1764): «…До смерти за 5 дне[й] занемог. Чуствавал в голаве в виске боль. И то пережиласа. А в паследней [день] догтор у него был. За час [до] смерти асматривал ево пу[л]ст и спрашавал ево, не чуствует ли какой болезни. Ответствовал, [что] ничего не чуствует. И догтор в рассуздении был, [что] чрес два дни или, по крайнай, три дни может выехать. А после догтор[а] чрес час или менше, как сидел, вдрук повалитса и так скончалса».[195] Где именно происходили эти события, неизвестно.

Обрел вечный покой С.Г. Строгонов близ Лазаревской усыпальницы. Первым в ней погребли графа Б.П. Шереметева, предпочитавшего, правда, быть погребенным в Киев о-Печерской лавре. Однако Петр Великий, обеспокоенный созданием традиции, нарушил волю покойного. Впоследствии именно Шереметевы, прежде всего, заботились о состоянии усыпальницы и находили там покой. Та же участь была уготована и барону Сергею, которого похоронят поблизости.



Надгробие баронессы С.А. Строгоновой работы М.И. Козловского


Честь находиться внутри досталась его предкам, в частности графине Софье Владимировне, отошедшей в мир иной в марте 1845 года. Родилась… скончалась… никаких подробностей о жизненном пути. Правда, мы можем найти не только надгробную плиту белого мрамора, окаймленную траурным черным, с весьма лаконичной надписью, но и особую золоченную доску на стене, которая, впрочем, также не содержит перечисления заслуг. Поблизости лежат дочь Ольга («В надежде Воскресения в нескончаемую жизнь», — так предваряется ее фамилия на плите (единственный пример подобной надписи)), и троюродный брат мужа граф Григорий Александрович.

К Александру Сергеевичу Строгонову смерть пришла 26 сентября 1811 года, спустя всего 12 дней после освящения Казанского собора, строительство которого явилось главным делом его жизни, и практически в те же осенние дни, когда скончался его отец. Православная церковь, как правило, не разрешает захоронения в храме. Редкое исключение сделали для героя Отечественной войны 1812 года М.И. Кутузова, его могила в немалой степени способствовала превращению Казанского собора в пантеон русской воинской славы. Возможно, такой же чести желал для себя и Александр Сергеевич, но лишь прощание с ним проходило в новопостроенном храме.

На церемонии освящения, согласно легенде, граф сказал митрополиту «Ныне отпущаеши раба твоего, Владыко, с миром». В тот же вечер граф Александр Сергеевич заболел. Ксавье де Местр, сообщая дополнительные подробности о кончине графа, создал некий миф о кончине великого человека. По его свидетельству, у Строгонова «в огромном… дворце не было… ни спальни, ни даже постоянной постели, а спал он на манер старосветских россиян или на диване, или на маленькой походной кровати, которую ставили то тут, то там по его фантазии. Из комнаты, где он сначала лежал при последней своей болезни, велел он перевезти себя в картинную галерею. <…> Когда его привезли туда, он посмотрел, как один из его протеже копирует картину, и по обыкновению сказал свое мнение. Потом велел почитать из разных книг, в том числе „Путешествие Анахарсиса“».[196]



Уникальные надгробия четырех поколений Строгоновых


26 сентября «попросил он гувернера-француза и одного из друзей по фамилии Муравьев (вероятно, Иван Матвеевич Муравьев-Апостол, 1762–1851. — С.К.) сыграть что-нибудь: они сели за клавесин и спели романс на два голоса, после чего немало было удивлены, услышав, как больной хлопает в ладоши, словно совершенно выздоровевший. <…> Потом обратился к доверенному своему секретарю: „Не оставляйте меня одного, завтра великий для меня день, и в любую минуту могут понадобиться священники“». Спальня у Строгонова, конечно, была. О ней сообщает, в частности И. Меерман. Но смерть среди картин, безусловно, более эффектна.

Действительно: «27-го рано утром велел призвать их; когда они явились, он сел на постели и сам прочел все молитвы умирающих, после чего причастился и пожелал видеть сына и невестку; благословив, он нежно их расцеловал и отослал прочь, желая остаться наедине с самим собой. В час пополудни <…> спокойно скончался. Смерть сию почитают великолепной и едва не причислили сего человека к лику святых <…>». Можно сказать, что святость Строгонов приобрел через искусство.



Надгробие графов Павла Александровича и Александра Павловича


По сообщению Н.М. Колмакова, последним желанием Александра Сергеевича «явиться после своей смерти перед Богом в том храме, в коем он получил предчувствие о своей смерти, и поэтому отпевание его останков происходило в Казанском соборе».[197] Там же, вероятно, он желал быть и погребен. Между тем его тело с почетом отправили на Лазаревское кладбище Александро-Невской лавры, где, вероятно, только впоследствии появился скромный гранитный саркофаг, в котором граф, и это довольно необычно, был погребен вместе со своим отцом бароном Сергеем Григорьевичем. Выражая всеобщее горе, охватившее столичное общество, поэт Н.И. Гнедич написал:

«Нет, рано, Строгонов, расстался ты с землей!
И если б век еще тебе жить небо дало;
 Для муз, для добрых дел, для счастия людей —
Век прожил бы ты мало!»

Еще одна двойная могила Строгоновых, по соседству с первой, появилась в 1817 году. В ней упокоились граф Павел Александрович и его сын Александр.

Итак, первое святое место в Строгоновском доме — Картинная галерея, место кончины Александра Сергеевича. Вторым является зал по соседству — Большой кабинет графа Сергея Григорьевича, где в 1882 году перешел в мир иной этот выдающийся государственный деятель XIX века.

«Уснул как праведник в ночь на Светлый Христов день», — записал в своем дневнике А.П. Боголюбов.[198] По свидетельству Ф.И. Буслаева, граф «скончался в заутреню Светлого Христова Воскресения… неожиданно и незаметно для домашних, один-одинехонек в своем бесподобном кабинете…Бережно и чинно прилег он у своего рабочего стола и, скрестив руки на груди, заснул вечным сном безболезненно и мирно».[199] Сам Федор Иванович в столице не присутствовал, и эти слова основаны на письме его корреспондента И. Хрущева: «По приезде из Москвы я видел графа Сергея Григорьевича, передавал ему Ваши сердечные слова и говорил с ним долго и оживленно. Это было 16 марта. 17-го он почувствовал себя дурно и за его жизнь опасались. Потом ему было гораздо лучше, хотя он пил одно молоко и поначалу более сидел, чем лежал. В четверг великий приобщился [святых таинств] у себя в кабинете. Вчера в великую субботу около 9 ч. вечера беседовал спокойно с внучкою графиней Толстой (Наталья Ивановна Толстая, 1852–1930, в замужестве графиня Ферзен, в кругу семьи Ташенька. — С.К.) и с дочерью княгинею Мещерской (графиня Елизавета Сергеевна, 1826–1895? с 1848 года — княгиня Мещерская. — С.К.). После того как они вышли, он пошел было к себе, но на ковре в кабинете… упал и мгновенно скончался… Вечером уже был на панихиде. Он лежит на кушетке в своем кабинете как живой… Светлое воскресение 28 марта 1882 г.». Другие подробности приводит в своем опубликованном дневнике князь В.П. Мещерский.



Федоровская церковь Александро-Невской лавры


«Суббота 27 марта. Уже за заутреней узнал о неожиданной кончине, в 11 часов вечера сегодня… Его состояние здоровья, благодаря молочному лечению, до того улучшилось, что стало возможным думать о переезде его в деревню на свежий и чистый воздух. Он вполне вернулся к прежней жизни: к чтению и к беседе со всеми навещавшими его. За несколько минут до кончины он был с своими внучками, весел и разговорчив. На вопрос: „Как он себя чувствует?“ — он отвечал, что чувствует себя хорошо, но, показывая под ложечкою, сказал, что: „Тут что-то неловко“. Затем он ушел к себе в кабинет, сказав, что сейчас вернется. После известного времени внучка его пошла сама за ним в кабинет и застала старика лежащим с светлым и почти улыбающимся лицом уже без дыхания. Смерть была мгновенная, вероятно, от атрофии сердца. Какая чудная смерть, за несколько минут до пасхального возгласа: Христос воскресе!».[200] Таким образом два самых выдающихся Строгоновых имперского периода, два любителя искусства, обретших через него «святость», скончались в своих кабинетах. Они имели разные образы храмов в своей душе, но эти образы доминировали.

Разумеется, похороны Сергея Григорьевича пришлись на Пасхальную неделю — моменту малоудачному для прощания. Вновь обратимся к «Воспоминаниям» В.П. Мещерского: «…по воле его: процессия выноса его тела из великолепного его дома… похожа была на вынос очень бедного человека, до такой степени она была проста. Это было последнее проявление личности вельможи… который в продолжении всей своей жизни презирал роскошь и суету света».[201]

Поклониться праху графа С.Г. Строгонова до прихода советской власти можно было также в Александро-Невской лавре, но не на Лазаревском кладбище, а в Федоровской церкви. События 1852 года, унесшие графиню Софью Сергеевну Толстую, дочь Сергея Григорьевича, заложили новую традицию упокоения. Смерть 28-летней графини, разумеется, была шоком для близких, еще не выработавших свой ритуал похорон. 20 марта был исполнен гипсовый бюст, предназначенный, вероятно, для надгробия (заказ исполнил И.А. Фолетти, автор скульптурного бюста О. Монферрана в Исаакиевском соборе). Но затем от этой идеи отказались, устроили более типичную для Строгоновых простую надгробную плиту, запечатленную акварелью художником A.A. Редьковским. Софью похоронили первой из Строгоновых в Федоровской церкви — новом месте для всего рода и этой ветви, которая, повторю, прежде еще не знала потерь. В последующие тридцать лет здесь же похоронили графиню Наталью Павловну, жену графа Сергея Григорьевича-второго, и графиню Марию Болеславовну, которая ушла в мир иной 18 марта 1882 года, то есть тогда, когда казалось, что смертельная болезнь свекра отпустила его.

В Духовской церкви лавры похоронены графиня A.C. Строгонова, первая жена графа Г.А. Строгонова (1824), а также его дочь Елена (1832) и сын Валентин (1833). На Тихвинском кладбище обрели покой граф С.А. Строгонов (1834–1842), сын графа А.Г. Строгонова, его супруга Н.В. Строгонова, урожденная Кочубей (1855) и дочь Наталья, в замужестве Голицына (1852). Очевидна привязанность каждой ветви к своему месту.

Граф Григорий Сергеевич, чье тело в 1910 году доставили из Рима, был последним из Строгоновых, нашедшем покой в Александро-Невской лавре (Федоровский храм). На этом «роман» династии с этим кладбищем петербуржцев, которое следует признать главным местом упокоения Строгоновых после Сольвычегодска, закончился.

Впрочем, на этом свете оставался лишь один Строгонов — граф Сергей Александрович, который был похоронен в Ницце, на православном кладбище Кокад. Там же покоится прах его второй супруги Р.-А.-Г. Левьез, а также М.В. Бардинцева, директора заводов, который оставался жить при графе в эмиграции.

Вероятно, в 1927 году на Сент Женевьев де Буа близ Парижа был куплен участок, на котором похоронены княгиня Ольга Александровна, ее потомки и родственники (об этом будет сказано ниже).



Могилы графини Н.В. Строгоновой и ее дочери Натальи на Тихвинском кладбище


Мы имеем четыре красивых мифологических смерти Строгоновых. Легенды двух из них, сочиненные окружением графа Александра Сергеевича и графа Сергея Григорьевича, кратко приведены в этой главе. Об уходе из жизни графа Павла Александровича рассказывалось выше. Четвертой необыкновенной смертью была смерть графа Александра Павловича, которому снесло голову французским ядром. Разумеется, сам факт — утрата наследника знаменитого рода — и обстоятельства неоднократно описывали современники, в том числе A.C. Пушкин. Для рассказа о них не нашлось места на страницах этой книги, и потому я отсылаю читателя к другой своей книге «Устройство вдовы». У рода Строгоновых нет ни одного памятника, который выходил бы за пределы рядовых. Только один — баронессе Софье Александровне Строгоновой — создан знаменитым скульптором, которого, впрочем, могла заинтересовать трагедия семьи.


Глава 13
Операция «Строгоновский дворец». Ликвидация-1

К 1929 году «советы» окончательно решили расстаться с предметным наполнением Строгоновского дома на Невском проспекте в Санкт-Петербурге. Здесь сошлось несколько обстоятельств. Во-первых, трудности содержания музея. Во-вторых, идеологическая причина — желание окончательно вычеркнуть бывших Строгоновых из массового сознания (закрытие музея прекращало разговоры о владельцах). В-третьих, желание предоставить какое-то значительное здание Институту растениеводства, чтобы поучаствовать в «битве за урожай». И, наконец, продажа произведений искусства сулила немалые средства при умелом распоряжении богатством. В известной степени и затеянные искусствоведами эксперименты с экспозицией давали повод повесить замок на дверях невского дома, объяснив это действие переводом сокровищ в Эрмитаж и другие музеи.

В мае 1931 года состоялся аукцион фирмы «Лепке» под названием «Sammlung Stroganoff, Leningrad», имевший порядковый номер 2043. Произведения выставлялись для обозрения 6–9 мая с 10 утра до 6 часов вечера, а также в воскресенье 11 мая с 10 утра до 2 часов дня. Был издан каталог, который представляет историографическую ценность особенно в связи с тем, что описание предыдущего собрания строгоновских картин вышло в свет только в 1835 году, когда был перепечатан (в меньшем размере) каталог эстампов галереи 1807 года. Кстати, книга 1931 года и открывается той же самой гравюрой И.Г. Клаубера по портрету И.Б. Лампи-старшего, представляющей графа A.C. Строгонова, как в альбоме эстампов 1807 года.

Затем в издании XX века поместили краткие сведения о здании. Заключала вводную часть статья О. фон Фальке, в которой давалась краткая характеристика строгоновских коллекций и указывались самые ценные раритеты. Далее описывалось сто восемнадцать картин западноевропейских мастеров,[202] причем, как мною установлено, только пятьдесят шесть из них принадлежало Строгоновым. Остальные ранее составляли собственность других аристократов и учреждений.

Аукциону предшествовала довольно длительная борьба, которой также принадлежит особое место в истории музейных распродаж. С основания 10 марта 1926 года Госфондов началась практика продажи национализированных произведений искусства. Начиная с 1927 года Наркомторгом (Народным комиссариатом торговли) назначался ежегодный план по экспорту антиквариата. В октябре того же года ленинградский ГМФ (Государственный музейный фонд) был ликвидирован. Сосредоточенные «качественные вещи» предполагалось передать в музеи, а не имеющие музейного значения — в Госфонд и «Антиквариат». Для Строгоновского дворца, который в 1925 году стал частью Эрмитажа, плохим предзнаменованием стало падение 27 сентября 1927 года со стены картины Рубенса «Шествие Силена».[203] Но первыми выставлялись на продажу не картины, а книги.



К.В. Тревер



Титульный лист каталога аукциона


Т.В. Сапожникова в начале 1928 года сменила К.В. Тревер на месте хранителя Строгоновского дома. К апрелю 1928 года ею был составлен план комплексной экпозиции, согласно которому в музее должно было быть 7 основных залов — от Малой гостиной до Библиотеки. 18 мая 1928 года, то есть чуть более месяца позже создания «проекта Сапожниковой», в Строгоновском доме состоялось совещание по вопросу о библиотеке, которое в корне изменило ситуацию.

На собрании присутствовал представитель Госторга М. Сорончин, который сообщил, что ему, по распоряжению Уполномоченного Наркомпроса Б. Позерна как представителю Государственного книжного фонда и как уполномоченному Госторга по реализации книжных ценностей, поручено обследовать библиотеку Строгоновского дома для выяснения ее ценности и пригодности к экспорту в целом или частями. С тех пор процессы реэкспозиции и подготовки продажи шли параллельно.

Совещание 18 мая постановило: вопрос о пригодности библиотеки Строгоновского дома для экспорта оставить открытым до ее подробного обследования представителем Госторга и представителями Эрмитажа и выяснения ее валютной стоимости. Ввиду спешности в исполнении задачи было решено допустить представителя и оценщиков Госторга к работам с 21 мая.[204]



Страницы из каталога 1931 г., на которых показана консоль из Картинной галереи Р. Дюбуа, пара английских канделябров (около 1775 г.) и французские часы конца XVIII века


Позиция руководства Эрмитажа была резкой и обозначилась месяцем позже. 29 июня на заседании правления музея было указано, что на книги он тратит 90 % своего валютного фонда, издания представляют собой только часть операции, исполненной более чем на 100 %. Цена четверти всех книг незначительна. Потому надо считать продажу библиотеки Строгоновского дома нецелесообразной. Началась борьба. Одним из ее средств была дискредитация хранителя.

25 июля 1928 года заведующему музейным отделом при Управлении Уполномоченного НКП по Северо-Западной области эксперты А. Уржумцев и Н. Юдин направили письмо, в котором они рассматривали состояние шести книгохранилищ, обследованных за лето 1928 года, и намечали «общие меры, могущие содействовать сохранению и целесообразному использованию книжных богатств Республики».

Согласно их рапорта: «Совершенно катастрофичным оказалось состояние книг в Строгановском дворце. При начале работы Комиссии в конце мая месяца шкафы были наглухо заперты. Некоторые можно было открыть только при помощи молотка. Переплеты ценнейших книг XVIII века, стоимостью в многие сотни рублей, были сплошь покрыты белой плесенью. Кое-где плесень захватила текст и гравюры. На рукописях и книгах в центральной части зала были замечены пятна желтой и черной плесени. Мы не поверили бы, если бы нам сказали, что на 11 год революции в столичном музее возможно что-либо подобное».

В следующем пункте документа рассматривался вопрос обслуживания книгохранилищами научных работников. Ситуация в Строгоновском дворце была обрисована еще более ужасающей: «Отсутствие карточных каталогов, не отпирающиеся шкафы со случайной, а иногда и хаотической расстановкой книг, ценность которых не всегда известна хранителям (1-е издание путешествия А.Н. Радищева), — создавали картину кладбища гниющих книг». Уржумцев и Юдин не увидели цельности собрания. По их мнению, «библиотека Строгоновского дворца, сильно пострадавшая от хищений в начале революции», в тот момент являлась «совершенно случайным собранием русских и иностранных книг». Вывод был угадываемым: «Необходимо возможно скорее провести изъятие книг из музеев, явно не справляющихся с их хранением; книги следует передать для перераспределения в какую-либо авторитетную организацию (например, Гос. книжный фонд)».

7 октября «Красная газета» опубликовала заметку о книгах, гибнущих в доме Строгоновых.



Страница из аукционного каталога 1931 г. Представлены две вазы мастерской Ф. Бергенфельда, пара консолей (около 1765 г.) и столик с ониксом


15 октября Т.В. Сапожникова писала директору Государственного Эрмитажа С.Н. Тройницкому: «13 октября 1928 г. по распоряжению, переданному мне Ученым секретарем М.Д. Философовым, представители Лондонской книжной фирмы были допущены в библиотеку для отбора книг непосредственно из шкафов. Отбор книг производился ими как из шкафов, где книги уже были проверены, так и из шкафов, где книги еще не были сверены по каталогу. Ввиду того, что проверка библиотека была произведена только частично (около трети книг), что отбор книг производился посторонними лицами (выделено около 1000 экз.; отбор продолжается), и так, что не было возможности сделать какие бы то ни было отметки, что из библиотеки не были еще окончательно выделены книги, отобранные первоначально представителями Госторга, всякая возможность в дальнейшем ориентироваться в библиотеке была совершенно уничтожена. Ввиду таких условий работы, прошу снять с меня ответственность за сохранение какого-либо порядка в библиотеке, а также разрешить мне и откомандированной мне в помощь библиотекарю А.И. Савицкой прервать работу по проверке библиотеки и ее реорганизации до окончательного решения о судьбе самой библиотеки»1. В том момент секретность не соблюдали, что сорвало сделку.

Чуть больше двух недель спустя Сапожникова попросила отпуск на период с 30 октября по 20 ноября, взяв удостоверение для посещения московских музеев. На работу она вышла только 25 ноября. Но это — не проблема, поскольку отпуск составлял два месяца. Проблема заключалась в другом. 28 декабря в Правление Эрмитажа пришло письмо из Государственного педагогического института им. Герцена, подписанное ректором Лазукиной. Документ ставил администрацию музея в известность о том, что учреждение «будет ходатайствовать перед соответствующими правительственными органами о недопущении продажи за границу книг из библиотеки».

Одновременно пединститут просил о том, чтобы профессуре, аспирантам, студентам-дипломникам и выдвиженцам, являющимся «территориально ближайшим соседом Дворца-музея» был открыт доступ к библиотеке «ценной для изучения истории и культуры XVIII-ro и первой половины XIX века, но бывшей до сих пор закрытой и поэтому неиспользуемой, в связи с чем, вероятно, и возникла мысль об ее частичной продаже». 31 декабря Сапожниковой было «поставлено на вид за сообщение постороннему учреждению сведений, не подлежащих оглашению». Ее оправдательная записка о несоблюдении секретности, не оставляет сомнения, что именно Татьяна Васильевна сообщила сотрудникам института о планах продажи книг.

6 ноября 1928 года в Берлине, который превратился в центр торговли конфискованным имуществом, в аукционном доме «Лепке» прошла первая распродажа вещей ленинградских дворцов и музеев. С этого момента и до начала декабря там находился А.М. Гинзбург, особо уполномоченный Наркомторга СССР, а также директор-распорядитель союзного объединения по экспорту и импорту антикварно-художественных вещей «Антиквариат». Предприятие признали удачным, даже несмотря на протесты бывших владельцев.

Под впечатлением от успеха советское торгпредство не только заключило Договор о продаже сокровищ Строгоновского дворца-музея за 4 миллиона марок аукционному дому «Рудольф Лепке», но и получило аванс в размере 60 процентов этой суммы. В январе 1929 года Х.К. Крюгер, один из владельцев фирмы, приехал в СССР вновь для обсуждения деталей беспрецедентной сделки. По итогам переговоров принято совместное решение о том, что устройство аукциона пока нецелесообразно, так как бывшие владельцы, живущие в Париже, могут возбудить иск и тем самым подорвать торги (иски 1928 г. все же приняли во внимание). Крюгеру представили товар на 4 000 000 в качестве компенсации. Ему же обещали право на комиссию в случае продаж. Таков был пролог длительной истории продажи наследия графа Александра Сергеевича.

Проблемы ведения народного хозяйства заставили Советские власти обратить внимание на имущество национализированных владений в поисках источника твердой валюты. Оказалось, что ранее используемые в качестве просвещения произведения искусства представляют собой ценный товар, которым, правда, следовало, правильно распорядиться. Опыт 1928 года оказался неудачным, но это не остановило рьяных продавцов, решавших сиюминутные задачи.


Глава 14
Ликвидация-2

Пауза дала шанс противникам продажи, к числу которых, помимо хранителя Т.В. Сапожниковой и искусствоведов, принадлежал даже «советский директор» Эрмитажа П.И. Кларк. К моменту назначения на пост в музее 19 декабря 1928 года Павел Иванович уже довольно пожилой человек — ему исполнилось 65 лет. За плечами был физико-математический факультет Казанского университета, членство в «Народной воле» и в партии эсеров, приговор к смертной казни (замененный 15 годами каторжных работ) за организацию вооруженного восстания в Чите в 1906 году. С каторги Кларк сбежал и до 1917 года скрывался в Японии и Австралии. Недолгое время существования советской республики в Сибири — член Центрального комитета Советов. После их поражения вновь более года провел в Австралии.

Вернулся Кларк в Россию в 1920 году и только тогда вступил в РКП(б). Спустя год назначен начальником материальной службы Читинской железной дороги (вероятно потому, что еще в 1900–1906 годы служил ревизором материальной службы Забайкальской железной дороги). Дальнейшие зигзаги карьеры, не имевшей предпосылок на заведование крупнейшим художественным музеем страны, необычны: 1922 — заместитель заведующего отделом Наркомфина РСФСР, 1923 — директор железнодорожного санатория в Евпатории, 1924 — заведующий детским отделом украинского Красного Креста. В 1925–1927 году Кларк — старший ревизор и старший инструктор материального отдела Донецких дорог. Только успехами на ниве точного и честного подсчета имущества можно объяснить последующий перевод в Ленинград, на Дворцовую набережную. Действительно, сокровища искусства в тот момент рассматривались преимущественно с точки зрения их стоимости, главным образом валютной.

На посту директора Эрмитажа П.И. Кларк сменил исследователя античности О.Ф. Вальдгауэра, тот пробыл на этом месте примерно год после отставки в 1927 году С.Н. Тройницкого, пожелавшего в драматической обстановке сохранить за собой только заведование отделом прикладного искусства Нового времени.

Именно Тройницкий, к которому обратились как к знатоку, указал властям заведомо незначительную сумму оценки имущества Строгоновского дома. Однако его «игру» раскрыла заведующая музейным отделом Главнауки В. Лиэ, она писала А.B. Луначарскому: «Оценка Тройницкого 300 тысяч за все — не имеет никакого реального значения. Я подозреваю, что Тройницкий, желая отстоять музей целиком, указал эту смехотворную сумму, исходя из довоенной, очевидно, стоимости, что по нашим временам равняется 3 млн 300 тысяч. Назвав 300 тысяч, подумал, вероятно, что Гинзбург не станет этим заниматься. Гинзбург же сделал из этого целую историю, тем более что сейчас Строгоновский музей оценен в 5 миллионов».[205] Вероятно, это была еще одна новая оценка дворца, сделанная в январе 1929 года, уже после получения задатка и вторых переговоров с Крюгером.

Надо отметить, что Кларк пытался отстоять свой филиал и писал в Москву: «Если вспомнить… ликвидация Юсуповского и Шуваловского дворцов, не имевших и десятой доли значения Строгоновского дома (курсив мой. — С.К.), вызвала ряд неблагоприятных статей в заграничной прессе, то распродажа Строгоновского дома, несомненно, тяжело отзовется на мнении о нашем музейном строительстве… ликвидация таких исключительных памятников, как Строгоновский дом, будет учитываться как известное доказательство краха нашего культурного строительства. Минимальная, с государственной точки зрения, сумма, в которую оценивается Строгоновский дом и которая фактически, может быть, никогда не будет реализована, конечно, ни в какой мере не сможет компенсировать того морального и фактического ущерба, который будет несомненным следствием продажи этого музея».[206]

Эти же аргументы пытался использовать A.B. Луначарский, комиссар народного просвещения, в своем обращении к высшему партийному руководству: «Гинзбург дал заявление, что существует постановление Политбюро, да еще по его утверждению согласованное со мною, по которому решено продать Строгоновский музей…Никогда в жизни я моего согласия на такого рода продажу не давал, ничего о подобном решении Политбюро не знаю…Если действительно состоялось постановление Политбюро… то я усиленно прошу пересмотреть этот вопрос. НКП готов всемерно идти навстречу потребности реализации нашего художественного достояния для валютных надобностей страны, но при этом нельзя доходить до таких актов, которые являются глубоко дискредитирующими наше правительство. Уже удалось добиться отказа от попытки распродать все крупнейшие произведения искусства из Эрмитажа, что привело бы к ничтожным выгодам, так как стачка торговцев и антикваров снизила бы их цену до смешного, и к величайшему скандалу перед всем культурным миром…»[207] Нет сомнения, что решение Политбюро, причем вслед за Строгоновским домом предполагалось продать Гатчинский и Павловский дворцы, действительно существовало, хотя оно и не опубликовано к настоящему моменту.

Следует отметить, что существовали взвешенные оценки. Так, Лиэ со своей стороны замечала: «Методы реализации этих вещей для нас еще не ясны, вернее нет тех методов, которые обеспечили бы ожидаемый эффект. Имеющиеся налицо результаты нашей торговли вызывают крайнее беспокойство за удачность реализации и за целесообразность отбора произведений искусства». Таким образом, Главнаука пыталась переложить ответственность эту неудачу на торговые организации. Но подобные трезвые замечания не были услышаны.

Парадоксальным образом задача выработки методов реализации предлагалась искусствоведам, хотя они по роду своей деятельности менее других желали продажи. Относительно Строгоновского дома 4 апреля 1929 года С.П. Яремич, хранитель-реставратор Эрмитажа, писал: «Если обстоятельства требуют ликвидации этого памятника, то нет никакого сомнения в том, что продажа должна быть совершена en bloc и никоим образом не отдельными предметами и, разумеется, на месте».[208] При проведении акции в Ленинграде повышалась цена произведений по причине очевидности их положения в интерьере и происхождения.

Хотя решение о продаже дворца приняли в августе 1928 года, окончательную оценку вещей не произвели и к началу 1929 года, несмотря на бодрое заявления А.М. Гинзбурга Наркому просвещения A.B. Луначарскому 20 февраля: «Спешу сообщить, что по коллекциям б. Строгоновского музея все оценочные работы уже закончены и описания предметов с оценками переданы Госторгу, поэтому все дальнейшие вопросы о реализации этих коллекций необходимо ставить в Москве перед Наркомторгом, а в Ленинграде никаких переговоров мы, разумеется, вести не будем.»[209]

В сложной ситуации Т.В. Сапожникова, сочинив к 25 января записку «Строгоновский дом (2-й филиал Государственного Эрмитажа)» и обложившись благоприятными актами обследования, датированными теми же днями, попыталась использовать 35 дней отпуска за прошлый год. 11 февраля 1929 года Татьяна Васильевна отбыла в Мурманск. Однако уже 23 февраля, то есть через два дня после письма Гинзбурга Луначарскому, ее вызвали на работу телеграммой директора Эрмитажа. 28 февраля Сапожникова прибыла в Ленинград, а 5 марта она была отстранена от работы, причем задним числом с 1 марта. Тогда же, 5 марта, управляющий делами Эрмитажа опечатал помещения запасов и библиотеку.

Причиной послужило письмо из Москвы, подписанное В. Лиэ и гласившее: «На основании поступившего к нам отношения Уполномоченного Наркомпроса от 15 февраля <…> и акта инспектора музеев Ятманова от 9 января 1929 года, указывающих факт беспорядочного содержания в кладовых б. Строгоновского особняка музейных и ценных предметов, подлежащих выделению в Госфонд и неправильное производство самого выделения. Главнаука предлагает отстранить Сапожникову от занимаемой должности хранителя Строгоновского особняка». Татьяну Васильевну восстановили в должности 9 мая с объявлением взыскания. Вскоре после этого она организовала выставку книг в Минеральном кабинете.

Не исключено, что Гинзбургу, рапортовавшему об исполнении работы наверх преждевременно, Т.В. Сапожникова понадобилась для действительной оценки. С другой стороны, очевиден конфликт между «Антиквариатом» и хранителем, в меру сил пытавшейся саботировать процесс ликвидации. Уж не в качестве ли моральной компенсации 26 апреля Кларк через Тройницкого отдал распоряжение Сапожниковой устроить наконец давно ожидавшуюся выставку книжных переплетов? Ради ее устройства по устному распоряжению директора комиссия по особому акту 29 апреля взяла книги из библиотеки.

7 мая, то есть уже после восстановления на работе, Татьяна Васильевна написала записку П.И. Кларку, в которой рапортовала об устройстве подобной экспозиции в Минеральном кабинете. Были выставлены переплеты XVI–XIX веков. Они имели «целью показать эволюцию от переплета, служившего украшением или защитой книги, как предмета редкости, к переплету, целью которого является сохранение книги при массовом ее использовании». Краткий путеводитель и каталог Сапожникова обещала представить в ближайшее время, но, скорее всего, подготовить тексты она не успела. Как позже пояснила Татьяна Ивановна, было представлено 100 экспонатов. Как казалось тогда хранителю, выставка в Минеральном кабинете предваряла общую выставку книги XVIII века в библиотеке Строгоновского дома.

В тот момент казалось, что передышка может еще продолжиться. Но, несмотря на подготовку, очередной советский аукцион, состоявшийся в Берлине 4–5 июня 1929 года, не оправдал возложенных на него надежд. В ожидании крупного товара, дилеры отдали все на откуп средним «маклакам». «Лепке» понесла убытки и ей вновь было обещано продать Строгоновский дом. В качестве компенсации за отказ сделать это немедленно Х.К. Крюгер получил несколько шедевров.

Хранитель аристократического дома в постреволюционные годы заменял владельца. К примеру, Т.В. Сапожникова, лелеявшая планы переустройства экспозиции, не пытаясь восстановить замысел Строгоновых, в то же время являлась самым яростным защитником художественного имущества, рискуя собственной карьерой и даже жизнью. Тотальная распродажа художественных сокровищ семьи создала вокруг Строгоновых некий ореол мученичества.


Глава 15
Ликвидация-3

Подготовка к продаже дома на Невском проспекте затянулась почти на два года. В событии, произошедшем на территории этого дома 15 августа 1929 года, можно усмотреть новый, вслед за падением картины Рубенса, зловещий знак. Тогда, в середине последнего летнего месяца, неожиданно упала ваза в саду Строгоновского дома. Вскоре решилась судьба «гробницы Гомера», самого ценного экспоната сада. В рапорте директору Эрмитажа 19 августа Т.В. Сапожникова написала: «Считаю, что античный саркофаг, ввиду его высокой художественной и исторической ценности, следовало бы передать в отдел Греческих и Римских Древностей».[210]

23 сентября 1929 года Татьяна Васильевна вновь отправилась в отпуск в момент решающих событий. На этот раз она отдыхала только четыре дня. 27 сентября ученый секретарь Эрмитажа написал директору записку: «Ввиду того, что с 27 сентября в Строгоновском доме оценщики приступают к окончанию оценки выделенных в Госторг вещей, прошу Вас вызвать из отпуска Сапожникову, присутствие которой при оценке необходимо». В положительной резолюции Кларка впервые упоминалось слово «ликвидация».

Тем временем конъюнктура ухудшилась, поскольку экономический кризис набрал силу. Крах главной нью-йоркской биржи произошел в конце октября 1929 года. Таким образом, хотя дом уже был передан Сельскохозяйственному институту, судьба вещей все еще оставалась неопределенной, порождая, тем самым, надежду на сохранение музея. 27 декабря 1929 года директор Эрмитажа П.И. Кларк (уволившийся на следующий день по болезни) своим последним распоряжением создал комиссию по передаче Строгоновского дворца Институту прикладной ботаники. Ее председателем была назначена Т.В. Сапожникова, переведенная в отдел Прикладного искусства и Нового времени Тройницкого. 3 января 1930 года составляется передаточный акт: 22 жилые квартиры, 4 конторских и прочих помещений передавались новому владельцу задним числом с 1 января. Срок окончания освобождения помещений музея — 15 февраля, библиотеки — 1 июня.

4 января 1930 года временно исполнявший обязанности директора В.И. Забрежнев (Федоров) в распоряжении № 46 (параграф 7) указал: «В связи с передачей помещения Строгоновского дома и перевозкой экспонатов в помещения Государственного Эрмитажа считать музей Строгоновского дома закрытым для посещения с 4-го января 1930 г.».[211] Начался вывоз имущества, его предполагалось выполнить ломовыми подводами в течение двух недель.

В.И. Забрежнев (1878–1930), как и Кларк, был «комиссаром». Родившийся в купеческой семье, он в юном возрасте порвал отношения с родственниками и прервал учебу на биологических курсах Лесгафта и физико-математическом факультете ПГУ из-за политики. Уже в 1896 году он вступил в РСДРП, правда, в 1903 году ее покинул и перешел к анархистам. В 1918 году вернулся к большевикам и предложил использовать себя на «рискованных» должностях. Был назначен в франко-итальянский отдел РОСТА, затем заведовал отделом печати Народного комиссариата иностранных дел, заграничными редакциями РОСТА, политредактором Главлита. В 1926–1927 годах — советник делегации НКИД и НКТорга по подписанию договора с Западным Китаем.



Печь, облицованная швейцарскими изразцами


Непосредственно перед назначением в феврале 1929 года на пост заместителя директора Государственного Эрмитажа по научной части Забрежнев работал экономистом-консультантом торгпредства в Дании. Одновременно он пытался завершить образование, поступив на медицинский факультет МГУ В 1925 году состоял научным сотрудником Института экспериментальной психологии, где вел работу в области гипноза. Директором Эрмитажа был всего год — с марта 1929 по март 1930. Затем вернулся на работу в Институт мозга.

Все вывезли, хотя в спешке, вероятно, забыли два ящика со швейцарскими изразцами XVII века. Судя по всему, они стали добычей завхоза, облицевавшего ими печку в одном из помещений первого этажа. Благодаря чему эти ценные предметы и сейчас можно видеть. Другой оставленный экспонат — Юпитер-Аммон в Физическом кабинете. Его тяжесть, «предусмотренная» А.Н. Воронихиным, воспрепятствовала перемещению «малоценной скульптуры» в какой-либо иной дворец.

10 января начала свою работу Ликвидационная комиссия во главе с С.Н. Тройницким. 3 мая составляется акт передачи здания Институту прикладной ботаники. Сохранилась недатированная служебная записка Сапожниковой директору музея Л. Оболенскому: «Настоящим довожу до Вашего сведения, что мною закончена ликвидация Строгоновского дома, причем дела ликвидационные и действовавшие описи художественных предметов и гравюр переданы мной С. Тройницкому, председателю Ликвидационной комиссии для проверки, а дела до 1930 года и не действовавшие описи архивисту Государственного Эрмитажа A.B. Суслову».[212]

В мае во дворце велись ремонтно-строительные работы. Старались успеть завершить их к открытию 15 июля Международного конгресса ботаников. Все это время Т.В. Сапожникова оставалась хранителем. Новый 1931 год она встретила все в той же должности, ибо 21 января этого года датирована ее расписка о получении маузера и шести патронов к нему для несения внутренней охраны в здании. Более того, ничто не помешало Татьяне Васильевне даже быть в отпуске с 15 мая по 15 сентября 1930 года, в то время как продолжались переговоры «Антиквариата» через посредничество «Матиссен» с берлинской фирмой «Кассирер». Материал немцы признали интересным и пригодным для аукциона, но конъюнктура оценивалась как неблагоприятная.

Однако осенью все же заключили договор с фирмой «Лепке» об устройстве аукциона весной 1931 года в Берлине, причем произвели новую корректировку оценок. Здесь наступила развязка. 13 марта очередной «случайный директор» Эрмитажа Б.В. Легран отстранил Татьяну Васильевну от исполнения обязанностей «ввиду нахождения под арестом»,[213] ибо 9 марта заведующая западным отделом Б. Лиловая уведомила ученого секретаря о том, что 8 и 9 марта Сапожникова отсутствовала на работе, «по имеющимся сведениям она арестована».

Хранителя уволили с 8 марта по пункту «Д» ст. 47 КЗОТ. Однако ее выпустили из тюрьмы. Во всяком случае, 19 августа она взяла у кадровиков диплом об окончании московского университета. 12 мая в Берлине начался аукцион по продаже строгоновского наследия.

Судьба Т.В. Сапожниковой неизвестна. Скорее всего, она оказалась близкой судьбе Н.К. Либина в части финала. Бывшего управляющего Строгоновых освободили из-за заключения на Соловках в сентябре 1926 года. По возвращении в Ленинград в течение года он служил протоиреем в Храме Спаса на Крови. В июле 1928 году был рукоположен монахом Амвросием и переведен архимандритом в Александро-Невскую Свято-Троицкую лавру на должность наместника. 1 июля 1929 года Либина рукоположили в епископа Лужского, назначив викарием Ленинградской епархии и оставив в должности наместника лавры до 10 октября 1933 года.

20 марта 1935 года Николая Ксенофонтовича арестовали и 31 марта осудили на лет ссылки особым совещанием при НКВД СССР. Оказался в Саратове, где 3 ноября 1937 года его арестовали в третий раз и 25 числа того же месяца тройка при УНКВД СССР по Саратовской области за антисоветскую агитацию в церкви во время службы приговорила к высшей мере наказания — расстрелу. Приговор приведен в исполнение 29 ноября.

Целых два года после заключения предварительного договора с «Лепке» шла борьба и, таким образом, оставалась надежда на сохранение музея в Строгоновском доме, который более всего беспокоил Т.В. Сапожникову — хранителя. Аукцион проходил в большом зале под названием «Brudervereinshauses» на Курфюрстенштрассе, 115/116. 12 мая в 3 часа дня продавались картины, а 13 мая в 10 часов утра — произведения других видов искусства.



Фото Н.К. Либина из его личного дела


О ценах. Они были разными. Картина Дюге стоила всего 3200 марок. Маленький портрет графа Павла Александровича работы Греза оценили в 35 000.

Два Кранаха (привезенные из Киева) предлагались за 47 000, Буше (из собрания Юсуповых) — за 51 000. Все строгоновские Роберы (числом шесть) могли быть проданы за 150 000. Рембрандт (не строгоновский) стоил 310 000 марок и это была самая большая оценка. Одна картина Рейсдаля имела оценку 60 000, другая в два раза меньше — 28 000. Два ван Дейка, для описания которых в каталоге приглашался знаменитый искусствовед Людвиг Бурхардт, принадлежали к «топам». Они получили «лишь» 600 000 марок, хотя ожидалось 700 000.

Из тридцати одной выставленной картины собрания графа C. Строгонова не продали и возвратили в Эрмитаж десять картин: шесть полотен Гюбера Робера, два ван Дейка, портрет графа Павла Строганова работы Греза и «Бегство в Египет» Пуссена. Соединившись с двенадцатью другими произведениями, они составили двадцать два полотна — строгоновскую часть Эрмитажа. Двадцать одно полотно продало советское правительство в 1931 году, два произведения Рембрандта попали на Запад в 1930-е годы независимо от аукциона. Но эти факты не означают, что все продала советская власть. Как будет рассказано в IV части, тридцать три картины коллекции свекра графиня С.В. Строгонова перевезла в Марьино и более во дворец они не вернулись.

О. фон Фальке в вводной статье к каталогу аукциона особо отметил строгоновскую мебель. Выставлялись пятьдесят два редких образца, главным образом из собрания графа Александра Сергеевича. А.Н. Бенуа в 1901 году писал о его доме: «Все апартаменты великолепно меблированы. Это в наших аристократических домах еще большая редкость, нежели сохранившаяся плафонная и стенная живопись. Почти все наши богатые обстановки — недавнего времени, а именно… — 30-60-х годов XIX в. Куда девалась прежняя… мебель — положительно, загадка. Очевидно, она казалась обветшалой и старомодной, и ее безжалостно уничтожали. Да и те остатки, которые сохранились, обыкновенно невозможным образом перезолочены и переобиты. — Не так в Строгановском дворце, где до последних дней в трех, по крайней мере, комнатах сохранилась в прежнем виде прежняя великолепная мебель, и где в остальных апартаментах встречается не мало прелестных комодов, бюро, бронз и т. п. Самое замечательное по меблировке находится опять-таки в картинной галерее. В особенности хорош средний стол французской работы с японскими лаками и чудесной бронзовой отделкой».[214]

Упомянутый Бенуа стол, исполненный М. Карлином, был оценен в 30 000 марок, консоль — в 6600, комод Биркле — в 8000. Дамский письменный стол Рентгена — 14 500. Секретер Будена — 19 000. Бюро Сонье — 12 000. Как и в случае с картинами, но в меньшей степени, «для усиления» использовали предметы других собраний. Так, два парных «столика-бобика» поступили из Царского Села. Теперь они туда вернулись. Эта часть аукциона прошла успешнее, чем картинная. В Эрмитаже теперь находится только секретер Дюбу, от продажи которого ожидали получить 29 000 марок, то есть практически столько же, сколько от стола Карлина.



Картины Кранаха в аукционном каталоге 1931 г.


Еще двадцать три лота отводились произведениям скульптуры, гобеленам, фарфору, часам и иконам. За исключением последнего пункта, нет основания считать, что эта часть каталога «усиливалась» вещами из других собраний.

Теперь следует обратиться к проблеме законности продажи. НКВД (Народный комиссариат внутренних дел) усиленно решал проблему легальности. 14 мая 1931 года издававшаяся в Париже газета «Возрождение» рассказала о Василии Давыдовиче Думбадзе, целью которого, по ее мнению, было достать «для ОГПУ (Главное политическое управление. — С.К.) и Коминтерна (Коммунистического Интернационала — организации, созданной для координации действий коммунистических партий Европы. — С.К.) валюту в С. Штатах», он входил в число людей, «которые в Нью-Йорке и Вашингтоне подготавливают „социалистический рай“».

По сведениям газеты, Думбадзе некогда являлся немецким шпионом, приговоренным царским правительством к смертной казни. От смерти Думбадзе якобы спасли большевики, они направили его в США со специальной миссией. В Нью-Йорке на углу «45 East» и «49 Street» он создал неофициальную «Парижскую галерею». Алексеев, автор статьи в «Возрождении», писал о ней: «Хорошо учитывая любовь некоторых американцев к европейским титулам, Думбадзе пристроил около себя в качестве секретарей нескольких графов и князей, конечно, и не подозревавших о том, для чего они нужны такому авантюристу.

В числе таких одураченных подручных у него в Нью-Йорке в конторе работает один молодой человек, унаследовавший, теоретически, конечно, художественные сокровища семьи графов Строгоновых. Думбадзе от этого человека получил опсион (разрешение. — С.К.) на продажу имуществ, которые он может вывезти из СССР. Благодаря этому, вещи из строгоновской коллекции, доставленные ныне в Берлин, и могущие попасть затем в С. Штаты, могут совершенно безбоязненно сбываться любым тамошним коллекционерам. Доставка строгановской коллекции в Берлин и организация аукциона — дело рук Думбадзе».[215]


Кто был американским подручным Думбадзе? Наследовать строгоновскую коллекцию мог только один человек — князь Георгий Щербатов, он в те годы жил именно в Нью-Йорке или неподалеку.

С другой стороны, рассказывая о строгоновском аукционе, американский историк Вильямс сообщал: «Княгиня Мария Щербатова, старшая дочь князя Александра Александровича, заявила, что вся коллекция была ее собственностью, незаконно конфискованной советским правительством, а ее дядя князь Г.А. Щербатов „послал таможне Соединенных Штатов полный список предметов аукциона, описанных как украденная собственность“. Щербатов надеялся, что правительство Соединенных Штатов сообщит, если она попадет в страну. К досаде семьи Щербатовых комиссар таможни Ф.Х. А. Эбде написал его адвокату несколькими месяцами позже, что „Бюро не знает такого пункта закона, который дает полномочия для задержания товаров за исключением того, что куплен в Соединенных Штатах нелегально. Ваш запрос поэтому должен быть отвергнут“».[216] Понял ли Щербатов свою ошибку и начал протестовать? Он ли подразумевался в статье газеты «Возрождение»?


Отсутствие опыта торговли привело к ошибочной не только по замыслу, но и по исполнению, панической по своей сути практике продаж предметов искусств, самой крупной жертвой которой пал невский дом Строгоновых. В известной степени, он отвел удар от собрания Эрмитажа.


Глава 16
Последнее появление «графа Николая Строганова»

При всей прозорливости и уме графиня Ольга Александровна оказалась совершенно не подготовленной к эмиграции. В результате стало невозможным защитить собственное достоинство и честь семьи. Аукцион 1931 года позволил вновь выйти на авансцену Николаю Строганову, он прикрывал свои действия такой напыщенной фразой: «Исходя, лично, исключительно из соображений идейных моих убеждений, традиций и исторического прошлого моей семьи, я долг свой выполню до конца». Достаточно подробно о сути претензий проходимца известно из его обширного рапорта бывшему командиру Крымского Конного Ее Величества Государыни Императрицы полка генералу H.A. Княжевичу. В этом документе, датированном 29 января 1933 года, он представлял себя наследником строгоновского майората на основании толкования Высочайшего повеления Сенату за 1817 год. Свои претензии он начал с приведения основного тезиса акта, который действительно «предусматривал девице барышне Строгановой при замужестве… потеряв свою чужеродную фамилию, получить титул и фамилию графа Строганова и пожизненно наследовать майорат».

Далее тезис применяется к современным обстоятельствам:

«а) В 1923 году в момент смерти графа С.А. Строганова барышень графинь Строгановых не было;

b) граф Строганов, как фамилия, поглощала фамилии чужеродные, посему по закону не может быть князь Щербатов-Строганов;

с) далее по закону предусматривалась передача майората в потомство тайного советника барона Григория».

Нельзя не согласиться со всеми тремя положениями. Разумеется, из потомства барона Григория Александровича претендент себя и выводил: «Ныне в нисходящем потомстве… графа Григория Строганова сохранилось лишь нисходящее потомство от его четвертого сына графа Алексея,[217] родившегося 15 марта 1797 года и скончавшегося 17 октября 1879 года и бывшего Российским императорским послом в Португалии… Граф Алексей Григорьевич был в законном браке с дворянкой Марией Яковлевной, на имя которой купил вотчину в городе Рославле Смоленской губернии.[218] От этого брака старший сын их Алексей, впоследствии принявший сан священства и бывший протоиреем города Смоленска (скончался в 1867 г.), был женат и имел многочисленную семью, в нисходящем потомстве старшим в роде которого был мой отец Николай, впоследствии действительный статский советник и доктор медицины. Мой отец, граф Николай Алексеевич Строганов, состоял в законном браке с потомственною дворянкой Евгенией Николаевной Гербель. Мой отец, граф Николай Алексеевич Строганов, и дед мой, граф Алексей Алексеевич Строганов, титулом не пользовались, ввиду того, что сей последний, по убеждению принявший сан священства, титулом не пользовался, а при рождении детей, через многие годы после принятия священства, титул в метриках был пропущен».

Николай Строганов не признавал прав вдовы Сергея Александровича, несмотря на ее успехи в деле получения денег: «Госпожа Levieuze… не сохраняла за собой прав наследования по дарственной записи графа С.А. Строганова, ибо пожизненное состояние не может быть даруемо, а для наследника майората обесценивается и не майоратной частью состояния.

Оставшиеся по заказам в Америке строгановские капиталы не являются законной наследственной частью госпожи Levieuze, тем не менее, сия особа за счет строгановского наследства после смерти графа С.А. Строганова получила… в Париже однажды 47 000 франков, а теперь в счет того же наследства в ноябре 1932 года в Ницце получила откуда-то еще 200 000 франков».

По всей видимости, несмотря на решение суда 1923 года вдова Сергея Александровича не получила все же тех денег (если они существовали), за которыми зорко следили различные спецслужбы. «По данным „Intelligence Service“ (английской разведки. — С.К.) и полученным сведениям из очень компетентных источников в лондонских банках, по сие время имеется пять текущих счетов пяти различных графов Строгановых, из каковых один текущий счет очень крупный», — писал Николай Строганов.

Далее в рапорте претендента следуют обвинения княгини O.A. Щербатовой и графа С.А. Строгонова в нарушении этики семьи: «в эпоху Великой войны все пожертвования, санитарные поезда на фронте и все деяния, за счет ею по доверенности управляемого состояния и майората графов Строганова, делались от имени рода князей Щербатовых, а не рода Строгановых <…> выдвигались и прославлялись персональные интересы семьи князей Щербатовых». Это был первый упрек. Второй гласил: «В виду расточительства майората как пожизненного состояния графом Сергеем Александровичем Строгановым и допущения еще до брака расхищения состояния его сожительницей госпожой Генриетой Levieuze, французского происхождения, княгиня Щербатова обязана была исходатайствовать Высочайшее повеление об опеке, что исполнено не было».

Обвиняя сестру Сергея Александровича в неисполнении своего нравственного долга, Николай Строганов, тем не менее, из тактических соображений допускал союз с ней: «Солидарные действия княгини O.A. Щербатовой и графа H.H. Строганова позволили бы ныне не только достойно обеспечить будущее и нормальное воспитание малолетних княжон Щербатовых,[219] но и справедливо оградить дальнейшее расхищение 5–8 миллионов ныне существующего состояния из общей массы 25 миллионов итальянских лир». Это еще одна оценка состояния. Выше говорилось о 30 миллионах в банках Лондона и Нью-Йорка.

Судя по рапорту, Николай Строганов хорошо знал историю рода графов Строгоновых. Так, он писал: «Высочайшим Повелением Правительствующему Сенату за 1847 год и за 1872 год к основному майорату, учрежденному Графом Павлом в 1817 году, были присоединены заповедные имения моего прадеда Тайного Советника Барона и впоследствии Графа Григория Строганова. В силу чего имущественные интересы моей семьи попали в зависимость от характера наследования майората моей семьи… В силу того, что потомство и сама княгиня Ольга Александровна Щербатова, рожд. графиня Строганова, не выполнила предусмотренных Учредительным Актом майората требований закона, для сохранения за собой прав майората моей семьи; майорат в силу Высочайшего Повеления Правительствующему Сенату за 1817, 1847 и 1872 годы переходит в нисходящее потомство тайного советника барона Григория, старшим в роде которого являюсь я».

Однако, еще историк рода Н.М. Колмаков, перечисляя всех членов семьи, писал: «В настоящее время (1887 г.) за смертию графа Сергея Григорьевича, старшим по летам в роде Строгоновых, но чуждый майората, состоит брат его… граф Александр Григорьевич… Сыновья его: Григорий, Виктор и Сергей — умерли, не оставив по себе потомков мужеского рода. Итак, собственно говоря, граф Александр Григорьевич Строгонов сам лично, а равно дети и внуки брата его графа Сергея Григорьевича, в том числе майоратный владелец граф Сергей Александрович, представляют собою по мужской линии род и фамилию графов Строгоновых».

Трудно себе представить, чтобы граф Сергей Григорьевич, который внимательно следил за деятельностью историка, не знал о своем племяннике, даже если бы тот не пользовался титулом графа. Фантастический характер рассказа Николая Строганова подтверждает, правда, косвенным образом, неудача его попытки реабилитации, якобы предпринятой еще до революционного времени: «Граф Григорий Сергеевич Строганов, скончавшийся в Париже в 1910 году, — возбудил совместно с моей матерью необходимые ходатайства перед Департаментом Герольдии о восстановлении наших прав». Это была явная ложь.

Рапорт Николая Строганова, судя по всему, сопровождался подачей заявления в суд. Узнав о сложившейся ситуации, директор «Русского дома» (эмигрантской организации) 17 февраля писал князю Г.А. Щербатову, находившемуся в Америке: «Мы видим перед собой проходимца Строганова, сына почтенной семьи, носящего на основании показания пяти лиц в Ниццском суде титул графа Строганова и признанного таковым и единственным и, следственно, первым наследником всего Строгановского имущества».

Далее в своем послании автор рассказывает о том, как совместно с Сергеем (Владимирович, 1880–1968, или Сергеевич, 1878–1942) Шереметевым и Павлом Ал. Васильчиковым пытался противодействовать беззаконию, имея доверенность от Ольги Александровны, «за старостью и глухотой» (глухота кажется семейным изъяном Строгоновых, ибо граф Сергей Александрович также ею страдал), представлять ее интересы. «Он предъявлял суду акт о кончине графа Алексея Григорьевича Строганова холостым в Париже 17 (29) декабря 1879 года, заверенную на каждой строчке Генеалогической комиссией Дворянского союза родословную». Завершается письмо констатацией того, что необходимы деньги для противодействия «негодяю».

Но, очевидно, средства найти не удалось, поскольку заседание Судебной палаты города Ниццы, состоявшееся 3 марта 1933 года, признало самозванца старшим в роде графов Строгоновых и единственным наследником семьи и майората. Однако этого ему было недостаточно, и в ноябре 1933 года он пишет новый рапорт Княжевичу. В нем «Строганов» вновь упоминал о деньгах. Они — лишь второй пункт его интересов. На первом месте теперь стояло художественное собрание Строгоновского дворца, которое в мае 1931 года выставлялось на аукцион. Ради обладания этими сокровищами «лжеСтрогонов» допускал союз с противником. Он писал: «Солидарные действия княгини O.A. Щербатовой и графа H.H. Строганова позволили бы последнему взыскать с Общества Gallerie Lepke в Берлине суммы материальных убытков по продаже Строгановской майоратной галереи в Берлине. Граф H.H. Строганов имеет к тому все юридические и материальные данные».

В 1935 году судебные процессы закончились. 30 сентября газета «Evening post» в заметке «For huge fortune. A claim refused» (Поиски огромного состояния. Требования отклонены) писала о том, что трибунал по гражданским делам Ниццы отверг все претензии Николая Строганова на наследство графа Сергея Строгонова, который имел огромное состояние за пределами России. По мнению газеты, оно оценивалось в 30 000 000 фунтов и состояло из больших депозитов в банках Лондона, Нью-Йорка и Рима, художественных ценностях в Берлине (!), дворце в Риме и целого холдинга на Ривьере, включавшего в себя несколько вилл и отелей. Это оглашало как новые факты, так и слухи о больших суммах, оставленные якобы княгине Ольге Александровне и князю Георгию Александровичу.

Новым стало также использование именование «графиня Строгонова» по отношению к мадам Левьез, факт ее выступления совместно с княгиней Щербатовой, а также сведения о том, что Николай жил в строгоновском имении и взял фамилию Строгонов после революции. В общем, журналисты питались самыми разнообразными слухами, под аккомпонемент которых и мог существовать «псевдоСтрогонов». Решение суда в Ницце было на руку советскому правительству, возможно, оно решилось на аукцион 1931 года, имея «опцион». Самозванец подал апелляцию.

Судьба полковника Николая Строганова установлена благодаря статье от 29 июля 1937 года во французском издании под названием «Le Journal». Эта публикация, повторяя некоторые уже известные нам факты, подводит итог всей истории: «Бесконечный, сложный, полный путаницы процесс закончился, наконец, этим вечером. Победили те, кто был долгое время незаконно лишен своего имущества шантажистом Николаем Строгановым, требовавшим наследство дяди, которого никогда не имел. Живя на широкую ногу, он вошел в долги, незаконно присвоив прославленную фамилию. Теперь он умер. До 1923 г. в качестве наследника прав, дарованных царем его фамилии, граф Сергей жил как принц тысячи и одной ночи; его богатство было столь сказочно, что он не мог никак его оценить. Но после его смерти внезапно возник некий Строганов — бедняк, живший в мансарде, который очень ловко изменил свою фамилию на Строгонов, более прославленную. Распространилась легенда, и дело дошло до сочинения генеалогического древа [Это генеалогическое дерево, заверенное шефом Бюро русских беженцев в Париже г. Айтовым по свидетельству двух случайно найденных лиц, было воспроизведено литографическим способом самозванцем и очень помогло ему в авантюре. — Прим. ред. ст.].

Он провозгласил себя последним потомком мужского пола Строгоновых и обвинил графиню (на самом деле — княгиню O.A. Щербатову, урожд. гр. Строгонову. — С.К.) в рассеянности, так как она игнорировала существование своего мнимого племянника. Но он употреблял такое большое количество добросердечных слов и таким убежденным тоном, что „тетушка“ согласилась признать родство милого Николая. Однако помимо этого, новоиспеченный Строганов захотел и сказочного богатства. Тогда его дела испортились. Хотя графиня охотно признавала племянника, она воспротивилась идее отдать ему своё богатство».

«Тяжба велась долго, терпеливо, бесконечно, — продолжаю цитировать „Le journal“ — Аргументы прекрасного Николая рушились один за другим; вскоре он остался бедняком, каким был в 1923 г. И умер — изнуренный и больной. Апелляционный суд Aix-en-Provence в приговоре, который он представил сегодня после полудня по поводу неправдоподобной преемственности графу Сергею Строганову объявил, что псевдоплемянник Николай Строганов не доказал своего родства. В этих условиях суд отказал ему в иске и приговорил к уплате судебных издержек».[220]

Следует сказать, что привлеченный аферой некого полковника к истории древнего российского рода, Иконников пришел к необходимости разделения фамилий Строгонов и Строганов.

С одной стороны, неудачный опыт «ликвидации» Строгоновского дворца остановил попытку продать целиком собрания Павловского и Гатчинского дворцов (а также другие собрания). С другой — экономический кризис в конце концов закончился. Наконец, в Германии к власти пришел Гитлер, что сделало невозможным дальнейшие контакты с «Лепке». В 1933 году продажи за границу прекратились. Возможно, последний раз Политбюро приняло подобное решение 23 января 1934 года, когда Наркомвнешторгу позволили продать картину Джорджоне «Юдифь», находящуюся в Государственном Эрмитаже. Всего по подсчетам западных экспертов советским правительством от продаж произведений искусства была выручена сумма между 15 и 20 миллионами долларов.

Разделавшись с Николаем Строгановым, княгиня Ольга Александровна 10 января 1939 года начала в Берлине судебный процесс против советского правительства. Она требовала выплатить ей 200 000 фунтов стерлингов в качестве компенсации за нелегальную продажу произведений искусства в 1931 году. Этот иск не имел успеха. Подводя нерадостные итоги, газета «Последние новости» 29 апреля 1932 года сообщала, что аукцион «Лепке» 6 ноября 1928 года принес СССР 2 293 000 марок, а в июне 1929 года — 1 200 620 марок, а строгоновский — 2 290 000 марок. Если перевести сумму в доллары, то получится 613 326 — «приблизительно столько же, сколько Эндрю Меллон мог платить за одного Рембрандта или Рафаэля, если они ему нравились».[221] Следовательно, о коммерческом успехе говорить не приходится.

Неподготовленность русских аристократов к эмиграции вследствие стремительного падения империи привела к тому, что они с трудом могли отстоять даже свое имя. Когда предприимчивый одессит Николай Строганов пошел дальше Родзянко и Чавчавадзе, удовлетворившихся «титулами» «другого Строгонова» и «кавказского Строгонова», и предъявил права на имя как ключ к овладению художественными богатствами, потребовались долгие четырнадцать лет судебных процессов, прежде чем справедливость была восстановлена.


Глава 17
«Детей не сохранили, а лошадей спасли»

У летчиков есть такое понятие — «точка невозврата». Для самолета в полете это ситуация, когда экипаж на борту понимает, что топлива уже не хватит, чтобы вернуться или долететь до запасного аэродрома. Машина теряется. Применимо ли такое понятие для строгоновских домов и если да, что есть для них «точка невозврата»? Было бы неправильно думать, что только Вторая мировая война и советская власть оказались виновниками уничтожения строгоновского наследия. К примеру, подготовка к эвакуации художественных вещей дома на Невском в 1917 году разрушила прежний облик интерьеров. Его уже никогда не вернуть, при том, что так называемых бытовых комнат на парадном этаже не было или почти не было. Произведения искусства и только они доминировали в пространстве здания, которое давно стало музеем, по сути. Однако иконографии для полного восстановления не хватает, да и прежний ансамбль вещей, даже если он был случайным, не вернуть. Поучительная история этого дома в 1930–1990-е годы будет рассказана ниже. Прежде посмотрим, что случилось с другими владениями в XX веке.

Сразу несколько городских домов Строгоновых передали учебным заведениям, которые на первом этапе владения имели отношение к культуре. Последующая деградация интерьеров превратила их в набор помещений. Некой госпоже И.Л. Хариной, ставшей владелицей дома графа Николая Сергеевича Строгонова, 3 декабря 1918 года Северное страховое общество прислало счет на 328 рублей. Едва ли эти деньги оно получила. Революция достигла и Моховой. В доме разместили издательство «Всемирная литература» и квартиры его сотрудников. В 1924 году издательство ликвдировали, но в доме графа Строгонова до 1950 года оставалось, в статусе филиала Публичной библиотеки, его книжное собрание, дополненное книгами из других дворянских домов. Несколько ранее, в 1947 году, здание предоставили Центральному музыкальному техникуму (в настоящее время Санкт-Петербургский музыкальный колледж им. М.П. Мусоргского), который с 1926 года находился в доме П.С. Строгонова.

Создание техникума было связано с реорганизацией Ленинградской консерватории, из которой исключили так называемые «средние классы» — восемь отделов: фортепианный, струнных, народных, эстрадных, а также духовых и ударных инструментов, народного и эстрадного пения, теории музыки. Ранее, в 1922 году, в здание въехали Центральные костюмировочные мастерские Политпросвета и лишь затем музыкальный техникум. В 1930 году в доме графа Павла Сергеевича обосновался Электромеханический техникум Ленинградского отдела коммунального хозяйства. Затем учебное заведение неоднократно меняло свое название.

В 1932 году его переименовали в Коммунальный техникум Ленгорисполкома. В 1952 году заведение передали в ведение Министерства судостроительной промышленности СССР и преобразовали в Радиотехнический техникум. Вероятно, именно в этот момент здание надстроили двумя этажами и перестроили внутри. В помещении домового храма разместился спортивный зал. С 1966 по 2008 год в здании находился техникум Морского приборостроения (с 1991 г. — колледж), а затем его передали Санкт-Петербургскому государственному университету информационных технологий, механики и оптики.

Санаторий (гостиница, дом отдыха) или сельскохозяйственный техникум (институт) — такой, схематизируя, была альтернатива для загородных поместий Строгоновых и их ближайших родственников. По такому пути прошли Братцево, Васильевское, Немиров, Волышово, Марьино, причем только марьинский дом уничтожила война.

Из всех строгоновских владений первым война, начавшаяся 22 июня 1941 года, затронула Волышово. Уже 6 июля понадобилась эвакуация детей, престарелых граждан, табуна племенного поголовья, имущества конного завода. По воспоминаниям старожила села А.И. Антоновой, «мужчин и юношей по дороге призывали в армию, в большом обозе оставались постепенно одни женщины с малыми детьми и стариками. Девушек, женщин и даже 13-летних девочек — всех посадили на лошадей. Шли так: средняя лошадь под седоком, а еще по две лошади по бокам в поводу. Отправляясь в путь, люди надеялись на скорое окончание войны и не взяли с собой никакого имущества, даже теплой одежды на случай зимы. На каждые две семьи было выделено по одной телеге». В начале обоз достиг Крестецкого района Новгородской области, затем отправился в Калининскую (Тверскую) область, где был конезавод. Спешили, останавливались только затем, чтобы накормить и напоить лошадей, чаще всего у ручьев или болотин. Неоднократно подвергались бомбежке.

Наконец, спустя год 20 июля 1942 года прибыли в Кировскую область — конечную точку маршрута. Пасли лошадей на острове. «Кругом вода, а вдобавок еще голодные волки по ночам нередко переплывали реку и задирали лошадей. Дочку крошку похоронила еще по дороге туда, вторая дочь умерла уже в Косино, а чтобы прокормить мальчишек, приходилось отнимать у волков куски задранных лошадей. Вот какой ценой сохранили люди главное богатство конезавода — племенных лошадей. Детей не сохранили, а лошадей спасли». Это, бесспорно, формула спасения строгоновского наследия, ибо бывшие строгоновские служащие или просто крестьяне, самоотверженно сохраняли наследие, доставшиеся от господ.

Волышовские кони оставались в Кировской области до 1944 года, когда война уже покинула территорию СССР. Относительно в неплохом состоянии многочисленные здания Волышова оставались до 1990-х годов, когда вначале временно для ремонта главного дома перевели в новое здание школу. А затем экономические проблемы и распад СССР нанесли непоправимый удар по 6-му Государственному конезаводу. Он фактически перестал существовать. Реставрация не началась и, возможно, уже и не имеет смысла.

В 12 часов дня 1 мая 1943 года уже после того, как блокада была прорвана, во дворе дома на Невском упал немецкий снаряд, взрыв повредил решетку балкона во дворе, осколками разбило зеркало двери.

Как уже выше говорилось, с 1930 года дом на Невском проспекте занимал научный институт Сельскохозяйственной академии. Вскоре по заданию Академии истории материальной культуры паспорт невского дома составил некто Яцевич. Включенный в монографию В.А. Панова «Архитектор А.Н. Воронихин» (М., 1937), он содержал следующие строки: «Ряд великолепных, чисто дворцовых помещений, говорящих о праздной и пышной жизни XVIII–XIX вв., свидетельствует о богатстве и меценатстве Строгоновых, крупнейших русских заводчиков, владельцев сотен тысяч крестьян. Низкие, небольшие дворовые помещения, вмещавшие до 600 человек прислуги, красноречиво говорят об эпохе крепостного права». Это станет одним из штампов советского времени. Спустя сорок лет статья «Блокнота агитатора» повторит эти слова о шести сотнях служащих.

Реставрация фасада Строгоновского дома относится к 1935 году. Цвет избрали зеленый с выделением белым деталей. Вскоре Институт растениеводства, с которым связано эпохальное прекращение жизни дома, оставил здание. 26 ноября 1938 года Президиум Ленсовета принял решение о передаче дворца Отделу охраны памятников из Треста нежилого фонда. Актом от 3 апреля 1939 года бывший дом Строгоновых сдается на 12 лет до 1 апреля 1951 года Электромортресту. Это учреждение имело здесь только контору и гараж. Другие помещения занимали: контора винодельческой базы НКПП (Народный комиссариат пищевой промышленности), областная карантинная инспекция (дезинфекционная камера), контора по материально-техническому снабжению Главэнерго (склад), ленинградская контора 2-го Главного управления Наркомата вооружения СССР (контора и склад), инспекция Госкомиссии по сортоиспытанию зерновых культур Ленобласти (учреждение и лаборатория), общежитие завода № 190 имени товарища A.A. Жданова (секретаря обкома ВКП(б)).

Был составлен план реставрационных работ на 5 лет и сметы. Но из-за начала войны успели исправить только паркет, лепку и искусственный мрамор в Большой гостиной. В Минеральном кабинете расчистили купол. В Большом зале приступили к расчистке лепки и отреставрировали плафон Дж. Валериани. Затем все остановилось.

Война оказалась периодом между ликвидацией и реставрацией. Началось с возрождения имения и церкви. В сентябре 1943 года И.В. Сталин разрешил восстановить патриаршество. Трактовать можно следующим образом: страх перед возможностью реставрации старого режима уступил место желанию опереться на старые силы для восстановления страны. Похвало-Богородицкую церковь в Орле-городке открыли 28 октября 1944 года. Некоторые сочинения, удостоенные премии графа С.А. Строгонова, переиздавались во время Великой Отечественной войны 1941–1944 годов.

После снятия блокады части улиц прежнего Санкт-Петербурга, еще 47 лет именовавшегося Ленинградом, возвратили старые названия, в частности, проспект 25 Октября снова стал Невским проспектом. Это стало начальной точки постепенного и крайнего медленного уважительного движения к прошлому, до которой дожила (хотя едва ли знала о происходивших событиях) княгиня O.A. Щербатова. В 1944 году в результате повреждений при артобстреле в куполе Минерального кабинета образовалась протечка, «отчего пострадала роспись, вылетели стекла». В мае 1945 года обследованием архитектора И.Г. Капцюга установлено исчезновение люстры XVIII века на 32 рожка из Большого зала, 5 фрагментов живописи в Арабесковой гостиной, бронзовой обвязки и живописной вставки одного из каминов Картинной галереи.

В 1947 года С.С. Бронштейн составил проект реставрации сада. Актом от 17 января 1951 года установлено, что здание, эксплуатируемое 10-м Главным управлением Министерства судостроительной промышленности СССР, находится в неудовлетворительном состоянии со стороны пожарной безопасности. Кроме того, протечки наблюдались в зале Гюбера Робера и Арабесковой гостиной, ибо над ними, на третьем этаже, находились 25 квартир с 13 кухнями. К 1952 году относится обследование плафона Большого зала О.Ю. Педаясом. Реставрация главного живописного шедевра дворца и самого интерьера состоялась только в 1954 году. Годом ранее мастера занимались Арабесковой гостиной, где воссоздали утраченные панели и Угловой зал.

В 1955 году здание сдали в аренду 6-му управлению Государственного комитета по судостроению. Конструкторскому бюро этого учреждения, занявшему первый этаж, для соблюдения секретности пришлось установить металлические ставни на окна. Город готовился к празднованию 250-летия Ленинграда. Из-за смерти И.В. Сталина в марте 1953 годы юбилей отмечали только в 1957 году. К этому моменту, впервые после 1935 года отреставрировали фасад Строгоновского дворца. О восстановлении его интерьеров еще не задумывались, хотя ностальгия по былому имперскому облику Петербурга существовала. В 1960-е годы Ленинград справедливо назвали великим городом с областной судьбой. В 1966 году началась реставрация Меншиковского дворца — первый опыт восстановления прежнего частного владения, превращенного в музей. Десять лет спустя пришла, казалось, очередь Строгоновского.

В конце 1960-х годов управление Министерства судостроительной промышленности оставило Строгоновский дворец и переехало в Москву. С 1970 года дворец занимало Ленинградское предприятие «Эра» того же министерства, учреждение под названием «Морэлектрорадиокомплект и Центральный научно-исследовательский институт судовой электротехники и технологии». Здесь все еще оставалась государственная инспекция по карантину растений, а также жилые квартиры. 27 октября 1975 года Исполком Ленсовета принял решение № 779 «О восстановлении Строгоновского дворца с организацией в нем филиала Государственного Русского музея». По замыслу тогдашнего директора В.А. Пушкарева речь шла о размещении в здании экспозиции прикладного искусства.

10 марта 1976 года газета «Вечерний Ленинград» поспешила сообщить о том, что на Невском проспекте после реставрации Строгоновского дворца будет открыт новый музей. Предполагалось, что первые посетители войдут в здание 7 ноября того же года. Однако объемы реставрационных работ оценили не совсем правильно. Кроме того, всемогущий ВПК не торопился сдаваться и в том же 1967 году добился принятия постановления Ленсовета за № 801, разрешавшего пребывание арендаторов до завершения строительства для них нового корпуса.

С ноября 1978 года Русский музей занимал часть третьего этажа, где вместо коммунальных квартир теперь находились отдел социально-психологических исследований, химико-биологический отдел и отдел критики (693 м2). Новые даты выселения учреждений ВПК не раз менялись: 1 января 1984 года, затем 1 декабря 1988 года как результат Постановления Ленсовета от 4 апреля № 248 «Об освобождении и передаче Русскому музею помещений б. Строгоновского дворца». Повторилось ситуация 1920-х годов, в частности включение в состав большого художественного музея прежних частных владений. Строгоновский дворец теперь был филиалом не Эрмитажа, а Русского музея.

После десятилетий тяжких испытаний, когда новые хозяева строгоновских владений проявляли усердие и мужество едва ли не большее, чем прежние хозяева, Советское государство осознало, что ему выгодно вернуть в какой-либо степени прежние установления. Возникла идея восстановить «родовой замок» Строгоновых, который шестьдесят лет был закрыт на замок для всех, кроме сотрудников-арендаторов, и таким образом вычеркнут из массового сознания.


Глава 18
Обладатели второго ключа

Князь Георгий Александрович Щербатов трагически погиб в Нью-Йорке fil.l 13 декабря 1976 года, когда он вышел из ресторана «21» и был сбит машиной. Дома в Америке он так и не обрел.

С 1942 года Щербатов, получив гражданство, служил во флоте США, союзника СССР. Именно в 1944 году (как символично!) он впервые посетил бывшую родину, побывав в Мурманске по случаю передачи «советам» американского крейсера «Миллуоки» («Мурманск»). Еще более волнующей была командировка на Ялтинскую мирную конференцию, где по примеру Венского конгресса 1815 года союзники решали вопросы послевоенного устройства мира.

Получив в 1949 году звание lieutenant-commander, низшее в группе «mid-grade officers», в 1960 году Георгий Александрович ушел в отставку. В тот момент ему было шестьдесят два года. Прослужившему менее восемнадцати лет, Щербатову не полагалась пенсия. Проживая на East street в городе Шарон, штат Коннектикут, наследник огромного богатства отчаянно нуждался в средствах. В 1960 году умерла мадам Левьез, что открыло новые перспективы для князя Георгия Александровича. И в 1962 году Щербатов протестовал против продажи двух картин Гюбера Робера «Du Bois» и «Le Pont de Pierre» наследниками Анны Эриксон (Erikson).[222]

В 1965 году князь, столь же безуспешно, подавал в суд на двух парижских антикваров Зелигманна и Бенсимона (Seligmann et Bensimon), которые выставили у себя в магазине скульптурные бюсты Гудона, представляющие Вольтера и Дидро (были заказаны в 1770-х годах A.C. Строгоновым), а также принадлежавшую Строгоновым мебель Булле.[223] Вероятно, речь идет о двух консолях, приписанных в аукционном каталоге 1931 года мастерской Андре-Шарля Булле (1641–1732). Однако и этот иск успеха не имел, и произведения французского скульптора попали в Метрополитен музей. Судьба мебели неизвестна.

Однако спустя год, в 1966 году, Щербатову-Строгонову, признаннному наследником рода, все же удалось получить от правительства Нидерландов две картины Лукаса Кранаха старшего (1472–1553). Упомянутый выше Жак Гудстиккер (Goudstikker) был их первым владельцем после аукциона 1931 года, куда работы попали из одной киевской церкви (к несчастью, это — тот случай, когда для «усиления» каталогов привлекли объекты иных собраний). Затем картины Кранаха (как и прочие упомянутые выше предметы парижского разбирательства 1965 г.) попали в собрание Германна Геринга и уже после 1945 года вернулись в Нидерланды, на родину Гудстиккера. С 1991 года картины являются собственностью Norton Simon Museum в Пасадене, Щербатов продал ему шедевры за 800 000 долларов.



Княжны Щербатовы: Ольга, Ксения, Мария (Мара) и Софья (Долли)



Портрет князя Г.А. Щербатова в мундире офицера флота США


Ллойд X. Смит (Smith) и Джордж Виденер (Widener) помогали князю деньгами, но все же риэлтор Уинстон Гест (Guest) лишил его дома. Умер Щербатов-Строгонов в Нью-Йорке, а похоронили его на парижском кладбище Сент-Женевьев де Буа, где ранее в семейном склепе нашли свой вечный покой княгиня Соня Щербатова, княгиня Ольга Александровна, второй муж Ксении Александровны — Эрих Медель, и она сама (2006 г.). Княжна Елена Александровна, никогда не выходившая замуж старшая сестра Георгия, умерла тремя неделями ранее — 20 ноября 1976 года — в Великобритании и похоронена в Инвернессе, на самом севере Шотландии.

Обе дамы — княгиня Ксения Щербатова и баронесса Элен де Людингаузен — являлись наиболее близкими родственниками последнего графа Строгонова, последнего владельца нераздельного имения и последнего владельца дома на Невском проспекте.

К 1991 году княгиня Ксения Щербатова потеряла трех сестер, двое из которых — Мара и Ольга — никогда не были замужем. Последние годы жизни Мария (Мара) работала в нью-йоркском отделении журнала «Пари матч». По иронии судьбы, факт смерти княжны, рожденной блистать в великосветской хронике, стал лишь строкой в биографии кинозвезды.

29 июня 1956 года Щербатова погибла в автомобильной катастрофе недалеко от дома Артура Миллера в Роксбери, сопровождая писателя и его невесту Мэрлин Монро на пресс-конференцию по случаю регистрации брака. Вместе с Марой следовал фотограф Поль Слейд (Slade), младший брат которого Ира вел машину. Неопытный водитель, он не справился с управлением и врезался в дерево.

Хотя без промедления сделали операцию, Мару спасти не удалось, она скончалась через три часа. Молодожены узнали о случившимся уже после пресс-конференции, и Монро восприняла ужасное происшествие как дурное предзнаменование. Действительно, супруги развелись через четыре года, в 1961 году. На следующий год кинозвезда покончила с собой.

Софья, которую в семье называли Долли, в 1953 году вышла замуж за Мишеля Стамуглу (Stamoglou).

Первым мужем княжны Ксении Александровны, которая намного пережила всех сестер, был барон Андрей Людингаузен-Вольф, представитель старинного рода, служившего Российской империи.

Род Людингаузенов получил имя от немецкого города того же названия, находящегося в Вестфалии, и принадлежит к древней аристократии этой земли «Westfalischer Uradel». Самый древний из известных представителей семьи был Conradus de Ludenkhusen, который упоминается в 1147 году, барон Иван Павлович Людингаузен-Вольф, принятый на русскую службу, стал героем войны с Наполеоном.



Ксения как модель


В 1812–1814 годах он участвовал в сражениях при Смоленске, Бородине, Тарутине, Малом Ярославце, Вязьме, Красном, Бауцене, Кульме, Лейпциге, Бар-Сюр-Обе, Лабрюсселе, Троа, Париже и многих других. 18 марта 1814 года произведен в генерал-майоры, а кроме этого, был награжден золотой шпагой с надписью «За храбрость» и орденами Св. Георгия IV степени, Св. Анны II степени, Св. Владимира III степени. В архиве департамента герольдии Российской империи сохранилось дело о подтверждении дворянства господина Вильгельма фон Людингаузена, желавшего определиться в гродненский Гусарский полк и способного иметь издержки, соединенные с конною службою. Курляндский губернский предводитель дворянства граф Карл фон Медем, свидетельствовал о том, что род обладает вотчиной, принадлежит к самым древним фамилиям, имеет право участвовать в рыцарских играх и присутствовать на соборах духовенства. Здесь же приведена краткая родословная Людингаузенов по прозванию Вольф.[224]



Одна из картин К. Щербатовой


Ксения получила художественное образование, позднее стала довольно известным живописцем. В 1930-е княжна стала главной звездой модного дома Balenciaga. Более того, A.A. Васильев, историк моды, в интервью журналу «Story» назвал Щербатову среди главных гламурных фигур Парижа того времени.

Позже Ксения была моделью в доме Пьера Балмена (Balmain). Неудивительно, что в этот же бизнес в конечном итоге попала и ее дочь Элен.

Момент развода родителей (1957 г.) Элен встретила в пансионе Монтесано в Швейцарии. Затем для продолжения учебы она отправилась в Денвер, штат Колорадо, а завершила свое образование в Ecole d’interpretariat в Женеве. В 1963 году юная баронесса вернулась в Париж и два последующих года работала у того же Балмена, что и мать. В 1968 года она получила место инспектора бутиков Сен-Лорана, а еще два года спустя назначается директором салона de la couture.

Вторым мужем княжны Ксении Щербатовой стал господин Эрих Медель (Maedel).

Теперь о потомках графа Григория Сергеевича. Как говорилось выше, князь Владимир Щербатов, его внук, трагически погиб в 1920 году. Несмотря на новое замужество (1923 г.), его вдова княгиня Елена Петровна Волконская (1893–1985) бедствовала. Уже в 1920-е годы начались распродажи коллекций графа Григория Сергеевича, они завершились к концу 1930-х годов. В 1930 году семья продала и палаццо, которое в 1964 году стало частью комплекса института искусств Макса Планка — «Библиотека Хертциана», носящего имя своей основательницы Генриетты Хертц (1847–1913).

Мария Владимировна 15 февраля 1940 года вышла замуж за Серего де Алигьери, причем мать благословила ее иконой строгоновской школы «Богородица на троне в окружении четырех святых», подаренной графом Сергеем Григорьевичем своему сыну Григорию на свадьбу в 1856 году (в настоящее время эта реликвия странствует по европейским собраниям). У этой пары родилось несколько детей. Дочь Друзилла вышла замуж за Льва Бобринского, внука Ташеньки и правнука графини С.С. Строгоновой, брата Григория Сергеевича, в замужестве Толстой. Так спустя много лет соединились еще две строгоновские ветви.



Венчание Д. Серего де Алигьери и Л. Бобринского



Баронесса Э. де Людингаузен-Вольф и княжна К. Шербатова-Маедель на родной земле


Названная так в честь великой княгини Елены Владимировны баронесса Элен де Людингаузен часть жизни провела в Бразилии, где отец занимался добычей и продажей железной руды. Там девочка говорила по-португальски с прислугой, по-французски и по-английски с отцом и по-русски. Весной 1992 года в интервью одной из петербургских газет Элен сказала: «Мой отец дважды в жизни терял все свои накопления. Мама была вынуждена продавать свои вещи, и все-таки возле дома у нас был маленький сад, на столе всегда стояли цветы, и мама всегда выглядела элегантно. Она никогда не унизилась до [того] эмигрантства, которое было так распространено среди русских: сидеть, ничего не делать, без конца говорить о России, которой больше нет». Так было сформулировано жизненное кредо, и оно весьма пригодилось после того как в 1992 году Элен и Ксения впервые официально посетили дом на Невском. Был ли у них второй ключ от него, чтобы совместно с россиянами, не покинувшими родины, открыть ворота, закрытые, казалось, навсегда, в 1931 году?


Часть IV
МАРЬИНО



Глава 1
Семья владельцев[225]

Очень давно, двести лет тому назад, когда не существовало еще и дома, да и название только-только выбрали, в имении Марьино графов Строгоновых первым делом соорудили искусственную Руину — странную парковую безделушку, folly, используя английское слово, уместное в данном контексте по причине англомании владельцев. Строительство павильона хитрым образом изменило отсчет времени, сменив создание усадьбы на ее воссоздание в том месте, где не возникли еще мифы и легенды. Проще говоря, усадьба не имела истории, что казалось совершенно недопустимым для владельце в век историзма, как назвали XIX столетие. Гостям словно предлагалось самим придумать легенду, фантазируя по поводу развалин.

Теперь все иначе. Повернув с шоссе Петербург-Москва на Андрианово и миновав, через некоторое время деревню Тарасовку, а за ней мост через реку Пялью, вы немедленно увидите справа за деревьями не только большой дом, но и полуразрушенный храм, абсолютно точно указывающий на то, что перед нами усадьба, пережившая много событий. Хватило бы лишь терпения все «услышать» и понять. О чем бы могла поведать нам вторая, естественная, руина имения Марьино? Начну свой рассказ с владельцев, и самые первые слова должны быть произнесены о главной хозяйке — графине Софье Владимировне Строгоновой.

Вдове, находящейся в том возрасте, что принято называть бальзаковским, наверное, пристало жить за городом в окружении природы и бесчисленных приживал, с которыми она могла бы неторопливо ворошить воспоминания о прошедших годах. Осенью 1811 года, когда, казалось, все уже готово к созданию образцового имения в Новгородском уезде Новгородской губернии, графине С.В. Строгоновой исполнилось тридцать шесть. Возраст, вероятно, наиболее удачный для начала большого дела.

Еще до вдовства (муж — граф Павел Александрович, страдал чахоткой после шведской кампании 1807 г., а долги Строгоновых росли), графиня с оптимизмом смотрела в будущее: супруг поддерживал начинание. Кроме того, рядом с ней были два Александра. Первый — свекор, граф Александр Сергеевич, президент Императорской Академии художеств и главный директор Императорской публичной библиотеки, «главный и знаменитый Строгонов». Второй — подающий большие надежды сын — граф Александр Павлович.

Все переменилось к 1813 году, когда появился закладной камень усадьбы, именно тогда названной Марьино. Граф Александр Сергеевич скончался осенью 1811 года. Вскоре после печального события стала очевидной столь ужасающая картина серьезности расстройства фамильных финансов, что само дальнейшее существование многовековой вотчины Строгоновых, когда-то насчитывавшей почти 10 миллионов десятин земли, ставилось под сомнение. Существовала и другая причина для волнений: муж и сын, еще не видевший дыма сражений, отправились догонять войска.



Этот вид усадьбы, исполненный Есаковым, ценен для нас не только видом моста, работающих крестьян и прогуливающихся господ, но и изображением Руины. В данном случае она — искусственная, построенная владельцами для имитации древности усадьбы


Да, Отечественная война, ушедшая от границ России на запад и отобравшая брата — князя Бориса Владимировича Голицына, уже закончилась, но начался заграничный поход армии. Хотя он и проходил триумфально, смерть не знала пощады. К счастью, графиня Софья Владимировна обладала сильным характером. Она была дочерью княгини Натальи Петровны Голицыной — «Пиковой дамы», и этого факта самого по себе достаточно для ее характеристики.

«Пиковая дама», одна из легенд петербургского двора, родилась в 1744 году, при императрице Елизавете Петровне, а в 1814 году, уже при императоре Александре I, отпраздновала свое 70-летие, заслужив в столичном обществе прозвище «princess Moustashe» — «княгиня Усики». Растительность над верхней губой несколько портила ее облик в старости. Но надо отметить, усики как раз и свидетельствовали об изрядной доле мужского начала в этой удивительной женщине (тестостерона, как теперь бы выразились медицинским языком). Все детство Наталья провела за границей, главным образом в Англии, что весьма важно для рассказа об усадьбе, которая долго избавлялась от английских черт, прежде чем стала совершенно русской. Отец, граф Петр Григорьевич Чернышев, дипломат, не имел «голубой крови», являясь сыном денщика. Правда, служил тот денщик у великого человека — императора Петра Великого, тот и выдвинул Чернышевых. Хотя своим графским титулом они обязаны уже милости императрицы Елизаветы Петровны.



«Естественная руина», свидетельствующая о сложной истории усадьбы — марьинский храм Святой Троицы


Любопытно для нашего рассказа то, что в 1752 году граф П.Г. Чернышев оказался первым россиянином на иностранной земле, который не только ласково встретил упомянутого выше Александра Сергеевича Строгонова (1733–1811) во время его дебютного заграничного путешествия, но и послал его отцу, барону Сергею Григорьевичу, приятный отзыв о соотечественнике. Чернышев тогда вместе с английским двором, при котором он представлял интересы своего государства, находился в Ганновере.

Весьма возможно не только то, что граф Петр Григорьевич и Строгонов-старший были дружны, но и то, что Наталью, находившуюся при отце, и ей уже исполнилось пятнадцать, представили наследнику несметных богатств. Состоялась встреча тогда или нет, но прошло менее сорока лет и их дети поженились, закрепив союз графов Строгоновых и князей Голицыных.

Княгиней Голицыной стала графиня Наталья Петровна. Начав вращаться в свете при императрице Екатерине Великой, юная графиня достигла самого важного придворного успеха на оставшейся в анналах русской истории рыцарской карусели июня-июля 1766 года. Тогда на Дворцовой площади построили многотысячный амфитеатр, позволявший зрителям лицезреть упражнения четырех отрядов, так называемых кадрилей — славянской, римской, индийской и турецкой.

В каждую из них входили шеф, четыре конных кавалера, а также две колесницы с кавалером-возницей и избравшей себе девиз отважной дамой, которой предстояло выполнить сложные упражнения. Одной из них была графиня Наталья Петровна, поощрявшая себя такими словами: «Моя судьба — это я». Это выражение, без сомнения, стало жизненным кредо не только ее, но и двух других решительных дам, имеющих отношение к этой истории, то есть, помимо Чернышевой, баронессы Марии Яковлевны и графини Софьи Владимировны Строгоновых.



Зеркало из туалетного набора княгини Натальи Петровны, подаренное дочери Софье при ее замужестве. Замечательная вещь, блестящим образом возвращенная Эрмитажем на родину в 2011 году


Наталья дважды выиграла главную награду, состоявшую в первый раз в «пребогатой брильянтовой тресиле», а во второй — в золотой медали. В дневнике победительница сама перечислила то, что требовалось совершить: «Сломать ланцу [колющее копье] о кинтану [столб, мишенью которого была голова Медузы], выстрелить из Пистолета в мишень, каковую изображала голова Медведя, и попасть в цель между ушами оного, бросить жавелот [дротик] и проколоть язык Льва, подхватить шлем, помещенный на небольшое возвышение, отрубить голову гидры и догнать катящееся кольцо».[226]

Впрочем, событием 1766 года для 22-летней графини стала, пожалуй, не карусель, не дорогая безделушка и даже не золотая медаль, преподнесенная на блюде самим фельдмаршалом Б.Х. Минихом, а заключенный в октябре брак с князем Владимиром Борисовичем Голицыным (1731 — после 1793), полковником Пермского полка.

Благодаря этому союзу честолюбивая девушка осуществила, наконец, свою тайную и так много объясняющую в ее поведении мечту о принадлежности к «настоящему» аристократическому роду. Во всяком случае, современники вспоминали, что княгиня «все фамилии бранит и выше Голицыных никого не ставит, и когда она перед внучкой своей 6-летней хвалила Иисуса Христа, то девочка спросила: „Не из фамилии ли Голицыных Иисус Христос?“».[227]

Голицыны происходили из Гедиминовичей, второго по влиянию и значению рода после Рюриковичей, оказавшегося на Руси очень давно. В 2008 году отмечалось 600-летие прибытия из Литвы на службу московскому великому князю Патрикея Голицына. Род его стал впоследствии весьма многочисленным. Князь Владимир Борисович, супруг Натальи Петровны, происходил из Алексеевичей — потомков князя Алексея Андреевича Голицына — и был правнуком князя Бориса Алексеевича (1654–1714), дядьки-воспитателя Петра I. Княжна Софья Владимировна, родившаяся в 1775 году, оказалась последним ребенком в семье, где всего было пятеро детей, причем один из них умер в малолетстве.

В 1782 году княгиня Наталья Петровна решила, что наступил момент дать образование сыновьям Борису (1769–1813) и Владимиру (1771–1844), и отправила их в Страсбург под присмотром гувернера. На следующий год она сама с мужем и дочерьми (второй была Екатерина, в замужестве графиня Апраксина, 1770–1854) отправилась за границу и прибыла в 1784 году в Париж.




Братья Б. и В. Голицыны. Первый, литератор, рано умер, оставив невскому дому свою библиотеку. Второй прожил долго, став губернатором Москвы. Он постоянно поддерживал Софью в ее начинаниях


Спустя пять лет, в самый яркий период Французской революции, ознаменованный штурмом Бастилии, семейство предприняло поездку в Англию или, точнее, состоялось возвращение туда, ибо, как говорилось ранее, будущая княгиня Голицына длительное время уже жила ранее с отцом на «острове». На этот раз муж и дети ее сопровождали, причем дочери и, в частности, интересующая нас княжна Софья, находились с матерью на протяжении всех девяти столь важных месяцев путешествия, во время которого будущей владелице Марьино исполнилось 14 лет. Дом, да и усадьбы тоже, часто являют собой сувениры. Замыслы парков и домов рождаются во время поездок, и нет сомнения, что в данном случае именно это «паломничество в Англию» стало решающим для формирования «рая на Тосне».

У меня нет возможности рассказать обо всем путешествии князей Голицыных в Англию. Наталья Петровна рекомендовала читателям дневника посетить ряд усадеб, которые, как мы теперь знаем, принадлежат к классическим образцам вкуса — Сион-хауз графа Норфолкского, Кенвуд милорда Менсфилда, Чизвик-хаус графини Девоншир и другие. Скажу также, что Голицыны видели много другого в южной части страны, ее они успели осмотреть более или менее обстоятельно.

Например, в течение двух дней они знакомились с одним из наиболее оригинальных английских городов — Батом, где княгиня Голицына советовала осмотреть так называемый Circus (Цирк, или Королевский цирк) — круглую площадь из поставленных стена к стене однотипных домов, спроектированную архитектором Джоном Вудом-старшим (1705–1754), но построенную его сыном Джоном Вудом-младшим (1728–1782).



Королевский полумесяц в Бате. Обратите внимание на разницу между внешним обликом и оборотной стороной. Тот же принцип был применен и в Марьино


Circus сохранился и представляет собой круг. К тому времени также существовал уже Crescent, или Royal Crescent, где дома поставлены в виде полукруга, раскрытого к подножию холма, на котором они стоят. Оба памятника явно связаны с расположенным неподалеку Стоунхенджем (кругом камней в пер. с англ.) — мегалитическим сооружением, трактуемым, в том числе, как огромная обсерватория или часть гигантской навигационной системы.

Другое сильное впечатление княгини Голицыной связано с Бленемом — усадьбой герцога Мальборо, близ Оксфорда, созданной знаменитым Капабилити Брауном. «Мы прошли через парк, и скажу вам, красота его не сравнится ни с чем, виденным мною прежде», — писала Наталья Петровна,[228] ее здесь привлекло сочетание красоты природы, величины парка и «приятных диковинок», как она выразилась, имея в виду усадебные сооружения.

Третье место, которое следует отметить в этом путешествии, — усадьба «Парк-плейс» господина Спирлинга на реке Темзе. Возможно, местоположение на реке явилось причиной того, что отдельные ее постройки стали, судя по всему, прототипами для Марьино на Тосне. Путешественница отметила не только уединенные уголки, веселые лужайки и небольшие ложбинки. От ее внимания не ускользнули античные руины (искусственные), а также храм друидов — «нагромождение большущих камней, наваленных один на другой».[229]

События во Франции вынудили продлить визит князей Голицыных в Англию, а революция, бушевавшая во Франции, вынудила их в конце лета 1790 года отправиться в Россию. Чуть позже и отчасти по той же причине в Петербург уехал и граф Павел Александрович Строгонов. В воображении журналистов и литераторов XX века будущие супруги гуляли вместе по бульварам Парижа и, кроме того, «гражданин Очер», как именовался Строгонов во Франции, в компании с князем Дмитрием Голицыным штурмовал Бастилию. Доказательств истинности этих «красивых подробностей» нет.

Строгоновы, как и Чернышевы, стали аристократическим родом только при Петре Великом. Незаурядный и фантастически богатый именитый человек Григорий Дмитриевич (1656–1715) оказался единственным за два века достойным преемником Аники Федоровича, основоположника строгоновского солеварения (главного источника богатства рода в XVI–XVIII вв.) и вдохновителя сибирского похода Ермака.



Бленем — резиденция герцога Мальборо. От открытого двора огромного дворца главный проспект ведет к Колонне победы


Именно Григорий Дмитриевич довел размер строгоновской вотчины до 10 миллионов десятин. Кроме того, он — строитель храмов, покровитель музыкантов, во всем был удачлив, хотя долгое время не даровал ему Бог наследника. Первый брачный союз Строгонова продолжался двадцать лет и был бездетным. В 1694 году, в возрасте тридцати восьми лет, он женился вновь на 16-летней Марии Яковлевне Новосильцевой, и в последующие годы появились на свет три сына — Александр (1698 г.), Николай (1700 г.) и Сергей (1707 г.). Младшему было всего восемь, когда Григорий Дмитриевич скончался (1715 г.). Старший — Александр достиг уже совершенных лет, но все же громадное хозяйство, надо думать, возглавляла Мария: она правила решительно и не отпускала вожжи до самой своей смерти, последовавшей в 1735 году.

Девятью годами ранее, в 1726 году, влиятельная дама приобрела на реке Тосне, левом притоке Невы, землю. Этот факт имеет большое значение для нас, ибо там впоследствии расположилось то самое имение графини Софьи Владимировны, о котором пойдет речь далее. Напомним, что в 1722 году все братья Строгоновы, равно как и их мать, получили от императора титул баронов, начав свой аристократический путь. Прежде они, разбогатевшие крестьяне, довольствовались особым и весьма почетным званием именитых людей.

Барон Александр Сергеевич Строгонов, будущий свекр владелицы Марьино, с девяти лет числился в Семеновском полку. После возвращения из путешествия 1750-х годов он оставил военную службу, к которой был равнодушен, женился на графине Анне, дочери могущественного графа Михаила Ларионовича Воронцова, в то время российского вице-канцлера, а вскоре и сам стал графом, но не Российской, а Священной Римской империи (1761 г.). Титул, подтвержденный грамотой, привезенной из Вены, оказался изящным добавлением к великолепному дому на Невском проспекте в Петербурге, и к огромной вотчине в третью часть от десяти миллионов десятин.



Дом в Марьино


Правда, «уральское государство» Строгонова стало быстро уменьшаться в размерах по причине удаленности владельца от варниц и заводов, а также в силу некоего чувства стеснения от величины своего богатства, которое пришло к просвещенному вельможе в зрелые годы. Дело дошло до того, что он отказался в пользу государства от существенной части вотчинных земель — миллиона десятин. Примерно столько же осталось у него самого к концу жизни помимо многочисленных долгов государству и частным лицам.

В начале 1770-х годов, после смерти графини Анны Михайловны, граф Строгонов заключил второй семейный союз. На этот раз его супругой стала княжна Екатерина Петровна Трубецкая. Ее портрет кисти Луи-Роллана Тринкесса, художника забытого и абсолютно неизвестного в России, прежде украшал усадебный дом в Марьино. Надо признать, картина давала слабое представление о чертах лица второй избранницы того чудака, которым окончательно прослыл Александр Сергеевич в 1780-е годы, после расставания и с этой женой, а также дружбы с многочисленными алхимиками и шарлатанами.

Еще ранее Екатерина II придумала ему кличку «Magot», что можно трактовать как нечто среднее между обезьяной и копилкой.



Один из первых живописных портретов барона Александра Сергеевича кисти Пьетро Ротари оказался в Марьине



В Марьине попала редкая картина, представляющая Екатерину Петровну, вторую жену графа A.C. Строгонова, урожденную княжну Трубецкую


Полотно Тринкесса было исполнено в Париже, где в 1772 году родился Павел — первый из двух детей пары. Как и отец, он с детства был записан в полк, но также, как и Александр Сергеевич, не снискал себе больших лавров на поле боя, хотя и обладал известным честолюбием. Обучением графа Павла Александровича с 1778 года занимался француз Ж. Ромм, воспитывавший юного графа в спартанских условиях, следуя модели «естественного человека», представленного в трактате Ж.-Ж. Руссо «Эмиль, или о воспитании» (1762 г.). После многочисленных поездок по России, в 1786 году, то есть тогда же, когда сыновья княгини Натальи Петровны переехали из Страсбурга в Париж, Строгонов отправился в Женеву с целью получения образования.

Кстати, Голицына страсбургским обучением сыновей осталась крайне недовольна, считая, что тамошние преподаватели намеренно затягивали и усложняли уроки, дабы выудить побольше денег из богатых родителей.

Для Строгоновых Женева — лишь промежуточный пункт на пути во французскую столицу, где после «поездки в Туманный Альбион» предполагалось завершить образование сына. Из Павла Строгонова готовили государственного деятеля: он интересовался юридическими науками и Англией, что, вероятно, нравилось будущей теще.

Но весной 1788 года Павел Строгонов, уставший от проводимого над ним «педагогического эксперимента», а также под давлением имени своего знаменитого отца, к тому времени уже известного любителя художеств, собирателя живописи и минералов, запросился на турецкую войну. Отец не согласился, он берег единственного наследника. Путешествие Павла завершилось декабрем 1790 года в Париже, а юность — женитьбой на княжне Софье Голицыной. Таким образом, власти и родня попытались остудить боевой пыл графа Павла Александровича, отчасти излишне приписываемый ему.



Портрет П.А. Строгонова, выполненный Вуалем вскоре после возвращения графа из Франции. Он также находился в Марьино


Свадьба состоялась в мае 1793 года. К тому времени в Строгоновском доме на Невском, очевидно, приготовили соответствующие апартаменты, их, к радости владельца, и заняли молодожены. Надо думать, графу Александру Сергеевичу к старости стало нравиться большое патриархальное застолье, где никто не вел счета выставленным приборам. Возможно, поэтому здесь же, у Полицейского моста, вместе со своей библиотекой поселился князь Борис Владимирович Голицын. Он, как и брат Дмитрий, делал военную карьеру. Родственные связи между двумя знаменитыми родами установились еще в 1672 году, когда князь Андрей Иванович Голицын сочетался узами брака с Пелагеей Дмитриевной Строгоновой, дочерью именитого человека.

Уже упомянутый выше граф A.C. Строгонов называл одного из Голицыных дядькой. Это был генерал Михаил Михайлович Голицын-младший (1684–1764), женатый на Татьяне Кирилловне Нарышкиной, родной сестре Софьи Кирилловны Нарышкиной, матери Александра Сергеевича. В 1757 году другой князь, М.М. Голицын (1731–1804), действительный камергер и генерал-поручик, женился на тетке коллекционера и мецената баронессе Анне Александровне. В 1762 году барон Григорий Николаевич Строгонов, двоюродный брат Александра Сергеевича, взял в жены княжну Александру Борисовну Голицыну, дочь адмирала князя Бориса Васильевича (1705–1768). Последний был отцом мужа Натальи Петровны.

В 1794 году братья Дмитрий и Борис Голицыны приняли участие в польской компании и, в частности, участвовали в штурме Праги — предместья Варшавы. Оба заслужили орден Святого Георгия IV степени. В том же году у них родился племянник Александр, первенец Павла и Софьи. Спустя некоторое время Борис стал шефом Санкт-Петербургского Гренадерского полка, а Дмитрий — Кирасирского.

Граф Александр Павлович Строгонов имел множество кузенов — у барона Григория Александровича (1770–1857), правнука барона Николая Григорьевича и троюродного брата графа Павла Александровича, было сразу пятеро мальчиков. А вот от родителей брата он так и не дождался, имея сразу четверо сестер — Наталью (1796 г.), Аглаиду (1799 г.), Елизавету (1802 г.) и Ольгу (1808 г.).



В 1805 г. Монье запечатлел юного графа Александра Павловича, которому в тот момент было одиннадцать лет



Портрет «господина Александра Андреевича», сына архитектора Воронихина, граф A.C. Строгонов приказал «вырубить» Л.-М. Гишару, одному из придворных скульпторов из белого мрамора


При таких обстоятельствах неудивительно, что каждый шаг юного Александра встречал бурный восторг родителей. В частности, они без сомнения умилялись, когда он взял шефство над родившимся в 1805 году Александром Андреевичем Воронихиным — сыном самого известного строгоновского архитектора. Юный граф стал крестным отцом.

Скульптор Луи-Мари Гишар, француз, пользовавшийся в свою очередь покровительством графа Александра Сергеевича, в 1806 году сделал мраморный бюст Александра Воронихина, а спустя год-два портретировал в гипсе самого «патрона», которому едва исполнилось двенадцать.[230] В 1808 году Александр Строгонов-младший к всеобщему восторгу сочинил трагедию с довольно пафосным названием «Российский воин, или Отмщение за смерть родительскую». Правда, действительно в минувшие месяцы жизнь графа Павла Александровича подвергалась опасностям.

Так называемые «наполеоновские» войны в первом десятилетии XIX века сменяли одна другую. Для русского оружия они складывались с переменным успехом, например, прусская кампания прошла малоудачной. После поражения русских войск при Прейсиш-Эйлау 27 января 1807 года император Александр I отбыл в действующую армию для поднятия духа войск. Его сопровождал граф Павел Строгонов (товарищ министра внутренних дел), вскоре он станет волонтером-добровольцем. 22 мая знаменитый генерал М.И. Платов, в ту пору командир казачьего корпуса, вверил ему Атаманский полк, в полку, правда, оставался и штатный начальник. И этот факт вызывает подозрение в PR-кампании, кульминацией которой стал самый известный боевой подвиг мужа графини Софьи Владимировны.

23 мая М.И. Платов получил от главнокомандующего армией Л.Л. Бенигсена приказ на следующий день переправиться со своим корпусом через реку Алле (приток Прегели) между Гутштадтом и Алленшейном (примерно в ста верстах к югу от Кенигсберга), препятствуя соединению корпусов М. Нея и Л. Даву и «частью действовать в тыл». Для исполнения намеченного плана генерал Платов распорядился устроить понтонный мост. Граф Павел Александрович, не дожидаясь его наведения, преодолел вместе со своим отрядом реку вплавь на лошадях. Оказавшись в тылу корпуса Нея, он «увидел подымающуюся от Гутштадта великую пыль». Это под прикрытием тысячи человек конницы и пехоты следовал обоз маршала.

Строгонов разделил свое войско, к которому присоединился полк Иловайского-пятого, на несколько частей, скрыл их за возвышениями и внезапно ударил со всех сторон. Весь обоз, включая экипаж маршала и его канцелярию, оказались в руках графа. В память атаки исполнили довольно большого размера акварель, с тех пор украшавшая Строгоновский дом. Событие вызвало восторг современника, тот писал: «Таковы были Россияне, и пребудут доколе любовь к Государю и отечеству будут их одушевлять. Они оставляют знатность, богатство, покой, вырываются из нежных объятий милых супруг и летят на поприще славы, к защищению отечества».[231]

Однако следует сказать, что при возвращении казаки столкнулись с авангардом другого маршала — Л. Даву и этот нюанс следует запомнить для уяснения некоторой путаницы в семейной летописи рода.[232] История «строгоновской атаки» получила широкий резонанс в российском обществе, что, вероятно, явилось целью пропагандистской кампании. Месяц спустя, 25 июня, за свой подвиг граф получил чрезвычайно ценимый военными орден Св. Георгия III степени.

И хотя князь Дмитрий Владимирович Голицын удостоился на войне такой же награды, Строгонов, мог, наконец, отстоять честь перед родственниками жены. Не удивительно, что Ж.-Л. Монье, живописец отца и профессор Академии художеств, немедленно получил новый заказ. В 1808 году ему представилась возможность запечатлеть графа Павла Александровича в парадном мундире и, разумеется, с орденом. В пару к картине по традиции сделан портрет графини Софьи Владимировны — наиболее эффектное, «каноническое», изображение этой дамы, которая в отсутствие мужа сблизилась с императрицей Елизаветой Алексеевной.

В январе 1808 года граф Павел Александрович назначается командиром лейб-гвардии Гренадерского полка, который в момент начала шведской войны находился в резерве. Основные силы русских в феврале перешли границу и, действуя с переменным успехом, к ноябрю заняли всю Финляндию. В ту пору Строгонову довелось участвовать в одной из самых блестящих и рискованных операций, задуманных, по одной из версий, князем Д.В. Голицыным. Зимой 1807/08 годов, отличавшейся жестокими морозами, он предложил двинуться на берега Швеции по льду. Граф Павел Александрович поступил в корпус П.И. Багратиона, тому предписывалось идти на Аландские острова, занять их и вступить на территорию врага.



Граф Павел Александрович изображен художником Жаном-Лораном Монье в 1808 г. — после получения ордена Св. Георгия III степени — первой боевой награды


Багратион разделил войско на пять колонн. Одной из них, под командованием Строгонова, приказали занять пролив между западным берегом Аланда, крупнейшего острова архипелага, и островком Синельскере и тем самым отрезать неприятелю отступление. Выполнив задание, граф провел несколько дней на льду Балтийского моря и именно этот героический поход в недалеком будущем привел к самым печальным последствиям для его здоровья. Тем временем другой русский корпус уже был готов идти к Стокгольму, столице противников. Однако шведы попросили об окончании боевых действий. В марте начался обратный поход и вскоре состоялось заключение перемирия. Затем последовали турецкая война и, наконец, Отечественная.

Не имея возможности сражаться, по причине юного возраста, и лишь мечтая о запахе пороха, граф Александр Павлович Строгонов в мае 1812 года написал отцу: «Между тем как Вы на поле брани отличаетесь и защищаете честь и независимость россиян, я упражняюсь в науках и готов некогда сделаться столько же достойным, сколь и Вы служите нашему Отечеству».[233] К концу первого десятилетия XIX века юноша увлекся живописью (его наставником был Е.И. Есаков) и с максимализмом, присущим тому возрасту, причислил себя к редкому типу человека, одновременно являющемуся портретистом, пейзажистом и сочинителем.

Отец иронически относился к подобным успехам сына, он видел его исключительно военным человеком. Той же весной граф Павел Александрович принял начальство над сводной дивизией, часть ее участвовала в битве за Смоленск. За Бородино он удостоился чина генерал-лейтенанта. Князь Б.В. Голицын, вернувшийся в строй, получил в знаменитой битве контузию и вскоре скончался. Это была та самая первая потеря графини Софьи Владимировны, о которой говорилось в самом начале этой части книги.

Граф П.А. Строгонов участвовал в боях под Тарутиным (6 октября) и Малоярославцем (11–12 октября). Это произошло уже после того, как Наполеону, овладевшему на несколько недель Москвой, пришлось оставить ее после грандиозного пожара. 3–5 ноября 1812 года в битве под Красным князю Д.В. Голицыну поручили нападение на отступающие войска Наполеона с фланга, и корпус Строгонова состоял под его командованием. На следующий день, когда совершенно истребили корпус маршала М. Нея, граф стоял со своими войсками на дороге, ведущей из Смоленска к деревне Красной, и отбил несколько яростных атак французов.

Затем граф Павел Александрович уехал в Санкт-Петербург лечиться. Дал знать о себе шведский поход и многочисленные раны. Его возвращение в армию, причем вместе с сыном Александром, относится к июлю 1813 года. В тот момент на Тосну приехали первые работники.

Мой рассказ начинался со слов о волнениях графини Строгоновой, долгое время думавшей, что ее главные проблемы — финансовые. Действительно, до 1813 года они доминировали. Все, что ей оставалось в тот момент, — это решительно действовать и, помимо советов матери, найти в истории рода Строгоновых пример для подражания. Наведя справки или вспомнив рассказы родственников, графиня Софья Владимировна обнаружила в строгоновской летописи историю баронессы Марии Яковлевны, которая возглавляла семейное хозяйство веком раньше, хотя и не в таких критических условиях. В честь нее графиня и назвала свое детище. 28 августа она написала мужу, уехавшему на войну: «Марьино, это имя, которое я даю тому, что мы до сих пор называли Тосной (курсив мой. — С.К.)».[234]

Этот факт не следует недооценивать. Дав очень простое название, позволившее усадьбе затеряться среди многочисленных российских Марьино, Строгонова таким образом выразила свое желание видеть свое детище простым и русским, при том, что все лучшее из Европы, к примеру из Англии, она не стеснялась заимствовать. Кроме того, в наименовании, в прямом обращении к имени вдовы именитого человека Г.Д. Строгонова, заметно предчувствие вдовьей доли, хотя испить горькую чашу до дна графине пришлось уже после 1813 года, который стал рубежом между счастьем и несчастием.

В феврале 1814 года единственный и ненаглядный Александр, которому едва исполнилось 19 лет, погиб в битве от прямого попадания ядра. Прошло еще три года и в июне 1817 года, на корабле близ Копенгагена, скончался обожаемый до трепета Павел, он не мог простить себе роковой ошибки — взять на войну единственного наследника — и потому стал добычей чахотки, заработанной на шведской войне. Если вспомнить при этом, что смерть графа Александра Сергеевича пришлась на 1811 год, мы придем к выводу, что всего за шесть лет скончались сразу три графа Строгонова.

Такие удары судьбы держать трудно, и совершенно справедливо многие современники считали, что и сама графиня Софья Владимировна вскоре отправится вслед за родственниками «на Елисейские поля», то есть покинет этот свет. Однако она решилась на «подвиг вдовы»: доказать всем, и себе также, способность женщины управлять в одиночку и решить проблемы запутанного хозяйства, доставшиеся ей от мужчин, в частности, выплатить долги свекра. По этой причине и, вероятно, по множеству других причин, и, к счастью для нас, Строгонова решила не сдаваться, а жить.


Глава 2
Марьинский лес, Зеленая мыза и другие усадебные постройки

После смерти мужа графиня Строгонова переменила образ жизни. Прежде весьма общительная и успевающая всем отдать визиты, теперь Софья Владимировна избегала света и предпочитала находиться «в одном семейственном кругу», как она однажды выразилась в письме к своему клеврету. Сохранился читательский дневник графини за 1819–1820-е годы. Кроме выписок из книг, в нем присутствуют и собственные рассуждения на разные темы, они характеризуют широту интересов Строгоновой, у которой была воспитана привычка серьезно читать. Эти темы следующие: «правосудие», «администрация», «образ правления», «характер», «лицемерие», «привычки», «образование» и т. д.

По страницам документа лейтмотивом проходит тема тоски, грусти (lennui), их можно развеять, лишь занявшись делами полезными и приятными, возвышающими душу и совершенствующими разум.[235] Подобные дела Марьино поставляло в избытке, в которое графиня едва ли не буквально сбежала из городского дома Строгоновых, связанного для нее теперь с тяжелыми воспоминаниями. На четверть века усадьба на Тосне стала главным владением рода. Туда, со временем, перенесли значительную часть архива, четверть картин графа Александра Сергеевича, создали особую огромную библиотеку в 10 000 томов. Любопытным знаком «перевода столицы» за город явилось и перемещение туда чугунных столбов с львиными масками, поставленных в 1760-м году вдоль дома на Невском и служивших украшением главной улицы Санкт-Петербурга. Они ограничивали «privacy» Строгоновых — препятствовали доступу в парадный двор загородного имения.

В 1817 году по завещанию графа Павла Александровича его супруга стала владелицей гигантской вотчины Строгоновых, наследницей — старшая дочь Наталья. Ее муж барон Сергей Григорьевич Строгонов (1794–1882), представитель другой ветви рода, четырехюродный брат, получил титул графа. Это был интересный человек, но более важен для этой истории второй зять Софьи, супруг Аглаиды.

Им стал Василий Голицын, сын князя Сергея Ивановича (1767–1831), в малолетстве он остался сиротой и большую часть жизни прожил в Москве. В службу был записан в Измайловский полк, участвовал в Русско-шведской войне 1788–1790 годов. В 1799 году вышел в отставку бригадиром, в 1823-м оказался на гражданской службе, став членом гоф-интендантской конторы.



Исторический план Марьино


Первый литературный опыт С.И. Голицына — сборник переводов из различных французских источников «Бог — мститель за невинно убиенных» (1782 г.) — включает несколько нравоучительных «примеров», их содержание «склонено на русский лад». В 1783 году князь С.И. Голицын опубликовал сделанный им совместно с братом Алексеем перевод французского романа «Новое торжество прекрасного полу, или Подлинные записки девицы Дютернель». Он — автор лирических стихов «Досада» в альманахе «Подснежник» (СПб., 1829).

Сам князь Василий Голицын в 1811–1812 годах посещал школу математических наук М.Н. Муравьева, она — некий московский аналог школы колонновожатых. Ее выпускником был граф А.П. Строгонов. Голицын также участвовал в Отечественной войне, готовив ратников близ Нижнего Новгорода под руководством графа П.А. Толстого (1769?-1844), англофила и реформатора сельского хозяйства России, впоследствии вице-президента Московского общества сельского хозяйства (президент — князь Д.В. Голицын). В 1818 году Василий Сергеевич посетил Англию, восхитившись, как княгиня Наталья Петровна, повседневной жизнью и отдав дань уважения учреждениям. По этой причине он стал «своим» для англоманки тещи и ее матери, а без их одобрения брак с Аглаидой не мог состояться.

Супругам отделали покои в доме на Невском проспекте по проектам Карла Росси. Он предупредительно предложил поместить в Уборной князя акварель «трудов Софьи Владимировны». Теща была художницей, писала не только акварелью, но и маслом, что, разумеется, имеет значение для этой истории. В том же интерьере задумывалось показывать публике изображение «дела при Алле», а в Большой гостиной новоиспеченной княгини — мраморный бюст графа Александра Павловича, его тогда же, по гипсовому оригиналу Л.-М. Гишара исполнил скульптор В.И. Демут-Малиновский.



Спроектированная, но не построенная чугунная беседка К. Росси



Княгиня А.П. Голицына, урожденная графиня Строгонова и вторая дочь Софьи Владимировны была наследницей марьинского нераздельного имения и матерью пятерых сыновей


Зрители впервые увидели его на выставке 1820 года в Императорской Академии художеств. У посетителей возрождались стенания шестилетней давности. «Я взглянул на мрамор и узнал тебя, внук старца почтенного добродетелями, сын достойный отца героя, ранняя, но священная жертва священной брани за отечество», — написал один из посетителей вернисажа в залах Академии для журнала «Сын Отечества».[236] Таким образом, апартаменты имели статус некоего мемориала воинской доблести Строгоновых. Подобным памятником должно было стать и Марьино, где впоследствии оказались оба скульптурных бюста графа Александра Павловича — гипсовый и мраморный. Росси на Тосну не приехал, ограничившись сочинением проекта беседки из чугуна, входившего тогда в моду, правда, ее не построили.

После свадьбы, состоявшейся в феврале 1821 года, князь Василий, вероятно, не без содействия новых родственников стал флигель-адъютантом императора Александра I. Очень скоро он будет сопровождать тело монарха из Крыма и тем самым приобретет ореол человека, посвященного в тайну старца Федора Кузьмича. (До настоящего времени не подтверждена, но и не опровергнута легенда о том, что монарх не умер, а отправился странствовать по стране, поселившись затем в Сибири.)

Поскольку князь B.C. Голицын и граф А.Г. Строгонов принадлежали к числу флигель-адъютантов императора, а графиня Софья Владимировна входила в ближний круг императрицы Елизаветы Алексеевны, полагали, что как Голицыны, так и Строгоновы причастны к тайне, сведения о которой могут содержать архивы Марьино. В одном из усадебных альбомов действительно сохранился «фасад и план дворца таганрогского», исполненные архитектором Павлом Кузнецовым в тот момент, когда там находилось тело императора. Но Голицын, как и Строгонов, молчал, и никакие документы обнаружены не были.



Скульптурный бюст графа А.П. Строгонова из аукционного каталога 1931 г.


Благодарный за включение в богатую и славную семью, а также за оказанные милости, князь Василий Сергеевич не мог отказаться от поста управляющего строгоновской вотчиной. В июне того же 1821 года он получил доверенность от графини Софьи Владимировны на управление делами Санкт-Петербургской конторы. В 1823 году князь, замещая истинную владелицу, ездил с инспекцией в пермские владения Строгоновых. Там он обратился ко всем волостям с предложением избрать по два депутата от каждого мирского общества. Названные народом шестьдесят три человека составили «совет», занимавшийся выяснением нужд подданных Строгоновых и обсуждением необходимых для их удовлетворения мер.

Судя по всему, именно тогда князь Голицын понял необходимость подготовки образованных управляющих. И действительно, после его возвращения 18 марта 1824 года учреждается «Частная горно-заводская школа графини С.В. Строгоновой», директором которой стал ее зять (ниже помещена специальная глава об учебном заведении).

Скупать земли по Тосне Строгоновы начали с конца XVIII века. В 1791 году граф Александр Сергеевич, вероятно, — по случаю, присоединил к владению бабки две пустоши — Сидорово и Киршино. Как видно из перечня дальнейших приобретений, деятельная графиня Софья Владимировна совершила главную покупку — село Андрианово с 6 деревнями, с 82 душами и особо 1 деревню и пустошь с 19 душами, всего 101 душу нераздельно — за 100 тысяч рублей — 5 мая 1811 года.[237] Затем, обложившись английскими книгами, она начала мечтать о пейзажном парке вокруг поместительного и комфортного дома. Капабилити Браун, Джон Лаудон, Хэмфри Рептон — имена английских паркостроителей не только красовались на корешках книг формировавшейся библиотеки, но и призывали графиню творить.



Вид берега Тосны с закладным камнем на акварели Е. Есакова. В отдалении слева — восточный фасад дома, справа — храм и экономический дом


Однако, вероятно, скорая смерть свекра, да и Отечественная война помешали Строгоновой развернуть тогда же полномасштабные работы, к ним приступили только в 1813 году, когда владение еще более приросло. 21 мая приобретена пустошь Кривая Лука, а вскоре основано наконец имение в том смысле, что оно получило имя и архитектурный замысел. В конечном итоге общая площадь владения стала близка к 10 000 десятин, находясь в пропорции примерно 1 к 100 по отношению к пермским землям этой ветви рода Строгоновых, переустройство их, конечно, было главной целью графини Софьи Владимировны. Она понимала Марьино как образцовое имение, преобразование которого позволит изменить и вотчину.

Пришло время, и на высоком берегу Тосны сложили горку из «диких» камней, к ним прикрепили черную (мраморную?) доску, с вырезанными четырьмя цифрами: «1813». Так увековечили год, когда графиня на строительство дома и разбивку сада ассигновала круглую сумму в 25 000 рублей. Подобные платежи случаются в тот момент, когда нет еще абсолютно точного представления о будущем проекте, и нет его сметы.

Далее работа шла сразу по нескольким направлениям под руководством подполковника С.П. Лукина, выражаясь современным языком, «продюсера проекта», он скрупулезно записывал эти первые шаги. Более того, он в своем чудом сохранившемся «дневнике» сопроводил рисунки комментариями, повествующими о ходе его мыслей. Главные из них я приведу немедленно: «1. Каменный дом. Диаметр круга — 14 саженей. Работают 49 человек. 2. Малый дом. Книги поставлены в шкапы. В зале сделан штучный пол. Двери выкрашены белой масляной краской. Флигели, конюшни и сарай одеты досками и выкрашены желтой краской. 3. Колодец. 4. Лазарет. 5. Оранжереи и огород. 6. Сад и вновь посаженная аллея (вдоль реки). 7. Деревня Тарасова. 8. Рюина и дорога от Рюины в лес. 9. Место для бани между новым домом и деревней Андриановой… 12. Пашня. 13. Мост». Позже я «пробегусь» по всем пунктам, а пока прошу запомнить последний, тринадцатый, доставивший наибольшие хлопоты владельцам.

«Лукинский список» весьма напоминает тот, что составил десятилетием ранее другой бывший военный и англоман Алексей Николаевич Оленин, при устройстве усадьбы Приютино, находящейся в тот момент в 17 верстах от восточной окраины Петербурга. Теперь многоэтажные дома располагаются много ближе к постройкам покровителя искусств, сменившего графа A.C. Строгонова на посту президента Академии художеств. «Список Оленина» озаглавлен следующим образом: «Нужные строения для господской усадьбы наподобие кортомы или farm» и включает в себя девять пунктов: «1. дом господской; 2. молошня с погребом; 3. скотной двор и конюшня; 4. рига, ток и гуменник; 5. погреб для земляных груш и овощу; 6. сараи для повозок и анбары; баня; 8. птишная; 9. мельница». Первоначально занесенные в список «дом для работников, служителей и пахарей», а также «ледник общей, овчарня» впоследствии вычеркнуты, вероятно, в тот момент их сочли излишними.[238]

Итак, в обоих случаях экономические соображения имели приоритетное значение, а русская усадьба устраивалась наподобие английской фермы. Правда, возможности были различными, что делало конкуренцию острее, а чувство зависти болезненнее. «Оленинский рай» небольшой — его площадь составляла всего 766 десятин. Кортома — старинное русское слово восточного происхождения — соответствует гораздо более знакомому современному человеку понятию аренда.

Использование такого названия по отношению к своей собственности следует понимать философски, то есть как стремление сделать свое пребывание на земле наиболее полезным, ибо арендатор, должный оплачивать свое владение, стремится достигнуть максимальных результатов. Нет сомнения, что графиня Софья Владимировна, как и Алексей Николаевич, понимала свое пребывание на берегу Тосны как служение.

Итак, тетрадка офицера Лукина показывает направления «ударов» в 1813–1814 годах и их результаты. Каковы они были? Начну с пункта № 8 — «Рюина», ведь с упоминания именно этой беседки я начал книгу. Прежде чем описать ее местоположение, бросим взгляд на всю огромную территорию, которую предстояло «окультурить». Главный дом Строгоновых располагался у северной границы имения, ею служила Тосна. От почтового тракта три луча, едва ли не как в Версале, направлялись на юг. Восточным и западными лучами являлись соответственно сохранившиеся до наших дней Тарасовский и Церковный проспекты.

Самый дальний южный объект — Жаровское озеро, к нему и вел вдоль главного канала на протяжении примерно трех километров Средний проспект. Ближе к восточному лучу в холмистой, возвышающейся над центральной частью имения местности, на равном удалении от деревень Тарасова и Пялья, было решено устроить видовую площадку для обзора усадьбы, даже «усадбищи», состоящей из парка и грандиозного дома, замка, дома-дворца, как назовут его современники.



Е. Есаков представил на своей акварели главный вид (от Искусственной руины) на марьинскую усадьбу после окончания работ И. Ф. Колодина. На первом плане мост через реку Пялья, справа — Зеленая мыза. Здесь, и на других изображениях, художник опережал время: таким дом стал десятилетием позже


В имении существует место, с которого дом выглядит наиболее привлекательно. Эту точку отметили специальным сооружением — искусственной руиной, представлявшей собой «разрушенную» временем псевдобашню «древнего» готического сооружения, замка или монастыря, намеренно сделанную кривой с фрагментами осыпавшейся штукатурки, с полувидимыми окнами, заросшими вьюнком. Павильон, где могло поместиться незначительное число мечтателей и искателей приключений, должен был создавать контраст с «правильностью» классической архитектуры дома, возведенного несколькими годами позже.

«Рюина», как на европейский манер называл сооружение С.П. Лукин, «старила» имение, «рождала воспоминания», веяла тоску, в общем, направляла воображение в данном случае в сторону средневековых, рыцарских легенд, напоминая в то же время о бренности земного существования.

Селиться у «реальных руин» повсеместно стало модным. Хрестоматийный пример — дом Вальтера Скотта, названный Абботсфорд и возведенный в те же годы неподалеку от развалин аббатства Мельроуз в Шотландии. Отсюда название — «брод аббатов», то есть монахов. Не исключено, что ось между домом и руиной в Марьино имела значение для астрономических наблюдений владельцев. Одна из акварелей Ермолая Есакова, изображающая искусственную руину и мост через овраг, показывает фантастической красоты марьинский рассвет, когда солнце подобно золоту заполонило собой все небо.

Замечу здесь, что большой марьинский дом имеет множество точек обзора, создающих весьма различное представление о величине здания. Так, находясь прямо против него на противоположном, чужом, берегу Тосны, здание кажется относительно небольшим двухэтажным строением.

Множество рек, речушек, ручьев и оврагов превратило Марьино в своего рода «музей мостостроения», столь многочисленны и разнообразны были построенные здесь переправы. Неподалеку от Руины располагался один из самых интересных — Чертов мост, переброшенный через овраг. Мы видим его на акварели Ермолая Есакова, и он напоминает нам по своей конструкции тот, что спроектировал Андрей Воронихин на мызе Мандуровой (Строгоновской даче).



Проект Руины


Архитектор оставил только эскиз, не позволяющий судить о деталях конструкции. В одном из марьинских альбомов хранится уникальный чертеж длиной в две сажени, показывающий подобное сооружение. Однако все три изображения моста разнятся между собой, и потому автор Чертова моста остается неизвестным.

Проведенные в имении земляные работы не имели прецедентов в российской усадебной практике. Строгоновы никогда не экономили в вопросах престижа. Если они решались на какое-либо художественное предприятие, то желали иметь самое лучшее — такое, чтобы можно было показать самому взыскательному знатоку из любого конца Европы, законодательницы мод. Работали, судя по всему, пленные французы (для них, в первую очередь, возможно, предназначался упомянутый Лукиным лазарет — № 4 по его списку). В результате заново сформировали и подкрепили оползавшие во время разливов берега реки Пяльи.

Почтовая дорога от московского тракта на запад вдоль Тосны при прежних хозяевах в Тарасовой располагалась много ближе к реке, а далее, пересекая парк, она шла напрямую в Андрианово. Теперь ее перенесли южнее, подальше от берега, для того чтобы спасти от затопления и значительно увеличить площадь основного, английского, парка (его площадь довели до 20 десятин). В месте, где находилась мель, требовался мост, способный выдержать тяжелую императорскую карету. Ведь Строгонова желала видеть монарха у себя в гостях! С тех пор бывший почтовый тракт на участке Тарасова-Андрианово огибает парк, отмечая его западную границу. Ширина дороги в самой Тарасовой, как особо отмечает Лукин, после работ достигла 8 саженей, что, вероятно, отвечало стандартам того времени.



План имения до Строгоновых


Был разработан маршрут въезда в имение, потребовавший устранения прежнего парадного круга, а также сноса некоторого количества тех крестьянских домов, что вместе с пахотной землей располагались между церковью и Поваренным ручьем.

В качестве «компенсации» в Тарасовой построили новые, образцовые, крестьянские дворы, распланированные и построенные по проекту профессионального архитектора (И.Ф. Колодина?) наподобие деревни Глазово близ Павловска. Она появилась на окраине парка императрицы Марии Федоровны в 1797–1799 годах и перестроили ее по проекту Карло Росси в 1815 году.

Глазово представляет собой первый пример использования мотивов русского народного зодчества в архитектуре XIX века. Вначале это было небольшое селение из нескольких дворов с традиционной для русских деревень линейной планировкой по обе стороны вдоль парковой дороги (в настоящий момент Луговая улица поселка Тярлево). Главная улица, устроенная Росси, в плане образует круг правильной геометрической формы диаметром около 230 метров. В центре круга устроен пруд также круглой формы диаметром 15 метров. Название, вероятно, связано с формой плана деревни, он выглядит как широко раскрытый глаз: пруд напоминает зрачок, газон вокруг него — зеленую радужную оболочку, Круговая улица — веки, парковые дороги — ресницы, Славянская (Нововесинская) дорога — бровь.



Колодин. План деревни Тарасова


Усадьбы состояли из замкнутого двора, образованного большим «Г»-образным в плане главным жилым домом-избой с хозяйственными постройками со стороны двора и с малым лицевым флигелем, и огорода. Прототипами для них послужили реальные крестьянские строения в дворцовых деревнях, окружающих Петербург. Бревенчатые дома с двускатными крышами, надворные постройки и ворота, богато оформленные резьбой, вносили черты русского национального колорита в парковый пейзаж.

В 1819 году архитектор О. Монферран, другой ведущий мастер александровской эпохи, создал свой проект избы, в скором времени, в 1823 году, его используют при возведении образцовых деревень (Верхнее Кузьмино, Редкое Кузьмино и Александровка), расположенных между Пулковскими высотами и Царским Селом, а также в увеселительном парке Екатерингоф. Еще одна Александровка, названная так в честь российского императора, чуть позже, в 1826–1827 годах, появилась и в Потсдаме, в данном случае как демонстрация тесных союзнических отношений между Россией и Пруссией.

Ей предшествовало другая «русская деревня» — Никольское, в которой, правда, появился всего один дом, в точности повторявший проект О. Монферрана. Смотрителем этой «избы» стал русский придворный кучер прусского короля, выглядевший в традиционной одежде настоящим живым стаффажем.[239] Подобная характеристика вполне может быть отнесена к крестьянам, нарисованным Е. Есаковым. В настоящий момент можно утверждать, что ранее Монферрана (или одновременно) какому-то петербургскому архитектору поручили устроить подобную «затею» и для графини Софьи Владимировны, чтобы украсить вид Марьино.



О. Монферран. Проект избы



Проект грота


Тарасова, как и ряд других деревень Строгоновой — Усадище, Острецова, Сидорова, Андрианово, Рублево, — издавна выстроились на правом берегу Тосны, река служила северной границей владения и играла роль главной коммуникации, прежде всего, для сплава леса — основного продукта здешних мест. Лишь две деревни Строгоновой, Авати и Новинка, находились на левом берегу Тосны. Усадеб в Тарасовой было немного — всего семь и едва ли их обитатели сидели постоянно в шелковых цветных рубахах, как они представлены на акварели Ермолая Есакова, но с тех пор Тарасова, почти буквально нависающая над западной частью парка из-за прихоти рельефа, стала крестьянским, или русским, «лицом» имения, которое со временем стремилось стать все более национальным.

Ермолай Есаков, конечно, идеализирует быт крестьян и создает жанровую композицию встречи крестьянки и военного (С.П. Лукина), поблизости изображены Софья Владимировна и Наталья Петровна. На рисунке заметен также грот-колодец на склоне, сбегающем к Пялье.

Поэтому Тарасова удостоена Лукиным особого пункта (№ 7). Лицом усадьбы она остается и до настоящего времени, хотя, разумеется, за красоту деревни, превратившейся по причине постройки здесь многоэтажных домов в «полугород» с неизменными хрущевскими пятиэтажками, уже давно никто не отвечает.

Сразу за деревней почтовый тракт брал резко влево, уступая место показательной пашне, и приводил к Большому трехарочному мосту, придававшему въезду в Марьино особую торжественность, слегка напоминая Бленем — английское поместье герцога Мальборо, где главная зрительная ось проходит от колонны к дому через трехарочный мост. Кроме всего прочего, надежная переправа требовались для того, чтобы избежать изоляции усадьбы весной во время бурного разлива реки Пяльи, служившей восточной границей английского парка.



Вид на Марьино от деревни Тарасовой


Характер этой реки коварен. Своим своенравием она близка горным потокам. Исток находится почти у Жаровского озера, расположенного на южной границе владения. Далее она пересекала несколько лесных дач, изрезанных ручьями и речками и наконец впадала в Тосну около Тарасовой.

Каждую весну Пялья разливается, устраивая необыкновенное зрелище и доставляя неприятности окрестным обывателям, неосмотрительно построившим дома слишком близко к реке. Проект моста создавался непросто (несчастливый, тринадцатый, пункт в «списке Лукина»).

Архитекторы провели огромную исследовательскую работу, изучив, в частности, парижские мосты. Любопытно, что в их число попал тот самый мост Людовика XVI, ведущий на остров Сите в Париже и упоминаемый в дневнике княгини Натальи Петровны. Марьинские архитекторы, в частности Христиан Мейер, создали множество вариантов (наиболее экзотический — с китайской беседкой в центре моста). В результате остановились на трехпролетном сооружении, его проект был готов уже к весне 1814 года, и мост, конечно, предполагался каменным. Постройка из «вечного» материала кажется логичным и рассудительным решением. Но все же первоначально мост сделали из дерева с имитацией кладки. И лишь впоследствии средства позволили Строгоновым сделать более прочную переправу.



Один из наиболее оригинальных проектов главного усадебного моста через реку Пялью


За большим мостом следовало повернуть вправо и переехать через мост-плотину из «диких камней» — первый из четырех мостов, переброшенных через Поваренный ручей.

Подобная затея из «неотделанных камней» была в саду дюка (герцога) Девеншира в Чизике близ Лондона, где побывала графиня Софья Владимировна в 1789 году и куда она отправила одного из строгоновских архитекторов — X. Мейера. Он осмотрел еще несколько поместий, в частности Парк-плейс, откуда, возможно, и позаимствовал идею искусственной Руины. Такая «стажировка», кстати, лишний раз свидетельствует о серьезности намерений владельцев. На этом мосту для безопасности пассажиров карет и удобства кучеров было поставлено четыре масляных фонаря.

Уезжали кареты, скорее всего, через иной однопролетный каменный мост, располагавшийся с противоположной западной стороны большого пруда. Самый крупный марьинский водоем располагается напротив дома и зрительно уравновешивает композицию центральной части парка. При всей своей естественности он тщательно спланирован, и при внимательном рассмотрении в нем заметна «геометрия». Следует пояснить читателю, что первоначально марьинский дом задумывался в виде ансамбля отдельно стоящих по кругу корпусов, соединенных между собой колоннадой. Именно поэтому Лукин писал о круге при упоминании в пункте № 1 о доме.



«Мост из диких камней» в Марьино наиболее эффектно выглядит зимой


Затем замысел переменился (об этом будет подробно рассказано в следующей главе), и выкопали пруды. Воды ручья для их заполнения оказалось недостаточно, а помимо Большого пруда в систему Поваренного ручья входило еще два — Малый и Средний, и несколько позже вода в парк поступала каналом из Жаровского озера. Этот водоем, игнорируемый ныне посетителями Марьино из-за своей удаленности от дома и топкости берегов, был, бесспорно, важен для владельцев как место отдаленных романтических прогулок на лошадях. Неслучайно Е. Есаков изобразил озеро при лунном свете.

Несмотря на всю их опасность для строений и весеннюю непредсказуемость, водоемы являются украшением пейзажного парка. И чтобы удержать разлив Пяльи, а также для защиты грота-колодца от затопления, выше его устроили еще одну плотину с водопадом. Родник-источник находился на левой стороне реки и был обложен диким камнем. Сооружение сохранилось, хотя и нуждается в реставрации. Близлежащая некогда лесенка вела к Зеленой мызе, бывшему скотному двору, превращенному Строгоновыми во временное жилище. Именно там находились упомянутые Лукиным сараи для лошадей, коров, овец, а также помещение для скотницы, обшитые досками и покрашенные желтой краской.

Кроме того, обустроили небольшой жилой дом с верандой, где новые владельцы, ясно демонстрировавшие разницу между собой и «обыкновенными помещиками», жили до завершения перестройки Большого каменного дома (впоследствии мыза отдавалась в пользование «приезжающим» и на некоторое время приютила школу земледелия). О бытовании семьи в ту эпоху свидетельствует письмо четырех юных графинь Строгоновых — они хотели обрадовать отца в день ангела (приходился на 18 августа).

Сочиненное 22 июля 1815 года послание гласило: «Четыре раза в неделю <…> священник и Александр Иванович Красовский[240] приходят преподавать нам русский язык, Священную историю и Закон Божий. В двенадцатом часу мы все вместе завтракаем, и после чаю все расходятся по своим комнатам и занимаются каждый своим делом до обеда. В половине четвертого часа звонят к одеванию и в четыре часа ровно звонят во второй раз, и тогда уже садятся за стол». Английская традиция соблюдалась.



Е. Есаков. Романтический вид Жаровского озера


Княгиня Наталья Петровна писала: «Повседневная жизнь в Лондоне совершенно не такая, что в других странах, здесь принимают пищу всего один раз в день, в обед, почему утром всегда имеется хороший завтрак, поскольку садятся за обеденные стол только в 5 часов пополудни <…> Поднявшись из-за стола, едут на ассамблеи, которые начинаются только к 10 часам, и на них обычно не подают ужина, а только чай и прохладительные напитки».[241] «Ассамблеи» в Марьино, вероятно, бывали, но дочери графини Софьи Владимировны пока на них не допускались. Поэтому они пили традиционный English tea раньше.

Вот как они описывали отцу окончание усадебного дня: «После обеда, ежели погода дозволяет, мы катаемся на дрожках или прогуливаемся пешком до чаю, который мы пьем в семь часов, после чая зажигают лампы, и часто мы кончаем день чтением выбираемых матушкой книг, или contes de Fees, которые нас забавляют. Пялья вышла из берегов и водопад, и остров покрыты водой, по ним ездили на лодке (курсив мой. — С.К.)».[242] Лодку, действительно существовавшую в имении, правда, в единственном числе, неоднократно фиксировали марьинские художники, например Ермолай Есаков, который в том же письме назван учителем рисования Ольги. «Посудину», разукрашенную цветными полосами, использовали для катания по «озеру», что образовалось между Большим мостом и водопадом, благодаря устройству плотины.