Электронная библиотека
Форум - Здоровый образ жизни
Саморазвитие, Поиск книг Обсуждение прочитанных книг и статей,
Консультации специалистов:
Рэйки; Космоэнергетика; Биоэнергетика; Йога; Практическая Философия и Психология; Здоровое питание; В гостях у астролога; Осознанное существование; Фэн-Шуй; Вредные привычки Эзотерика




Лен Дейтон
Вторая мировая: ошибки, промахи, потери

На этом пути нас будут сопровождать смерть и горе; лишения станут нашей одеждой; нашим единственным щитом будут верность и мужество.

Уинстон Черчилль, из обращения к палате общин 8 октября 1940 года


ВСТУПЛЕНИЕ

Излюбленной чертой британцев является то, что они считают себя небольшой культурной островной нацией миролюбивых людей, берущихся за оружие только перед лицом внешней угрозы, чья ниспосланная свыше миссия — избавлять мир от зла. Они предпочитают смотреть на себя не как на угнетателей и эксплуататоров народов многочисленных заморских колоний, а как на тех, кто принес этим народам освобождение от средневековья и прогресс. Английские школьные учебники истории приглашают нас присоединиться к королю Генриху V, чтобы разгромить имеющую подавляющее численное превосходство французскую армию при Азенкуре, и сыграть вместе с Дрейком партию в шары перед тем, как подняться на корабли и отправиться сокрушать «Непобедимую Армаду», унижая злокозненного католического короля Испании. Британцы также любят почитать своих героев-неудачников. Уничтожение Легкой Бригады считается доблестной жертвой, а не бессмысленной гибелью храбрых солдат, которыми командовали бездарные военачальники. Презиравший технические новшества капитан Скотт достиг Южного полюса вторым и погиб. Вот такие легендарные подвиги были высечены в коллективном сознании британцев, когда в 1939 году неподготовленная, испытывающая нужду страна вступила в войну и вскоре провозгласила хаотическую эвакуацию из Дюнкерка военным триумфом.

Заблуждения очень часто пускают корни в истории, и от них особенно трудно избавиться, когда они становятся общепризнанными и закрытыми для пересмотра. Однако исторические заблуждения не являются уделом одних британцев. Немцы, русские, японцы и американцы также имеют свои мифы и стараются жить в соответствии с ними, что нередко приводит к трагическим последствиям. Однако Япония и Германия, обладавшие системами образования, равных которым в мире не было, уделявшие большое значение науке и технике, потерпели поражение в войне. Поражение всегда является холодным душем, возвращающим к реальности, а в данном случае оно также сопровождалось холодом и голодом и хорошо одетой, сытой оккупационной армией, служившей ежедневным напоминанием о том, что надо трудиться не покладая рук. Победители же писали воспоминания и купались в теплых розовых лучах самодовольства.

Незавершенные планы военного времени, такие, как Организация Объединенных Наций, границы, не удовлетворяющие никого, и вынужденные союзы, вдруг застыли, когда война завершилась взрывом двух атомных бомб. Постоянная угроза полномасштабного ядерного уничтожения заставила великие державы погрузиться во что-то вроде зимней спячки, называвшееся «холодной войной». Разделение мира на два лагеря оп

Однако далеко не все впали в спячку. Бывшие вожди Германии, Италии и Японии, объявленные военными преступниками, покинули политическую сцену, однако другие преступники пришли к власти в странах, разбросанных по всему миру. Холодная война, которая, как казалось, сдерживала насилие в Европе, на самом деле экспортировала его за пределы западного мира. Существование сталинских лагерей отрицалось теми, кому Ленин и Маркс нужны были в качестве героев. Резня коммунистов в Индонезии вызвала меньшее число газетных публикаций, чем кровавое правление Пол Пота в Камбодже, но все это происходило где-то далеко. Средства массовой информации почти не сопротивлялись искусной выборочной подаче новостей, в чем преуспели высокопоставленные преступники и диктаторы. Зубной протезист и парикмахер стали жизненно необходимой составляющей политического успеха.

В послевоенном мире появились реальные угрозы демократическим западным идеалам, за которые погибло столько людей. Не становится ли Европейское Сообщество — так яростно противящееся открыть средствам массовой информации и широкой публике механизм своей работы и принятия решений — той безликой бюрократической машиной, которую начал строить Гитлер? Неужели Тихоокеанский регион уже стал сферой жизненных интересов Японии? Разве мусульманский мир, сосредоточивший контроль над основной частью мировых запасов нефти, принесшей неиссякаемый источник несказанных богатств, уже не создал нечто такое, чего не было со средних веков, — прочный союз государства и религии?

Давняя британская традиция переоценки собственных сил и возможностей ведет к недооценке других государств. В нашем национальном сознании по-прежнему доминирует расцвет викторианской эпохи, а островное расположение неоднократно позволяло нам избежать последствий роковых ошибок наших вождей. Однако подобное везение не может продолжаться вечно, и, возможно, более реалистичный взгляд на недавнее прошлое укажет дорогу в будущее, отличную от «сведения концов с концами».

Безудержная инфляция в Германии в 1923 году породила хаос, способствовавший процветанию нацизма. Сегодня Соединенные Штаты очень близки к тому, что даже всех средств, полученных от взимания подоходного налога, окажется недостаточно для выплат процентов по государственному долгу. В то время как японцы по достоинству оценили то, что у них в стране одна из самых высоких процентных ставок по частным вкладам, американцы знамениты своим нежеланием хранить деньги в банках. Дальше, в Японии, имеющей население вдвое меньше, чем в США, на 70 000 больше ученых и инженеров, в семь раз больше промышленных роботов, и эта страна тратит в полтора раза больше из расчета на душу населения на исследования и разработки в невоенных областях[1].

Ганс Шмидт, выросший в нацистской Германии, вернувшийся на родину в качестве офицера американской армии и ставший профессором истории университета Виргинии, писал в своих воспоминаниях: «Германия научила меня, что некритический взгляд на национальное прошлое порождает такое же подобострастное восприятие настоящего». Трудно понять, что произошло во время Второй мировой войны, не принимая в расчет убеждений и устремлений вождей противоборствующих сторон, а также почвы, на которой они выросли. Поэтому в каждой части этой книги я буду отдалять начало повествования так, чтобы разобраться с некоторыми заблуждениями, затуманивающими как наше представление о войне, так и наш взгляд на современный мир, который, как нам кажется, всегда нас не понимает.

Одной из веских причин снова взглянуть на Вторую мировую войну является напоминание о том, как плохо действовали главы мировых держав и как самоотверженно их поддерживало стойко переносящее лишения население. Прошло полвека, и настала пора развеять мифы и открыть вдохновенное сияние того времени, когда зло шло по восходящей вверх, добро робело и угасало, а британцы — пылкие, неразумные и бесконечно храбрые — оставались единственной надеждой мира.


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
БИТВА ЗА АТЛАНТИКУ


1. БРИТАНИЯ — ВЛАДЫЧИЦА МОРЕЙ

Ибо хлеб, который ты ешь, и печенье, что ты грызешь,

Конфеты, что ты сосешь, и косточки, которые ты обсасываешь, —

Все это каждый день привозим тебе мы, Большие Пароходы,

И если хотя бы один из нас задержится, ты умрешь с голоду!

Редьярд Киплинг. «Большие Пароходы»

Нет в природе человека стремления бережно хранить память о своих неудачах, искать лишние неприятности и стремиться к бедности. Поэтому создаются мифы для того, чтобы укреплять нашу уверенность во враждебности окружающего мира. Они также скрывают надвигающуюся опасность. Тянувшая время, несмотря на агрессивные действия европейских диктаторов, Великобритания вступила в войну в 1939 году, так и не признав собственное увядание и притворяясь, что одно только существование обширной Британской империи позволит вступить в бой за свободу, не расплачиваясь за это полной катастрофой.

В 1939 году британцы считали себя нацией мореплавателей, а свою страну — великой морской державой, но не всегда одно сопутствует другому. Для того чтобы понять ту трудную роль, которую пришлось сыграть Королевскому флоту в Атлантике во Второй мировой войне, необходимо вернуться в прошлое и отделить действительность от запутанного клубка легенд. Далее в книге похожие краткие исторические экскурсы будут даваться также и в отношении сухопутных войск и военно-воздушных сил как Великобритании, так и остальных главных держав, участвовавших в войне.

После эпохи Возрождения в великие экспедиции к новым землям отправились испанские и португальские моряки, в то время как англичане сосредоточились на защите своих береговых вод, столетиями отделявших их остров от остальной Европы. К середине XVI века Испания и Португалия основали форпосты в Америке, Азии и Африке, их флот плавал по всему земному шару, доставляя войска, колониальных чиновников и товары. Корабли водоизмещением в 2000 тонн строились в Индии из тика и на Кубе из бразильского твердого дерева. Однако когда возникала угроза британским берегам, им навстречу выходили небольшие и слабовооруженные корабли, сделанные из английского дуба и импортированной древесины, управляемые умелыми бесстрашными англичанами, частенько находящимися в неладах с законом. Френсис Дрейк и его моряки, использовав брандеры, а также с помощью штормов и свирепствовавших на испанских кораблях болезней и голода, разгромили «Непобедимую Армаду».

Подобные выдающиеся победы не позволяли в должной мере оценить успехи наших соперников. Пока английские пираты получали из высочайших рук награды за грабеж идущих из Нового света испанских галеонов, голландцы и португальцы сражались в океане за право обладания землями, богатыми золотом и специями.

Голландцы — это нация настоящих мореходов. Они испокон веку господствовали в Северном море, добывая сельдь прямо под боком у Англии, и торговали на Балтике. Голландские торговые корабли развозили товары по всему свету. К началу XVII века, по некоторым оценкам, из 25 000 морских кораблей всех европейских стран по крайней мере 14 000 были голландскими. Английский мореплаватель сэр Уолтер Рейли как-то заметил, что перевозка груза голландским судном водоизмещением 200 тонн обойдется гораздо дешевле, чем английским, «по той причине, что его команда состоит из девяти или десяти человек, в то время как у нас около тридцати моряков».

В 1688 году голландский принц Вильгельм Оранский был приглашен на английский трон. Голландское владычество на морях оказалось подчинено английским адмиралам. К тому времени Англия имела 100 линейных кораблей, Голландия — 66, а Франция — 120. Борьба на море между Англией и Голландией закончилась, и морские силы Франции — основного соперника и потенциального врага Англии — остались в меньшинстве. Французы никогда не были хорошими моряками; Франция — сухопутная держава. Для нее не были жизненно важными заморские колонии и торговля с ними. Впрочем, и для Англии, чья экономика до 80-х годов XVIII века оставалась преимущественно аграрной, экспорт, не превышавший 10 процентов национального дохода, не имел особого значения.

Восхождение голландского короля на английский престол можно считать улыбкой судьбы. Для Англии это был самый подходящий момент. С тех пор Франция в лучшем случае располагала половиной кораблей тогдашнего Королевского военно-морского флота Англии. Вскоре вслед за этим промышленная революция позволила Великобритании делать все, что ей заблагорассудится. Но благосостояние империи зависело от морских сообщений, и флот вынужден был перейти от стратегии нападения на чужие суда к сопровождению и защите собственных торговых кораблей. Роль пастуха далась ему нелегко. По традиции, флот Его Величества уподоблялся волчьей стае: его сильной стороной были внезапные набеги на ничего не ожидающего противника. «Если быть справедливыми, — писал историк военно-морского флота Жак Мордаль, — то, за исключением Трафальгарского сражения, все свои главные победы британский флот одержал, действуя против кораблей, стоящих на якоре». Таковыми являются битвы при Дамме, Слюэ, Хуге, Ниле, Копенгагене, Наварине и Виго-Бей. Так же он действовал против французского флота в 1940 году.

Разгром Наполеона при Ватерлоо привел Королевский военно-морской флот к господству на море. Франция, Голландия и Испания, ослабленные многолетними войнами, вынуждены были согласиться с этим. Великобритания стала первой в истории мировой морской державой. Созданные промышленной революцией машины перерабатывали сырье, доставляемое со всего земного шара, в развозимые по всему миру готовые продукты. Машиностроение и дешевые хлопчатобумажные изделия были главными источниками доходов; за ними следовали кораблестроение, банковское дело, страхование и прочие финансовые услуги, последовавшие за господством Великобритании на море. Британцы предпочитали вкладывать деньги за границу, в то время как промышленная база самой Великобритании старела, страдала от недостатка финансирования и плохого управления, поэтому к середине XIX века британский экспорт все больше и больше начинали теснить соперники. Промышленность приходила в упадок, и к концу столетия самым важным источником доходов Великобритании становится сфера услуг. Потомки неуязвимых стальных чудовищ выродились в банкиров и владельцев страховых фирм.

Цементируя сложившийся в XIX веке Pax Britanica[2], Великобритания отдала Франции и Нидерландам владения в Карибском море, сняла протекционистские тарифы и стала выступать за свободу торговли, даже несмотря на вводимые повсеместно пошлины на британские товары. Королевский военно-морской флот гонялся за пиратами и работорговцами, и основные державы согласились с тем, что Великобритания приняла на себя роль мирового жандарма, особенно в то беспокойное столетие, когда существующим порядкам дома постоянно угрожал революцией недовольный народ.

Британский флот, демонстрировавший свои вымпелы народам империи на пяти континентах, был символом мира и спокойствия. Как прилежные дети зажиточных семей, так и простые рабочие регулярно надевали форму, похожую на форму моряков военно-морского флота. Однако внешность была обманчивой. Королевский военно-морской флот не был готов к сражению с современным врагом.

По мере приближения конца XIX века значение флота снижалось. Рост населения и распространение железных дорог привели к тому, что сухопутные армии стали значить больше, чем военно-морской флот. Новые силы, которые придала другим государствам индустриализация, в основном профинансированная британским капиталом, привели к тому, что эти страны стали все больше и больше проявлять недовольство единолично принятой на себя Великобританией ролью мирового жандарма. В то время как в 1883 году больше половины имевшихся в мире броненосцев входило в состав Британского королевского флота, к 1897 году только два из пяти броненосцев были британскими[3], и такие государства, как Аргентина, Чили, Япония и Соединенные Штаты, уже обладали флотами, бросавшими вызов британскому флоту в прибрежных морях.

Со времен Нельсона затраты на содержание флота возросли настолько, что стали тяжелым бременем для экономики Великобритании. Корабли Нельсона были дешевы в изготовлении и ремонте. Не нуждающиеся в топливе парусники обладали буквально неограниченным радиусом действия, и при пополнении запасов продовольствия из местных источников плавания могли продолжаться многие месяцы и даже годы. Однако появление паровых двигателей, гребных винтов и турбин, а также качественно новая технология артиллерии привели к необходимости наличия разбросанных по всему миру морских баз, обладающих запасами угля и боеприпасов и инструментами и механизмами для экстренного ремонта. Полноценный капитальный ремонт стал уделом специально оборудованных верфей. Более насущной проблемой стала резко растущая стоимость сложных в изготовлении бронированных боевых кораблей. Построенный в 1895 году броненосец «Маджестик» стоил миллион фунтов, построенный в 1910 году линкор «Кинг Джордж» — почти вдвое дороже.

Для Великобритании пришла пора коренным образом пересмотреть свою роль в мире и цели и задачи военно-морского флота. Союз с Японией и понимание того, что вследствие культурных связей с США война с ними немыслима, высвободили корабли с Тихоокеанского театра. Союз с Францией позволил вывести корабли из Средиземного моря, и Королевский военно-морской флот смог сосредоточить практически всю свою мощь у родных берегов, напротив Германии. К тому времени Германия обозначилась как враг номер один, и в пропитанном беспокойством воздухе начали витать слухи о войне.

Германский военно-морской флот

Германия занимала главенствующее положение в Европе. Пруссия, где в 1870 году почти 45 процентов населения было моложе двадцати лет, занимала главенствующее положение в Германии. Отто фон Бисмарк (номинально канцлер, но фактически диктатор), сохраняя дружбу с Россией, одержал для своего монарха быстрые военные победы над Данией и Австро-Венгрией. Затем, к изумлению всего мира, он нанес сокрушительное поражение Франции. Репарации — деньги, которые вынуждена была выплачивать Франция за поражение в войне 1870 года, — сделали Германию богатой; всеобщая воинская обязанность сделала ее армию большой, а несравненные орудия Круппа — могучей. После победы над Францией германский король провозгласил себя императором и, чтобы максимально унизить французов, короновался в Зеркальном зале Версаля. Бисмарк получил все, что хотел. Он стремился к спокойствию и был готов уступить моря Британии.

Но в 1888 году германский трон унаследовал тщеславный и пылкий молодой император. У Вильгельма II Гогенцоллерна были совершенно другие планы. «В стране только один хозяин, и это я». Он выгнал Бисмарка, поссорился с Россией и завел дружбу с Австро-Венгрией, снабжал артиллерией и подстрекал буров, воевавших с британской армией в Южной Африке (позднее эту войну назвали «британским Вьетнамом»), произносил зловещие речи о «мировой политике» и, в атмосфере растущих антибританских настроений, начал строить Кайзеровский флот.

Несмотря на небольшое население собственно Великобритании[4] и упадок ее промышленности, стратегическое использование морей позволило ей создать Британскую империю — самую обширную за всю историю человечества. Однако, хотя под британским флагом проживала существенная часть населения земного шара, Великобритания не обладала ни богатством, ни военной силой, чтобы держать обширные территории, закрашенные на картах красным цветом. Крохотные гарнизоны и горстка чиновников убеждали миллионы местных жителей жить согласно законам, издаваемым живущим далеко за морем монархом. Основной задачей сухопутных сил была защита морских баз, где снабжались продовольствием, углем или мазутом корабли Королевского военно-морского флота. К счастью для Великобритании, многие годы ее военной силе никто не бросал серьезного вызова. Лишь после восстания буров в Южной Африке Британия отчетливо показала, как слабо держит свои колонии.

С другой стороны, Германия снова и снова демонстрировала свою военную мощь, и когда германский флот увидел в 1870 году входившие в Париж торжественным маршем сухопутные войска, у него зачесались руки помериться силами с британцами. Получивший в свое распоряжение практически неограниченные средства контр-адмирал Альфред Тирпиц собрался построить для кайзера такой флот, чтобы можно было бросить вызов Королевскому флоту. В преддверии этого момента офицеры германского флота все чаще и чаще поднимали бокалы за «Der Tag» — час расплаты.

Адмирал Тирпиц утверждал, что не подозревает о том, что его деятельность является подготовкой войны с Великобританией. «Политика — ваша забота, — говорил он министру иностранных дел. — Я строю корабли». Словно в доказательство своей позиции, он отправил своих дочерей в женский колледж в Челтенхэме в Англии.

Великобританию беспокоил растущий германский флот. Еще больше ее тревожил рост внешней торговли Германии, увеличившейся с 365 миллионов фунтов в 1895 году до 610 миллионов в 1904 году, сопровождавшийся увеличением тоннажа германского торгового флота на 234 процента. На самом деле с иностранных рынков сбыта Великобританию вытесняли не столько германские экспортеры, сколько американские, но — не забывшие пробурскую позицию Германии — британцы не любили немцев, в то время как англо-американские отношения как на личном, так и на дипломатическом уровнях оставались великолепными.

В декабре 1904 года новый первый морской лорд Великобритании адмирал Фишер начал разработку нового броненосца, вооруженного только артиллерией большого калибра. Хотя кораблестроители Италии, Америки и Японии предсказывали приход сверхкорабля, однако конструкция этого броненосца содержала столько революционных новшеств, что его название дало имя новому классу боевых кораблей.

Огромный корпус провел на стапелях лишь сто дней, после чего промозглым февральским днем король Эдуард VII спустил «Дредноут» на воду. Король, в парадной форме адмирала флота, которую в подобных случаях надевают британские монархи, ударил о борт бутылку австралийского вина. Бутылка, не разбившись, отскочила от борта, и королю пришлось ударять второй раз. Огромный броненосец под стон и скрип стапелей сполз в воду.

Строительство было завершено в рекордно короткий срок — один год и один день. Использование турбин вместо вертикально движущихся поршней позволило сделать корпус более компактным и, следовательно, лучше защищенным. По свидетельству одного адмирала, в чреве кораблей предыдущих поколений было невыносимо:

«При движении под полными парами броненосца, оснащенного машиной с возвратно-поступательным движением поршней, машинное отделение напоминало настоящее болото, в котором должны водиться бекасы; вода плескалась на полу и стекала отовсюду; офицерам, чтобы не промокнуть насквозь, приходилось носить дождевики. Вода была необходима для охлаждения подшипников. Дальше, грохот стоял просто оглушительный; телефон был совершенно бесполезен, и даже от речевых труб было мало толку… В «Дредноуте», идущем с полной скоростью, определить, что машина работает, а не остановилась, можно было лишь по показаниям приборов. В машинном отделении чисто и сухо, словно корабль стоит на якоре, и не слышно даже тихого шума».

Артиллерийское вооружение тоже изменилось коренным образом. Корабли, вооруженные множеством разнокалиберных орудий небольшого радиуса действия — например, имевший 100 орудий броненосец «Виктория», — не шли ни в какое сравнение с кораблями, способными сделать мощный залп из крупнокалиберных дальнобойных орудий. В полной мере проявилось значение орудий крупного калибра. Когда американцы топили испанские „корабли в Сантьяго и Манильском заливе, когда японцы уничтожали русский флот при Цусиме — крупнокалиберные орудия оказались оружием, решившим исход дела. Дредноуты — так стали называть все броненосцы нового поколения — обладали скоростью, достаточной для того, чтобы навязать противнику бой, а при желании от боя уклониться. Кроме того, дальнобойные орудия значительно снижали опасность торпедной атаки — это грозное оружие, выпускаемое бесстрашными маленькими судами, угрожало будущему могучих дорогостоящих броненосцев.

Появление проекта «Дредноут» ознаменовало собой вызов соперникам Великобритании. Оно свидетельствовало о том, что Британия начала кардинально перестраивать свой флот и борьбу за морское господство смогут вести только те, чья кораблестроительная программа не отстанет ни на шаг. Адмирал Тирпиц буквально за пару недель обнаружил, что его флот из 15 броненосцев полностью устарел. Кайзер откликнулся незамедлительно. Линкор «Нассау», первый германский дредноут, вступил в строй уже в марте 1908 года. На бумаге могло показаться, что германские линкоры уступали дредноутам Королевского флота, — например, «Нассау» был оснащен машинами с возвратно-поступательным движением поршней, на нем были установлены 11-дюймовые орудия, в то время как на «Дредноуте» — 12-дюймовые. Однако орудия «Нассау» имели более высокую начальную скорость снаряда, что позволяло вести огонь по настильной траектории, обеспечивающей большую точность и бронебойность. Отсеки линкора были очень тесные, но корпус был защищен высококачественной броней. Небольшие герметичные «соты»-отсеки делали «Нассау» очень живучим — отличительная особенность большинства германских боевых кораблей.

С появлением новых больших кораблей у берлинских стратегов появилась другая забота. Неотъемлемой частью морской доктрины Германии являлся 98-километровый Кильский канал, позволяющий избежать долгого и опасного пути вокруг Дании и снимающий необходимость наличия самостоятельного Балтийского флота, готового отразить угрозу со стороны России. Однако Кильские шлюзы были построены для кораблей меньшего водоизмещения; корабль размером с «Дредноут» никак нельзя было протащить через канал.

Черчилль — первый лорд адмиралтейства

Когда в 1911 году 36-летний Уинстон Черчилль был назначен первым лордом адмиралтейства (министром, отвечающим за Королевский военно-морской флот), он пришел в ужас, обнаружив свой кабинет в Уайтхолле пустым, и распорядился, чтобы там постоянно находился дежурный офицер. На стене за своим письменным столом Черчилль повесил карту, закрываемую раздвижными дверцами, на которой было указано текущее местонахождение кораблей германского флота. Каждый рабочий день он начинал с изучения этой карты.

Черчилль коренным образом изменил флот. Его главным советником был противоречивый сэр Джон Арбетнот Фишер, предсказавший с поразительной точностью, что война с Германией начнется 21 октября 1914 года (когда должны были завершиться работы по расширению Кильского канала, по которому смогли проходить новейшие германские линкоры). Королевский военно-морской флот отнесся к нововведениям Черчилля холодно. Когда Черчилль захотел создать штаб военно-морских сил, ему ответили, что никому не нужна особая группа офицеров, считающих себя умнее других. Один из историков военно-морского флота так подытожил позицию адмиралов: «Ум — достояние среднего класса и богемы, а машинами пусть занимаются нижние чины».

Черчилль навязал флоту реформы. Он создал Королевскую военно-морскую авиацию. Но что гораздо важнее, он заменил чадящие корабли с машинами, работающими на угле, погрузка которого отнимала массу времени, на суда с двигателями на мазуте — заправка топливом стала осуществляться значительно быстрее, и дальность плавания возросла в среднем на 40 процентов. Поскольку вся промышленность Великобритании держалась на угле и практически не имела дела с нефтью, это потребовало создания нефтяной компании — «Бритиш петролеум» — и строительства нефтехранилищ для хранения импортируемой нефти. Черчилль заказал строительство пяти линкоров: «Куин Элизабет», «Уорспайта», «Бархэма», «Велиэнта» и «Малайи», оснащенных двигателями, работающими на мазуте, и поэтому способных развивать скорость 25 узлов, и впервые в мире вооруженных 15-дюймовыми орудиями. Как правило, сначала изготовлялись опытные образцы таких орудий, которым предстояло пройти испытания, но Черчилль, вместо того чтобы терять целый год или даже больше, распорядился сразу же начать промышленное производство орудий, чтобы корабли вступили в строй как можно раньше.

Нужда в морских союзниках заставила Великобританию заключить соглашение с Францией о том, что в случае нападения на нее Великобритания снаряжает в помощь французским войскам сухопутную армию. Это явилось драматическим переломом в многовековой политике Великобритании держаться в стороне от дел континентальной Европы. Осторожные голоса указывали на то, что, независимо от успехов экспедиционных сил во Франции, Великобритания все равно останется уязвимой перед неприятельским флотом. Небольшое островное государство зависело от поставок продовольствия, морской торговли, а теперь еще и нефти из далеких стран, пришедшей на смену домашнему углю. Огромная Британская империя по-прежнему в значительной степени управлялась бюрократами из Лондона. Побежденная на море, Великобритания окажется отрезанной от империи и, обедневшая и терзаемая голодом, сдастся на милость победителя.

Первая мировая война

До сих пор невозможно точно установить, в какой степени кайзер Вильгельм был настроен начинать в 1914 году войну против Великобритании. Если кто и толкал мир к этой трагедии — ложью, обманом и глупостью, — так это был граф Леопольд «Польди» Берхтольд, австрийский министр иностранных дел. Но германский кайзер твердо поддерживал его и не выказывал нежелания ввязываться в войну.

Памятуя о предостережении Фишера, Королевский военно-морской флот направил свои корабли в Киль на празднование открытия расширенного канала, и как раз в это время пришло известие о покушении в Сараеве. Через несколько недель в Европе полыхала война. Также очень существенно то, что все британские боевые корабли, разбросанные на просторах морей и океанов, получили по беспроволочному телеграфу приказ: «Начать военные действия против Германии».

Германия имела 13 дредноутов (и еще десять находились в стадии постройки); у Великобритании их было 24 (и еще 13, строились из которых пять нового, усовершенствованного класса «Куин Элизабет»). Однако, сравнивая эти цифры, необходимо учитывать протяженность морских сообщений Великобритании и значительно более компактную сферу действия германского флота. Британский адмирал Фишер похвалялся, что Германии никогда не удастся сравниться с Королевским флотом, так как ей потребуется неслыханное количество денег, чтобы расширить Кильский канал и углубить рейды германских портов. Однако германцы пошли на такие жертвы и завершили эту грандиозную работу. С другой стороны, Великобритания отказалась от строительства новых верфей и поэтому не могла построить корабль, корпус которого имел ширину больше 90 футов (30 метров). Сэр Юстас Теннисон-д'Эйнкур (британский директор кораблестроения) позднее был вынужден признать, что корабли с более широким корпусом «при тех же длине и высоте обладали бы лучшими боевыми характеристиками, такими, как бронезащита, вооружение, повышенная живучесть и улучшенная защита подводной части корпуса».

Германцы возводили такие верфи, на которых можно было строить нужные корабли, а не приспосабливали проекты новых кораблей к уже имеющимся верфям. Имеющие более широкий корпус германские корабли были защищены более толстой броней. Далее, решение Германии строить корабли с коротким радиусом действия означало, что таким кораблям требуются меньшие емкости для топлива и меньший экипаж. Германские корабли были оснащены большим количеством водонепроницаемых переборок, и их было очень трудно потопить. Чего, к сожалению, нельзя сказать про корабли Королевского военно-морского флота.

Британские кораблестроители не желали слушать специалистов и экспертов и постоянно отвергали нововведения. В то время как британские компании, занимающиеся производством оптических инструментов, изготовляли особо точные дальномеры (с базой между объективами до 10 метров) для иностранных заказчиков, Королевское адмиралтейство довольствовалось дальномерами с базой 3 метра. Когда специалисты из «Парсонс», компании, основанной изобретателем паровых турбин, предложили перейти на котлы с малыми трубами, так хорошо проявившие себя на германских кораблях, адмиралтейство отвергло их предложение. Трехорудийные башни главного калибра, великолепно зарекомендовавшие себя на русских и итальянских линкорах, на кораблях британского флота появились лишь в 20-е годы.

Германский флот, наоборот, откликался на все новшества. После серьезного пожара на крейсере «Зейдлиц» во время боя у Доггер-банки в 1915 году были срочно разработаны противопожарные двери, чтобы от взрыва снаряда, попавшего в орудийную башню, не детонировал боезапас. На кораблях Королевского флота пороховые заряды в лифте, доставлявшем их из крюйт-камеры в башню, а также находящиеся в камере внизу лифта, оставались незащищенными, а в бою крюйт-камера не закрывалась. Этот недостаток особенно усугублялся тем, что британские корабли были очень уязвимы перед навесным огнем, когда неприятельские снаряды поражали палубу и башни. Как правило, орудийная башня главного калибра имела 9-дюймовую броню по бокам и 3-дюймовую на крыше. Это продолжало оставаться ахиллесовой пятой Королевского флота и во время Второй мировой войны.

Авантюра Черчилля со срочным изготовлением 15-дюймовых орудий оказалась успешной, но германские орудия меньшего калибра обладали преимуществом более высокой начальной скорости снаряда. Британским специалистам было известно, что их бронебойные снаряды не взрываются при столкновении с броней под острым углом, однако к началу Первой мировой войны этот недостаток не был устранен. Лишь восемь кораблей Королевского флота были оснащены системами централизованного управления огнем (в противовес тому, когда каждый артиллерист сам выбирает себе цель), в то время как на германских кораблях такие системы были обязательными. Использование просветленных линз позволило германцам создать более точные дальномеры; германские мины и торпеды были более совершенными и надежными. Королевский военно-морской флот на это оружие не обращал внимания, считая его последней соломинкой слабых флотов. Эта точка зрения была кардинальным образом пересмотрена после того, как новейший дредноут «Одейшес» затонул в самом начале боевых действий, столкнувшись всего с одной германской миной.

По мере того как военное искусство начинало все больше зависеть от новых технологий, становилось все более ощутимым превосходство Германии в химии, металлургии и машиностроении. Германская система образования значительно превосходила британскую. В 1863 году в Англии и Уэльсе в средних школах насчитывалось лишь 11 000 учеников; в Пруссии, имевшей меньшее население, их было 63 000. Кроме того, в Пруссии имелись не только «гимназии», обучавшие гуманитарным наукам, но и «реальные школы», в которых преподавались современные точные науки. Французский ученый и историк Жозеф Эрнст Ренан подвел итог Франко-прусской войны, сказав, что это была победа германского учителя. Высокая образованность как командного, так и рядового состава вкупе с германской склонностью к подробному точному планированию позволили создать мощный военный флот. Используемые им сигнальное оборудование и оборудование для ведения ночного боя превосходили британские, и это превосходство сохранялось до конца войны. Еще в 1914 году Черчилль предостерегал о том, какое опасное заблуждение считать британские корабли лучше германских или даже равными им.

Написанная еще много лет назад американским контр-адмиралом А.Т.Маэном (A.T.Mahan) книга определила то, как должны вестись все войны на море: в сражении больших кораблей определяется, кому принадлежит контроль за морскими коммуникациями. Но Великобритания не желала играть по этим правилам. Изумив многих теоретиков, Королевский флот в 1914 году отказался от генерального сражения и вместо этого занялся блокадой германских портов. Географическое положение Британских островов и огромное количество кораблей убедили адмиралтейство ограничиться созданием барьеров в открытом море посредством минных полей и патрулирования. Германцы ответили менее амбициозной блокадой Великобритании. Германские боевые корабли совершали набеги на морские пути, топя торговые корабли, доставляющие товары на Британские острова.

Подобная стратегия, а также то, что в Германии была создана и усовершенствована торпеда, неизбежно привели к заинтересованности германского флота в подводных лодках. Хотя Германия последней из великих держав приняла на вооружение этот вид кораблей, германцы с интересом следили за работами, которые велись в других странах. Первые изготовленные в Германии подводные лодки предназначались для иностранных покупателей. «Форель», построенная и испытанная в Киле, поступила в Россию и была доставлена по железной дороге во Владивосток.

Германцы отвергли идею использования подводных лодок для береговой обороны и сопровождения флота. Им было нужно наступательное оружие. А это означало необходимость иметь мореходные суда с большим радиусом действия. Так как германцы считали используемые на подводных лодках Королевского флота бензиновые двигатели слишком опасными, на своих первых подводных лодках они устанавливали двигатели, работающие на керосине; но только с появлением дизеля стало возможным практическое использование подводных лодок. Первый промышленный дизель был изготовлен на заводе «М.А.Н». в Аугсбурге в 1897 году, а значительно усовершенствованная версия была опробована в 1913 году в Киле на подводной лодке, изготовленной на верфи «Германиа Уоркс» Круппа. В то время подводные лодки были еще очень примитивными. Во время Первой мировой войны подводные лодки выслеживали добычу, атаковали ее и уходили от преследования в надводном положении, пользуясь тем, что благодаря невысокому силуэту их крайне трудно обнаружить. Под водой они лишь прятались на короткие промежутки времени, но тогда (в мире, лишенном гидролокаторов, эхолотов и радаров) этого было достаточно. Британцы игнорировали опасность подводных лодок для торгового флота, так как по Гаагской конвенции военный корабль не имел права топить идущее без сопровождения торговое судно, предварительно не высадив на него досмотровую группу, которая должна была определить, является ли груз контрабандным.

Однако какую опасность бы ни представляли подводные лодки для торгового флота, последние сомнения в важности оснащенных торпедами подводных судов рассеялись в 1914 году, меньше чем через два месяца после начала войны, когда германская подводная лодка «U-9» под командованием 32-летнего офицера, впервые вышедшего в боевое плавание, поразила торпедой крейсер «Абукир», и он затонул, прежде чем успел спустить на воду спасательные шлюпки. Крейсер «Кресси» спустил шлюпки, чтобы подобрать находящихся в воде людей, но в это время его поразила вторая торпеда. Третья торпеда попала в крейсер «Хог», немедленно затонувший. В одночасье погибло более 1600 моряков. Примерно через три недели эта же весьма примитивная субмарина потопила крейсер Королевских военно-морских сил «Хок».

Развитие беспроволочного телеграфа изменило характер ведения военных действий на море, как и все остальное. Первыми ухватились за это новшество адмиралы, так как радио давало возможность людям, сидящим в уютных кабинетах, управлять находящимися в море кораблями. Специалисты разведслужб поняли, что неприятельский корабль, ведущий радиопереговоры, может быть обнаружен с помощью радиопеленгаторов. Но что гораздо важнее, радиосообщения можно перехватывать и, вскрывая коды, читать.

Перехваченные радиосигналы сыграли важную роль в Ютландском бою 1916 года, когда британский «Большой флот» и германский «Флот открытого моря» столкнулись в единственном сражении современных флотов, происходившем в европейских водах. Отсутствие дверей в крюйт-камере привело к тому, что крейсер «Куин Мери» исчез в огне взрыва. Крейсер «Индефейтигебл» взорвался и затонул, и из всей команды спаслись лишь двое, а крейсер «Лайон» спасло лишь то, что смертельно раненный командир орудийной башни приказал задраить дверь в крюйт-камеру. Потеря Королевским флотом трех линейных и трех броненосных крейсеров обусловлена недостаточной броневой защитой палубы.

Исход Ютландского боя можно было оценивать по-разному, и обе стороны отпраздновали победу всеми возможными наградами и поздравлениями, которые приносит победа высшему командованию. По тоннажу потерянных кораблей и числу погибших Великобритания значительно опередила Германию, но Королевский военно-морской флот был более живучим. Британцы традиционно являются нацией мореплавателей, и плавающие по многу лет британские моряки принимали ужасы морских сражений гораздо спокойнее, чем набранные по обязательной воинской повинности германцы. Британский «Большой флот» отнесся к своим потерям спокойно. Спустя несколько часов после возвращения в Скапа-Флоу и Розит флот доложил, что готов через четыре часа развести пары.

Однако несомненно, что уже в Ютландском бою было очевидно отставание Великобритании в новых технологиях. Когда-то предмет зависти всего мира, британская сталелитейная промышленность спустилась на третье место в мире, пропустив вперед Соединенные Штаты и Германию, и германская сталь была более высокого качества. Любой ознакомившийся с материалами боя вынужден был прийти к выводу, что германские корабли лучше спроектированы и лучше построены, германские орудия более точные, а германские снаряды пробивают британскую броню, в то время как многие снаряды Королевского флота не причиняют противнику никакого вреда.

Большое значение в этом бою сыграло радио. С помощью кодовых книг, захваченных русскими на тонущем германском крейсере, люди, находящиеся в 40-й комнате адмиралтейства, к концу войны читали все три германских шифра. И после окончания войны работа 40-й комнаты держалась в такой строжайшей тайне, что даже официальная история упоминала о ней лишь вскользь.

К концу 1916 года, несмотря на патрулирование самолетов, дирижаблей и тысяч кораблей, германские подводные лодки потопили 1360 судов. Германский подводный флот, нарастив число своих субмарин до 100, лишь четыре из них потерял в результате боевых действий со стороны неприятеля. Адмиралтейство упрямо отказывалось ввести систему конвоев, с помощью вымышленных цифр «доказывая», что конвои приведут к перегрузке портов и причалов. Вероятно, разговоры о конвоях так и остались разговорами, если бы французское правительство не настояло на том, чтобы французские суда, пересекающие пролив Ла-Манш, следовали в сопровождении конвоя. Результат был впечатляющим, но адмиралтейство упорно стояло на своем. Возможно, высшее военно-морское начальство считало сопровождение грязных старых гражданских судов задачей, недостойной доблестных молодых флотских офицеров. Какими бы ни были причины, потребовался ультиматум премьер-министра, чтобы адмиралы переменили свою точку зрения. (Хотя впоследствии они с раздражением заявили, что все равно собирались так поступить.) Когда в мае 1917 года началось движение конвоев, в их состав допускались суда, способные развивать скорость не меньше 7 узлов и не больше 12. Потери сократились больше чем на 90 процентов. Великобритания была близка к тому, чтобы проиграть войну, и прежде чем действенность системы конвоев стала очевидной, нервы первого морского лорда адмирала Джеллико лопнули. 20 июня он заявил на совещании высшего командования, что Великобритания не сможет продолжать войну в 1918 году из-за германских подводных лодок. Как оказалось, он ошибался, и благодаря конвоям кризис миновал.

Германские подводные лодки продолжали топить пассажирские корабли даже после начала мирных переговоров 3 октября 1918 года. На следующий день у берегов Ирландии было потоплено судно «Хирамо Мару», при этом погибли 292 человека из 320, находившихся на борту. Через неделю ирландское почтовое судно «Лейнстер» было торпедировано без предупреждения и вторично торпедировано, пока тонуло: погибли 527 человек. «Варварами они были, варварами и останутся», — заявил британский министр иностранных дел. Президент Вильсон предупредил, что Америка не станет соблюдать перемирие до тех пор, пока Германия будет продолжать подобные «противозаконные и бесчеловечные действия». Парфянские залпы германских подводных лодок не способствовали созданию должного климата для переговоров о долгосрочном мире.

К моменту окончания Первой мировой войны было потоплено всего около 200 субмарин, однако угрозе из-под воды можно было противопоставить только конвои, задействовавшие около 5000 кораблей, сотни миль стальных сетей и миллионы глубинных бомб, мин и снарядов. Однако главный урок войны 1914–1918 годов в Атлантике для тех, кто хотел его усвоить, преподала статистика. За весь период военных действий подводными лодками были потоплены лишь пять кораблей, следующих в сопровождении надводного эскорта и воздушных патрулей, и это при том, что действенного противолодочного оружия, которое могла использовать авиация, еще не существовало.


2. ДНИ ВИНА И РОЗ

Бесстрашный человек,

Отправившийся через неизведанные моря к неведомым землям,

Встречает на своем пути множество чудес:

Чего он только не напишет!

Джон Гей. «Слон и книготорговец»

К моменту окончания Первой мировой войны Великобритания была истощена, финансово обанкротилась и попала в долговую кабалу к США. Империя, бескорыстно участвовавшая в войне, больше не желала, чтобы ею управляли люди, сидящие в Уайтхолле. Британские вожди, как политики, так и военные, показали свою полную неспособность в этой войне, в которой, не вступи в нее США, Германия могла бы одержать победу.

В 1922 году Великобритания формально признала то, что ее могущество пришло в упадок. Еще со времен Нельсона Британия считала, что должна иметь флот, превосходящий по силам объединенные флоты двух любых ее потенциальных противников. Даже в самом конце XIX века Великобритания тратила на нужды военно-морского флота вдвое больше, чем любая другая держава. Конец этому положил Вашингтонский договор 1922 года. Политики пришли к соглашению, что флоты Великобритании, США и Японии должны соотноситься друг к другу как 5:5:3. Великобритания также согласилась принять ограничения на классы своих линейных кораблей и дала обещание не развивать Гонконг как военную базу, а также полностью вывести свои силы из китайского порта Вейхайвея. Выполняя условия договора, Великобритания пустила на слом 657 боевых кораблей, в том числе 26 линкоров и линейных крейсеров. Один из историков Британской империи по этому поводу заметил: «Так закончилось безраздельное господство Великобритании на море, стержень и в какой-то мере смысл существования империи».

После окончания Первой мировой войны спустивший флаг германский флот пришел в базу Скапа-Флоу, расположенную между Оркнейскими островами и побережьем Шотландии, и там побежденные, бросив вызов победителям, затопили корабли. Это дало Германии возможность начать все заново, отбирая лучшие людские ресурсы и самые современные проекты кораблей, в то время как страны-победительницы латали свое старье, чтобы сэкономить деньги.

По условиям Версальского договора Германия могла иметь очень небольшой военный флот, но в июне 1935 года, не спросив совета ни у друзей, ни у врагов, британское правительство подписало англо-германское морское соглашение, позволяющее Гитлеру построить довольно сильный флот, доходящий до 35 процентов от мощи Королевского военно-морского флота, в том числе линкоры, практически неограниченное количество подводных лодок, а также крейсера и авианосцы.

Эта значительная уступка воинственным настроениям Гитлера подтолкнула его к еще большей дерзости и глубоко обидела ближайшего союзника Великобритании Францию. Это соглашение противоречило всей деятельности Великобритании на международной арене и, грубо нарушая договор, по сути дела, его аннулировала. Первый лорд адмиралтейства заявил: «Военно-морское руководство было удовлетворено и поспешило как можно скорее подписать соглашение».

Прекращение соперничества Великобритании и Германии на море должно было высвободить корабли Королевского флота для использования вдали от родных берегов. Возможно, британские политики — и чины адмиралтейства, дававшие им советы, — верили в то, что жест доброй воли по отношению к нацистам обеспечит долговременный мир. Кроме того, в этом соглашении виден расчет на то, что сильная фашистская Германия сможет сдержать большевистскую Россию.

Переименовав «Рейхсмарине» в «Кригсмарине» («флот рейха» в «военный флот»), Германия сразу же начала строительство новых кораблей. Непосредственным следствием соглашения явилась закладка четырех крупнейших линкоров, «Шарнхорста», «Гнейзенау», «Бисмарка» и «Тирпица», впоследствии доставивших много бессонных ночей Королевскому флоту. В следующем году Германия согласилась — в подписанном 3 сентября 1936 года в Лондоне Протоколе о подводной войне — строго придерживаться международного призового права, обеспечивавшего безопасность пассажиров и экипажа торговых судов в военное время.

В 1937 году было подписано дополнение к соглашению 1935 года. Историк немецкого военно-морского флота Эдвард П. фон дер Портен назвал его «попыткой Германии убедить Великобританию в своей искренности». Германия подтвердила, что не будет строить линкоры водоизмещением свыше 35 000 тонн. «Бисмарк» и «Тирпиц», находившиеся в то время в стадии постройки, имели водоизмещение соответственно 41 700 и 42 900 тонн. Это увеличение водоизмещения, объяснял после войны командующий подводный флотом Карл Дениц, было обусловлено «дополнительными мерами защиты». На самом деле оно было вызвано тем, что Гитлер потребовал заменить 11-дюймовые орудия на 15-дюймовые.

В то время как на германских верфях строились столь внушительные корабли, британское кораблестроение оставалось устаревшим и малоэффективным. Как и все отрасли британской промышленности, оно страдало от забастовок и кризисов. Однако в то время как Королевский военно-морской флот, все еще оставаясь значительным, постепенно приходил в упадок, бюрократы Уайтхола, наоборот, здоровели и набирались жира. В 1914 году, когда в строю находилось 62 крупных боевых корабля, в адмиралтействе работало 2000 чиновников. В 1928 году — когда в строю осталось лишь 20 крупных кораблей и общий численный состав военно-морского флота сократился со 146 000 человек до 100 000 — в адмиралтействе было уже 3569 сотрудников. Хотя по Вашингтонскому морскому договору Великобритания не могла наращивать свои военно-морские силы, к 1935 году на довольствии в адмиралтействе состояло не меньше 8118 служащих[5].

Германия закончила Первую мировую войну, не имея ни флота, ни кораблестроительной промышленности, однако создание больших военно-морского и торгового флотов было намечено задолго до прихода Гитлера к власти. Летом 1929 года эти планы принесли первые плоды, когда германский океанский лайнер «Бремен» отобрал Голубую ленту Атлантики у престарелого британского лайнера «Мавритания». На следующий год однотипная с «Бременом» «Европа» улучшила рекорд. Оба германских лайнера имели водоизмещение около 50 000 тонн и развивали скорость до 27 узлов. Эти достижения германских верфей шумно освещались в нацистской прессе. Германия заявила о своих претензиях на трансатлантические магистрали и желании закрепиться на них.

Оснащаясь к войне

3 сентября 1939 года, в воскресенье, Великобритания объявила войну Германии. Хотя между Великобританией и ее доминионами не существовало никаких военных договоров, Австралия и Новая Зеландия также немедленно объявили войну. Канада объявила войну Германии после Великобритании (однако опередила ее, объявляя войну Японии). Южная Африка последовала их примеру после долгих парламентских дебатов, а вице-король принял такое же решение за всю Индию, ни с кем не посоветовавшись. По сути дела, вся Британская империя и Британское содружество наций, от острова Вознесения до Фолклендских островов, присоединились к своей матери. Недавно получившая независимость Ирландия оставалась нейтральной, и в течение всей войны ее посол в Берлине представлял короля Георга.

За все время военных действий в этих расположенных далеко за морем странах было поставлено под ружье 5 миллионов человек, а Индия выставила крупнейшую за всю историю человечества армию[6]. Но боевых кораблей не хватало. Флот по-прежнему считался основным фактором, объединяющим страны империи и защищающим морские коммуникации. Поэтому для Королевского военно-морского флота война с первого часа боевых действий приняла характер глобальной.

Великобритания вступила в войну с флотом, укомплектованным хорошо обученным, полностью профессиональным личным составом, но в образованности офицеры и матросы значительно уступали морякам других промышленно развитых стран. Большинство из 109 000 матросов пришло на флот шестнадцатилетними мальчишками, а большинство из 10 000 офицеров начало службу кадетами в тринадцать лет. Флот свято чтил старинные традиции. Рядовой состав носил нелепую древнюю форму, которую нельзя было надеть без посторонней помощи. Ежедневно всем морякам полагалась чарка рома, а телесные наказания сохранялись еще долго после того, как были отменены во всех других родах войск.

Когда призванные по мобилизации гражданские люди впервые попали на флот, они взирали на это косное, застрявшее в прошлом общество с благоговейным почтением. Они вошли в него и коренным образом изменили. Вскоре профессиональные моряки с характерными знаками отличия совершенно затерялись среди мобилизованного рядового состава и офицеров резерва с «голубыми кольцами» на обшлагах. К середине 1944 года флот военного времени насчитывал 863 500 человек, из них 73 500 женщин. Моряки, сражавшиеся и победившие в битве за Атлантику, были по большей части гражданскими людьми.

Начало войны адмиралтейство восприняло спокойно и уверенно. Имея пятнадцать линкоров, из которых тринадцать были построены до 1918 года (а из них десять были спроектированы до 1914 года), и шесть авианосцев, из которых один лишь «Арк-Ройял» не был переделан из корпуса других кораблей, адмиралтейство точно знало, какую войну ему предстоит вести. К несчастью, германский военно-морской штаб (Seekriegsleitung) действовал по другим правилам.

Менее скупое британское правительство или обладающий более реалистичным взглядом Королевский флот не исключали бы того, что Германия нарушит соглашения, однако годы между войнами отличались особенным сомозаблуждением, адмиралы были не готовы учиться. Королевский флот с пренебрежением относился к угрозе с воздуха. Многочисленные британские зенитные орудия «пух-пух» были совершенно неэффективными, и только когда война стала неизбежной, было спешно развернуто производство шведских «Бофорсов» и швейцарских «Эрликонов».

На боевой потенциал подводных лодок чины адмиралтейства смотрели с закрытыми глазами. Офицеры Королевского флота с презрительным высокомерием относились к службе на субмаринах, считая ее уделом недоучек. Подводные лодки, участвовавшие в маневрах, неизбежно получали приказ с наступлением темноты покидать зону учений. Каждому осмелившемуся заикнуться о том, что в будущей войне неприятельские подводные лодки будут действовать и ночью, разъяснялось, что с ними справится волшебный прибор «асдик».

«Асдик» (грубый прообраз гидролокатора) впервые появился в конце Первой мировой войны, но так и не применялся в боевых условиях. Установленный под днищем корабля, этот прибор для обнаружения подводных лодок излучал звуковые волны и изучал их отражения. Демонстрируемый исключительно в хорошую погоду обученным персоналом, «асдик» позволил адмиралтейству самоуверенно заявить, что субмарины — оружие прошлого. В 1937 году военно-морской штаб заявил, что «подводные лодки больше никогда не создадут для нас тех проблем, с которыми мы столкнулись в 1917 году». Но даже если адмиралтейство оценивало «асдик» объективно, все равно им было оснащено лишь 220 боевых кораблей, в то время как британский торговый флот насчитывал свыше 3000 океанских кораблей и более тысячи крупных каботажных судов.

Дальность действия «асдика» не превышала одной мили. Он не был способен проникать сквозь слои воды, имеющие другую температуру или другую соленость, что в открытом море весьма распространенное явление. «Асдик» не мог использовать корабль, идущий со скоростью больше 20 узлов, также он был совершенно бесполезен при сильном волнении. Всеми этими недостатками мог воспользоваться опытный командир-подводник; к тому же не следует забывать, что к концу Первой мировой войны самой излюбленной тактикой подводных лодок стала атака в надводном положении.

Адмиралы всего мира предпочитают большие корабли. В Перл-Харборе американцы выстроили свои линкоры по линейке; германские адмиралы даже в самый разгар войны неустанно твердили, что линкоры являются главным морским оружием, и пробивали строительство все новых и новых мастодонтов. Итак, британский флот, как и флот Соединенных Штатов, начал войну, имея предостаточно дорогих линкоров, в которых почти не было необходимости, и испытывая острую нехватку небольших эскортных судов.

Канада хотела внести свой вклад в победу без того, чтобы ее солдаты под командованием британских генералов гибли на каком-то «западном фронте». Она решила сосредоточиться на кораблях, которые можно полностью держать под своим контролем. Канадский флот начал осуществлять кораблестроительную программу, посвященную исключительно конвойным судам — корветам и фрегатам, предназначенным для защиты атлантических коммуникаций. Корветы получились тихоходными, но мореходными, хотя в хорошую волну качка становилась серьезной проверкой вестибулярного аппарата членов команды. Так или иначе, к маю 1942 года Канада имела 300 кораблей — поразительное достижение.

Германские подводные лодки

Со времени Первой мировой войны конструкции подводных лодок претерпели лишь поверхностные изменения, заключающиеся в основном в возросшей прочности корпуса. Это позволяло им погружаться на большие глубины, что спасло множество субмарин, атакованных неприятелем. (В основном из-за ведомственных разногласий Великобритания заметно отстала в строительстве глубоководных субмарин.) Хотя теперь более эффективные электрические батареи позволяли подводным лодкам дольше оставаться под водой, они по-прежнему предпочитали большую часть времени проводить в надводном положении, погружаясь только для того, чтобы избежать ударов с воздуха или укрыться от шторма.

Корпус субмарины того периода состоял из способного выдерживать большие нагрузки цилиндрического корпуса, похожего на канализационную трубу. К этой трубе приваривались нос и корма, и все судно одевалось во внешнюю оболочку, придававшую ему некоторые «мореходные» качества, хотя никакая подводная лодка не могла сравниться в маневренности с надводным кораблем. К этому сооружению добавлялись настланная палуба и боевая рубка — которую немцы называли «центром атаки». Прямо под боевой рубкой находился «капитанский мостик», откуда капитан управлял перископом. Рубка была утеплена изнутри, чтобы хоть как-то защитить от непогоды находящихся в ней, и имела обтекаемую форму для улучшения скоростных характеристик субмарины при движении под водой. Отсек с электрическим двигателем и дизелем с турбо-наддувом мощностью около 3000 лошадиных сил размещался как можно дальше в кормовой части из соображений устойчивости, а также для сокращения времени погружения. Большая часть корпуса субмарины находилась под водой, и посетители удивлялись, насколько же она большая по сравнению с тем, что видно на поверхности. Например, крейсерская подводная лодка типа IXC имела водоизмещение 1178 тонн в подводном положении и 1051 тонну в надводном.

Во время битвы за Атлантику Германия использовала два основных типа подводных лодок: большие крейсерские типа IX и поменьше типа VII — самого распространенного во Второй мировой войне[7]. Субмарина типа VII имела в среднем водоизмещение 626 тонн, ее команда состояла из четырех офицеров и сорока четырех матросов, и она имела около четырнадцати 21-дюймовых торпед. Четыре торпедных аппарата размещались в носовой части и один в кормовой. Все торпедные аппараты постоянно находились в заряженном состоянии, и после выпуска торпеды следовала долгая мучительная процедура перезарядки. В надводном положении дизель позволял лодке пройти 7900 морских миль со скоростью 10 узлов. При увеличении скорости до 12 узлов дальность плавания сокращалась до 6500 миль. В экстренных случаях дизель на короткое время позволял субмарине развить скорость до 17 узлов.

Укомплектованная опытным экипажем лодка типа VII погружалась за 30 секунд. В подводном положении лодка пользовалась электрическим двигателем. Перезаряжаемые аккумуляторы позволяли лодке пройти около 80 миль со скоростью 4 узла. Максимальная скорость под водой составляла около 7,5 узла (в зависимости от орудийной установки, сильно затруднявшей движение сквозь толщу воды). В большинстве справочников приводятся значительно большие цифры, полученные при заводских испытаниях.

Основным предназначением подводной лодки было выпускать торпеды. Эти огромные семиметровые сигары представляли собой устройства не менее сложные, чем сами субмарины, и в чем-то в точности напоминали их. Торпеды требовали крайне бережного обращения. Каждая торпеда поступала на флот с индивидуальным сертификатом, подтверждающим, что ее тонкий механизм был проверен на полигоне. Торпеды перевозились в специальном железнодорожном вагоне, снижающем вероятность встряски или удара. Затем эти «угри» по одному загружались в подводную лодку, обычно подходящую для этой цели к массивному бетонному причалу. И после этого каждая торпеда до возвращения из похода через каждые несколько дней будет подвешиваться на специальных талях, чтобы специалисты смогли проверить заряд аккумуляторов, состояние смазки, исправность детонаторов, гребных винтов, гироскопа, рулей и системы наведения.

Для того чтобы осуществить торпедную атаку, требовалось определить направление на цель и скорость ее движения. Обыкновенно субмарина находилась в надводном положении, и капитан использовал установленную на стальном лафете оптическую систему наведения (UZO, U-Boot-Zieloptik). Это большое стереоскопическое устройство изготовлялось с использованием высококачественной оптики и давало большое разрешение даже в сумерках, что позволяло определить направление на цель, ее курс и скорость. Затем эти данные передавались в специальный вычислитель (Vorhaltrechner). Этот вычислитель передавал данные о цели в торпедный аппарат, Schuss- Empfanger, и непосредственно в торпеду, продолжая непрерывно корректировать их в зависимости от перемещения подводной лодки. Эти устройства обеспечивали то, что в момент пуска торпеды подводной лодке было необязательно двигаться в сторону цели. Система наведения торпеды, работающая на основе гироскопа, вносила необходимые коррективы после выхода торпеды из трубы. Таким образом, можно было выпускать торпеды «веером», каждую чуть с другим курсом, не меняя положения субмарины. Эти устройства вызывали зависть британских подводников, вынужденных наводить свои торпеды на цель, направляя на нее корпус лодки.

Использующая электрические торпеды G7 — не оставляющие следа на воде — подводная лодка при залпе не выдавала свое положение. Небольшие суда обычно топились с помощью палубной артиллерии — обычно 88-миллиметрового орудия. Для того чтобы вести из него огонь и не упасть за борт даже в слабое волнение, требовалась акробатическая ловкость. Попасть из него можно было только в большую цель. В начале войны лодки были оснащены также одним 20 — миллиметровым зенитным орудием, но в ходе боевых действий выяснилась низкая эффективность этих орудий в борьбе против появившихся более совершенных самолетов.

Условия жизни на подводной лодке были очень тяжелые. Внутренний корпус субмарины имел размер и форму пассажирского вагона, но этот «вагон» был забит всевозможным оборудованием, и человеку в нем место нашлось с трудом. Возможности уединиться не было никакой. Даже капитан имел лишь отгороженный занавеской стол, мимо которого протискивались к боевым постам члены экипажа. Вот как описывал это официальный корреспондент германской военной газеты:

«Моя койка находилась в каюте младших офицеров, самом неудобном месте на лодке: через него постоянно протискивается народ. Другой дороги на камбуз, к дизелю или электромотору нет. При каждой смене вахты механики протискиваются из расположенного на корме машинного отделения, а навстречу им со стороны капитанского мостика идет очередная смена: то есть по шесть человек каждый раз. Так же приходится пробираться мимо дежурным по камбузу с полными кастрюлями. На самом деле эта каюта — не более чем узкий коридор с четырьмя койками у правой стены и четырьмя у левой. В середине прохода привинчен к полу стол со складывающейся крышкой. Пространство по обе стороны от него такое узкое, что во время приема пищи матросам приходится сидеть на нижних койках нагнув голову. Ни о каких стульях и думать нечего — слишком тесно. Но больше всего суматохи бывает тогда, когда кому-то нужно пройти из машинного отделения в рубку или, наоборот, во время приема пищи».

Никаких умывальников не было, имелась лишь одна уборная, которой нельзя было пользоваться, когда лодка находилась под водой. Если субмарину атаковал неприятель, бывало, уборная оставалась закрытой больше суток. Никто на борту не брился, и большинство моряков за весь поход не меняло ни одного предмета одежды. К запаху человеческого пота примешивались запахи машинного масла и солярки. Но над всем господствовал запах плесени, ибо во влажном воздухе отсыревало все, от хлеба до судового журнала. Экипаж — в основном молодые парни, ибо только такие могли выдержать подобные условия и постоянный стресс, обильно поливали себя одеколоном, чтобы забить один запах другим.

«Командир сидит на стульчике у перископа в тесном пространстве между колонной перископа и стенами рубки, прижавшись лицом к резиновой маске у окуляра, широко разведя ноги, чтобы обхватить ими колонну. Его ноги находятся на педалях, позволяющих ему бесшумно вращать огромную колонну перископа вместе со своим стульчиком на 360 градусов; его правая рука не отрывается от рычага, управляющего подъемом и опусканием перископа. Тихо жужжит двигатель перископа. Капитан чуть опускает его, стараясь держать объектив над самой поверхностью воды.

Начальник стоит неподвижно позади двух вахтенных, управляющих горизонтальными рулями. Он не отрывает взгляда от указателя крена и его медленно поднимающегося и опускающегося столбика воды. Каждое изменение состояния столбика означает, что с лодкой происходит то же самое.

Никто не говорит ни слова. Жужжание двигателя перископа доносится словно через звукоизолирующую перегородку; двигатель включается, выключается, снова включается, и жужжание возобновляется. Командир поднимает перископ на какую-то долю секунды и тотчас же снова опускает его под воду. Неприятельский эсминец должен быть где-то совсем рядом».

Большую часть времени подводная лодка проводила в надводном положении. В Атлантике это означало непрерывную бортовую и килевую качки. Находящейся на поверхности лодке требовались наблюдатели, замерзавшие и промокавшие до нитки. В северных широтах ледяные волны захлестывали мостик с такой силой, что наблюдатели привязывали себя кожаными ремнями к специальным скобам. В наставлениях требование привязываться обычно сопровождалось списком подводников, смытых волной. Вахтенные надевали поверх бушлатов одежду из кожи или резины и обматывали шею полотенцем и все равно при малейшем волнении промокали до нитки. Практически каждый подводник жаловался на ревматические боли. На лодке команде разрешалось носить любую одежду. Особенно популярными были «счастливые» свитера, связанные любимыми, и британские армейские куртки цвета хаки, поступившие с захваченных во Франции складов. Некоторые капитаны в моменты большой радости или особенно тяжелых испытаний раздавали команде шнапс, на борту других лодок царил сухой закон.

«Сменившаяся вахта, неуклюже ступая по трапу, спустилась вниз. Моряки промокли насквозь. Штурман поднял воротник и опустил поля зюйдвестки на лицо. Все лица красные от беспрерывно хлещущих потоков воды. Моряки молча вешают бинокли на крючки и начинают раздеваться, устало стаскивая с себя промокшие бушлаты и резиновые куртки, а новая смена так же молча начинает одеваться, помогая друг другу натягивать резиновые штаны. Самый молодой из сменившейся вахты забирает в охапку кипу мокрых брезентовых штанов, курток и зюйдвесток и уносит ее на корму. Пространство между двумя электрическими двигателями и по бокам кормового торпедного аппарата — лучшее место для сушки. Спустившиеся сверху люди выпивают залпом по кружке горячего кофе, тщательно протирают стекла биноклей и убирают их».

Когда в мае 1941 года молодой британский офицер во главе отряда захвата высадился на борт захваченной в море германской подводной лодки, он был больше всего поражен лакированным деревом на камбузе и многочисленными ящичками, запирающимися на ключ. Ему запомнилась царящая повсюду чистота. Во время обыска он обнаружил и другие свидетельства высокого уровня жизни германских подводников: среди личных вещей было несколько фотоаппаратов и даже одна кинокамера. По его утверждению, секстанты были гораздо лучшего качества, чем те, что использовались британским адмиралтейством, а таких хороших биноклей ему никогда не доводилось видеть. Один из биноклей он оставил себе.

В тактику военных действий на море, так же как действий на суше и в воздухе, существенные изменения внесло радио. Улучшенные радиоприемники с большой дальностью действия позволили передавать подводным лодкам приказы искать врага в отдаленных квадратах или совместно действовать против одной цели. Главным специалистом подводного флота фашистской Германии был адмирал Карл Дениц. Все его мысли были сосредоточены на войне против Великобритании. Задолго до начала боевых действий он пришел к выводу, что грядущая подводная война будет всепогодной и (так как «асдик» не был способен обнаруживать небольшие надводные цели) основной упор надо делать на ночные атаки находящихся в надводном положении субмарин. Эту точку зрения Дениц изложил в опубликованной перед войной книге. Как выяснилось, эта тактика оказалась самой действенной.

Королевский флот тешил себя надеждой, что с неприятельскими подводными лодками прекрасно справятся «поисковые отряды» боевых кораблей. Это убеждение как нельзя лучше подходило к тому образу флота, которое сложилось о себе у него самого. Однако еще во время Первой мировой войны эта тактика была опробована и показала свою полную несостоятельность. Опыт показал, что на бескрайних просторах океана подводная лодка может затеряться без труда. Именно такой поисковый отряд — авианосец в сопровождении эсминцев — был атакован ночью подлодкой «U-29» всего через две недели после объявления войны. Авианосец «Корейджес» был потоплен с большими человеческими жертвами.

То, как безответственно был поставлен под угрозу «Корейджес», является доказательством уверенности адмиралтейства в том, что «асдик» и глубинные бомбы обеспечивают надежную защиту от подводных лодок. Однако постепенно отношение к «поисковым отрядам», отнимающим корабли, так необходимые для сопровождения конвоев, стало меняться. Лучший способ уничтожать подводные лодки — это охрана торговых судов. Тогда субмарины сами придут к тебе.


3. ОБМЕН СЕКРЕТАМИ

Мы ни за что не прекратим наши исследования. И в конце концов придем туда, откуда вышли, и впервые по-настоящему увидим это место.

Т. С. Элиот. «Маленькие несуразности»

После войны Черчилль признался, что успехи германских подводных лодок были единственным, что пугало его, и существует широко распространенное мнение, что Гитлер начал войну, прекрасно понимая потенциал субмарин. Однако в действительности германский флот был совершенно не готов к войне. К началу военных действий у Германии было 56 подводных лодок[8], из них несколько типа II, имеющих небольшой радиус действия и редко использовавшихся за пределами Северного моря. Кораблестроительная программа обеспечивала флот двумя или тремя подводными лодками в месяц (иногда лишь одной), и на строительство и испытание каждой субмарины требовалось около года. После войны адмирал Дениц сказал: «Реалистичная политика требовала, чтобы Германия имела тысячу подводных лодок еще к началу войны». Можно только согласиться с ним, с дрожью думая о том, что было бы с Великобританией в этом случае.

Один из крупнейших историков военно-морского флота С. Э. Морисон сказал, что Гитлер думал только о сухопутной войне и, как и Наполеон, верил в то, что обладание «сердцем» Европы позволит поставить Англию на колени. Уинстон Черчилль, как и президент Рузвельт, понимал, что выживание Великобритании зависит от морских коммуникаций, ибо без морских поставок нельзя продолжать военные действия.

Дениц и Редер: германские флотоводцы

Среди высшего военного командования Германии был лишь один моряк, 63-летний гросс-адмирал Эрих Редер, главнокомандующий военно-морским флотом. Это был нелюдимый человек консервативных взглядов, что подтверждают его фотографии в парадном длиннополом сюртуке со стоячим воротником и при шпаге. Хотя Редер был честным исполнительным моряком кайзеровского флота, в своей речи в 1939 году он объявил о полной поддержке «беспощадной и беспрестанной войны против большевизма и международного еврейского заговора, деятельность которого по разрушению нашей нации мы ощутили сполна». На Нюрнбергском процессе Редер был признан виновным в отдании приказов убивать пленных. Его воспоминания, опубликованные спустя десятилетие после окончания войны, свидетельствуют о его вере в Гитлера.

Командовавший подводным флотом Карл Дениц был совершенно другим человеком. Сын инженера завода «Цейсс» в Берлине, он никогда не учился в академии. Командир подводной лодки во время Первой мировой войны, Дениц спасся с потопленной субмарины и попал в плен. Некоторое время он был командиром крейсера, однако его в основном интересовали подлодки. Восстановление подводного флота Германии открыло перед ним новые возможности. Дениц был ярым нацистом, и его речи всегда изобиловали славословиями в адрес Гитлера: «Господь послал нам такого вождя, как фюрер». Гостеприимный и жизнерадостный, он любил общаться со своими подчиненными, называвшими его «львом». Бывавшие на званых обедах и ужинах, устраивавшихся Деницем, вспоминали, что на них царила атмосфера «непринужденности и товарищества». К началу войны Деницу исполнилось 47 лет. Морисон (автор официальной истории американского военно-морского флота) назвал его «одним из самых способных, бесстрашных и разносторонних флотоводцев всех участвовавших в войне стран». Впоследствии в январе 1943 года Дениц сменил Редера в должности главнокомандующего военно-морскими силами Германии, и именно его Гитлер в самые последние дни войны избрал своим преемником в качестве фюрера рушащегося Третьего рейха.

Существует широко распространенное заблуждение по поводу роли Деница в войне на море. Подводный флот не подчинялся ему; им управлял Военно-морской штаб, бывший одновременно штабом и органом управления. В мае 1940 года Де-ниц даже не входил в тридцатку самых высокопоставленных военно-морских офицеров. С ним даже не консультировались по таким вопросам, как обучение экипажа, разработка планов подводных лодок, сроки строительства, и по техническим вопросам, например вооружению — минам и торпедам. На это сделал особый упор его начальник адмирал Редер в меморандуме, датированном ноябрем 1940 года: «Главнокомандующий подводным флотом должен посвящать свое время проведению морских сражений и не отвлекаться на технические проблемы». Очень показательным для понятия неуклюжей бюрократической машины режима диктатуры является то обстоятельство, что в случае нехватки торпед Дениц отправлялся к Редеру и просил его убедить Гитлера увеличить производство.

В первые недели войны флоты противоборствующих сторон выявляли слабые места противника, а также свои собственные. Разочарованное существенными ограничениями возможностей «асдика», командование Королевского флота затем обнаружило, что некоторые недостатки прибора можно преодолеть, если с ним будет обращаться опытный оператор. Германский флот, как и флоты других государств, приходил к выводу, что в суровых боевых условиях торпеда становится капризным механизмом.

Обыкновенно каждая торпеда оснащается двумя взрывателями, один из которых может быть быстро взведен непосредственно перед пуском. Более грубый ударный взрыватель мог привести к тому, что торпеда пробила бы дыру в обшивке корабля, но на пробоину можно было поставить заплату и спасти корабль. Магнитный взрыватель приводился в действие магнитным полем корпуса корабля, поэтому торпеда могла взорваться внутри корпуса, и корабль переломился бы пополам. Германские магнитные взрыватели доставляли столько хлопот подводникам, что те перешли на ударные, также оказавшиеся ненадежными. Боек спускового механизма был слишком коротким: торпеда ударялась о борт и отскакивала от него, так и не касаясь его бойком. Наводящие устройства торпед, использовавшихся на подводных лодках, также оказались несовершенными. Постоянные изменения давления внутри подводных лодок приводили к выходу из строя устройств контроля за глубиной.

Хотя официально многие неудачи объяснялись тем, что на магнитные взрыватели оказывало воздействие локальное изменение магнитного поля Земли, вызванное находящимися под морским дном залежами железной руды или вулканических пород, мне кажется самым вероятным то, что процедура размагничивания, распространенная на британском флоте и призванная защищать корабли от магнитных мин, защищала их и от магнитных торпед. Так или иначе, проблемы с магнитными взрывателями продолжались в течение всего периода боевых действий, и окончательный диагноз им был вынесен только после завершения войны[9].

Понятно, что Дениц обратился с жалобой в Торпедный департамент, вспомнив, что сам сталкивался с теми же проблемами в 1914 году, но тогда Торпедная инспекция знала, как работают эти примитивные механизмы! Специалисты по торпедам — в первую военную зиму все испытательные полигоны замерзли — на критику в основном отвечали тем, что во всем обвиняли подводников. Послевоенные исследования позволяют оценить среднюю вероятность сбоя торпеды в 30 процентов. В одном боевом походе у субмарины «U-32» в половине случаев происходил отказ торпед. Расследование показало, что взрыватели ударного типа перед войной испытывались лишь дважды, и оба раза с отрицательными результатами. Стало ясно, что о проблемах с торпедами было известно еще с декабря 1936 года, но по докладным запискам никто не принимал никаких мер. С началом военных действий и дальше не обращать внимания на эти проблемы стало невозможно, и Редер потребовал действий. Один из контр-адмиралов был предан военному трибуналу, признавшему его виновным, одного вице-адмирала сняли с должности. Этот скандал потряс весь флот и значительно повлиял на боевой дух подводников, а также обнажил царившую в Третьем рейхе бюрократическую неразбериху, в которой преданность нацизму ставилась выше профессионализма.

Неограниченная подводная война

Статья 22 Лондонского морского договора, подписанного Германией, гласила, что торговые суда не могут быть потоплены до тех пор, пока пассажиры, экипаж и судовые документы не окажутся в безопасном месте, при этом шлюпки таковым не считаются, кроме тех случаев, когда рядом земля или другое судно и хорошие погодные условия. Всем тем, кто надеялся, что Германия будет соблюдать условия договора, потребовалось ждать лишь двенадцать часов. Подводная лодка «U-30» под командованием капитан-лейтенанта Фрица-Юлиуса Лемпа обнаружила в 200 милях от северного побережья Ирландии следующий без сопровождения пассажирское судно «Атения». Он вышел из Ливерпуля в 4 часа пополудни за день до объявления войны. Среди пассажиров (а судно было заполнено до отказа) находилось 316 американских граждан, торопившихся вернуться домой до того, как их настигла бы война.

Лемп обнаружил «Атению» в 7.30 вечера. Уже начинало темнеть, и он не предпринял никаких попыток установить, что перед ним — пассажирское судно или вспомогательный крейсер, что было бы законной целью. Лемп дал залп торпед, одна из которых попала в корпус между котлами. По словам одной из пассажирок:

«Я стояла на верхней палубе, когда внезапно прогремел ужасный взрыв. Наверное, я родилась под счастливой звездой, ибо, придя в себя, я обнаружила, что несколько человек лежат на палубе мертвые».

Взрыв повредил трапы, и пассажиры туристского и третьего классов оказались заперты в трюме. «Атения» накренилась и стала погружаться. Приблизительно через полчаса подводная лодка Лемпа всплыла и открыла огонь по погибающей жертве из палубного орудия. Теперь уже не могло быть никаких сомнений, что перед ним пассажирский лайнер, торпедирование которого строго запрещалось призовыми законами Гаагской конвенции. Не вступив в контакт с тонущим судном и не предложив помощь, Лемп погрузился и покинул место гибели «Атении».

Лайнер потонул: погибло 112 человек, в том числе много женщин и детей. Германское адмиралтейство немедленно опровергло факт торпедирования «Атении» и приказало Лемпу заменить в судовом журнале страницы, внеся в них ложные данные[10]. Все знавшие правду о гибели «Атении» дали клятву хранить строгое молчание, а министерство пропаганды Третьего рейха распространило заявление о том, что на борту лайнера по распоряжению Уинстона Черчилля была заложена бомба.

Потопление «Атении» произошло как раз тогда, когда президент Рузвельт попросил Конгресс принять поправки к Закону о нейтралитете, позволяющие Великобритании и Франции покупать сырье для военной промышленности. Увидев, что противозаконное потопление «Атении» подтолкнет Конгресс проголосовать за принятие поправки, германская пропагандистская машина ввела в действие все свои силы. Одного спасенного американца убедили сказать, что на борту корабля находились орудия береговой обороны, предназначавшиеся для Канады. Вымысел о том, что Черчилль подложил на борт лайнера бомбу в надежде втянуть в войну Америку, постоянно повторялся по радио, в газетах и письмах, рассылаемых влиятельным американцам. Штаб германского флота издал специальное предостережение о том, что и на борту других американских судов могут быть заложены бомбы. Бомбардировка ложью прошла не зря. Опрос службы «Гэллапа» показал, что 40 процентов американцев верит немцам. Голосование в сенате отразило приблизительно такой же расклад сил: поправка Рузвельта была принята 63 голосами против 31. Палата представителей также проголосовала в пользу Великобритании и Франции большинством в 61 голос.

Перед Рождеством 1939 года Берлин издал приказ топить без предупреждения все корабли, кроме полностью освещенных, следующих под флагом Италии, Японии, России, Испании и Португалии (Американский закон о нейтралитете запрещал судоходство кораблей Соединенных Штатов в «военной зоне»). Командирам подводных лодок было предписано фальсифицировать записи в судовых журналах, описывая неосвещенные торговые суда как боевые корабли или вспомогательные крейсеры.

На тот случай, если возникнут какие-то недопонимания, Постоянный приказ-инструкция номер 154 за подписью Деница прямо предписывал командирам подводных лодок: «Никого не спасать и не брать на борт. Не беспокоиться насчет спасательных шлюпок. Погодные условия и удаленность от берега в расчет не принимать».

Однако имелась и более героическая сторона деятельности германских подводных лодок. 14 октября 1939 года была осуществлена бесстрашная операция, спланированная самим Деницем. По словам одного историка, капитан-лейтенант Гюнтер Прин, командир «U-47», перед войной бывал в Скапа-Флоу в качестве туриста и лично изучал главную базу Королевского военно-морского флота. Так это или нет, но Прин продемонстрировал поразительное мастерство, проведя свою субмарину через заградительные рубежи прямо к главной якорной стоянке. Две торпеды поразили линкор «Ройял Оак». Затем последовали новые взрывы, линкор перевернулся и затонул. Пролив Керк-Саунд, через который провел свою подводную лодку Прин, имеет в ширину 170 метров при глубине всего семь метров. Это было такое невероятное достижение, что даже после того, как в результате проведенного британским адмиралтейством расследования были обнаружены и идентифицированы обломки германских торпед, многие в Великобритании продолжали верить, что причиной трагедии был саботаж. Еще одна не подкрепленная никакими доказательствами история гласит, что германский шпион расставил на берегу световые указатели, позволившие субмарине благополучно пройти через Керк-Саунд. На самом же деле потопление «Ройял Оака» явилось лишь еще одним свидетельством неподготовленности Королевского флота к войне.

Великобритания потеряла только старый линкор, но мировая общественность подвергала широкой критике неограниченную подводную войну, и германское министерство пропаганды увидело открывшуюся перед ним возможность. Команда «U-47» стала героической, ей были посвящены заголовки всех мировых газет. В Берлине подводников лично поздравил с победой Адольф Гитлер. Прин был награжден Рыцарским крестом[11], а Дениц был произведен в адмиралы и назначен главнокомандующим подводного флота. Все германские подводники по праву радовались бесспорному свидетельству того, что Королевский военно-морской флот не может защитить свои корабли даже на главной стоянке.

Умудренные опытом Первой мировой войны, англичане стали организовывать конвои с самого начала войны. Это окупило себя: за период с сентября 1939 года до мая следующего года германские подводные лодки потопили 229 кораблей, из них лишь двенадцать шли в составе конвоев. Организация конвоев успешно осуществлялась, несмотря на сложности взаимодействия капитанов гражданских судов с военными моряками; для судов с различными возможностями организовывались быстрые и медленные конвои. Непрофессионал склонен думать, что безопасность судов, следующих в составе конвоя, обеспечивают корабли сопровождения, но это не так. Истинную причину приводит Уинстон Черчилль:

«Океан настолько огромен, что разница между размером конвоя и размером одного корабля по сравнению с океаном становится совершенно незначительной. Поэтому конвой из следующих тесным порядком сорока кораблей имеет столько же шансов проскочить незамеченным мимо патрулирующих неприятельских подводных лодок, сколько и одинокое судно; но в первом случае благополучно дойдет до места назначения не одно судно, а сорок».

Предложенная Деницем тактика состояла в том, что находящиеся в надводном положении субмарины патрулировали основные морские пути до тех пор, пока одна из них не обнаруживала конвой. Деницу помогала расставлять «гребенки» из подводных лодок германская служба радиоперехватов, вскрывшая секретный шифр торгового флота. Первая засекшая конвой субмарина посылала высокочастотный радиосигнал в центр на берегу и подавала сообщения в среднем диапазоне частот находящимся поблизости подводным лодкам, наводя их на конвой.

Ночью находящиеся в надводном положении субмарины атаковали торговые суда поодиночке, и часто с небольшого расстояния. С наступлением рассвета они двигались дальше, сосредоточиваясь для атаки в следующую ночь, так как скорость субмарины в надводном положении гораздо больше, чем в погруженном.

Боевые действия крейсера «Адмирал граф Шпее»

Угроза морским коммуникациям Великобритании исходила не только со стороны подводных лодок. Крейсера «Адмирал граф Шпее» и «Дейчланд» вышли в море за несколько дней до начала войны. Строительство этих крейсеров началось до прихода Гитлера к власти, когда по мирному договору Германии запрещалось иметь корабли водоизмещением свыше 10 000 тонн. Возможно, вследствие того что Королевский военно-морской флот потерял три линейных крейсера в Ютландском бою в результате всего одного точного попадания в каждый, эти Panzerschiffe («броненосные корабли») были защищены толстой броней и вооружены большими орудиями. Газеты называли их «карманными линкорами», но назначением этих крейсеров были набеги на торговые пути. В числе новшеств их конструкции были сваренные электрической сваркой корпуса. Для сварного шва необходимо, чтобы металл был равномерно нагрет до одной температуры; по этой причине сварка толстых стальных листов неизмеримо сложнее, чем сварка легких авиационных сплавов. Новые корабли имели очень низкий корпус, разделенный многочисленными водонепроницаемыми переборками, снижающими опасность поражения торпедой. Мощная бронированная палуба защищала их от атаки с воздуха, а 11-дюймовые орудия имели дальность выстрела 20 миль. Корабли приводились в движение дизелями — которые до того в судах такого класса использовались лишь в качестве вспомогательных двигателей — и развивали скорость до 26 узлов, весьма невыразительной цифры для крейсера, но достаточной для рейдера. Каждый крейсер имел в своем распоряжении по танкеру.

«Дейчланд» был отправлен в Северную Атлантику. Он потопил два судна и захватил третье («Сити оф Флинт», шедший под американским флагом), после чего вернулся в Германию, умело воспользовавшись длинными ноябрьскими ночами, чтобы ускользнуть от Королевского флота, блокировавшего побережье. В результате двухмесячного плавания были уничтожены мелкие суда общим водоизмещением 7000 тонн: невпечатляющий дебют для «карманного линкора». Вскоре после этого крейсер был переименован в «Лютцов», так как Гитлер опасался пропагандистского эффекта неудачных действий корабля с. названием «Германия».

«Адмирал граф Шпее» должен был действовать на морских коммуникациях в Южной Атлантике и Индийском океане. К 7 декабрю 1939 года крейсер, действуя у берегов Южной Америки и Южной Африки, потопил девять торговых судов. Капитан Ганс Лангсдорфф, красивый пятидесятилетний мужчина, придерживался строгих правил в ведении войны. Он топил свои жертвы без гибели людей, с пленными обращался хорошо. За все это время единственной неприятностью, случившейся с крейсером, был отказ двигателя на разведывательном самолете, который нечем было заменить.

После того как «Адмирал граф Шпее» потопил в Южной Атлантике 2 декабря 1939 года «Треваньон», чины адмиралтейства, взглянув на карты, сделали предположение, что рейдер направляется на оживленные пути Южной Америки. Английскому крейсеру «Аякс» был отдан приказ занять позицию у устья реки Ла-Платы, новозеландский крейсер «Ахиллес» патрулировал вдоль побережья напротив Рио-де-Жанейро, а английский крейсер «Эксетер» был направлен в Порт-Стенли на Фолклендские острова. Но следующий сигнал «обнаружен рейдер» поступил от танкера «Африка Шелл», находившегося у берегов Восточной Африки. Если бы капитан «Графа Шпее» отправил сообщение о своем успехе без промедления, возможно, все кончилось бы иначе; определить, направляется ли крейсер в Индийский океан или же собирается вернуться в Южную Атлантику, было бы невозможно. Но Лангсдорфф подождал десять часов, и когда сообщение было наконец отправлено в Берлин, сразу три британские станции Системы пеленгации засекли направление на источник сигнала. Эти данные по экстренным каналам были отправлены в Лондон, но даже в Гидрографическом отделении адмиралтейства не оказалось настолько крупномасштабных карт, чтобы точно провести линии пеленга. К счастью, Мерлин Миншэлл, молодой офицер добровольного резерва, купил себе глобус, имеющий диаметр в четыре фута. По его расчетам, «этот глобус был эквивалентен плоской карте размером не меньше двенадцати футов… За считанные секунды я натянул на глобус три узкие резиновые полоски. Точка их пересечения ясно указывала, что «Граф Шпее» направляется не на север в Индийский океан, а на юг, назад в Атлантику». Дело было в 4 часа утра. Контр-адмирал Том «Большой палец» Филлипс приехал домой к Миншэллу, одетый в пижаму (глобус был слишком большой, чтобы везти его). «Глобус — отличная мысль», — сказал он. (Адмиралу Деницу пришла в голову та же мысль, что и Миншэллу; похожий глобус стоял у него в гостиной.)

По пути «Граф Шпее» продолжал топить торговые суда. Крейсер находился в Южном полушарии, и 13 декабря 1939 года был погожий летний день. Видимость была превосходной, и в 6.14 утра наблюдатели «Графа Шпее» обнаружили тяжелый крейсер Королевского флота «Эксетер» (вооруженный 8-дюймовыми орудиями) в сопровождении двух других кораблей, и крейсер повернул к ним. «Граф Шпее» был вооружен И-дюймовыми орудиями, и Лангсдорфф предположил, что перед ним крупное торговое судно в сопровождении двух эсминцев. Именно такую жертву и искал рейдер, но, лишенный дозорного самолета, Лангсдорфф не имел возможности проверить свое предположение.

На самом деле «Граф Шпее» направлялся к одной из высланных на его поиски «охотничьих групп». Заметив дым «Графа Шпее», «Эксетер» повернул на него. А то, что Лангсдорфф принял за эсминцы, в действительности оказалось легкими крейсерами: британским «Аяксом» и новозеландским «Ахиллесом» (оба имели по восемь 6-дюймовых орудий). Вероятно, его ввело в заблуждение то обстоятельство, что оба корабля имели необычный силуэт: сдвоенные котлы ради экономии веса имели лишь одну дымовую трубу.

Эти три корабля представляли собой три различных ответа, вот уже полвека мучившие военно-морские флоты всех государств: каким должен быть крейсер? Должен ли он быть легким кораблем, развивающим скорость до 32 узлов и вооруженным легкими 6-дюймовыми орудиями, как «Аякс» и «Ахиллес»; должен ли он иметь среднее водоизмещение и 8-дюймовые орудия, как «Эксетер»; или же это должен быть крупный корабль с мощными 11-дюймовыми орудиями, настолько серьезный противник, что его называют «карманным линкором», но неспособный развить скорость выше 26 узлов? Неудивительно, что специалисты по камуфляжу нарисовали на носу «Графа Шпее» огромные белые волны, в действительности он не мог двигаться с такой большой скоростью. И сейчас «Граф Шпее» не смог уклониться от боя.

С «Аякса» — флагмана группы — был выпущен в воздух с помощью катапульты самолет «Сифокс». Сложности запуска и последующего подъема на палубу самолетов кораблями такого класса привели к тому, что это был единственный случай боевого применения авиации надводными кораблями. На большинстве кораблей Королевского флота место, отведенное под самолеты, катапульты и ангары, вскоре заняли радары и зенитные орудия. Увидев в воздухе разведывательный самолет, «Граф Шпее» развернулся и поставил дымовую завесу. Тактические сложности имелись у обеих сторон. В то время как орудия «Графа Шпее» значительно превосходили дальнобойностью орудия его противников, неприятельские корабли находились от него как с правого, так и с левого борта, и капитан германского крейсера долго колебался, выбирая цель.

Наконец «Граф Шпее» открыл огонь с максимального расстояния. Сначала одна башня вела огонь по правому борту, а другая по левому, но затем все шесть орудий главного калибра сосредоточили огонь на «Эксетере», чьи 8-дюймовые орудия представляли основную угрозу. На британских кораблях радаров не было, а тем временем германский радар «Зеетакт» позволил «Графу Шпее» поразить орудийную башню и главный руль «Эксетера». Если бы не то обстоятельство, что некоторые германские снаряды не взорвались, крейсер обязательно бы потонул. После неудачной попытки выпустить торпеды «Эксетер» вышел из боя с креном на правый борт и зарываясь носом в волну. В трюме бушевал пожар, вода от фонтанов, поднимаемых близкими разрывами, привела к замыканию электрических цепей управления последней уцелевшей орудийной башней. Телефонная связь и радиосвязь также вышли из строя. Существовала реальная опасность того, что «Эксетер» потонет.

Возможно, Лангсдорфф сблизился бы с поврежденным кораблем и добил бы его, но тут оба легких крейсера набросились на «Графа Шпее», отвлекая внимание на себя. Они перемещались очень быстро, уклоняясь от смертельных попаданий орудий главного калибра, не способных достаточно быстро менять угол возвышения и направление.

После полуторачасового боя, в течение которого британским кораблям удавалось подойти к «Графу Шпее» настолько близко, чтобы использовать артиллерию вспомогательных калибров, все четыре корабля получили повреждения. Получив два попадания 11-дюймовых снарядов, «Аякс» лишился двух из четырех орудийных башен, а в третьей отказал подъемник. Прощальный залп «Графа Шпее» снес главную мачту. Три орудия главного калибра еще действовали, но «Аякс» израсходовал 80 процентов своего боезапаса. «Ахиллес» пострадал меньше всего, но у него не было радиоуправления системой огня. «Граф Шпее» получил много попаданий, но вся его артиллерия оставалась исправной.

Бой был прерван британским командиром, поставившим дымовую завесу. Несомненно, Лангсдорффу следовало бы добить искалеченную троицу, но он этого не сделал. Впоследствии говорили, что во время боя он был ранен и потерял сознание. Возможно, этого оказалось достаточно, чтобы он принял решение направиться в нейтральный порт.

По некоторым данным, «Эксетер» получил больше сотни прямых попаданий. Пять из шести его орудий главного калибра были выведены из строя, корабль был охвачен огнем и окутан дымом, так что немцы ждали, что он вот-вот взорвется и потонет. Имея на борту 61 погибшего члена экипажа и много раненых, «Эксетер» с трудом добрался до Фолклендских островов, а два легких крейсера проследили за «Графом Шпее» до нейтрального уругвайского порта Монтевидео.

Если бы Германия имела доступ к тем ремонтным службам, которыми заблаговременно обзавелась во всех стратегических точках земного шара Великобритания, «Граф Шпее» смог бы пополнить боезапас и быстро починить незначительные повреждения, способные привести к серьезным последствиям в случае шторма. Но германские корабли были лишены такой возможности в дальних морях. С более решительным капитаном «Граф Шпее», возможно, повернул бы на север, несмотря на полученные в бою повреждения и 36 убитых и 59 раненых из состава команды. Но этого не произошло.

Когда «Граф Шпее» вошел в Монтевидео, многие местные жители, выходцы из Германии, его тепло приветствовали, но дипломаты сразу же начали острый спор о правах нахождения боевого корабля одной из воюющих стран в нейтральном порту. В итоге уругвайское правительство дало Лангсдорффу 72 часа на то, чтобы покинуть Монтевидео — минимальный срок, положенный по международным законам. Этого времени было недостаточно для того, чтобы исправить повреждения. Лангсдорфф пытался нанять самолет, чтобы определить, сколько британских кораблей ждут его в море, — но безуспешно.

Для того чтобы заставить Лангсдорффа отказаться от мысли пробиваться на север силой, британцы всеми способами старались создать впечатление, что в море «Графа Шпее» ожидает крупное соединение. План дезинформации включал в себя радиобюллетени Би-би-си; в нем принял участие британский военно-морской атташе, который, зная, что его телефоны прослушиваются, позвонил послу в Буэнос-Айрес и сообщил ему, что адмиралтейство требует к вечеру доставить 2 тысячи тонн горючего на аргентинскую военную базу Map-дель-Плата для двух крупных британских кораблей. Этого оказалось достаточно, чтобы поползли слухи. Несомненно, Лангсдорфф поверил в то, что при выходе из Монтевидео на него обрушатся значительные силы.

Вечером 17 декабря «Граф Шпее» отошел от причала. За ним следили журналисты и кинооператоры всех стран мира. Солнце скрылось за горизонтом, огромный корабль остановился и, к изумлению большинства наблюдавших, взорвался. Над открытыми лифтами, ведущими к главным снарядным магазинам, были подвешены боевые головки торпед. Запалами служили пропитанные мазутом канаты. Взрыв в носовой части корабля прошел как намечено, но хлынувшая морская вода, загасив запалы, предотвратила взрыв в кормовой части. «Граф Шпее» осел носом в воду. Лангсдорфф застрелился. Команда крейсера была интернирована, но многие моряки бежали в Германию и продолжили службу.

Как выяснилось, конструкторы, говорившие, что создание германских «карманных» линкоров изначально было ошибкой, оказались правы. Рейдеру, совершающему набеги на торговые коммуникации, не нужны И-дюймовые орудия, чтобы топить беззащитные суда. Вооруженный более слабой артиллерией, он получился бы легче и быстроходнее. Рейдер должен уметь нанести быстрый удар и стремительно покинуть место боя.

Однако в настоящее время уже почти не говорится о том вкладе, который внес в этот и другие морские бои германский радар, используемый для наводки артиллерии. В течение всей войны германские морские артиллеристы совершали «удачные попадания», что иначе можно назвать точной наводкой орудий. На британское адмиралтейство произвели настолько сильное впечатление действия «Графа Шпее», что оно предложило правительству Уругвая 14 тысяч фунтов за дымящийся корпус крейсера, чьи палубы оставались над водой. Нахлынувшие британские специалисты по радарам изучили, зарисовали и демонтировали радар «Зеетакт». Вскоре крейсера «Эксетер» и «Аякс» были оснащены британским радаром «Тип 79», применявшимся в противовоздушной обороне, но им можно было пользоваться и для наводки орудий; по своим характеристикам он ненамного уступал «Зеетакту».

В то время как Редер, главнокомандующий германского флота, заявил, что «Графу Шпее» следовало бежать, а не вступать в бой, а Гитлер с трудом перенес гибель крейсера, она их не остановила. В зиму 1940/41 года «Адмирал Шеер», «Гнейзенау» и «Адмирал Хиппер» покинули порты, чтобы совершать набеги на атлантические коммуникации. У чинов из адмиралтейства были причины для беспокойства, так как германский морской код «Энигма» до сих пор оставался невскрытым, а действия «Графа Шпее» показали, сколько неприятностей может доставить надводный рейдер. Драгоценные боевые корабли — в том числе линкоры, крейсеры и авианосцы — все последующие годы гонялись за германскими кораблями-призраками, «замеченными на горизонте» пугливыми торговыми моряками.

Меняющаяся карта Европы

В начале войны единственные оперативно обновляемые карты в Уайтхолле можно было встретить только в Верхней военной комнате адмиралтейства. Эта насчитывающая 300 лет библиотека была увешана картами, положение противоборствующих сторон на которых обновлялось круглосуточно. Карты были выполнены в пастельных тонах (так как Черчилль сказал, что от ярких красок у него болит голова), и булавки показывали положение всех кораблей и конвоев Королевского флота и флотов союзников, а также сведения о германских кораблях, полученные разведкой. Главное внимание уделялось подводной войне, представляемой данными о потопленных кораблях и другими важными цифрами.

Эта комната стала излюбленной достопримечательностью гостей Черчилля, приходивших по вторникам на его званые ужины. В то время Черчилль был первым лордом адмиралтейства[12], его спальные покои находились поблизости, и он частенько появлялся в самые неожиданные часы в своей пестрой пижаме и требовал сообщить последние новости. Доклад о самых последних событиях был в его распорядке дня первым пунктом утром и последним перед сном. Когда в мае 1940 года Черчилль стал премьер-министром, ему пришлось переехать от комнаты с картами, однако в течение всей войны те же самые офицеры продолжали ежедневно докладывать ему о положении дел на морях.

В сентябре 1939 года Германия вступила в войну, испытывая лишь небольшую нужду в морской торговле. Сельское хозяйство, всячески поддерживаемое нацистами, обеспечивало в достатке страну продовольствием; в германских шахтах добывались уголь и железная руда. Если военной промышленности требовались специальные высококачественные руды, под боком была Швеция, всегда готовая их продать. Остальной импорт шел через Швейцарию и Италию. Германии были жизненно необходимы каучук и нефть, но германские ученые уже научились получать в промышленных количествах синтетический каучук, а до нефтяных месторождений Румынии было рукой подать. Далее, у Германии появился новый друг и торговый партнер — СССР, — готовый поделиться своей нефтью. Новые друзья вторглись с двух сторон в Польшу, захватили ее территорию и поделили пополам. Началась прямая торговля через общую границу. Теперь Германия имела к своим услугам всю Азию и могла не беспокоиться о блокаде, объявленной Королевским флотом.

Все это становится очевидным после одного взгляда на карту, но, судя по всему, мало кто из членов британского правительства смотрел на карту. В марте 1940 года премьер-министр Чемберлен назвал блокаду «основным оружием». Британское министерство военной экономики неоднократно заявляло — и свято верило в это, — что германская экономика находится на грани краха. 27 мая 1940 года британские главы штабов предсказывали, что экономический коллапс Германии наступит в конце 1941 года. К сентябрю 1940 года — Гитлеру к этому времени принадлежала вся Европа от Норвегии до испанской границы и исход Битвы за Британию еще не был решен — главы штабов не переменили своей точки зрения. Господствующая точка зрения была такая: неизбежный крах Германии приблизит восстание жителей оккупированных стран. Главы штабов жизнерадостно предсказывали, что задачей британской армии в 1942 году будет лишь поддержание порядка в хаосе, оставшемся в Европе после распада Германии! Нам не следует быть слишком строгими к этим мечтателям: только такие фантазии и позволили Великобритании и доминионам продолжать борьбу в ситуации, которую более трезвомыслящие умы объявили бы безнадежной.

Раздел Польши между Германией и СССР и начавшаяся между двумя странами торговля были не единственной горькой пилюлей, которую пришлось проглотить британским адмиралам летом 1940 года. Адмиралтейство всегда полагало, что в случае войны можно будет воспользоваться портами Ирландии. Заправочные базы в Куинстауне и Берехейвене и военно-морская база в Лох-Суилли на западном побережье позволили бы противолодочным флотилиям далеко выходить в Атлантику. Без этих баз каждому эскортному кораблю пришлось бы пройти лишних 400 миль. Право на использование этих баз в военное время было подтверждено в разговоре ирландского борца за независимость Майкла Коллинза, адмирала Битти и Уинстона Черчилля еще в 1922 году, когда Черчилль, секретарь по делам колоний и доминионов, занимался Ирландской республикой.

История этой неожиданной перемены отношения Ирландии такова, что ее стоит повторить еще раз ко всеобщему удовольствию. В апреле 1938 года правительство Чемберлена отказалось от права использовать ирландские порты, гарантированного договором 1922 года. Черчилль пришел в ужас и заявил, что в такое время ничего более безрассудного нельзя придумать. В речи перед палатой общин он назвал случившееся «добровольной сдачей в плен» и «плачевным и непостижимым». Однако его позиция не встретила поддержки. Буквально все депутаты — как от правящей консервативной партии, так и от оппозиционных Лейбористской (социалистической) и Либеральной партий — поддержали Чемберлена. Однако когда началась война, Ирландия осталась нейтральной, и предостережения Черчилля оказались справедливыми. Ирландское правительство ответило отказом на просьбу Великобритании использовать эти порты, хотя часть сырья, доставлявшегося конвоями, предназначалась нейтральной Ирландии.

Конвои, зажатые у родных берегов в водах, омывающих Ирландию, становились прекрасной добычей для бесстрашных германских подводников. Адмиралтейство никак не могло оправиться от этого потрясения, и тут летом 1940 года на оперативных картах произошли еще более страшные перемены. Германия захватила Данию, открыв таким образом ворота на Балтику, и Норвегию, базы которой открывали путь в Северную Атлантику. Единственным светлым пятном среди этого мрака было то, что норвежский торговый флот — один из крупнейших в мире, — спасаясь от немцев, ушел в Великобританию. Эта огромная прибавка к тоннажу британского торгового флота позволила Великобритании пережить самые черные дни.

Когда летом 1940 года Германия захватила Францию, французский флот не ушел в английские порты, чтобы продолжать сражаться. В Атлантике и Средиземном море Королевскому флоту пришлось взвалить на себя весь тот груз, который прежде он делил с французским флотом. Атлантическое побережье Франции предоставило Германии превосходные базы для подводного флота, находящиеся далеко от аэродромов Королевских ВВС. Из этих портов германские субмарины получили прямой выход в океанские просторы.

Когда адмиралтейство на основе полученных радиоперехватов сделало вывод о том, что германские подводные лодки используют французские порты, министерство иностранных дел заявило, что это невозможно: французы этого не допустят. Лейтенант-волонтер Миншэлл, тот самый молодой офицер, у которого был большой глобус, вызвался лично проверить эти сведения. Одна из субмарин Королевского флота доставила его к побережью Франции, где он на лодке французских рыбаков проплыл в устье Жиронды. Миншэлл провел там пять дней, отмечая перемещения германских субмарин, и собранных им сведений оказалось достаточно даже для того, чтобы убедить людей из министерства иностранных дел в том, что Германия использует французские порты. Он вернулся в Великобританию на парусной шхуне и был награжден «упоминанием в боевых сводках»[13].

Вооруженные силы Великобритании вступили в войну, ожидая, что она окажется такой же, какую им пришлось вести в 1914 году: Британский экспедиционный корпус отправится во Францию, где ему отведут небольшой участок Западного фронта, а тем временем Королевский флот — с помощью французского флота — будет защищать морские коммуникации, ожидая повторения Ютландского боя. Однако картина кардинально изменилась. Германия захватила почти всю Европу, в том числе побережье Ла-Манша, находящееся всего в двадцати одной миле от Британских островов. Италия выступила на стороне Гитлера, так что средиземноморские пути тоже подвергались постоянным нападениям, и британская армия в Египте оказалась под угрозой. К лету 1940 года никто уже больше не оставался в заблуждении, что эта война будет напоминать предыдущую.

Вскрытие военно-морского шифра: «Энигма»

В 1920 году организация, известная в годы Первой мировой войны как «Разведывательный департамент 25» и обычно называвшаяся «Комната 40», сменила свое название на «Школа правительственных кодов и шифров». Название должно было скрыть истинное назначение организации: защиту британских линий связи и перехват иностранных сообщений. Эта организация стала частью Интеллидженс сервис и в 1925 году переехала из здания за вокзалом Черинг-Кросс в дом 54 по Бродвею, поблизости от станции метро «Парк Сент-Джеймс», где в удобной близости от министерства иностранных дел размещалась ее штаб-квартира. За несколько дней до начала войны организация снова сменила название и, став «Штаб-квартирой правительственной связи», перебралась в мило-уродливое, но очень удобно расположенное здание эпохи Тюдоров — готики с викторианской примесью, расположенное в Блетчли-Парке, приблизительно в 50 милях от Лондона. Основной задачей этой организации стало вскрытие германских радиосообщений, зашифрованных с помощью машин «Энигма».

«Энигма» начала свою карьеру в качестве коммерческого шифратора. Она представляла собой что-то вроде пишущей машинки, которая зашифровывала текст с помощью вращающихся зубчатых дисков, через которые проходили электрические сигналы. На приемном конце шифросообщение можно было расшифровывать с помощью идентичной «Энигмы», диски которой поставлены точно в такое же положение, известное только отправителю и получателю. Купив несколько шифраторов, немцы внесли в их конструкцию изменения, направленные на усложнение шифра. В усовершенствованной «Энигме» в каждом диске появились перемычки, меняющие коммутацию электрических цепей. Операторы должны были менять эти перемычки каждые 24 часа в соответствии со специальной ключевой таблицей. Таким образом, общее количество возможных ключей становилось астрономическим.

История вскрытия шифров «Энигмы», можно сказать, началась в октябре 1931 года, в гостинице «Гран-отель» в небольшом бельгийском городке Вервье недалеко от германской границы. Ганс-Тило Шмидт, высокопоставленный сотрудник германского министерства обороны, по собственной инициативе встретился с Родольфом Лемуэном, агентом Второго бюро французской военной разведслужбы. Лемуэн, объездивший весь мир лингвист, родился в Берлине в семье ювелира. Приняв французское подданство, он женился на француженке и, несмотря на успешно идущие дела, стал тайным агентом. Лемуэн быстро нашел общий язык со своим земляком-берлинцем. Отец Шмидта был профессор, а мать — баронесса, однако этот высокообразованный и талантливый ветеран Первой мировой войны с трудом мог существовать на жалованье сотрудника службы распространения ключей. Шмидт предложил продать инструкцию пользователя «Энигмы» и другие справочники и документы. Он также предложил продолжать передавать информацию о вносимых в шифратор усовершенствованиях и сведения о деятельности германского Верховного командования (где старший брат Шмидта Рудольф служил подполковником, начальником штаба корпуса связи). Одно время Рудольф был главой шифровальной службы, где теперь работал Ганс Тило, и именно он принял решение приобрести шифраторы «Энигма», сведения о которых собирался продать врагу его младший брат.

Лемуэн твердо верил, что каждый человек имеет свою цену, и при первой встрече он предложил Гансу Тило сумму, втрое превышающую его жалованье. Руководство Разведывательной службы в Париже одобрило сделку и присвоило Шмидту кодовое имя «НЕ», которое, будучи прочитано по-французски, звучало как немецкое слово «Asche», пепел. Хотя полученный от Ганса Тило материал позволил французам прочесть несколько сообщений, разобраться в сложном устройстве шифратора оказалось делом непростым. Париж, решив, что вскрытие такого шифратора ему не по силам, решил поделиться своими сведениями с Лондоном, но Интеллидженс сервис эта информация не заинтересовала. Тогда французы решили передать все данные полякам.

Успехи французских и британских криптоаналитиков-лингвистов во время Первой мировой войны убедили их начальников махнуть рукой на криптоаналитиков-математиков. Вот почему шифратор «Энигма» победил секретные службы этих стран. В Польше были великолепные математики, много людей, знакомых с немецким языком, и огромное желание справиться с задачей, которую все считали невыполнимой.

В 1933 году поляки получили копию «Энигмы». Они постоянно держали французов в курсе своих успехов, а те исправно пересылали в Варшаву новые шифры и все вносимые в шифратор усовершенствования, о которых сообщал Ганс Тило. Однако за пять лет лишь немногие сообщения попали в руки дешифраторов. Верховное командование Польши хотело, чтобы его люди вскрыли германские шифры без посторонней помощи, поэтому выдавали полученный от Ганса Тило материал по чайной ложечке, лишь тогда, когда дешифровальшики заходили в тупик.

Немцы усовершенствовали свои шифраторы, а поляки тем временем усовершенствовали дешифраторы, создав так называемую «бомбу», вычислитель, состоящий из шести параллельно соединенных «Энигм». В сентябре 1938 года опасения начальников польской разведки оправдались: Ганса Тило перевели в Научно-исследовательский центр Геринга, и передача новых шифров прекратилась. Но к этому времени польские дешифровальщики научились обходиться без их помощи.

24 июля 1939 года, когда до войны оставались считанные недели, поляки пригласили французов и англичан в Варшаву, чтобы подробно продемонстрировать им свои успехи в деле вскрытия германских шифров. Они показали «бомбу», метод использования перекрывающихся перфокарт и математические расчеты коммутаций. Значительную работу проделал Мариан Режевский, молодой математик, признанный одним из лучших криптоаналитиков всех времен.

В качестве «сувенира на прощание» британская и французская делегации получили по «копии» шифратора «Энигма». Хотя немцы перед войной сменили шифры и добавили новый диск, усложнив шифр, все равно это был бесценный подарок. Гюстав Бертран, старший офицер французской разведки, так описывает, как он принес шифратор начальнику британской Интеллидженс сервис:

«16 августа 1939 года я направлялся в Лондон в сопровождении «Дяди Тома» — дипломатического курьера посольства Великобритании в Париже, — который вез в дипломатическом чемодане шифратор «Энигма». На вокзале Виктория нас встретил полковник Мензис, глава СИС, в смокинге с розеткой ордена Почетного легиона в петлице (он должен был быть на званом вечере): какая торжественная встреча! И впоследствии он как-то раз обмолвился, что французская разведка оказала ему «одну очень важную услугу накануне войны».

Учитывая то, как мало точной информации о нацистской Германии смогла собрать перед войной его СИС, то, как бездумно было отвергнуто предложение Франции поделиться сведениями об «Энигме», то, что его служба оказалась совершенно неподготовленной к войне, полковник Мензис ничуть не преувеличил.

Германия вторглась в Польшу, но польские дешифровальщики, опередив наступающие немецкие войска, перебрались во Францию. Затем пала и Франция. Французская команда спаслась от захватчиков и устроилась неподалеку от городка Узе в неоккупированном секторе Франции, где продолжала свою работу, передавая сведения в Лондон (зашифрованные с помощью «Энигмы»!). Впоследствии многие польские и французские криптографы попали в плен, но им удалось убедить следователей, что «Энигма» оказалась им не по зубам. И немцы поверили: такова сила самообмана.

В 1943 году нескольким полякам — членам дешифровальной группы удалось с огромным трудом добраться до Англии. Согласно одному признанному специалисту по истории «Энигмы»: «Полякам довелось пожинать то, чего обычно удостаиваются первопроходцы, результатами чьих трудов пользуются другие: изгнание. Британцы отстранили Режевского и остальных от работ, связанных с «Энигмой», и вместо этого отправили их в Польшу в изгнание, где им пришлось вскрывать простые шифры. Это был далеко не лучший час для Британии».

Блетчли-Парк находится как раз посередине между Оксфордским и Кембриджским университетами, и в городке появлялось все больше и больше просторных деревянных домов по мере того, как сотрудникам «Штаб-квартиры правительственной связи» удавалось набрать новых математиков, в том числе младшего декана математического факультета колледжа Сидни-Суссекс, прибывшего в первый же день войны. В спешном порядке вернулась с Международной шахматной олимпиады в Буэнос-Айресе сборная Великобритании. И таких специалистов прибывало все больше и больше.

Еще никто в мире не предпринимал попыток вскрывать на регулярной основе зашифрованные машиной сообщения, причем в таких количествах, в которых они передаются в военное время. Такие сообщения — со временем получившие название «ультра» — передавались исключительно по радио кодом Морзе. К ним не прилагались ни телетайпные, ни телефонные сообщения, а поскольку основная часть важнейших сведений передавалась именно по радио, большинство секретных сообщений неприятеля вообще не было перехвачено. Иногда на радиосообщение, зашифрованное с помощью «Энигмы», отвечали через телетайп или телефон или наоборот, так что становилась известна только одна сторона диалога. Радиосообщения часто сопровождались помехами, что еще больше усложняло задачу.

Англичане подхватили флаг там, где его выронили поляки. Первый прорыв произошел после анализа незашифрованных префиксов сообщений, в которых на приемный конец передавались ключевые установки шифратора «Энигма». Анализируя электрические цепи дисков и перемычек, математики и специалисты по теории вероятностей вскоре смогли «понизить ставки против нас приблизительно в 200 триллионов раз». Тем не менее вероятность правильной дешифровки сообщения все равно оставалась один к миллиону. Порядок дисков и их начальная установка иногда угадывались с помощью «пачек листов», техники, впервые примененной поляками. Дырки — по одной на каждую букву, — пробитые в больших листах бумаги, позволяли определить приблизительный вид дневного ключа.

Очень помогли также часто повторяющиеся стандартные фразы: особенно официальное обращение к должностным лицам и организациям. Часто дешифровальщики ждали, когда немцы будут передавать описание чего-нибудь уже случившегося, например, результатов бомбардировки или прогноз погоды. Иногда одно и то же сообщение передавалось зашифрованное нестойким шифром — уже вскрытым — и зашифрованное «Энигмой». В этом случае оба сообщения можно было сравнить.

Время от времени в кармане спасенного подводника находили один или два диска. К лету 1941 года в Блетчли-Парке стали использовать гораздо более усовершенствованные «бомбы». Это были электромеханические счетные машины трехметровой высоты. Используя диски наподобие тех, что применялись в «Энигмах», «бомба» быстро перебирала ключи, но не все возможные, а только из узкого числа, указанного оператором. Равномерное «тук-тук» вдруг прекращалось, когда «бомба» останавливалась, найдя шифрограмму, которую искал оператор. В результате получался некоторый набор установок, который можно было опробовать на британских шифровальных машинах, переделанных под «Энигмы». Включалось печатающее устройство, на которое выводился длинный отрывок текста. Если «остановка была не напрасной», это означало, что можно вскрыть сразу целую группу сообщений[14].

Если это сообщение имело отношение к военно-морскому флоту, оно поступало в морское отделение в одном из деревянных домиков, где над ним возились десять, а то и больше человек, разбирая немецкий военный жаргон и получая более или менее понятное сообщение на английском. После этого английская и немецкая версия передавались по телетайпу в Комнату слежения за подводными лодками в Оперативный разведывательный центр адмиралтейства, расположенный неподалеку от Трафальгарской площади в Лондоне.

«Ключ», установка дисков и перемычек, менялся ежедневно, иногда раз в два дня. Это представляло главную трудность, но даже после того, как ключ определялся, дешифрованные сообщения все равно требовалось перевести и сделать понятными. Многие сообщения были длинными и содержали кодовые названия и сложные специфические термины, непонятные гражданскому человеку, — авиационные, морские, метеорологические и так далее. В сообщениях было много новообразований, сокращений и акронимов. Значительная часть перехвата не представляла никакого интереса. И, разумеется, все сообщения были на немецком языке. Для некоторых сообщений задержка в два-три дня делала их вскрытие бесполезным — таковой была постоянно меняющаяся обстановка на море.

Военные поступили мудро, предоставив ученым мужам получать результаты как можно быстрее. Первыми вступали в дело математики; следующим этапом были специалисты по немецкому языку. Один из работавших в Блетчли-Парке заметил:

«Рост значимости переводчиков — их центральное положение в службе было свершившимся фактом уже к зиме 1940/41 года — явился революцией, давшей превосходство конца над началом».

Далее военно-морской, армейский или авиационный эксперт оценивал полученный перевод и снабжал его краткой аннотацией, передающей краткое содержание. Например, он мог добавить ссылки на упоминаемые войсковые соединения, географические названия и имена, для чего в его распоряжении имелась большая карта перекрестных ссылок. Следующим этапом было составление сообщения командующему фронтом. Стиль оригинального сообщения кардинальным образом перерабатывался или «оздоровлялся» на тот случай, если немцы в свою очередь перехватят его — чтобы они не могли определить источник получения этой информации.

Британские армейские станции, расположенные в Чэтеме в устье Темзы, а впоследствии и другие станции прослушивали все германские радиопереговоры, ведущиеся на коротких волнах. Иногда погодные условия, приводившие к тому, что радиоволны отражались от верхних слоев атмосферы, позволяли перехватывать переговоры между двумя германскими подводными лодками, находящимися в противоположной части Атлантического океана.

Шифратор «Энигма» был выдающимся изобретением. Самое поразительное в этой истории то, что все специалисты сходятся во мнении, что несколько простейших изменений в первоначальной версии позволили бы сделать его защищенным от ошибочных действий оператора и практически невскрываемым. В основном сообщения дешифровывались из-за невнимательности и небрежности немецких операторов. По большей части этим грешили «Люфтваффе»; на флоте царили более строгие порядки, так что морские шифры в полном объеме вскрывать не удавалось. Один из людей, стоявших у истоков службы Блетчли-Парка, заметил по этому поводу:

«Незначительные меры по обеспечению безопасности, введенные на любом этапе войны, положили бы нас на обе лопатки».

Так или иначе, даже если сообщение не удавалось дешифровать, полезной оказывалась и информация о местонахождении противника. Служба Высокочастотного определения направления (High Frequency Direction Finding) устанавливала положение подводных лодок и надводных кораблей неприятеля с помощью радиопеленгации. Кроме того, определенные заключения о приготовлениях германских кораблей к предстоящим операциям можно было вывести по количеству, объему и интенсивности радиопереговоров.

Осцилограммы сигналов (отображаемые на экране электронно-лучевой трубки изменения напряжения в зависимости от времени) фотографировались и заносились в картотеку «отпечатков пальцев», по которым можно было достоверно определить, какой корабль или подводная лодка ведет переговоры. Этот «дактилоскопический» метод был также идеей лейтенанта Мерлина Миншэлла. Именно с его помощью был опознан «Бисмарк»[15].

Школа правительственных кодов и шифров по-прежнему находилась в ведении британской разведки, поэтому дешифрованные материалы направлялись в штаб-квартиру на Бродвей, а далее туда, куда их считал нужным передать «К» — полковник Стюарт Мензис. Королевский флот не доверял Службе разведки, поэтому с самого начала его представители находились в Блетчли-Парке совершенно обособленно от представителей армии и ВВС. Разведка перестала устраивать адмиралов с ноября 1939 года, когда Мензис, человек сухопутный, был назначен «К». Флот заявил, что предыдущие главы разведки — капитан Смит-Камминг и адмирал Синклер — установили традицию: эту должность обязан занимать моряк.

Поэтому все материалы, имеющие отношение к военно-морскому флоту, обрабатывались отдельно и направлялись в Оперативный разведывательный центр в Уайтхолле. В начале 1941 года ОРЦ переехал в Цитадель (массивное здание из коричневого гранита, расположенное между Адмиралтейской аркой и Гвардейскими конюшнями; оно существует и поныне, но, к счастью, скрыто густым плющом).

Военно-морская система работала довольно неплохо. К концу июля 1941 года — в основном благодаря захвату дисков к «Энигме» и ключевых установок на февраль, март и май — началось регулярное дешифрование перехваченных сообщений. К этим сообщениям добавлялась вся информация, полученная через дипломатов, из иностранных газет, от зарубежной агентуры, а также добытая в результате допросов пленных подводников и подслушивания их разговоров. Информация анализировалась и суммировалась, и на ее основе в адмиралтействе, в Отделе слежения за подводными лодками пытались предсказать намерения капитанов германских субмарин.

Радиосообщения, передаваемые подводными лодками, перехватывались редко и нерегулярно. В результате пеленгации одной неприятельской субмарины на большой карте лишь появлялся еще один цветной флажок. Определить, куда направляется эта подводная лодка, не представлялось возможным. Возможно, она только что вышла со своей базы с полным боезапасом торпед, а может быть, у нее неполадки с двигателем и она с трудом ковыляет домой. Или же это часть «стаи», притаившейся в засаде на предполагаемом пути конвоя? Отдел слежения за подводными лодками пытался на основе всей имеющейся информации найти ответы на эти вопросы, и часто его предположения оказывались верными. Трансатлантические конвои получали указание изменить курс и обойти места скопления неприятельских субмарин. Изменение маршрутов конвоев стало наиболее эффективным способом противодействия подводным лодкам, и, поскольку в передаваемых указаниях ничего не сообщалось о перемещениях германских подводных лодок, немцы не могли предположить об успехах вскрытия «Энигмы».

К 1941 году в вооруженных силах Германии использовались тысячи шифраторов «Энигма». Одним из недостатков таких аппаратов было то, что их можно было потерять, их могли украсть, и таким образом противнику становилась известна ключевая система: диски и перемычки. После того как по счастливой случайности на борту патрульного корабля VP2623, захваченного у берегов Норвегии еще в апреле 1940 года, были обнаружены ключевые установки, дешифраторы требовали все новых и новых данных.

23 февраля 1941 года во время набега на Лофотенские острова у северного побережья Норвегии британский эсминец «Сомали» отразил самоубийственную атаку крошечного германского траулера «Кребс». Траулер, получив пробоину, выбросился на берег. Офицер-радист с «Сомали» вызвался обыскать крошечное судно. Он обнаружил на «Кребсе» запасные диски для «Энигмы» и ключи на февраль. Это был очень ценный улов, гораздо более важный, чем уничтожение неприятельских кораблей, заводов и нефтехранилищ, что являлось основной целью набега.

Специалистов Блетчли-Парка порадовали не столько диски — они у них уже имелись. Самыми ценными были ключи; с их помощью стало возможным читать без задержки все текущие сообщения. Больше того, с помощью старых ключей были прочитаны давно перехваченные сообщения. Вся ключевая информация печаталась специальной краской, растворяющейся в воде, и кратковременного погружения в морскую воду оказывалось достаточно для того, чтобы полностью ее уничтожить. Ян Флеминг, впоследствии получивший известность как создатель Джеймса Бонда, в то время служил в морской разведке, и он предложил сногсшибательный план получения ключей. Захваченный невредимым германский самолет должен был бы совершить вынужденную посадку в море. Его обнаружил бы (надо надеяться) германский корабль, но после того как спасенные летчики попали бы на борт, они должны были захватить корабль и получить все ключи. О том, в каком отчаянном положении находилась дешифровальная служба, говорит то обстоятельство, что к предложению Флеминга отнеслись серьезно и даже был подготовлен захваченный «Хенкель». К счастью, одному из ученых мужей пришла в голову более трезвая мысль. Обилие дешифрованных февральских сообщений позволило, в частности, установить, что германские метеорологические корабли, находящиеся в Атлантике, также используют «Энигму». Кроме того, удалось выяснить их перемещения. Почему бы не захватить один из таких кораблей? Метеорологические корабли проводят в море по несколько месяцев, так что ключевые таблицы, имеющиеся на них, должны быть большими.

Эсминец «Сомали» был также задействован в намеченной операции, успех которой определялся тем, как быстро удастся захватить небольшие метеорологические суда. От этого зависело, успеет ли неприятель выбросить за борт все ценное. Захват германского метеорологического судна «Мюнхен» прошел согласно плану, и высадившийся на борт отряд обнаружил среди вороха различных бумаг ключи «Энигмы» на июнь.

Специалисты Блетчли-Парка не получили возможности читать все переговоры германского военно-морского флота, так как он использовал много различных ключей. Однако важные переговоры во «внутренних водах» стали доступны для вскрытия. Второе метеорологическое судно, «Лойенберг», было захвачено 28 июня, как раз перед тем, как должны были быть введены в действие ключи на следующий месяц. Теперь появилась возможность читать сообщения до конца июля.

К этому времени в истории «Энигмы» произошел еще один драматический поворот. Ранним утром в пятницу, 9 мая 1941 года, конвой «OB 318», вышедший из Ливерпуля семь дней назад, двигался в сторону американских портов. У британских моряков были все основания полагать, что худшее позади: еще ни одна германская подводная лодка не проникала так далеко на запад. Однако конвой подстерегала субмарина «U-110», одна из крейсерских подводных лодок «Типа IX», обладающая большим радиусом действия. Ею командовал капитан-лейтенант Лемп, потопивший пассажирский лайнер «Атения» в первые часы войны. Теперь его воротник был украшен «Рыцарским крестом» — или, как прозвали этот знак отличия, «оловянным галстуком». Вместе с Лемпом на борту «U-110» находился его двоюродный брат, которого экипаж субмарины считал Ионой, приносящим несчастье, так как две предыдущие подводные лодки, которыми он командовал, потонули.

При свете дня Лемп, находясь в подводном положении, выпустил три торпеды. Были поражены два транспортных судна. Корма одного из них поднялась из воды под таким углом, что находящиеся на палубе контейнеры посыпались в море. Очевидец сказал про это зрелище: «Казалось, ребенок вываливает игрушки из коробки». Один из сопровождавших конвой боевых кораблей, заметив белый бурун, след от перископа, двинулся к нему на полной скорости и сбросил глубинные бомбы. Лемп, увернувшись, тотчас же снова поднялся на перископную глубину и как раз успел увидеть надвигающийся британский эсминец. Вторая партия глубинных бомб разорвалась гораздо ближе. От подводных взрывов вышли из строя электромоторы, открылась течь в топливных баках, и субмарина начала резко погружаться. Лемп приказал продуть балластные цистерны. Это не только остановило погружение, но и выкинуло подводную лодку на поверхность в огромном воздушном пузыре, который сразу же привлек внимание всех трех эсминцев. Пришедший в отчаяние Лемп забыл открыть клапан, выравнивающий давление, поэтому, когда открылся люк, из лодки вырвалось облако пыли. Экипаж, спешно покинув субмарину, попрыгал в воду вслед за капитаном.

Командир эсминца «Бульдог» приказал снарядить поисковый отряд, как только смертельно раненная «U-110» показалась на поверхности моря. Не задумываясь над тем, что немцы могли заминировать брошенную субмарину, 20-летний младший лейтенант подошел к ней на лодке с пятью матросами, взобрался по скользкому корпусу на палубу и спустился в темный трюм. Моряки, образовав живую цепочку, передали наверх шифровальные книги, карты и сам шифратор «Энигма», отвинченный от станины. Обладавший стальными нервами младший лейтенант тщательнейшим образом обследовал все бумаги, имевшиеся на борту подлодки, от навигационных карт до рисунков членов экипажа. Он обыскал брошенные предметы одежды, извлекая все, что может пригодиться разведслужбам, начиная от бумажников и кончая художественной литературой. Потребовалось три-четыре часа, чтобы переправить все ценное на борт «Бульдога».

Находящийся в воде Лемп видел, как британский отряд высадился на борту его корабля. Осознав, что детонаторы не сработали, и понимая, что он отвечал за уничтожение «Энигмы» и всех секретных материалов, Лемп сознательно позволил себе утонуть. (Спасшиеся члены экипажа — по крайней мере, один из них — утверждали, что Лемп вернулся вплавь к «U-110», намереваясь затопить ее, но англичане застрелили его, когда он поднимался на борт; однако я не смог найти никаких доказательств этого заявления.)

Капитан «Бульдога» попытался дотащить поврежденную субмарину до порта, но это не удалось. Проявив изумительную выдержку и здравый смысл, капитан сохранил в тайне выпавший на его долю необычайный успех, чтобы никакие сведения не просочились германской разведке, однако он даже не представлял себе, какое великое дело совершил. Специалистам из Блетчли-Парка еще не доводилось собирать такой богатый урожай: новый шифратор, запасные диски и таблицу установок дисков на время похода лодки — три месяца, а также целые горы полезного материала. Полученная информация позволила им читать большинство зашифрованных на «Энигмах» кодом «Гидра» сообщений до конца войны. Кроме того, она помогла вскрыть общий военно-морской код «Нептун» и средиземноморские коды «Юг» и «Медуза».

Взлеты и падения в борьбе с «Энигмой» приводили к тому, что иногда перехваченные сообщения вскрывались практически немедленно, а иногда над ними приходилось долго биться. Большинство сообщений так и не было прочитано. Используемая в военно-морском флоте «Энигма» была самой сложной для дешифрования, и многими успехами служба Блетчли-Парка обязана захваченным германским ключам. Без этих полезных наводок секретные переговоры германского флота вскрывались крайне редко.

«Энигма» была лишь частью битвы за Атлантику. Решающее значение имела та скорость, с которой на британских и североамериканских верфях строились транспортные и эскортные корабли. Также большую роль играло строительство подводных лодок. Необходимо было учитывать положение на всех театрах военных действий, требующее перемещение боевых кораблей в различные районы земного шара. Свое влияние оказывали и погодные условия. Следует также упомянуть успехи германской «Службы Б», занимавшейся перехватом британских радиопереговоров. Помимо того, на ежемесячные сводки потерь влияло также, сколько самолетов союзники могли выделить для прикрытия конвоев с воздуха, а также разведывательные и боевые действия «Люфтваффе» и рейды надводных германских боевых кораблей. В этой борьбе жизненно важное значение имело правильное распределение продовольствия и топлива. Постоянно совершенствовались средства противолодочной борьбы — в частности, появился бомбомет «еж», улучшилось качество зарядов глубинных бомб. Большую помощь оказывали установленные на кораблях и самолетах радары, но главным, конечно же, были радиоперехваты и пеленгация, позволявшие определить местонахождение неприятеля.

Всю войну немцы не подозревали, что англичане регулярно читают зашифрованные «Энигмой» сообщения. Начальник Службы связи германского ВМФ и глава военно-морской разведки уверяли Деница, что вскрыть такой шифр невозможно. Де-ниц продолжал верить им и после войны. Разумеется, отчасти это утверждение соответствует действительности.

К 23 июня 1941 года англичане настолько глубоко проникли в обмен зашифрованными кодом «Гидра» сообщениями, что Центр оперативной разведки (в состав которого входила Служба слежения за подводными лодками) получил множество вспомогательных данных, в том числе подробности каботажного плавания германских судов и, следовательно, сведения о минировании прибрежных вод, а также сообщения о начале и окончании похода подводных лодок.

Перехваты зашифрованных «Энигмой» сообщений также позволили установить местонахождение пяти танкеров, двух кораблей снабжения и разведывательного судна, призванных обеспечивать рейд «Бисмарка» и «Принца Ойгена». Адмиралтейство, разрабатывая план по уничтожению вспомогательных судов, решило не трогать два из них — танкер «Гедания» и разведывательное судно «Гонценхейм». Уничтожение всех кораблей могло пробудить у немцев подозрения в стойкости «Энигмы». По воле случая на эти два судна наткнулись корабли Королевского ВМФ. Как и опасались чины адмиралтейства, массовое избиение — пять из восьми кораблей были потоплены в течение трех дней — заставило немцев провести исследования стойкости «Энигмы». Вывод был таков, что одновременная гибель такого количества судов является случайностью, однако на всякий случай были введены дополнительные меры безопасности.

Одной из этих мер было предложение установить четвертый диск в «Энигмах», использовавшихся в ВМФ. Такая новая сверкающая заводской краской «Энигма» была обнаружена на борту подводной лодки «U-570», всплывшей на поверхность у берегов Исландии и атакованной самолетом Королевских ВВС. На этой «Энигме» было дополнительное окно для установки четвертого диска. При виде ее специалистов из Блетчли-Парка прошиб холодный пот, ибо, по расчетам математиков, дополнительный диск усложнял их и без того геркулесову задачу в 26 раз! Они оказались правы: в 1942 году на германском флоте появились четырехдисковые шифраторы, и у специалистов, вскрывающих «Энигмы», наступили черные дни. Потери торгового флота возросли с 600 000 тонн во второй половине 1941 года до 2 600 000 тонн во второй половине 1942 года.

Разговор о Блетчли-Парке закончим на не слишком приятной ноте. Широкие возможности сбора разведывательных данных оказались невостребованными, так как Служба разведки перед войной не придавала значения изучению радиосигналов, не являющихся сообщениями. Только в 1940 году были предприняты первые попытки перехвата и анализа радионавигационных сигналов и излучений радаров. Школа правительственных кодов и шифров отвечала не только за криптографию и вскрытие неприятельских сообщений, но и за безопасность британской связи. В первом она преуспела, и о ее блестящих достижениях постоянно трубят, но в роли защитника Школа постоянно терпела жестокие неудачи.

Комната слежения за подводными лодками

Служба слежения за подводными лодками обрабатывала большие объемы поступающей в нее информации. Туда направлялось все, что могло представлять хоть какой-то интерес.

Вероятно, британских адмиралов больше всего смущало то обстоятельство, что в этой службе, ведущей борьбу за само существование Великобритании, в недрах которой принимались решения, передававшиеся затем в виде приказов на боевые корабли, к 1941 году не осталось ни одного кадрового военно-морского офицера.

Заведовал службой Роджер Уинн, 30-летний адвокат с дипломами Кембриджского и Гарвардского университетов. Он попал на эту службу гражданским человеком, добровольно вызвавшись проводить допросы пленных. Уинн ни за что бы не прошел флотскую медицинскую комиссию: перенесенный в детстве полиомиелит превратил его в горбатого хромого калеку. Но даже если бы он попал на флот, в мирное время едва ли его продвижение по службе было бы легким: Уинн не признавал авторитета начальства. Привыкший выступать в суде, он был прекрасным оратором, острым на язык. Имея хорошо оплачиваемую профессию, позволяющую не беспокоиться о будущем, Уинн твердо отстаивал свою точку зрения перед самыми высокими начальниками. Если какой-нибудь адмирал оспаривал его мнение, Уинн вываливал ему на стол кипу донесений, карт, перехваченных сообщений и вежливо просил пересмотреть свое решение.

Когда Уинн впервые появился в Комнате слежения, основной упор делался на отображение текущего состояния Битвы за Атлантику, а не на предсказание будущего. Однако Уинн обладал таким даром проникать в умы германских подводников, что в январе 1941 года его начальника перевели на другую должность, а он был назначен главой Службы слежения и произведен в командующие Добровольным резервом Королевского ВМФ. Подбирая в январе 1942 года себе заместителя, Уинн остановился на другом «штатском», очкастом страховом агенте из компании Ллойда.

Большую часть Комнаты слежения занимал квадратный стол размером два на два метра, изображающий Северную Атлантику. Он был покрыт листами белой бумаги и ярко освещен подвешенной сверху лампой, напоминая бильярдный стол. Одни цветные флажки показывали продвижение конвоев, которым требовалось- две недели, чтобы пересечь океан, другими отмечались вышедшие в месячный поход неприятельские подводные лодки. Все данные о действиях германских субмарин — координаты, полученные в результате радиопеленгации, визуального обнаружения, вскрытия перехваченных сообщений, а также информация о потопленных кораблях — записывались карандашом на покрывавшей стол бумаге. Цветные флажки указывали источник сведений: красный обозначал пеленгацию, белый — визуальное обнаружение, синий — вскрытое сообщение «Энигмы». Красные линии указывали максимальную зону воздушного прикрытия. Россыпь флажков обозначала место, где в настоящий момент конвой подвергся нападению «волчьей стаи».

Другой большой стол занимала трофейная карта, покрытая сеткой координат, используемой германским флотом. Еще на одной карте были нанесены положения радиопеленгаторных станций, засекающих переговоры германских подводных лодок. Точка пересечения натянутых лесок давала местонахождение неприятельской субмарины. «Хороший пеленг» означал круг радиусом 40–50 миль, «очень хороший пеленг» — круг радиусом не больше 10–15 миль. Однажды — это был самый примечательный случай — германская подлодка была обнаружена и потоплена самолетом береговой авиации в трех милях от указанного пеленгаторами места — а с того момента, как она столь неосмотрительно вышла в эфир, прошло не больше 30 минут.

На стенах Комнаты слежения висели таблицы и диаграммы, отображающие количество потопленных вражеских подводных лодок и ориентировочные объемы их производства. Кроме того, стены украшали и картины, и в их числе фотография адмирала Деница. Уинн пытался обставить комнату так, как, по его понятиям, был обставлен центр управления Деница.

Каждый день в полдень информация с «большого стола» переводилась в сводку. Наиболее важные данные использовались для обновления карты, висящей в Боевой комнате Черчилля. Раз в неделю ночью обслуживающий персонал менял листы бумаги, тщательно перенося всю имеющуюся на них текущую информацию. Комната слежения за подводными лодками стала излюбленным местом для показа важным гостям. В целях безопасности для нанесения на «большой стол» данных использовались специальные кодовые обозначения, чтобы посетители не смогли получить полную и точную картину происходящего.

Комната слежения была окружена кабинетами дежурных. Кабинет Уинна был отделен от нее стеклянной стеной, так что он мог постоянно наблюдать за дежурными — гражданскими, отмечавшими прохождение конвоев, и офицерами — добровольцами (тоже одетыми в штатское), следившими за действиями противника. В одном из кабинетов находился телетайп прямой связи с Блетчли-Парком. Дешифрованные перехваченные сообщения «Энигм» доставлялись в Комнату слежения женщиной-офицером, прозванной «дамой с секретами». Одной из задач, стоявших перед Службой слежения за подводными лодками, было составление полного отчета о каждой новой германской субмарине. Обычно начинался такой отчет с перехваченного сообщения, зашифрованного нестойким шифром, которое лодка передавала, находясь на испытаниях в Балтийском море. В дальнейшем в отчет добавлялись имена, список потопленных судов, награды и поощрения экипажа, полученные и устраненные повреждения.

Так как Королевский ВМФ отправлял большую часть офицеров в море в промежутках между кабинетной работой, дежурные за «большим столом», обрабатывая данные p конвоях, часто встречали фамилии своих друзей, еще недавно работавших здесь вместе с ними. В частности, Комната слежения с особой тревогой следила за командором Бойлом, хорошо знакомым всем сотрудникам и женатым на работавшей здесь секретарше. Бойл был назначен командиром эскорта конвоя из одиннадцати танкеров, и его друзья отмечали продвижение этого конвоя, в котором с каждым днем становилось все меньше и меньше кораблей. В конце концов в порт назначения пришло всего одно судно, но Бойл остался жив.

Анализируя всю имеющуюся у него в распоряжении информацию, наблюдая за перемещением флажков на столе, Уинн принимал решения об изменении маршрутов конвоев и даже о привлечении ценных боевых кораблей — если того требовала ситуация. Каждое утро он звонил в штаб ПВО Западного направления в Ливерпуль и говорил с командованием авиации. Когда специалисты по «Энигме» сообщали какую-то информацию, работа Уинна становилась несравненно легче. Иногда он сам звонил ученым мужам в Блетчли-Парк и просил их искать сообщения, содержание которых ему было предположительно известно.

«Служба Б»

Германская криптоаналитическая служба ВМФ, Beobachtungs und Entzifferungs Dienst, размещалась по адресу: Берлин, Тирпицюфер, дом 27. Несомненно, в первые два года войны германский флот, пользовавшийся услугами «Службы Б», был в значительно лучшем положении, чем Королевский военно-морской флот, которому сведения поставляли работающие с «Энигмой» специалисты Блетчли-Парка. Сотрудники «Службы Б» (созданной по подобию «Комнаты 40» Королевского ВМФ) прослушивали переговоры британского флота задолго до начала войны, и они без труда вскрыли шифр, использовавшийся конвоями. Также немцам удавалось дешифровать большое количество переговоров военно-морского флота, и Дениц планировал операции своих субмарин, имея в своем распоряжении богатейший материал, предоставленный «Службой Б».

Британское адмиралтейство упрямо отказывалось от шифраторов. Оно отвергло предложенный аппарат «Тайпекс», аналог «Энигмы». А ведь судя по тому, что подобное устройство использует потенциальный противник, можно было бы понять ценность этого изобретения. Лорд Льюис Маунтбаттен, еще будучи лейтенант-командором, пытался привлечь внимание к тому, насколько слаба вся система шифров, использовавшаяся Королевским ВМФ, но ему было приказано «заниматься своим делом».

Упорное нежелание Королевского флота использовать шифраторы облегчало задачу немцам. Даже обозначения конвоев содержали ценную информацию: ONS (outward-bound slow to Nova Scotia, «тихоходный, плывущий от Великобритании к Новой Шотландии»), НХ (homeward-bound from Halifax; «плывущий к Великобритании из Галифакса»). Уже по одному этому можно было приблизительно определить маршрут следования конвоя. Указывался находящийся на борту кораблей груз: боеприпасы, восемь самолетов на палубе, паровозы на палубе, сырье для химической промышленности, детали станков. Таким образом, до того, как летом 1943 года были сменены шифры, конвои, жизненно важные для снабжения Великобритании, выставлялись напоказ.

И все же стоящая перед командирами германских субмарин задача была непростой. Большую часть плавания конвои сохраняли радиомолчание. В ясную погоду наблюдатель, находящийся на рубке подводной лодки, мог заметить дым конвоя (на фоне неба или облака) на расстоянии около 50 миль. При спокойном море гидрофоны подводной лодки засекали шум идущего конвоя приблизительно на таком же удалении. Однако командующие конвоями вели непримиримую борьбу с дымом, а в Северной Атлантике ясные спокойные дни можно по пальцам пересчитать. Поэтому мы можем считать дальность обнаружения равной 25 милям и даже меньше.

И надо всегда помнить о тех скоростях, с которыми могут двигаться противники. Это очень наглядно показал один историк, предложивший мерить Атлантический океан расстояниями в Европе: дежурящей в Вене подводной лодке приказано атаковать конвой, находящийся в Лондоне. В надводном положении субмарина может двигаться со скоростью велосипеда, а в подводном — примерно со скоростью пешехода. Теперь становится понятным, почему конвои, несмотря на работу «Службы Б», иногда избегали столкновения с противником.


4. НАУКА ПРИХОДИТ НА МОРЕ

Вы действительно верите в то, что наука смогла бы родиться и окрепнуть, если бы дорогу ей не проторили колдуны, алхимики, астрологи и ведьмы?..

Фридрих Вильгельм Ницше

Одно из первых крупных потрясений, которые испытал Королевский ВМФ в первые дни войны, доставили ему германские магнитные мины. Сущность этого оружия крайне проста, но в нем проявились некоторые любопытные явления законов природы. Магнитные мины лежали на морском дне, но, когда над ними проходил корабль, они всплывали и взрывались, ударяясь о его корпус. Внутри каждой мины находилась «ныряющая иголка», которую опрокидывал вниз «северный магнитный полюс» корпуса проплывающего над ней корабля. Однако такие мины срабатывали только на суда, построенные в Северном полушарии; корпус корабля, построенного к югу от экватора, являлся «южным магнитным полюсом» и лишь раздвигал контакты еще дальше, так что такие корабли благополучно миновали поля магнитных мин.

На самом деле все обстояло значительно сложнее: магнетизм корпуса корабля не является чисто «северным» или «южным». У каждого судна он свой, зависящий от относительного направления на северный магнитный полюс Земли, в котором находился киль корабля при его закладке на верфи. Но еще более удивительно, было обнаружено, что корабли, побывавшие в Южном полушарии и вернувшиеся назад, меняли свою «магнитную полярность». Небольшие суда иногда собирались из двух половин, изготовленных в разных местах; и эти половины обладали различными магнитными характеристиками. Зная характеристики магнитного поля корпуса корабля, его можно размагнитить. Для измерения магнитных полей нужны флаксометры. Внезапно осознав всю опасность магнитных мин, британское адмиралтейство заказало у единственного производителя флаксометров в Великобритании изготовить в спешном порядке 500 штук; до этого за период с 1898 года их было сделано всего двенадцать.

По самой своей природе область применения этих «чувствительных мин» ограничена мелководьем: мины типа «ТМВ» срабатывали на глубинах не больше 25 метров, а мины типа «ТМС» — 35 метров. Мины небольшого размера можно было ставить с помощью торпедных аппаратов подводных лодок: уложенные одна за другой три мины имели общую длину, приблизительно равную длине торпеды. Мины, поставленные германскими подводными лодками и сброшенные на парашютах с летящих на бреющем полете самолетов у причалов, в устьях рек и в районах прибрежного судоходства, привели в ужас британское адмиралтейство. Подорвавшись на магнитных минах, серьезные повреждения получили линкор «Нельсон» и крейсер «Белфаст»; три эсминца и 129 транспортных судов были потоплены. Устье Темзы было так густо усеяно германскими минами, что были даже разговоры о том, что придется закрыть лондонский порт.

Сперва казалось, что эта проблема решается легко, ибо Королевский флот использовал магнитные мины с 1917 года. В межвоенные годы специалисты адмиралтейства проводили исследования магнитных свойств кораблей, но основной упор делался на борьбу с магнитными торпедами. Разрабатывалось устройство, создающее сильное магнитное поле, которое вызывало бы преждевременный взрыв приближающейся торпеды. Однако количество ученых, занимавшихся этой проблемой, было весьма ограниченным, и их работам всячески препятствовали чины адмиралтейства, считавшие мины, как и подводные лодки, уделом нищих морских держав. С началом войны пришлось стряхнуть пыль с результатов прежних работ. Но выяснилось, что магнитные тралы, успешно обезвреживающие британские мины, подрываются на германских. Это приводило к тому, что тралы постоянно уничтожались, и несколько тральщиков получили серьезные повреждения.

Ночь с 22 на 23 ноября 1939 года была темной и безлунной. Между 9 и 10 часами вечера «Хейнкель-111», следуя вдоль устья Темзы, пролетел на бреющем полете над пирсом Саутэнд. Это был прекрасный ориентир; вероятно, пилотам «Люфтваффе» было предписано использовать его. Расположенный на дальней оконечности пирса пулеметный расчет открыл огонь и увидел, что с самолета было сброшено два парашюта. Немцы, напуганные неожиданно ожившей зенитной точкой, сбросили две бомбы на отмель, обнажающуюся при отливе. Избавившись от груза, «Хейнкель» взмыл вверх.

К сообщению о том, что самолет сбросил парашютистов, с самого начала отнеслись скептически. К полуночи Черчиллю доложили, что, вероятно, появилась возможность изучить новое германское оружие. В половине второго ночи два специалиста, проинструктированные Черчиллем, и первый военно-морской лорд выехали на машине в сторону Шоубернесса, где отлив обнажил мины. В четыре часа утра специалисты под проливным дождем вышли на покрытую илом топкую отмель.

В свете мощного переносного сигнального фонаря они увидели черный алюминиевый цилиндр длиной семь футов и диаметром около двух футов. Специалисты успели лишь закрепить мины, после чего они до вечера скрылись под приливной волной.

На следующий день обладающие стальными нервами минеры с учебного тральщика «Верной» разрядили мину. По счастливой случайности механический предохранитель, взводивший мину, когда она ложилась на дно, не сработал. Его задел один из минеров, переворачивая мину, но к этому моменту она уже была разряжена. После того как из мины удалили взрыватели и бризантный заряд, ее доставили в «немагнитную» лабораторию. Через несколько часов сущность нового оружия была установлена: мина приводилась в действие вертикально направленным магнитным полем; для того чтобы сработать, ей требовалось поле напряженностью около 50 миллигауссов. Значит, угроза магнитных мин оставалась.

В субботу вечером контр-адмирал У. Ф. Уэйк Уокер сообщил сотруднику отдела науки при правительстве Фредерику Брандетту о захвате магнитных мин и сказал, что в понедельник к утру ему понадобятся двенадцать специалистов. Брандетт немедленно отправился на южное побережье лично подбирать людей, обладающих необходимыми техническими знаниями и навыками. Один из инженеров, без которого, по мнению Брандетта, нельзя было обойтись, имел жалованье 2000 фунтов в год, и он пообещал ему столько же. «Как выяснилось, директор отдела научных исследований при правительстве в то время получал около 1700 фунтов в год, и в государственном казначействе мне ответили, что я не смогу назначить рядовому сотруднику большее жалованье. Я ответил, что уже сделал это и человек приступил к работе».

Некоторые эксперименты проводили моряки, таскавшие на тросах игрушечные корабли на «озере каноэ», детском гребном канале в Саутси. Различные предложения по обеспечению противоминной защиты незамедлительно воплощались в жизнь. В частности, одним из методов борьбы с магнитными минами была «дегауссизация», нейтрализовавшая вертикальную составляющую магнитного поля корабля. Траление магнитных мин производилось с "помощью погруженного в воду электрического кабеля (с пропущенным по нему током), который тянул за собой размагниченный корабль. Быстрым способом разминирования полей из магнитных мин являлись бреющие полеты самолетов, в фюзеляже которых были установлены мощные электромагниты.

Однако подобные меры не могли полностью решить проблему. Протраленные с помощью самолетов проходы были узкими и никак не отмеченными. Немецкие летчики действовали нагло: один самолет-амфибия сел на воду у причала в Гарвиче, аккуратно поставил все мины, а затем снова взлетел. Действия германской авиации, ставившие минные заграждения с бреющего полета, потребовали создания новых радиолокационных станций, оборудованных радарами, обнаруживающими низколетящие цели. Когда началась Битва за Британию, эти станции сыграли жизненно важную роль в обнаружении низколетящих бомбардировщиков, которых не замечали старые радары.

Процедура размагничивания корпусов, которую прошли все британские боевые корабли, возможно, спасла некоторые из них — в основном во время кампании в Норвегии — от атак магнитных торпед. Тогда немцы все неудачи списали на неисправности в торпедах, однако никто не может сказать точно, что именно происходило в боевых головках.

Немцам пришла в голову мысль ставить смешанные минные поля из магнитных и якорных мин. Траление таких полей представляло большие трудности. Немцы изменяли полярность срабатывания магнитных детонаторов, чтобы обнаруживать «переразмагниченные» корабли. Специальные предохранители с задержкой взводили мины в боевое положение лишь по прошествии некоторого времени после установки; таким образом, траление какой-то акватории еще не означало отсутствие на ней мин.

Затем последовали акустические мины; их траление осуществлялось с помощью издающих громкий шум «погремушек». Появились мины с двойным взрывателем, срабатывающим лишь при одновременном возникновении шума и магнитного поля. Но к лету 1940 года магнитные мины перестали представлять из себя серьезную опасность.

7 мая 1940 года возникла новая угроза. Морская мина усовершенствованной модели ВМ-1000, предназначенная для установки у побережья Клайда, из-за ошибки пилота самолета упала на холмистый берег в районе Дамбартона. Эти изощренные «бомбы-мины» двойного назначения были оснащены инерционными взрывателями фирмы «Рейнметалл», что позволяло использовать их для борьбы с наземными целями. Попадая в воду глубиной не меньше 24 футов, эти устройства работали как магнитные мины; упав на отмели или мелководье, они самоликвидировались. Эти мины также самоуничтожались (это обеспечивал гидростатический клапан) при ослаблении давления окружающей среды, что происходило, например, при поднятии мины на поверхность воды. И верхом немецкой предусмотрительности было то, что, несмотря на все вышеописанные ухищрения, ВМ-1000 была также оснащена самой хитроумной ловушкой из всех когда-либо созданных. Подсоединенные к детонатору фотоэлементы должны были взорвать мину, если внутрь нее попадет свет. Таким образом, мина взорвалась бы, если бы ее вскрыли саперы. По поразительной счастливой случайности в мине, обнаруженной вблизи Дамбартона, произошла неисправность в электрических цепях.

Через несколько месяцев подобные бомбы-мины были широко использованы во время ночных бомбардировок Лондона. Они спускались вниз на парашютах и причиняли большие разрушения, не оставляя воронок. Лондонцы без труда определяли такие бомбы по следам от взрывов и называли их «сухопутными минами».

С угрозой магнитных мин справились ученые, и это очень важное обстоятельство. До войны адмиралы и генералы Уайтхолла не проявляли интереса к науке и технике, однако успехи в борьбе с магнитными минами заставили их изменить свою позицию. Согласно доктору К. Ф. Гудиву, физику, офицеру-добровольцу, «это было первое сражение техники, в котором мы одержали над противником решающую победу; но, что гораздо важнее, с самых первых дней наука была призвана на военную службу».

Пришедшие в Германии к власти нацисты отошли от традиций XIX и начала XX века поддержки науки на государственном уровне, и сотрудничество военных и ученых было минимальным до самого конца 1943 года, когда немецкую науку призвали на помощь во время продолжавшейся Битвы за Атлантику. Но и тогда ученых попросили лишь помочь идентифицировать радио- и радиолокационные сигналы союзников.

Однако недоверие нацистов к науке и чинимые на высшем уровне препятствия научным исследованиям не повлияли на то, что в германской военной промышленности работали люди, знающие, как применить научные знания в практических целях проектирования и изготовления оружия. Магнитные мины являются прекрасным образчиком совершенства немецкой конструкторской мысли. Единственной причиной, помешавшей Германии непоправимо искалечить британское судоходство, было то, что к началу войны на складах имелось всего 1500 магнитных мин. После первых операций по постановке минных заграждений немцам пришлось ждать до марта 1940 года, пока не были произведены новые партии мин. Именно эта задержка позволила англичанам подготовиться и встретить угрозу во всеоружии.

Командный пункт адмирала Деница

С момента создания германского подводного флота его основные базы были в Киле и Вильгельмсхафене, в той низменной пустынной части страны, всегда бывшей вотчиной германского военно-морского флота. Для того чтобы выйти на атлантические коммуникации, немецким субмаринам требовалось преодолеть узкий коридор между берегами Шотландии и Норвегии. Но что гораздо хуже, море у северных берегов Германии мелководное и эти районы легко заминировать. Поэтому сразу же после капитуляции Франции адмирал Дениц перебазировал свой подводный флот на ее западное побережье, выходящее непосредственно на Атлантический океан. Сделано это было весьма оперативно и умело. Капитан Годт, начальник штаба у Деница, по собственной инициативе распорядился выделить рабочих с судостроительных верфей фирмы «Германиа» в Киле и отобрал людей из экипажей подлодок. Поезд с топливом, торпедами, оборудованием для ремонтных работ и документацией отбыл из Вильгельмсхафена во Францию на следующий день после объявления перемирия. Меньше чем через три недели «U-30» под командованием капитан-лейтенанта Лемпа уже принимала на борт торпеды на французской базе Лорпан. Очевидец описывает это так:

«Передовой отряд штаба флотилии субмарин занял префектуру военно-морского ведомства Франции в Лорпане. Там было много добычи — военная форма, обувь, снаряжение, — часть из которой имела клеймо английских и американских фирм и дату изготовления: 1918 год. Горы тропической формы, оружия, снаряжения, продовольственных припасов и еще тысяча и одна вещь — неприятель в спешке ничего не успел уничтожить… А теперь здесь разместилась база флотилии. Тут было все, что только можно пожелать: транспорт, топливо, деньги; лишь санитарные условия оставляли желать лучшего, но это было исправлено в кратчайшие сроки».

После краткого пребывания на бульваре Сюше в Париже Дениц 1 сентября 1940 года перевел свою штаб-квартиру в Керневаль, неподалеку от Лорпана. Он разместился в расположенной на высоком берегу вилле, принадлежавшей торговцу сардинами. Со стороны суши вилла была укрыта деревьями, но из нее открывался отличный вид на Порт-Луи и древний форт у входа в гавань. Отсюда Дениц мог наблюдать за своими подлодками, входившими в гавань и пришвартовывавшимися к деревянному кораблю «Изер», когда-то использовавшемуся для доставки каторжников на остров Дьявола во французской Гвиане. Это было местом первой и последней стоянки всех субмарин, отправлявшихся в боевой поход. Боевые товарищи, женщины-радистки и прочие встречающие собирались на борту «Изера», иногда военный оркестр исполнял патриотические песни и марши. На подводных лодках, уходящих в поход, экипаж в парадной форме выстраивался на палубе; на возвращавшихся домой частенько вывешивались самодельные флажки, обозначавшие тоннаж потопленных судов.

Одна комната на вилле Деница называлась «музеем». Здесь он с помощью таблиц, диаграмм и графиков изучал сам и демонстрировал другим, как проходит подводная война, измеряемая тоннажем союзных судов, потопленных за один день, проведенный субмариной в походе. На картах обозначалось, как противник меняет тактику, время и маршруты следования конвоев. В следующем помещении — «комнате оценки текущей ситуации» — находился стол, покрытый большой картой; подробными картами и диаграммами были увешаны все стены. Цветные флажки отмечали местонахождение подводных лодок, неприятельских конвоев и боевых кораблей, а также — благодаря людям из «Службы Б» — те места, где, по мнению англичан, находились немецкие субмарины. Кроме того, здесь были материалы аэрофотосъемки и агентурные донесения о перемещениях отдельных кораблей и конвоев. На карте было видно, что самолет дальнего радиуса действия «Сандерленд» был замечен все дальше и дальше к западу. Дениц так описывает комнату, в которой провел так много часов:

«В дополнение к картам имелись таблицы, указывающие разницу между местным временем и временем в различных районах боевых действий, схемы приливов и течений, ледовую обстановку, туман в Северной Атлантике… Огромный глобус диаметром больше трех футов давал реалистичную картину просторов Атлантического океана и помогал определять расстояния, что было очень трудно сделать с помощью обычных карт, не учитывающих искривления земной поверхности».

Первого сентября 1940 года таблицы показывали Деницу, что его потери на" текущий момент — 28 субмарин — в точности равнялись количеству подводных лодок, введенных в строй за этот же промежуток времени. Таким образом, число лодок, готовых к боевым действиям, даже уменьшилось по сравнению с началом войны, так как новые субмарины предварительно необходимо было испытать, экипажам требовалось время на подготовку, а старые лодки нуждались в ремонте. Из 27 находившихся в строю лодок в море в среднем находилось семь-восемь субмарин, что было слишком мало для тактики «волчьих стай», о которых мечтал Дениц, хотя иногда удавалось собрать несколько лодок для совместной атаки на конкретную цель.

На таблице, отражающей его успехи, Дениц увидел бы авианосец, линкор, три эсминца, две подводные лодки, пять вспомогательных крейсеров и 440 транспортных судов общим водоизмещением 2 330 000 тонн. Для оценки эффективности действий подводных лодок Дениц пользовался тоннажем судов, потопленных за день пребывания в море. По таким показателям пиком его успехов был октябрь 1940 года, когда каждая субмарина топила в среднем за месяц пять с половиной кораблей. (Более высокие цифры, достигнутые в последующие годы, обусловлены тем, что количество подводных лодок увеличилось, и Дениц остро переживал то обстоятельство, что больше не может приблизиться к рекордным показателям 1940 года.)

Подходы к французским военно-морским базам в Лорпане, Бресте, Сен-Назере и Ла-Рошели были глубоководными, и англичанам было очень трудно их заминировать. Командование бомбардировочной авиации Королевских ВВС слишком поздно отдало приказ нанести удары по этим базам. Ибо в 1941 году по личному распоряжению Гитлера над причалами были возведены железобетонные укрытия, такие толстые и прочные, что английские бомбы не могли их разрушить. Практически неуязвимые, эти укрытия сохранились до наших дней. Французы испытывают к ним какую-то извращенную привязанность и пускают внутрь только своих соотечественников.

Немцы также воспользовались услугами опытных французских ремонтных рабочих. К радости своих новых хозяев — немцев, рабочие французских верфей трудились даже усерднее, чем их коллеги в Германии. Их усилиями удалось сократить время ремонта субмарины в доке в среднем на 22 процента. «До этого на каждую подводную лодку, находящуюся в море, приходилось две с половиной, стоящих в доках; французы же сократили эти показатели до соотношения 1:1,8».

После того как к лету 1940 года германская армия завершила завоевание Франции, Бельгии и Нидерландов, англичанам пришлось держать много эсминцев и других кораблей на базах в готовности отразить возможное вторжение на Британские острова. Конвои стали следовать с ослабленным эскортом, а многим кораблям вообще приходилось пересекать океан без сопровождения. Германские подводные лодки топили в Северной Атлантике транспортные суда в огромном количестве. Командиры. — подводники, в помятых фуражках и белых свитерах, возвращаясь из похода, докладывали о сорока или даже пятидесяти тысячах тонн потопленных судов. Подводные асы стали героями нацистского документального и художественного кинематографа, так же как героями английского кино стали пилоты истребителей «Спитфайр» (зачастую в таких же помятых фуражках и белых свитерах). Подводников холили и лелеяли. Французские курортные гостиницы были превращены в дома отдыха подводников; по желанию, вернувшиеся из похода моряки могли отправиться в Германию на специальном поезде, регулярно курсировавшем в Вильгельмсхафен за оборудованием, снаряжением и боеприпасами. Если же подводники оставались на базах, их высокое жалованье (удвоенное за каждый день, проведенный в Атлантической оперативной зоне) обеспечивало им теплый прием в ресторанах, ночных клубах и борделях, несмотря на то что моряки славились своим буйным поведением.

С баз, расположенных на атлантическом побережье Франции, германские подводные лодки могли наносить удары по кораблям, доставляющим в Великобританию топливо, зерно и вооружение из Соединенных Штатов и Канады и мясопродукты из Южной Америки, а маршруты, по которым доставлялась жизненно необходимая железная руда из Южной Африки и нефть из Нигерии, вообще проходили у немцев буквально под самым носом. Африканские конвои из соображений безопасности отклонялись к западу, а трансатлантические маршруты перемещались все дальше и дальше на север. Следом за ними в ледяные воды устремлялись и германские подводные лодки.

Авиация: пустынное море и небо

До тех пор пока не начались боевые действия, англичане почти не задумывались, какое оружие потребуется самолету, чтобы потопить подводную лодку. «Блекберн Кенгуру», двухмоторный биплан, использовавшийся для борьбы с подводными лодками в самом конце Первой мировой войны, принимал на борт четыре 250-фунтовые бомбы. Двухмоторный «Авро Энсон», из которых в 1939 году более чем наполовину состояли части Берегового командования ВВС, мог взять лишь четыре 100-фунтовые бомбы. Хотя это были бомбы, специально разработанные для борьбы с подводными лодками, их действенность никто толком не проверял. Первая возможность проверить на деле эффективность противолодочных авиабомб предоставилась 5 сентября 1939 года, через два дня после начала войны, когда «Энсон» из 233-й эскадрильи Берегового командования сбросил две 100-фунтовых бомбы на подводную лодку, всплывшую у побережья Шотландии. Бомбы, отскочив от поверхности воды, взорвались в воздухе, нанеся самолету такие повреждения, что он упал в воды залива Сент-Эндрюс-Бей. А подводная лодка, как выяснилось, принадлежала Королевскому флоту.

Через несколько дней, 14 сентября, два пикирующих бомбардировщика «Блекберн Скуа» с авианосца «Арк-Ройял» атаковали германскую субмарину «U-30», всплывшую рядом с грузовым судном «Фенед Хэд» и высадившую на него отряд, который перед тем, как открыть кингстоны, собрал все продовольствие (имевшиеся на борту лодки припасы отсырели). И снова противолодочные бомбы взорвались в воздухе, сбив оба самолета. Экипаж «U-30», которой командовал капитан-лейтенант Лемп, подобрал двух летчиков, и лодка, взяв их на борт, погрузилась. На следующий день еще один «Энсон» был поврежден взрывом собственной бомбы, не причинившей никакого вреда неприятелю. Через год, 25 октября 1940 года, три бомбардировщика «Гудзон» из 233-й эскадрильи одновременно атаковали субмарину «U-46», причем одна из бомб попала прямо в лодку. Прочный корпус уцелел, и лодке удалось вернуться на базу.

Неудивительно, что первая подводная лодка, уничтоженная с воздуха, была потоплена самолетом бомбардировочной авиации, использовавшим обычную 250-фунтовую бомбу общего назначения. «Бристоль Бленхейм», выполнявший разведывательный полет с бомбовой нагрузкой, спустившись опасно низко, атаковал субмарину «U-31», находившуюся на морских испытаниях в Гельголандской бухте. Одна, может быть, две бомбы попали в корпус. Все находившиеся на борту лодки, включая нескольких рабочих верфей, погибли, хотя впоследствии лодка была поднята, отремонтирована и вступила в строй. Еще через месяц взлетевшему с линкора «Уорспайт» самолету «Фейри Содфиш» удалось двумя 100-фунтовыми противолодочными бомбами потопить стоявшую на якоре «U-64».

Ввиду полной неэффективности противолодочных бомб летчики решили сбрасывать на неприятеля единственное другое имевшееся в наличии противолодочное оружие: глубинные бомбы, разработанные во время Первой мировой войны. Этот металлический цилиндр, наполненный взрывчатым веществом, был оснащен устанавливаемым на определенное значение взрывателем, срабатывающим от давления воды. К цилиндру приделали нос и хвост, и получившееся устройство было опробовано довольно успешно на учебных целях. Однако так как глубинная бомба весила 450 фунтов, ее мог брать на борт только большой самолет. Принципиально отличная от обыкновенной бомбы, глубинная бомба должна была упасть в воду рядом с подводной лодкой, а не поразить ее непосредственно (бомбы, попавшие в корпус, взрывались крайне редко), а поскольку взрыв происходил под водой, значительно уменьшалась опасность того, что летчики станут жертвой своего же оружия. Но широкое распространение такие бомбы получили лишь к лету 1940 года.

В 1939 году обе стороны испытывали острую нехватку крупных самолетов с большим радиусом действия. «Люфтваффе» были вынуждены использовать гражданский самолет ФВ-200 C «Кондор», великолепную машину, в 1938 году совершившую беспосадочный перелет из Берлина в Нью-Йорк и обратно со средней скоростью 330 км/ч. Переоборудованные «Кондоры» применялись для дальней морской разведки, однако, как выяснилось, они были плохо приспособлены к тяготам, выпадающим на долю военной авиации.

На вооружении Королевских ВВС состояла другая замечательная машина, летающая лодка «Шорт Сандерленд», четырехмоторный самолет с экипажем, доходящим до 13 человек, на борту которого имелись спальные места и кухня. Хотя внешне он выглядел в точности так же, как и его гражданский собрат, в действительности самолет изготовлялся с учетом военных требований и поэтому гораздо больше подходил для армейской службы, чем «Кондор». «Сандерленд», вынужденный сесть на воду в штормовую погоду (порывы ветра достигали скорости 100 миль, в час), продержался на плаву девять часов, потребовавшихся австралийскому кораблю «Австралия», чтобы добраться до места аварии и снять экипаж.

Через несколько дней после начала войны названиями «Сандерленд» пестрели все газетные заголовки. Два самолета совершили посадку на воду и приняли на борт 34 человека экипажа потопленного подводной лодкой парохода. Любой летающей лодке — не говоря уж о той, которая перегружена толпой неожиданных пассажиров, — очень трудно взлететь с открытой водной поверхности. Пилоты «Сандерлендов» продемонстрировали высокое летное — и мореходное мастерство. Имеющие дальность полета 3000 миль при скорости 134 мили в час, «Сандерленды», несомненно, нанесли бы серьезный урон флотилиям германских подводных лодок, если бы уже в первые дни Битвы за Атлантику Королевские ВВС имели надежное средство борьбы с подводными лодками.

С 1936 года военно-морской флот Соединенных Штатов использовал в качестве разведывательного самолета надежную летающую лодку, которую в Королевских ВВС назвали «Каталина» в честь острова неподалеку от расположенного в окрестностях Сан-Диего завода фирмы «Консолидейтед», на котором, этот самолет выпускался. В 1939 году Королевские ВВС заказали 30 таких машин, и они начали поступать в 1941 году. Именно такая летающая лодка обнаружила 26 мая 1941 года «Бисмарк». Пилот, следивший за германским линкором, на самом деле находился в учебном полете, и рядом с ним сидел американский инструктор[16]. Самолет вылетел с базы Лох-Эрн в Северной Ирландии, куда в то время в обстановке строжайшей секретности уже завозились материалы и оборудование для того, чтобы превратить ее в базу военно-морской авиации США. По-моему, официальный отчет о том, как был обнаружен линкор, лишен некоторых красноречивых подробностей:

«Я был в кресле второго пилота. Вдруг американец, сидевший сзади меня, воскликнул: «Черт побери, а это что такое?» Всмотревшись вдаль, я разглядел сквозь туман на фоне штормового моря нечеткий силуэт. «Похоже на линкор», — продолжал американец. «Давай приблизимся к нему, — предложил я. — Облетим со стороны кормы». У правого крыла появились два черных облачка, и через мгновение самолет уже со всех сторон был окружен черными облачками. По обшивке что-то застучало. В некоторых местах она оказалась пробита… Единственные потери мы понесли на камбузе, где дежурный по кухне, мывший посуду, уронил и разбил две тарелки с клеймом «Королевские ВВС».

Во время слежения за «Бисмарком» «Каталина» поставила рекорд: 27 часов непрерывного нахождения в воздухе. Те, кто летал на ней, особенно запомнили ее отличный автопилот, позволявший выносить длительное пребывание в кабине этой тяжелой машины — разведывательные полеты в среднем продолжались 17 часов — и высвобождавший дополнительную пару глаз для слежения за неприятельскими подводными лодками. Позднее по специальному распоряжению президента Рузвельта к этим летающим лодкам добавился еще один самолет производства фирмы «Консолидейтед» — B-24J «Либерейтор», четырехмоторная машина, оснащенная дополнительными топливными баками. Способные нести антенну, радар, бомбы (в том числе глубинные) и даже прожектор, «Либерейторы» сыграли решающую роль в сужении «незащищенной» зоны в середине Атлантического океана.

Полеты на сверхдальние расстояния пришлось в спешном порядке осваивать молодежи, набранной на гражданке. «Сандерленды» Королевских ВВС день за днем пролетали тысячи миль над просторами Атлантики. После того как Соединенные Штаты вступили в войну, пилоты «Летающих крепостей» «Боинг Б-17», только что окончившие авиашколу, перегоняли свои огромные самолеты в Великобританию. «Каталина», прилетевшая в Австралию, оказалась третьим самолетом за всю историю, пересекшим Тихий океан. В мирное время это событие удостоилось бы первых полос.

Самолетам, осуществлявшим патрулирование над океаном, требовалось обладать очень большим радиусом действия, ибо перед тем, как приступить к работе, им еще требовалось преодолеть огромные расстояния до идущего вдали от берегов конвоя. Но как только они оказывались на месте, их ценность резко возрастала, так как германским подлодкам приходилось или оставаться в подводном положении, или рисковать оказаться под бомбами. А даже еле ползущий медленный конвой, чья скорость равнялась лишь 7 узлам, легко отрывался от находящейся в подводном положении субмарины. Кроме того, такую субмарину можно было обнаружить с помощью «асдика».

Неприятности конвоев начинались тогда, когда одна из расположенных веером субмарин из «волчьей стаи» обнаруживала на горизонте дым и, преследуя конвой на некотором отдалении, передавала сигналы остальным лодкам. Субмарина, вынужденная погрузиться, могла легко потерять контакт с конвоем, кроме того, ей приходилось прекратить передачу сообщений остальным лодкам[17].

Непредвиденном обстоятельством встречи самолета и подводной лодки явилось то, что самолеты наземного базирования не могли подбирать моряков с гибнущего судна с поверхности моря. Самые неожиданные последствия этого случились в августе 1941 года, когда «Локхид Гудзон» атаковал германскую субмарину «U-570», находившуюся в открытом море к югу от Исландии. Эта субмарина принадлежала к лодкам крейсерского типа IXC, знаменитых тем, как им на рубку накатывалась, волна при большой скорости или в шторм. «U-570» получила повреждения, и морская вода, попавшая в аккумуляторные батареи, привела к образованию смертельно ядовитого газа хлора: это вечная головная боль всех подводников. Экипаж с помощью белой рубашки капитана показал, что сдается. «Гудзон» кружил над лодкой, наведя на нее пулеметы: летчики не понимали, что лодка не может погрузиться. Наконец первый пилот предложил второму спуститься на парашюте в качестве призовой команды, но, как он потом говорил в интервью Би-би-си, «тот не был в восторге от этой мысли». Появилась «Каталина», и с «Гудзона» ей сообщили: «Следите за нашей субмариной; она выбросила белый флаг». Корабли, посланные снять экипаж гибнущей лодки, успели прибыть к ней до наступления темноты. Лодку взяли на буксир, но она села на мель у берегов Исландии. Впоследствии она была поднята, восстановлена и вступила в строй Королевского ВМФ под названием «Граф».

Ученые мужи приходят на флот

В 30-е годы ученые в Германии, Франции, США и Великобритании, работая в обстановке строжайшей секретности, независимо друг от друга обнаружили, что с помощью луча очень коротких импульсов, направленного на цель, отраженного от нее и принятого электронно-лучевой трубкой, можно определять расстояние до него и направление, в котором он движется. Едва ли это можно было назвать самой передовой технологией, и уж, конечно же, нельзя сказать, что пальма первенства в этом изобретении принадлежит англичанам. Даже в Красной армии к началу войны имелись радары.

Германский «карманный» линкор «Адмирал граф Шпее» был оснащен великолепной системой артиллерийского наведения, созданной на основе радара; линкоры «Шарнхорст» и «Гнейзенау», использовавшие радары, уклонились в январе 1941 года от боя с британским кораблем «Наяда». Радар «Тип 279», которым была оснащена «Наяда», имел значительно меньший радиус действия, чем германские радары, поэтому после того, как англичанам на очень короткое время удалось установить визуальный контакт (они так и не видели германские линкоры на экране радара), германским кораблям удалось оторваться от преследования. Во время кампании в Норвегии эти же два линкора застигли врасплох линейный крейсер «Ринаун», использовав радар для наведения орудий, в то время как сами оставались невидимыми в снежном заряде.

На Королевском военно-морском флоте оснащение кораблей радаром «Тип 79» началось в 1939 году, но к началу боевых действий он был установлен лишь на линкоре «Родней» и крейсере «Шеффилд». Эти радары были предназначены для обнаружения неприятельских самолетов, и ими оснащались только крупные корабли и крейсера ПВО, такие, как «Керлю», «Карлайл» и «Каракоа». В мае 1940 года было заказано двести радаров «Тип 284» (50-сантиметровых) для корректировки артиллерийского огня. Новый толчок развитие радаров ' получило в 1941 году, когда в результате боевых действий в Средиземном море выяснилось, что корабли, оснащенные радарами, получают решающее тактическое преимущество. На кораблях флота Соединенных Штатов радары начали устанавливаться с 1940 года, и с августа того же года, задолго до того, как США вступили в войну, американский и британский флоты начали обмениваться технологиями в области радиолокации.

К началу боевых действий германские радары были самыми точными. Первый крупный успех радиолокации в войне датируется 22 декабря 1939 года, когда эскадрилья Королевских ВВС из 22 бомбардировщиков «Виккерс Веллингтон» была обнаружена в 70 милях от побережья Германии. Лишь десять самолетов вернулись на базу.

В то время как британские ученые сосредоточились на создании устройств с как можно большим радиусом действия, немецкие конструкторы стремились к точности и, по возможности, мобильности. Летом 1940 года передовые немецкие отряды, вышедшие на Шербурский полуостров, засекли местонахождение английского эсминца, находящегося у берегов Великобритании, который был затем потоплен самолетами «Люфтваффе».

Первые радары — в Великобритании в то время он назывался «устройством для определения цели с помощью радиоволн» — были громоздкими, и использование в них легкобьющихся стеклянных вакуумных электронно-лучевых трубок делало их очень хрупкими. Считалось, что такие устройства наземного или морского базирования являются средствами противовоздушной обороны и также могут быть использованы для обнаружения кораблей противника. Вероятно, именно англичанам пришла в голову другая мысль. Группа специалистов, работавших под началом доктора Эдварда Боуэна, поставила один из первых телевизионных приемников на старый бомбардировщик «Хэндли-Пейдж Хейфорд», и оказалось, что он с помехами, но принимает сигналы наземного передатчика. На основе этого устройства был создан небольшой прибор, работающий в высокочастотном диапазоне, который начали устанавливать на борту самолетов «Авро Энсон». К 3 сентября 1937 года такие радары могли обнаруживать крупные корабли на расстоянии до пяти миль.

Главным фактором развития британского радара была готовность экспериментировать. После того как радар спас Великобританию от поражения в Битве за Британию, радиолокация получила ведущее место среди всех прочих научных разработок. Нацистская идеология делала упор на сельские традиции и обычаи «древних тевтонцев»; политические вожди Третьего рейха не доверяли современной науке, называя ее «еврейской». Германские ученые не освобождались автоматически от военных обязанностей, а к гражданским ученым, работавшим на нужды армии, относились с недоверием, в отличие от теплого приема, с каким встречали их английских собратьев. В Великобритании была создана технология «оперативных исследований», заключавшаяся в том, что ученые вместо того, чтобы разрабатывать новые виды вооружения, советовали военным, как наилучшим образом использовать уже имеющиеся.

Оперативные исследования показали, что можно удвоить число входящих в конвой судов, практически не увеличивая периметр пространства, занимаемого конвоем; так, периметр пространства, занимаемого конвоем, состоящим из 80 судов, лишь на одну седьмую больше периметра того пространства, что занимает конвой из 40 судов. Таким образом, более крупные конвои позволили эффективнее использовать эскортные корабли. Увеличение числа входящих в конвой судов до 45 и более позволило снизить средний процент потерь с 2,6 до 1,7. Отчасти это определялось также тем, что деятельность «волчьих стай» ограничивалась количеством торпед, временем, необходимым на перезарядку торпедных аппаратов, усталостью экипажа и так далее — обстоятельствами, не зависящими от размеров конвоя.

Оперативные исследования также помогли определить, на какую глубину нужно настраивать срабатывание взрывателей глубинных бомб. Ученые предположили, что если у подводной лодки достаточно времени, чтобы осуществить экстренное погружение, она, очутившись под водой, сразу же изменит курс. Такие цели следует считать упущенными и не пытаться их атаковать. Глубинные бомбы, сбрасываемые с самолетов, должны взрываться у самой поверхности, чтобы поражать наверняка не успевшие скрыться субмарины. Подобные предложения позволили в кратчайшие сроки коренным образом улучшить тактику противолодочной борьбы.

В начале войны Береговое командование имело в своем распоряжении 12 самолетов «Локхид Гудзон», оборудованных радарами «Марк 1» типа «воздух — надводная цель». За ними последовали установки, имеющие более хорошие характеристики. Ими оснастили более тяжелые бомбардировщики «Армстронг Уитли» и летающие лодки «Сандерленд», однако этим замечательным самолетам, вооруженным неэффективными противолодочными бомбами, удавалось крайне редко топить германские субмарины.

Ученых мужей спросили, почему из 77 замеченных с воздуха неприятельских подводных лодок только 13 были предварительно засечены радарами. Те ответили, что изготовленное в спешке оборудование доверяют кому ни попадя. Специально обученные экипажи уверовали в возможности радаров, и к концу 1941 года средства радиолокационного обнаружения подводных лодок с воздуха стали более эффективными. Бипланы «Содфиш» из 812-й эскадрильи морской авиации наглядно продемонстрировали возможности радара, день и ночь патрулируя узкий Гибралтарский пролив, препятствуя прохождению германских субмарин в Средиземное море. Одна подводная лодка была потоплена, а еще пять получили такие серьезные повреждения, что были вынуждены вернуться на базу[18].

Кроме того, крупные надводные корабли Королевского ВМФ в дополнение к противовоздушным радарам получили более точные радиолокационные системы наводки артиллерии, но все же радиус действия британских радаров оставался меньшим, чем дальность визуального обнаружения в ясную погоду. Оставалась насущная проблема создания устройства, которое можно было бы устанавливать на небольшом эскортном корабле, таком, как, например, корвет, и которое могло бы обнаруживать ночью рубку всплывшей подводной лодки.

Доктор С. Е. Э. Лендейл входил в группу специалистов, установивших коротковолновый сантиметровый радар на скалах у Суонэйдж и обнаруживших германскую субмарину на расстоянии семи миль. Он так описал практические трудности, возникающие при попытке установить радар на небольшой корабль: «На борту корвета всюду сырость; в сильное волнение постоянная качка и потоки воды, захлестывающие каюту оператора радара всякий раз, когда открывается дверь, приводили к тому, что прислушивались к сообщениям только очень опытных специалистов». Антенны приходилось оберегать от непогоды. Много проблем создавали бортовая и килевая качки и вибрация корпуса от работы двигателей и орудийных выстрелов.

Но все же к концу 1941 года был разработан радар «Тип 271». Сто изготовленных устройств установили на пятидесяти кораблях. Это был первый в мире изготовленный с использованием магнетрона сантиметровый радар, имеющий практическое применение. Он явился прорывом вперед: выяснилось, что «Тип 271» способен обнаруживать даже перископ. Безнаказанным ночным нападениям находящихся в надводном положении субмарин пришел конец.

Хрупко, но смертельно: субмарины за работой

Но уже в сентябре 1940 года, задолго до того, как новые совершенные технические средства сказали свое слово в Битве за Атлантику, адмирал Дениц, вышедший из себя, заявил своему штабу: «В самом "скором времени весь германский подводный флот будет потоплен прямо у нашего порога». По словам одного из самых добросовестных историков подводной войны Дж. П. М. Шоуэлла, его недовольство было обусловлено двумя обстоятельствами, до сих пор не получившими должного признания. Дениц был расстроен из-за числа подводных лодок, подорвавшихся на минах и потопленных британскими субмаринами во время пересечения Бискайского залива. Воды залива стали настолько опасны для германских подводников, что они прозвали его «Totenallee», «дорогой смерти».

Если оставить в стороне реальную эффективность британских мин и подлодок, проявленное Деницем беспокойство оказало незамедлительное и очень значительное воздействие на подводную войну, ибо он приказал своим экипажам посылать радиосообщение, как только лодки благополучно пересекли Бискайский залив. Это сообщение должно было посылаться, когда субмарина проходила десятый градус западной долготы (позднее пятнадцатый градус). Экипажи германских субмарин с нетерпением ожидали этого момента плавания, так как начиная именно с этого момента увеличивалось их ежедневное жалованье. Служащие Отдела слежения за подводными лодками британского адмиралтейства тоже ждали его, так как с помощью радиопеленгации они получали в дополнение к точной долготе приблизительную широту, на которой находилась субмарина. После такой «засечки» обычно уже можно было с большой долей вероятности предположить, на перехват какого конвоя движется эта лодка.

Имея в наличии меньше 30 субмарин, Дениц очень переживал по поводу того, что не может экспериментировать с тактикой «волчьих стай». Его теория о преимущественно надводном характере боевых действий подтверждалась. Практически три четверти успешных торпедных атак были осуществлены ночью субмаринами, находящимися в надводном положении и не обнаруженными гидролокаторами. В начальном этапе войны во многих районах бескрайней Атлантики самолеты союзников не появлялись, что позволяло немецким подводным лодкам выступать в роли торпедных катеров.

Даже без помощи специалистов «Службы Б» подводникам удавалось приблизительно определить маршрут следования конвоя. Дениц приказывал нескольким из имеющихся в наличии субмаринам выстроиться в линию на предполагаемом пути конвоя и, находясь в надводном положении, искать, не появится ли на горизонте дым. Как только конвой был обнаружен, к этому месту призывались другие лодки. Некоторые оказывались слишком далеко от этого места, другие не могли отыскать место встречи, но, как правило, подводникам удавалось собрать достаточную силу. С наступлением темноты подводные лодки, не погружаясь, прорезали колонны транспортов. Даже в самую темную ночь из верхней части рубки видны вырисовывающиеся на фоне неба силуэты кораблей. С другой стороны, сами субмарины настолько маленькие, что даже при свете дня низкую рубку трудно разглядеть среди серых волн Атлантики.

В октябре 1940 года специалисты «Службы Б» предоставили карту с нанесенным на нее маршрутом следования конвоя SC-7, медленного конвоя из 35 судов, направляющегося из Сиднея, Новая Шотландия, построенного в пять колонн по четыре корабля, а в центре — три колонны по пять кораблей. Кильватерные колонны шли в полумиле друг от друга, и каждое судно находилось в 600 ярдах от идущего перед ним. Построенные в такой характерный, вытянутый в стороны прямоугольник, корабли имели меньший риск потерять друг друга; кроме того, так как германские субмарины предпочитали атаковать с флангов, такое построение представляло цель меньших размеров, чем прямоугольник, вытянутый в длину.

Итак, конвой SC-7 занимал площадь приблизительно пять квадратных миль; его сопровождали два шлюпа и корвет. В налетевшем шторме строй кораблей рассыпался. Четыре парохода с Великих Озер, не предназначенные для плавания в волнах Атлантики, отстали и потеряли конвой (три из них были потоплены подводными лодками). Один шлюп в поисках неприятельских субмарин оторвался от конвоя и так и не смог его найти. Германские подлодки собрались в стаю. Ими командовали Гюнтер Прин, в начале войны прокравшийся в Скапа-Флоу и потопивший «Ройял Оук»; Иоахим Шепке, сделавший весомую прибавку к числящемуся за ним тоннажу потопленных судов; «Молчаливый Отто» Кретчмер, быстро потопивший четыре корабля и прикончивший последний из палубного 88-миллиметрового орудия. Германские субмарины топили и топили транспорты, уничтожив в общей сложности 17 судов; проход конвоя был отмечен шлюпками со спасшимися и трупами погибших, плававших среди разлившегося мазута и обломков. Дело было в октябре, и в северных широтах, куда был вынужден отклониться конвой, постоянно дули пронизывающие ветры, волнение было сильным, а дни стояли короткие. Тридцати минут пребывания в холодной воде оказывалось достаточно для того, чтобы большинство уцелевших погибали. У тех, кто находился в открытых шлюпках, практически не было шансов добраться до земли или быть спасенным другим кораблем.

Германские подлодки, сытые и довольные, повернули навстречу конвою НХ-79 (быстрому конвою из Галифакса). В эту ночь еще 14 кораблей отправились на дно. Однако побоище на этом не закончилось, так как субмарины обнаружили еще один конвой, НХ-79А, и в ту же ночь потопили еще семь судов.

Не успел закончиться октябрь, как Великобритании был нанесен еще один удар на море. «Фокке-вульф» ФВ-200C «Кондор», следующий из Бордо на базу в Ставангере, Норвегия, и находящийся над просторами океана далеко от берегов, обнаружил в 70 милях от залива Донегал-Бей на севере Ирландии лайнер «Эмпресс оф Бритн» Канадской тихоокеанской компании. На борту лайнера находились моряки и члены их семей, направлявшиеся домой в Ливерпуль. За штурвалом четырехмоторного самолета находился капитан Бернхард Йопе из группы «И/КГ-40», и это был его первый боевой вылет. От сброшенных с очень небольшой высоты бомб на лайнере вспыхнул пожар, и затем корабль был добит выпущенными с подводной лодки торпедами. Йопе получил «Рыцарский крест». После войны он был пилотом гражданской авиакомпании «Люфтганза».

Гибель «Эмпресс оф Бритн» не была случайной. Авиация приобретала все больший вес в сражениях на морских коммуникациях, и к концу войны не менее 13 процентов кораблей союзников были потоплены самолетами «Люфтваффе». (69 процентов приходилось на долю подводных лодок; 7 процентов было уничтожено надводными рейдерами и погибло на минах; 4 процента погибли из-за погодных условий и неустановленных причин.)

Бомбардировки конвоев побудили Черчилля распорядиться усилить воздушное патрулирование в районе северной части Ирландии, но этих мер оказалось недостаточно. От отчаяния и безысходности на палубах танкеров стали размещать специальную катапульту с истребителем «Хокер Харрикейн». После воздушного боя пилот должен был топить самолет рядом с конвоем и спускаться в воду на парашюте. Первый оснащенный катапультой корабль вышел из Нью-Йорка в мае 1941 года, но он стал жертвой германской подводной лодки. Только в августе «Харрикат» (как их прозвали моряки) записал на свой счет первую победу. За всю войну лишь считанное число немецких самолетов было сбито таким образом. Однако Истребительное подразделение торгового флота было скорее не оружием, а средством устрашения, так как пошли слухи о том, что конвои вооружены «кусающимся чертиком из табакерки» - , и «Кондоры» стали гораздо более осторожными.

Разумеется, далеко не каждый конвой подвергался нападению подводных лодок или с воздуха. Один германский историк считает, что девять из десяти конвоев избегали встречи с неприятелем. Однако немногие из моряков, проведших шесть месяцев в море, не видели по ночам взрывов и пламени, после чего рассвет показывал зияющие бреши в рядах кораблей. Почти никто из моряков, ложась спать, не снимал ботинок — не говоря уж об остальной одежде.

После долгой раскачки в 1941 году программа строительства подводных лодок стала приносить плоды. К концу года под началом Деница уже было 247 субмарин. Его потери росли медленно: 9 лодок в 1939 году, 26 в 1940-м, 38 в 1941-м. Количество лодок, введенных в строй, соответственно составляло 64, 54 и 202.

В первые месяцы 1941 года свои зубы показала германская авиация дальнего действия. В январе самолеты потопили 20 судов, а подводные лодки — 21. В феврале подводные лодки потопили 39 кораблей, авиация добавила еще 27, а надводные рейдеры довели общее количество потопленных судов до сотни (впервые с октября 1940 года общее водоизмещение потопленных кораблей превысило 400 000 тонн). Больше половины потерь за этот период пришлось на суда, отбившиеся от конвоев, одинокие и беззащитные.

Дениц рассчитал, что необходимо довести общий тоннаж потопленных кораблей (в том числе и самолетами «Люфтваффе») до 750 000 тонн, чтобы вынудить Великобританию к сдаче. Сами англичане провели красную черту ниже, на отметке 600 000 тонн. На диаграммах, висящих на стенах штаб-квартиры Деница в Керневале, союзные потери в начале 1941 года ежемесячно исчислялись 400 000 тонн. На самом деле капитаны-подводники, получавшие награды в зависимости от тоннажа потопленных кораблей, были склонны сильно преувеличивать водоизмещение своих жертв. И все же потери были очень большими, особенно с учетом опустошительных набегов надводных рейдеров и авиации (см. таблицу 1).

Таблица 1
Потери союзного флота в мае — ноябре 1941 года (в брутто-регистровых тоннах).

В начале 1941 года Береговое командование Королевских ВВС было переведено под оперативное управление флота и разведывательная эскадрилья была передислоцирована в Исландию. Активизация действий англичан в воздухе, хотя и очень незначительная, убедила Деница, что и он должен обеспечить авиационное прикрытие своих лодок. В его распоряжение поступила бомбардировочная группа «И/КГ-40», имевшая большой опыт боевых действий. Начиная с января 1941 года «Кондоры» стали совершать полеты над Атлантикой, следуя между Бордо и норвежской базой Ставангер. По мере того как союзные корабли стали оснащаться средствами противовоздушной защиты и получили возможность отражать атаки с воздуха, эти тихоходные четырехмоторные самолеты переключились на разведку маршрутов следования конвоев, составление сводок погоды над Атлантическим океаном и взаимодействия с подводными лодками.

К тому же «Кондоров» было слишком мало, чтобы они могли оказать какое-либо существенное влияние на ход борьбы на море; больше того, несмотря на использование радиомаяков, лишь немногие штурманы «Люфтваффе» могли определить координаты конвоя настолько точно, чтобы вывести подводные лодки на расстояние визуального обнаружения. Большую долю смятения вносило также то, что координатная сетка «Люфтваффе» не совпадала с той, что использовалась на морских картах. В то время человек, подавший голос в защиту «поддержки с воздуха» немецких подводных лодок, рисковал выставить себя на всеобщее посмешище. Невидимая глазом ценность авиации в Битве за Атлантику заключалась в моральной поддержке своих моряков и психологическом воздействии на неприятеля, которому становилось не по себе от вида самолетов с чужими опознавательными знаками.

В начале войны конвоям, следовавшим из Великобритании, придавались в поддержку корабли Королевского ВМФ лишь на первую часть пути, приблизительно до 15 градуса западной долготы. Затем эскортные корабли стали сопровождать конвои до 25 градуса, а позднее — с июля 1941 года — конвои стали всю дорогу следовать в сопровождении боевых кораблей. Сменные отряды эскортных кораблей выходили из портов Великобритании, Исландии и Ньюфаундленда. Но боевых кораблей было очень мало, так что даже в конце 1941 года в среднем конвой сопровождало два эскортных корабля.

Эскортные корабли также не имели иммунитета к торпедам. Я не приношу извинения за чрезмерно большой отрывок, взятый из одного из самых красочных описаний Битвы за Атлантику:

«Внезапно небеса превратились в языки пламени, и весь корабль содрогнулся… Прямо впереди я увидел что-то плавающее на поверхности воды, похожее на огромного металлического кита. Этот предмет медленно перевернулся, и я увидел на металлической обшивке наши опознавательные знаки. Я был ошеломлен. Все происходившее выходило за рамки моего понимания. Обежав мостик, я посмотрел назад. Корабль заканчивался машинным отделением — все, что было сзади, словно отрезало. Так что впереди прямо перед нашим кораблем я видел собственную корму. Вся верхняя палуба была в огне. Первый помощник организовывал пожарные отряды. Увидев меня, он крикнул: «Сэр, вы будете покидать корабль?» — «Нет, черт возьми!.. Мы уйдем отсюда только тогда, когда иного выхода не будет».

Однако корабль с оторванной кормой недолго остается на плаву:

«Палуба начала крениться — внезапно и очень резко. Корабль практически лег на борт. Я покатился вниз, хватаясь за что попало. Мой мир перевернулся на девяносто градусов… Я прыгнул на трубу камбуза, протянувшуюся в двух футах над водой параллельно поверхности, и осторожно пошел по ней. Дойдя до конца трубы, я взглянул на лица. Все мои люди смеялись, словно происходящее было каким-то гигантским представлением на арене цирка. Мне закричали:

— Ну же, сэр, прыгайте! Вода просто прекрасная.

— Я жду, когда за мной прилетит «Скайларк», — ответил я.

Но тут труба резко погрузилась в воду, и я поплыл как безумный. Мы старались изо всех сил… Один раз я обернулся, но голов позади меня осталось мало, очень мало. Я продолжал плыть. Прямо на нас шел эсминец из нашего отряда. Мне были видны люди, стоящие на боевых местах. Эсминец атаковал. Он атаковал то, что осталось от нашего «Уорвика»! Я закричал что есть сил. Подводная лодка может быть где угодно, только не здесь. В воздух взлетели фонтаны от сброшенных глубинных бомб. Они так забавно колышутся из стороны в сторону — странно, никогда раньше я этого не замечал. Интересно, когда бомбы взорвутся? Все оказалось не так плохо, как я опасался, — просто словно меня ткнули в грудь. Я продолжал плыть. У меня перед глазами все расплывалось. Мне уже ничего не хотелось. На. меня одна за другой, накатывались волны, и я думал только о том, чтобы они прекратились. Мне уже стало все равно. Вдруг кто-то схватил меня за плечи, и я услышал голос: «Господи, это же наш капитан! Помогите мне втащить его к нам». Меня втащили на спасательный плот, и без того до отказа набитый людьми».

Для того чтобы как можно лучше использовать жалкие крохи эскортных кораблей, командование Королевского флота начало создавать «эскортные группы», на деле обычно означавшие лишь собравшихся вместе капитанов кораблей ВМФ — под началом одного из них, командира эскортной группы, — обменивающихся друг с другом своими мыслями по поводу противолодочной борьбы.

И вот Пятая эскортная группа оказалась в марте 1941 года в том районе, где действовали три самых знаменитых капитана-подводника германского флота: Гюнтер Прин; Иоахим Шепке, отмеченный многочисленными наградами командир «U-100», и Отто Кретчмер, командир «U-99». Все эти капитаны носили в петлицах «Рыцарский крест», украшенный дубовыми листьями, знаменующий 200 000 тонн общего водоизмещения потопленных кораблей. Кретчмер и Шепке были полны решимости стать первыми, добившимися результата 300 000 тонн потопленных союзных кораблей. Кретчмер вышел с базы в Лорьнане, имея на своем счету 282 000 тонн (хотя, как мы видели, эти цифры были, как правило, сильно завышены).

Первым заметил идущий из Великобритании конвой «ОВ-293» командир «U-47» Прин, сразу вызвавший своих товарищей: Кретчмера, Матца на «U-70» и Ганса Эккермана на «UA[19]». Хотя некоторую роль сыграл установленный на английских кораблях радар, данное боевое столкновение не было отмечено изменением тактики обеих сторон. Однако другими стали люди: немцы, опытные профессионалы, находились на вершине самоуверенности, в то время как моряки Королевского военно-морского флота, еще недавно сухопутные люди, лишь по выходным катающиеся на яхтах, обрели новую решимость.

Счет потопленным кораблям открыл Кретчмер. Выпустив торпеды из надводного положения, он поразил танкер, сразу же вспыхнувший как факел, и норвежское китобойное судно «Терье Викен», оставшееся на плаву. Используя ту же тактику, командир «U-70» Матц потопил британский транспорт и танкер «Майадрехт», который с типично голландской решимостью повернул на него и протаранил погружавшуюся субмарину. «UA» была обнаружена, и ей пришлось спешно погружаться. Получив серьезные повреждения от глубинных бомб, германская подлодка была вынуждена вернуться на базу.

Матц на «U-70» осуществил экстренное погружение. Его атаковали сразу два корвета. Германская субмарина нырнула на глубину 650 футов: гораздо глубже, чем она была рассчитана. От повреждений, нанесенных таранившим ее голландским танкером и глубинными бомбами, в корпусе началась течь, и подлодка стала неуправляемой. Несмотря на все усилия экипажа, она всплыла и попала под огонь корветов. Команда сдалась в плен, но подбитая субмарина вдруг осела на корму и, задрав нос, скрылась в пучине, прихватив с собой двадцать подводников.

Даже упрямый Кретчмер вынужден был погрузиться и отсиживаться «в подвале». Выключив двигатели, он затаился, наблюдая за тем, как дрожит свет в лампах и выскакивают заклепки от близких разрывов глубинных бомб. Наконец Кретчмер осторожно удалился, имея на борту половину боезапаса торпед. Конвой, потерявший два корабля потопленными и два поврежденными, продолжил путь.

Прин преследовал конвой и с наступлением предрассветных сумерек, прикрываясь налетающим шквалами проливным дождем, предпринял атаку. Однако в минуты просветления его заметила вахта корвета «Вульверин», и экстренное погружение не спасло субмарину от глубинных бомб, повредивших оси гребных винтов. Вместо того чтобы направиться домой, Прин с наступлением темноты снова всплыл для новой атаки, судя по всему, не сознавая, как отчетливо слышен шум поврежденных винтов на гидролокаторе. На этот раз «Вульверин», терпеливо дожидавшийся поблизости, не промахнулся. Экстренно нырнувшая субмарина взорвалась от прицельно сброшенной глубинной бомбы, образовав под водой жуткое оранжевое зарево. «Герой Скапа-Флоу вышел в свой последний боевой поход», — говорилось в некрологе, продиктованном лично адмиралом Деницем, когда по прошествии 76 дней наконец было решено сообщить общественности о гибели героя. Но после этого еще в течение нескольких месяцев ходили слухи о чудесном спасении Прина.

Несколько дней спустя, 15 марта 1941 года, дежуривший к югу от берегов Исландии Фритц-Юлиус Лемп, произведенный к тому времени в корветтен-капитаны, передал сообщение о приближающемся конвое. Цель была очень заманчивой, но и охранение сильным. Эскортом командовал капитан Королевского ВМФ Макинтайр, которому было суждено стать самым удачливым охотником за подводными лодками. Он находился на старом эсминце времен Первой мировой войны «Уокер». Под его началом были еще четыре старых эсминца и два корвета. Конвой НХ-112, направлявшийся домой, состоял почти из полусотни судов, следовавших десятью колоннами в полумиле друг от друга. Танкеры и транспорты были нагружены под завязку и даже в стоявшую в то время хорошую погоду, что крайне редко для тех мест, не могли развивать скорость больше десяти узлов (18,5 км/ч).

Радиосообщение Лемпа было засечено пеленгационными станциями в Великобритании. Такие координаты всегда бывали весьма приблизительными, но капитана Макинтайра предупредили, что германские подлодки скорее всего собираются атаковать НХ-112. Не дожидаясь остальных субмарин, «U-110» Лемпа с наступлением темноты всплыла и направилась сквозь строй конвоя. Две торпеды из носовых аппаратов не попали в цель, но выпущенная из кормового аппарата торпеда попала в танкер «Эродона», наполненный бензином, и в считанные минуты вокруг него на поверхности воды разлилось пылающее озеро.

На следующий день подоспели и остальные субмарины. Большой элемент случайности, присутствовавший в действиях подводных лодок, наглядно иллюстрируется тем, что «U-74» так и не нашла место сбора, a «U-37», всплывшая в тумане, была протаранена танкером, и ей пришлось возвращаться на базу. Но у деятельного капитана Макинтайра хватило забот и от Шепке («U-100») с Кретчмером («U-99»). Заметив лодку Шепке, эскортные корабли начали ее преследование.

Субмарина была вынуждена оставаться в погруженном положении, и конвой прошел мимо. На этом этапе войны командиры эскортов еще не знали, что немецкие подводники проникают в строй конвоев и открывают огонь в упор. Поиски неприятельских субмарин всегда происходили за пределами зоны следования конвоев. Поэтому погоня за Шепке позволила Кретчмеру проникнуть между колоннами практически беззащитного конвоя, и ровно в 22.00 прогремел первый взрыв, ознаменовавший начало часа, в течение которого Кретчмер поразил шесть кораблей, из них пять затонули. Погоня за «U-100» Шепке прекратилась, и эскортные корабли вернулись к своим подопечным.

Субмарина Шепке, получившая в результате непрекращающихся атак повреждения, вскоре смогла догнать конвой. Хотя лодка, находящаяся в надводном положении, становилась незаметна для гидролокатора, ее мог обнаружить радар. Несмотря на темноту, «U-100» была засечена примитивным радаром «Тип 271», установленном на борту эскортного корабля «Ванок». У обнаруженной радаром субмарины, находящейся в надводном положении, было слишком мало времени, чтобы нырнуть на безопасную глубину. «Ванок» внезапно стремительно рванул вперед на полной скорости. Когда корабль проносился мимо эсминца «Уокер», командир эскорта подал предостерегающий сигнал, предупреждая о слишком большой скорости, но получил ответ: «Протаранил и потопил неприятельскую подводную лодку». К этому времени в тихом ночном воздухе разнесся пронзительный скрежет, издаваемый раздираемой носом эсминца стальной обшивки субмарины. Шепке и вахтенные, находившиеся в рубке, были разорваны в клочья. Кто-то из находящихся в отсеках отдал приказ об экстренном погружении, но от взрывов глубинных бомб корпус лодки раскололся, и из всего экипажа удалось спастись лишь семерым.

Пока «Ванок» исправлял полученные от столкновения повреждения и подбирал немецких подводников, гидролокатор «Уокера» показал присутствие в непосредственной близи субмарины, тотчас же исчезнувшей с экрана. Это была «U-99» Кретчмера, всплывшая и под прикрытием темноты повернувшая домой. Сам Кретчмер находился внизу. В рубке находилась вахта: офицер, младший офицер и два рядовых. Каждому был отведен сектор горизонта, и вахтенные внимательно изучали его в цейссовские бинокли 7x50. Легкие, компактные и стойкие к воздействию воды, эти бинокли были предметом зависти всех союзных моряков. Офицер время от времени обводил взглядом весь горизонт. Внезапно немецкая субмарина наткнулась на эскортные корабли, только что потопившие лодку Шепке. Один из них подбирал спасшихся подводников. Вахтенный на «U-99» увидел отразившийся от орудийной башни отблеск света: это был английский эсминец, находившийся ярдах в ста. Если бы немецкие подводники не предприняли никаких действий, скорее всего им бы удалось благополучно ускользнуть — согласно инструкции, подводная лодка, обнаружившая неприятеля в ночное время, должна была оставаться во всплытом состоянии — но они были очень уставшими. Решив, что лодка обнаружена, вахтенный офицер приказал в нарушение инструкции осуществить экстренное погружение — и именно в этот момент оператор гидролокатора успел на короткое время увидеть «U-99» на экране своего «асдика».

«Уокер» атаковал субмарину противника глубинными бомбами, полагаясь на опыт, мастерство и интуицию. После первых же взрывов поврежденная лодка Кретчмера всплыла. Оба эсминца открыли по ней огонь. «С легкообъяснимым энтузиазмом» спасенные с потопленных транспортов моряки, поднятые на борт «Уокера», спешили поднести снаряды, так что около орудий даже возникла толчея.

Кретчмер не мог и думать о том, чтобы погрузиться. Его лодка расстреляла все торпеды и получила серьезные повреждения, и он понял, что его карьера кончена. Однако на первом месте все же были мысли об общем тоннаже потопленных судов. Кретчмер приказал радисту передать Деницу сообщение о том, что он потопил союзных кораблей еще на 50 000 тонн, а затем был взят в плен. Увидев, что «Уокер» спускает шлюпку на воду, Кретчмер принял это за попытку захватить его субмарину и приказал инженеру-механику заполнить балластные цистерны. Подводная лодка резко клюнула на корму и быстро скрылась в глубинах океана, оставив плавающих на поверхности моряков. Кретчмер, поднявшийся на борт подобравшего его английского корабля, по-прежнему был в фуражке с белым верхом, исключительное право носить которую имели лишь капитаны-подводники, и с биноклем на шее. Из экипажа «U-99» удалось спасти всех, кроме троих, но в числе погибших был и инженер-механик. Капитан Макинтайр, спасший Кретчмера, до конца войны пользовался его биноклем.

Кретчмер, оказавшийся на борту «Уокера», указал инженеру-механику английского эсминца на странное совпадение: на эмблемах корабля и его лодки присутствовали подковы, но только одна из них была перевернута вверх ногами. Ему объяснили, что в Англии подкову, направленную рогами вниз, считают приносящей неудачу. По словам очевидца: «Пленник, услышав это, с горечью рассмеялся».

На эсминце тесно и без моряков, спасенных с потопленных транспортов, и плененного экипажа неприятельской субмарины, и поначалу возникли некоторые трения. Однако Осборн, инженер-механик «Уокера», уговорил капитана и старшего помощника с одного из потопленных транспортов «Дж. Б. Уайт» и Отто Кретчмера, нациста до мозга костей, составить ему партию в бридж. По утверждению Осборна, это единственная приличная партия, которую ему довелось сыграть за всю войну.

Германия потеряла трех асов подводной войны, и министерство пропаганды обнаружило, что превознесение подвигов героев войны — палка о двух концах. Потеря сразу трех «знатоков своего дела» породила у Деница подозрения, что у англичан появилось какое-то новое секретное оружие, но после некоторого размышления он пришел к выводу, что это просто невезение.

Дениц был прав. Эсминец «Ванок» был оснащен примитивной радиолокационной установкой, но уже в этом же месяце, в марте 1941 года были проведены испытания в море нового 10-сантиметрового радара. Использование многорезонансных магнетронов позволило англичанам создать более совершенное устройство и вывело их вперед немцев. Но летом 1941 года он все еще уступал дальности визуального обнаружения в ясный день. В мае 1941 года охота на «Бисмарка» предоставила лучший пример того, какую роль играли радары в морских боях той эпохи.


5. ВОЙНУ ВЕДЕТ ЭЛЕКТРОННО-ЛУЧЕВАЯ ТРУБКА

Лишенные какой-либо действенной помощи,

Мы погибли поодиночке.

Но только я в отличие от него

Скрылся среди штормовых волн и канул в океанских глубинах.

Уильям Каупер. «Потерпевший кораблекрушение»

При спуске на воду линкора «Бисмарк» в феврале 1939 года присутствовала внучка великого германского канцлера XIX века. Вступивший-в строй в августе 1940 года, вооруженный восемью 15-дюймовыми орудиями в четырех башнях и оснащенный лучшим в мире устройством наведения огня с помощью радара, он стал самым мощным и современным линкором из всех бороздивших морские просторы.

Первоначальный план адмирала Редера состоял в том, чтобы «Бисмарк» и тяжелый крейсер «Принц Ойген» вышли из Балтийского моря, а в Атлантике к ним присоединились бы базирующиеся в Бресте линкоры «Шарнхорст» и «Гнейзенау». Это мощное соединение получило бы возможность атаковать конвои, преодолевая сопротивление любых эскортов, какие только могли встретиться. Операция получила кодовое название «Rheinubung», «Упражнения на Рейне», и Редер видел в ней возможность одержать лелеемую в сердцах «любящих линкоры адмиралов» крупную победу, в то же время продолжая борьбу на морских коммуникациях. Редеру было известно, что Гитлер в скором времени планирует напасть на Россию, так что «Упражнения на Рейне» должны были быть осуществлены до того, как нужды армии на Восточном фронте отодвинут на второй план нужды флота.

Командовать операцией «Упражнения на Рейне» должен был адмирал Гюнтер Лютьенс, худой, коротко остриженный мужчина с постоянно хмурым лицом. Не успев начаться, операция понесла первые потери. Вначале выяснилось, что турбины высокого давления «Шарнхорста» не будут готовы к сроку. Эти двигатели были постоянной головной болью немецкого флота в течение всей войны. Затем «Гнейзенау», стоявший на рейде Бреста, получил повреждение в результате отчаянно дерзкой атаки торпедоносцев из отряда Берегового командования. Но Редер упрямо требовал осуществления операции силами только «Бисмарка» и «Принца Ойгена». Последовала новая задержка, так как «Принц Ойген» подорвался в Балтийском море на английской магнитной мине, в результате чего был потерян целый месяц длинных зимних ночей, когда проскочить мимо Королевского флота было бы гораздо проще.

В мае 1941 года Гитлера уговорили приехать в Готенхафен (так переименовали бывший польский порт Гдыня), чтобы осмотреть новый линкор и обратиться с напутственным словом к экипажу. Вечером Гитлер ужинал со старшими офицерами линкора на борту «Тирпица». Он высказал сомнения по поводу целесообразности намеченной операции, но адмирал Лютьенс напомнил ему про «Операцию Берлин». В первые три месяца войны «Шарнхорст» и «Гнейзенау» под командованием Лютьенса вышли в Атлантику и доставили англичанам немало беспокойства, потопив суда общим водоизмещением 115 600 тонн. Лютьенс заверил Гитлера, что «Бисмарк» непотопляем. «Мой фюрер, с таким кораблем практически ничего не может произойти. На мой взгляд, единственная угроза может исходить от торпедоносцев, которые могут взлететь с борта авианосца». Эта оговорка, оказавшаяся пророческой, была вызвана тем, что «Бисмарк» был построен в старых традициях: защита его подводной части не шла ни в какое сравнение с тем, что считалось обязательным для современных английских и американских кораблей.

Для всех тех, кто уверен, что успехи англичан в дешифровке зашифрованных с помощью «Энигмы» сообщений позволяли им постоянно быть в курсе всех намерений немцев, должен заметить, что специалисты Блетчли-Парка не предоставили никакой информации, свидетельствующей о предстоящем выходе «Бисмарка» в море. И все сообщения, передаваемые с борта линкора, были вскрыты лишь после того, как он был потоплен. В то время для дешифровки сообщений, переданных с помощью «Энигмы», требовалось от трех до семи дней.

Первое предупреждение о передвижении «Бисмарка» было получено от британского военно-морского атташе в Стокгольме, после того как крейсер нейтральной Швеции обнаружил «два крупных боевых корабля», следовавших в сопровождении эсминцев и под прикрытием с воздуха в зоне за пределами обычных маршрутов немецких кораблей. Затем «Спитфайры» Королевских ВВС, оборудованные устройствами для высокоскоростной аэрофотосъемки, обследовали места возможной якорной стоянки и обнаружили два немецких корабля в Грим-стад-фиорде. По фотографиям был опознан «Бисмарк», рядом с которым находился неизвестный крейсер. Это были очень тревожные известия, и командование настойчиво потребовало новой информации. Но вследствие плохих погодных условий английские самолеты вынуждены были оставаться на земле. Правда, один особенно бесстрашный экипаж морской авиации совершил полет на самолете «Мартин Мериленд», использовавшемся для буксировки мишеней и не имеющем навигационных приспособлений и фотокамер. Найдя просвет в облаках, самолет в вечерних сумерках пролетел над Гримстад-фиордом, но не обнаружил никаких крупных кораблей. На всякий случай самолет пролетел над Бергеном, попав под сильный огонь немецких зенитных орудий. Переданное им сообщение гласило: «Линкор и крейсер ушли в неизвестном направлении».

Специалисты адмиралтейства встревоженно взглянули на карты: в море находилось шесть конвоев, следующих в Великобританию, и шесть покинувших ее, в том числе перевозящий подкрепления на Ближний Восток, на котором находилось 20000 человек. Теперь стали понятны перехваченные ранее и дешифрованные послания, переданные с помощью «Энигм» «Люфтваффе», сообщавшие, что «Кондоры» дальней разведки изучали ледовую обстановку в Датском проливе. Корабли Королевского ВМФ — в основном оснащенные радарами — немедленно получили приказ патрулировать воды вокруг Исландии и особенно Датский пролив, где ледовая обстановка, а также английские минные поля настолько осложняли навигацию, что «Бисмарк», если бы он направился туда, обязательно бы заметили.

23 мая в 19.22 вахтенный крейсер «Суффолк» обнаружил «Бисмарк» и «Принц Ойген», вынырнувших из снежного заряда на расстоянии 11 миль, прежде чем их успел засечь радар «Суффолка». Едва оператор крейсера увидел «Бисмарк» на экране своего радара «Тип 284», как немецкий линкор снова скрылся в сгущающейся темноте.

Оба немецких корабля, несомненно, видели «Суффолк» на экранах своих радаров, поэтому они были в полной боевой готовности, когда другой английский крейсер, «Норфолк», приблизился на расстояние визуального обнаружения (и снова вахтенный увидел немецкие корабли прежде, чем они показались на экранах радаров)[20]. «Бисмарк» открыл по нему огонь. «Норфолк», не получив повреждений, поспешил отойти. Радисты «Бисмарка» перехватили сообщение «Норфолка» о том, что он обнаружил немецкие корабли, и без труда дешифровали его. Они продолжали слушать.

В течение десяти часов два английских крейсера следили за своей добычей, дожидаясь, когда прибудут мощные силы из базы Скапа-Флоу на Оркнейских островах. Линейный крейсер «Худ» и линкор «Принс оф Уэльс», находившиеся в Исландии, получили приказ выйти в море в сопровождении отряда эсминцев.

По странной прихоти судьбы для этой задачи был выбран именно «Худ», ибо он в точности соответствовал «Бисмарку» по орудиям главного калибра (восемь 15-дюймовых орудий), по количеству вспомогательных орудий, толщине броневого пояса и броне башен. В 30-е годы «Худ» был гордостью Королевского военно-морского флота: самым быстроходным, самым мощным и, бесспорно, самым красивым из всех кораблей. Крейсер так много времени провел, пронося по всем морям и океанам гордый британский стяг, что все время не находилось возможности осуществить капитальный ремонт, в котором он так нуждался. 15-дюймовые орудия «Худа», на девятнадцать лет старше орудий «Бисмарка», по конструкции ничем не отличались от тех, что использовались во время Первой мировой войны, в то время как вооружение «Бисмарка» было создано по последнему слову артиллерийской инженерной мысли.

«Худ» был старый, но вместе с ним был новейший линкор «Принс оф Уэльс», на борту которого все еще находились гражданские специалисты, завершающие установку оборудования орудийных башен. Главная артиллерия линкора состояла из десяти 14-дюймовых орудий — такой калибр появился на Королевском флоте впервые. Две из трех башен были установлены всего две недели назад, и одно орудие еще не было боеспособно. «Принс оф Уэльс» был оснащен пятью лучшими из имеющихся в наличии радаров, но кораблям было предписано сохранять радио- и радиолокационное молчание, чтобы не выдать себя раньше времени.

Трудно поддерживать радиолокационное наблюдение за кораблем противника, оснащенным великолепным радаром и восемью 15-дюймовыми орудиями и развивающим скорость свыше 30 узлов: приблизившись к нему настолько близко, чтобы обнаружить с помощью своего радара, выясняешь, что он не только уже давно следит за тобой по экрану своего радара, но и готов разнести тебя в клочья. К тому же немцы перехватывали и дешифровывали все сообщения своих преследователей. Поэтому неудивительно, что оба английских крейсера потеряли «Бисмарк» и «Принц Ойген».

В субботу, 24 мая 1941 года, на рассвете в 5.30 англичане заметили «Бисмарк» в 17 милях, и снова зрительно, а не с помощью радаров. Немецкие радары уже давно отчетливо видели английские корабли, и адмирал Лютьенс, должно быть, был очень рад, обнаружив, что они приближаются под очень острым углом, вследствие чего смогут использовать только носовые артиллерийские башни, в то время как немцы могли вести огонь бортом из всех орудий главного калибра. Эту опасную тактику, предпринятую англичанами, можно объяснить только тем, что они стремились как можно скорее сблизиться с немецкими кораблями, так как у английских кораблей бронирование палубы было очень слабым и они были уязвимы перед навесным огнем. Близкое же расстояние обеспечивало бы то, что немцы смогли бы вести только прямой огонь.

Хотя радар «Тип 284», установленный на «Худе», был бесполезен на расстоянии свыше 22 000 ярдов, крейсер открыл огонь, сблизившись с немцами до 26 500 ярдов. Огонь велся по представлявшему меньшую опасность «Принцу Ойгену», ошибочно принятому за «Бисмарк». Следом за этим огонь открыли все крупные корабли. Первый залп линкора «Принс оф Уэльс» упал в 1000 ярдах позади «Бисмарка».

«Бисмарк» сделал первый залп по «Худу», шедшему впереди. Модифицированный 90-сантиметровый радар «Зеетакт» точно определил расстояние до противника, но снаряды упали перед носом «Худа», и крейсер на полной скорости влетел в поднятые ими брызги. «Принц Ойген» со второго залпа добился прямого попадания в «Худ». Один снаряд разорвался на верхней палубе, и от него воспламенились размещенные в открытых ящиках снаряды к зенитным орудиям. Вскоре вся средняя часть «Худа» была окутана густым дымом, из которого вырывались языки пламени. Третий залп «Бисмарка» был сделан по навесной траектории, перед которой были так уязвимы английские линкоры. Специалисты до сих пор не могут сойтись во мнении, разорвался ли в крюйт-камере пробивший тонкую палубную броню бронебойный снаряд или же огромный линейный крейсер водоизмещением 42 100 тонн разорвался пополам в результате того, что крюйт-камеры достиг огонь от пожара, возникшего в результате предыдущих попаданий. Взрыв был ужасающей силы. Корма и нос по отдельности высоко поднялись из воды, и «Худ» исчез, оставив только облако дыма над бурлящей водой. Офицер эсминца, бросившегося подбирать спасшихся с крейсера, описывает это так:

«Но где же шлюпки, плоты, спасательные крути?.. И люди, где же люди?.. Далеко по правому борту мы увидели троих: двое плыли, один был на плоту. Но в ледяных водах вокруг не было видно ни признака жизни».

Из экипажа в 1419 человек остались в живых лишь мичман и два матроса. Особенно чудесным было избавление мичмана. Он находился в наблюдательной кабине наверху, на высоте 140 футов. Как он сказал спасателям: «черт побери, я не понял, что происходит, но только кабина каким-то таинственным образом начала наполняться водой».

Корветтен-капитан Йасперс, артиллерийский офицер «Принца Ойгена», наблюдавший за «Худом», сказал: «Взорвалась кормовая крюйт-камера, выбросив высоко в воздух массу расплавленного металла, лениво падавшего в воду, — это было то, что осталось от одной из башен главного калибра… И из этого бушующего ада вырвался язык желтого пламени: носовые башни «Худа» дали последний залп».

Теперь оба немецких корабля сосредоточили огонь на линкоре «Принс оф Уэльс». В платформу с компасом попал 15-дюймовый снаряд. Он не разорвался, но осколки стекла и обломки убили и ранили всех вокруг, за исключением капитана и сигнальщика. Сложность изготовления снарядов, способных проникать сквозь толстую броню и затем взрываться, демонстрировалась снова и снова: еще шесть немецких снарядов, попавших в линкор, не разорвались или сдетонировали частично. «Принс оф Уэльс» стойко держал курс, сблизившись с «Бисмарком» до 14 600 ярдов. Шесть залпов дали промах, пока наконец один снаряд не попал в немецкий линкор, в результате чего был залит водой полубак, треснула одна из цистерн с мазутом, и все находившиеся впереди от нее цистерны оказались отрезаны, вследствие чего больше тысячи тонн горючего стали недоступны. Затем в «Бисмарк» попали еще два снаряда: один повредил электрогенератор, а второй, не разорвавшись, отскочил от палубы, не причинив никакого вреда.

Обе стороны могли продолжать бой и добить своего противника, но и немцам, и англичанам уже было достаточно. «Принс оф Уэльс» получил серьезные повреждения, и у него возникли неисправности в орудийных башнях главного калибра. Поставив дымовую завесу, английский линкор вышел из боя.

Как в Лондоне, так и в Берлине известия о том, что бой был прекращен, восприняли с неодобрением. Черчилль сказал, что бесчинствующий на маршрутах Атлантики «Бисмарк» будет прямым вызовом традиционной роли Великобритании — владычицы морей, выразив опасения, что «эту новость раструбят по всему миру к нашему огромному вреду». Известие о прекращении боя он воспринял с «печалью и горьким разочарованием». Гитлер был также расстроен; он заявил, что «Бисмарку» следовало добить «Принс оф Уэльс», а не спасаться бегством.

На серых просторах холодного океана к линкору «Принс оф Уэльс» и крейсеру «Норфолк» присоединился авианосец «Викториес». Положение было настолько тяжелым, что авианосец был вынужден оставить без прикрытия конвой WS-8B, переправлявший войска на Ближний Восток. Английские корабли шли следом за немцами, используя радар «Саффолка», но снова выяснилось, как сложно поддерживать радиолокационный контакт на предельных расстояниях. Ночью преследователи решили с помощью самолетов авианосца замедлить ход «Бисмарка».

Существовавшие в то время приборы и оборудование позволяли осуществлять взлеты и посадки на авианосцы в темное время суток лишь в случае идеальных погодных условий. Авианосец же из стороны в сторону качали волны надвигающегося шторма, а пелена дождя из низко нависших туч делала видимость практически нулевой. Экипажи самолетов были укомплектованы пилотами, только что закончившими летные школы; некоторые из них еще ни разу не взлетали с палубы авианосца. (Отчаянная нехватка летчиков вынудила направить этих новичков на «Викториес» в надежде, что они обучатся за время следования конвоя.) В 22.00 быстро темнело, сумерки были обманчивыми, но с авианосца поднялся отряд бипланов-торпедоносцев «Содфиш» в сопровождении истребителей «Фулмар».

Один из «Содфишей» был оборудован радаром «ASV Mk II», и оператор сквозь густые тучи «увидел» корабль. Однако когда самолеты вынырнули из-под облаков, выяснилось, что это корабль береговой охраны США, следящий за погодой в Атлантическом океане. Оказавшись ниже границы облаков, английские самолеты наконец обнаружили милях в шести «Бисмарк», однако элемент внезапности был утрачен. Пилотам пришлось пробиваться сквозь плотный огонь — на «Бисмарке» было 84 зенитных орудия, — чтобы медленно по прямой приблизиться к немецкому линкору на малой высоте, как требовалось для сброса торпед.

Несмотря на то что самолеты налетели со всех сторон, «Бисмарку» удалось с помощью резких крутых поворотов уклониться от семи торпед. Восьмая попала в правый борт в районе переднего мостика. От взрыва сместилась одна из толстых броневых плит, однако большую часть энергии поглотила внутренняя обшивка из твердого тикового дерева. «Бисмарк» доложил командованию Западной военно-морской группы, что торпеда только «содрала краску». В действительности последствия попадания были гораздо серьезнее, но они проявились не сразу.

Отыскать авианосец ночью — задача крайне непростая, к тому же на «Викториес» не работал маяк наведения. Услышав шум возвращающихся самолетов, командир авианосца распорядился включить прожектора, чтобы помочь им, но вице-адмирал потребовал немедленно выключить свет. И все же, несмотря на действия чрезмерно осторожного вице-адмирала и темноту, самолеты с помощью радара лидера эскадрильи нашли авианосец. Правда, не всем удалось совершить благополучную посадку. Таким образом молодые летчики приятно провели субботний вечер и получили посвящение в морскую авиацию.

«Бисмарк» не замедлил ход. К тому времени, как германский линкор атаковали «Содфиши», он уже расстался с «Принцем Ойгеном» и повернул на юго-запад, направляясь кратчайшим путем в Бискайский залив к французским портам. «Суффолк», неготовый к такому маневру, потерял оба германских корабля на экране радара. С рассветом возобновились полеты с «Викториес», но летчикам не удалось обнаружить противника. На английских кораблях кончалось топливо, и «Принс оф Уэльс», «Суффолк» и «Викториес», повернув на запад, так и не найдя «Бисмарк», вернулись в разные порты для дозаправки горючим.

Но на борту германского линкора царило уныние. Наступило 25 мая 1941 года, 52-я годовщина адмирала Лютьенса. Обратившись к экипажу «Бисмарка», адмирал произнес меланхолическую речь о смерти во имя долга. Герхард Юнак, один из офицеров-инженеров линкора, сказал: «Этими словами адмирал хотел развеять излишнюю самоуверенность команды и вернуть своим морякам более реалистичный взгляд на вещи; но он переусердствовал, и командой от старших офицеров до рядовых матросов овладела глубокая депрессия… Моряки в подавленном состоянии стали небрежно относиться к своим обязанностям».

В этом сражении небрежность сыграла решающую роль. Так как радисты «Бисмарка» продолжали принимать сигналы радаров «Суффолка», они не могли догадаться, что локаторы английского крейсера не принимают импульсов с «Бисмарка». Немецкие шифровальщики также халатно отнеслись к своим обязанностям. Они перехватывали все сообщения, передаваемые «Суффолком», но не обратили внимания на то, что из них исчезли координаты неприятеля, за которым следил английский крейсер. В итоге адмирал Лютьенс не догадывался, что ему удалось ускользнуть от противника. Он выдал свое местонахождение, послав длинное сообщение командованию Западной группировки в Париж. Ему ответили, что английские крейсеры потеряли радиолокационный контакт с ним шесть с половиной часов назад.

Длинное послание Лютьенса дало шанс Королевскому флоту определить местонахождение «Бисмарка» по карте, но вследствие царившей в адмиралтействе суматохи — проявившейся в том, что штурман использовал не те карты, — огромный линкор так и не был обнаружен. В течение некоторого времени все перехваченные сигналы других немецких кораблей считались сигналами, передаваемыми с «Бисмарка». Сообщения немецких морских радистов были похожи одно на другое по группировке букв, расстановке пробелов, условных номеров и так далее. 25 мая в 13.20, в самый разгар поисков, было перехвачено сообщение с немецкой подводной лодки, но специалисты адмиралтейства решили, что это «Бисмарк», притворяющийся субмариной, использует радиочастоты и сигналы, выделенные подводным лодкам.

Это заблуждение рассеялось, когда осциллограммы перехваченных сообщений были сопоставлены с характеристиками передатчика «Бисмарка», заснятого тогда, когда немецкий линкор проходил мимо побережья Дании. К этому времени кто-то из службы перехвата обратил внимание на то, что основной поток немецких радиосообщений исходит теперь не из Вильгельмсхафена, а из Парижа; это помогло очень приблизительно определить положение «Бисмарка». Специалисты предположили, что немецкий линкор следует искать на прямой, проведенной от места его последнего обнаружения в сторону французских портов.

И все же это были голые предположения; возможно, «Бисмарку» все же удалось бы ускользнуть, если бы не досадное недоразумение. Единственными сообщениями, зашифрованными с помощью «Энигмы», которые англичане вскрывали без труда, были те, что передавал «Люфтваффе».

Ганс Йешоннек, начальник штаба «Люфтваффе», в связи со вторжением на остров Крит находился в Афинах. Его тревожила судьба младшего сына, служившего на «Бисмарке», и он связался со своим штабом в Берлине, попросив выяснить, что с кораблем. Сотрудники штаба, узнав положение дел, передали радиосообщение своему начальнику, зашифрованное «Энигмой» «Люфтваффе», в котором говорилось, что линкор направляется к западному побережью Франции. Таким образом, отцовское беспокойство подписало окончательный смертный приговор «Бисмарку».

Экипажи летающих лодок 209-й эскадрильи, базирующейся в Лох-Эрне в Северной Ирландии, и летчики авианосца «Арк-Ройял» получили приказ искать неприятельский линкор вдоль прямой, проведенной от места его последнего обнаружения к Бресту. Похоже, в адмиралтействе никому не пришло в голову, что единственный сухой док, достаточно большой, чтобы принять «Бисмарк», находится в Сен-Назере.

Через 31 час, 26 мая, летающая лодка «Каталина» обнаружила «Бисмарк» с помощью радара «ASV Mk II». Приблизительно через 45 минут «Содфиш» с борта «Арк-Ройяла», воспользовавшийся указаниями «Каталины», подтвердил, что видит немецкий линкор. Крейсер «Шеффилд», оснащенный устаревшим радаром «Тип 79», предназначенным для обнаружения воздушных целей, установил радиолокационный контакт с «Бисмарком» и стал ожидать прибытия «Арк-Ройяла» и линейного крейсера «Ринаун».

Палуба авианосца качалась вверх-вниз с амплитудой в 60 футов, приборы регистрировали ветер скоростью от 45 до 55 узлов. В таких условиях техники стали готовить самолеты «Арк-Ройяла» к вылету. Никто и никогда еще не пытался совершать взлет с палубы авианосца в таких условиях, но другого выбора не было. Вот как это описывает один из пилотов «Содфишей»:

«Для того чтобы в то утро выставить самолеты на палубе, требовались сила Геркулеса и терпение Иова. Снова и снова палуба опасно кренилась, и самолет начинал неудержимо скользить к борту, увлекая за собой сорок-пятьдесят матросов, пытавшихся вручную удержать его на корме. И все же к 8.30 каким-то образом удалось выставить на палубе десять «Содфишей», готовых вылететь на поиски «Бисмарка». В 8.35 авианосец сбавил скорость и развернулся против ветра. Палубный офицер Трейлл, тщательно выждав подходящий момент, опустил флажок, и все находящиеся на борту «Арк-Ройяла» и «Ринауна» затаили дыхание, наблюдая, как первый самолет начал разбег. Удастся ли ему взлететь?

Нос авианосца опустился, проваливаясь между волнами, и разбег превратился в стремительное отчаянное скольжение вниз. Какое-то мгновение объятым ужасом зрителям казалось, что самолет направляется прямо в зияющую пасть надвигающейся волны. Но Трейлл все рассчитал точно. В последнюю секунду нос авианосца взмыл вверх, и самолет, пронесшись сквозь брызги окатившей палубу волны, поднялся в воздух. Это было просто невероятно. Но все же чудо было повторено, и не один, а девять раз, пока весь поисковый отряд не был в воздухе».

Погода была отвратительной, но «Содфишам» удалось, находясь над уровнем туч, установить хороший радиолокационный контакт, после чего они опустились под облака и нанесли с бреющего полета удар, окончившийся полной неудачей. На торпедах были установлены магнитные взрыватели, и почти все они взорвались, ударившись о поверхность воды; остальные же затонули. Что было и к лучшему, так как английские летчики атаковали крейсер Королевского ВМФ «Шеффилд»! «Наши штурманы приносят извинения», — просигналили они разъяренным морякам «Шеффилда», разворачиваясь назад к своему авианосцу. При посадке в сильную качку три самолета разбились о палубу.

Летчикам второй ударной волны, состоявшей из 15 самолетов, было предписано предварительно установить местонахождение «Шеффилда» и лишь после этого атаковать «Бисмарк». На этот раз магнитные взрыватели были заменены контактными, глубина погружения торпед была установлена на десять футов. Старая технология оказалась более надежной. «Бисмарк» уклонился от первых сброшенных торпед, но как раз в этот момент его атаковали сразу три самолета. Одна торпеда «пробила большую дыру в корме в области руля». В результате взрыва, судя по всему, разошелся сварной шов бронированной плиты номер 10. Был поврежден правый гребной винт, рулевые тяги и руль.

К тому времени, как самолеты вернулись назад к авианосцу, стемнело, волнение не утихало. Все «Содфиши» возвратились домой, несмотря на то что большинство из них пострадали от зенитного огня и многие получили повреждения при посадке. На одном самолете насчитали 175 пробоин. Ни один из экипажей не доложил о том, что его торпеда попала в цель. Известие о том, что действия авиации не принесли успеха, было воспринято со смешанными чувствами. Командующий соединением адмирал Тови никогда не придавал особого значения торпедонесущей авиации; командир подошедшего на помощь линкора «Родней» лично обратился к экипажу корабля по внутренней радиосети, чтобы сообщить о неудаче атаки с воздуха.

И все же торпедоносцы атаковали «Бисмарк» не зря. Первым указанием на это явилось изумившее всех сообщение «Шеффилда» о том, что немецкий линкор, сделав гигантский разворот, лег на противоположный курс. Адмирал Тови, не поверив в это, язвительно отозвался о радистах «Шеффилда». Однако они были правы. «Бисмарк» попал в отчаянное положение. С неисправным рулевым управлением линкор мог двигаться только по огромному кругу. Спустить водолазов для того, чтобы освободить заклинивший руль, при сильном волнении оказалось невозможно. Предложение освободить его с помощью взрыва было отвергнуто, так как это неизбежно привело бы к повреждению тщательно сбалансированных гребных винтов.

Понимая, что пробил последний час, адмирал Лютьенс передал сообщение командованию флота: «корабль неуправляем» и лично Гитлеру: «Мы будем сражаться до конца с верой в вас, мой фюрер!» Ночью «Бисмарк» атаковали четыре эсминца, один из которых был польским. Но немецкий радар в который раз доказал свою эффективность: даже в темноте линкору удалось уклониться от всех торпед. Однако исправить рулевое управление не удавалось.

Впоследствии нашлись люди, предположившие, что меланхоличный Лютьенс искал смерти. Вначале он провел «Бисмарк» и «Принц Ойген» не Кильским каналом, а проливом Каттегат (между Швецией и Данией), где огромный линкор обязательно должны были заметить шведы; затем, вопреки советам штаба, он направился в Датский пролив, где плавучие льды и минные заграждения оставляли лишь узкий проход и англичане могли без труда предсказать его действия; потопив «Худ», Лютьенс не стал добивать «Принс оф Уэльс», после чего у него была бы возможность спастись. Оторвавшись от преследования, он передал длинное сообщение, позволившее Королевскому флоту определить его местонахождение. Уцелевшие немецкие моряки утверждают, что Лютьенс, покидая норвежский порт, отказался заправлять до отказа топливные баки.

Во время последней долгой ночи «Бисмарка» было решено спустить с помощью катапульты три уцелевших самолета «Ара-до Ар-196», чтобы они доставили во Францию судовой журнал и другие документы. Экипажу предложили написать домой, и было собрано много писем. Лютьенс попросил у Берлина разрешение наградить старшего артиллерийского офицера «Рыцарским крестом» за потопление «Худа», и в 4 часа утра состоялась церемония награждения. Но с рассветом, когда первый «Арадо» загрузили почтой, выяснилось, что катапульта получила неисправимые повреждения и самолеты запустить нельзя. В семь утра расстроенный Лютьенс попросил, чтобы за судовыми документами прислали подводную лодку, но субмарина «U-556», которой была поручена эта задача, в тот момент находилась в погруженном положении, и приказ дошел до нее только в 10 часов. К этому времени к месту действия прибыли линкоры «Родней» и «Кинг Джордж V» (однотипный «Принс оф Уэльс»). Один из первых английских снарядов попал в адмиральский мостик «Бисмарка», и Лютьенс был убит. «Родней» открыл по немецкому линкору огонь в упор, делая залпы бортом сразу из всех девяти 16-дюймовых орудий вместо обычных залпов по четыре-пять орудий. «Бисмарк» так и не был потоплен, но в корпусе «Роднея» вылетели многие заклепки, к тому же был сильно поврежден передний мостик, и линкору пришлось отправляться на ремонт на верфь в Бостоне.

В 9.25 с борта «Арк-Роняла» взлетели самолеты с приказом потопить «Бисмарк» торпедами, но, когда они подлетели к месту боя, английские корабли не прекратили огонь, что делало невозможным заход на цель на маленькой высоте. Летчики обратились к Тови с просьбой сделать перерыв на время воздушной атаки, но единственным ответом на это явилось переданное с линкора «Кинг Джордж V» предупреждение, что по самолетам будет открыт зенитный огонь. Похоже, адмиралы, чьему сердцу были столь дороги большие корабли, были полны решимости не позволить потопить «Бисмарк» летчикам, даже несмотря на то, что это была морская авиация с авианосцев.

К месту действия подтягивались все новые и новые английские корабли, выпускавшие по «Бисмарку» торпеды, но тот никак не тонул. В 10.44 командующий соединением передал полный отчаяния приказ: «Всем кораблям, имеющим торпеды, выпустить их по «Бисмарку». В конце концов команда немецкого линкора решила завершить дело сама. Была взорвана крюйт-камера, и «Бисмарк» превратился в «адское горнило». Ослепительный огонь, пылавший внутри, был виден сквозь многочисленные пробоины от снарядов». Лишь после этого «Бисмарк» умер. «Когда он перевернулся вверх килем, — с гордостью писал один из спасшихся немецких моряков, — мы увидели, что подводная часть корпуса не повреждена торпедами». Немцы так и не спустили флаг. В 11.07 крейсер «Дорсетшир» передал сообщение: «Торпедировал «Бисмарк» в оба борта, после чего он затонул. Неприятель прекратил огонь, но флаг не спустил». «Содфишам», которым так и не позволили вступить в бой, пришлось сбрасывать торпеды в море, так как садиться на палубу авианосца с ними очень опасно.

Несмотря на то что вокруг «Бисмарка» скопилось так много английских боевых кораблей, немецкая подводная лодка «U-74» была полна решимости пробиться к линкору и помочь ему или хотя бы забрать его судовые документы. Но она прибыла на место действия слишком поздно. «Бисмарк» уже затонул, поверхность воды была покрыта мазутом из топливных баков, обломками и плавающими людьми. Перископ немецкой субмарины заметил наблюдатель одного из английских кораблей, подбиравших спасшихся моряков с «Бисмарка». Немедленно был подан сигнал тревоги, и английские корабли ушли, оставив немецких моряков без помощи. «U-74» спасла троих, англичане 107 человек. Еще двоих подобрал другой немецкий корабль «Заксенвальд». Все остальные члены команды, насчитывавшей 2400 человек, погибли.

В 13.22 командование Западной военно-морской группы послало «Бисмарку» сообщение: «Агентство «Рейтер» утверждает, что «Бисмарк» потоплен. Немедленно доложите обстановку». Но в это время линкор уже лежал на дне на глубине 15 317 футов.

«Принц Ойген» 1 июня благополучно пришел в Брест. Трагедия «Бисмарка» убедила немецких адмиралов — и Гитлера, убедить которого было гораздо проще, — что Атлантический океан превратился во внутреннее англо-американское озеро, в котором подводные лодки еще могут выжить, но надводные рейдеры не имеют никаких шансов. С этого момента вся германская судостроительная промышленность была перенацелена на строительство и ремонт подводных лодок.

Королевский военно-морской флот, воспользовавшись действенной помощью британского министерства информации, преподнес происшествие с «Бисмарком» как величайший триумф. Но кое-кто придерживался иного мнения. Черчилль считал, что английский флот действовал пассивно. Он пытался уговорить первого морского лорда и начальника штаба ВМФ предать командующего соединением адмирала, находившегося на борту «Норфолка», и командира линкора «Принс ов Уэльс» военному трибуналу за то, что они позволили «Бисмарку» беспрепятственно уйти на юг. Этому решительно воспрепятствовал командующий флотом метрополии, и Черчилль вскоре сам осознал, как повредит подобное судебное разбирательство боевому духу англичан.

Гитлер, узнав о гибели «Бисмарка», погрузился «в такую меланхолию, что не передать никакими словами». Он был взбешен тем, что военно-морское командование подвергло такому большому риску самый могучий боевой корабль в мире. С самого начала Гитлер высказывал сомнения по поводу предстоящей операции, и он оказался прав. Фюрер обвинил адмиралов в «косности и бюрократизме», заявив, что они терпеть не могут людей, имеющих собственную точку зрения. С этих пор все предложения адмирала Редера стали восприниматься с подозрением; со временем командование военно-морскими силами было передано в руки Деница, чьи взгляды совпадали со взглядами Гитлера.

Несомненно, «охота за «Бисмарком» преподала хороший урок тем, кто хотел чему-то учиться. Адмиралы, обожающие линкоры, восприняли случившееся как доказательство ценности большого корабля, с которым могут справиться только несколько таких же больших кораблей. Они упрямо стояли на том, что «Бисмарк» был потоплен артиллерийским огнем, не желая признавать то, что немцы сами открыли кингстоны. Адмиралы ошибались: в 1981 году корпус лежащего на дне линкора был обследован, и германская версия получила полное подтверждение.

Сейчас, оглядываясь назад, мы видим, что истинным уроком явилась возросшая роль авиации. Взлетевшая с сухопутного аэродрома «Каталина» обнаружила «Бисмарк», торпедоносец «Содфиш» нанес ему повреждение, определив этим его судьбу. Однако история показывает, что морские начальники в то время даже не задумались над этим. Американцы продолжали выстраивать линкоры Тихоокеанского флота по линейке, и в Перл-Харборе японские бомбардировщики делали с ними все, что хотели. Не успел закончиться 1941 год, как «Принс оф Уэльс», обменявшийся залпами с «Бисмарком», был отправлен на дно японскими летчиками. Любители строить предположения гадали, как стали бы развиваться события, если бы вместо крейсера «Принц Ойген» с «Бисмарком» был авианосец.

22 июня 1941 года Германия вторглась в Россию, и Черчилль немедленно заявил, что Великобритания является союзником Сталина. В срочном порядке на транспортные корабли были погружены истребители «Харрикейн» и другое военное снаряжение, остро необходимое самим англичанам, и уже в августе первый конвой прошел мимо мыса Нордкап в Мурманск, порт на севере России. Эти танки, орудия и самолеты были отчаянно нужны в других местах, и уж, конечно же, они не могли оказать существенное влияние на план «Барбароссы», столкновение самых могучих военных армад в мировой истории. Вероятно, это был неплохой пропагандистский жест, хотя Сталин сделал все возможное, чтобы советские люди знали о нем как можно меньше. А при мысли о том, какая нагрузка ляжет на военно-морской и торговый флоты, поскольку потребуется проводить конвои с сильным эскортом вблизи немецких баз в Норвегии, английские моряки пришли в уныние. В это время каждый корабль был крайне необходим в Атлантике.

Америка расстается с нейтралитетом

Нейтралитет Соединенных Штатов был установлен принятым в 1937 году Конгрессом Законом о нейтралитете, но вскоре после того, как Великобритания вступила в войну, к нему были приняты поправки, позволяющие воюющим сторонам приобретать в США военное снаряжение при условии, что они сами будут его вывозить: так называемая политика «заплати и уноси». Естественно, эти поправки были на руку Великобритании и Франции, чьи военно-морские флоты господствовали в Северной Атлантике; Германии же от них не было никакой пользы.

В июле 1940 года — после краха Франции — Рузвельт подписал закон о выделении 4 миллиардов долларов на строительство флотов на двух океанах. По всем меркам это была огромная сумма. В то же время многие американцы гадали, как скоро французские боевые корабли, да и английские тоже, попадут в руки немцев. Тем временем Рузвельт в ответ на настойчивую просьбу Черчилля отдал 50 старых американских эсминцев в аренду на 99 лет в обмен на британские базы в Ньюфаундленде, Британской Гвиане, на Бермудских островах и британских островах в Вест-Индии. 6 сентября английские моряки получили в Галифаксе первый из этих «четырехтрубников». Разумеется, это был жест чисто политический: Рузвельт показывал как друзьям, так и врагам, что, если его переизберут в ноябре, он будет устанавливать более тесные связи с Великобританией, над которой нависла угроза. В конце года американские боевые корабли начали сопровождать свои транспортные суда на «опасных трансатлантических маршрутах».

Затем в сентябре 1940 года произошло событие, оказавшее гораздо большее влияние на исход Битвы за Атлантику, чем аренда старых эсминцев. Американский стальной магнат Генри Кайзер построил свое первое судно «Либерти». Его соединенный сваркой корпус открывал возможности беспрецедентным темпам строительства подобных кораблей. Сварной корпус обладал самыми разнообразными недостатками, и все же сварка стали — как при строительстве кораблей, так и при производстве танков — явилась огромным технологическим прыжком вперед. На английских верфях упорно сопротивлялись этому новшеству. Только в 1943 году адмиралтейство выступило в поддержку сварки в кораблестроении, но и после этого забастовки разъяренных клепальщиков, не пресеченные робким руководством верфей, мешали быстрому внедрению новых технологий.

В 1941 году Рузвельт, переизбранный на пост президента, поручил американским военачальникам вступить в секретные переговоры со своими английскими коллегами. Вскоре было решено, что, если Соединенным Штатам когда-либо придется вести войну одновременно против Германии и Японии, в первую очередь необходимо будет одержать полную победу над Германией. Решение это далось непросто, и некоторые американские генералы еще долго ворчали по этому поводу.

Постоянная угроза германской оккупации Англии, что лишило бы США базы для сухопутной операции в Европе, делала политику «В первую очередь Германия» логичной. Теперь, оглядываясь назад, понимаешь, что все аргументы кардинально переменить эту политику были не больше чем блеф, к которому прибегали американские военачальники, выбивая дополнительные ресурсы на войну в Тихом океане, и американские политики, пытавшиеся держать под контролем Черчилля. И тем не менее никаких серьезных изменений в этой политике не было.

В апреле Соединенные Штаты подписали соглашение, предоставляющее им право строить и обслуживать военные базы в Гренландии, и в этом же месяце американцы расширили свою «зону безопасности в океане» до 26 градуса западной долготы, то есть приблизительно до половины расстояния до Англии. В июле последовало соглашение с правительством Исландии о строительстве и использовании военных баз. Это было очень важное соглашение, ибо Исландия предоставляла жизненно важные военно-морские и авиационные базы и самолеты и корабли союзников получили возможность сопровождать трансатлантические конвои. Без этих баз в середине океана оставалась бы дыра, в которой немецкие субмарины могли действовать как им заблагорассудится.

В августе 1941 года Рузвельт и Черчилль встретились в море у берегов Ньюфаундленда на борту линкора и договорились приложить все силы для общего дела уничтожения нацистской тирании. И это были не пустые слова. Америка выделила кредит в один миллиард долларов СССР, который, как считало большинство специалистов, был на грани полного разгрома.

Черчилль, после встречи с президентом возвращавшийся домой на борту линкора «Принс оф Уэльс», получил возможность лично увидеть конвой в деле. По приказу премьер-министра сопровождавшие линкор боевые корабли обогнули конвой по сторонам, а сам «Принс оф Уэльс» прорезал строй транспортных судов. Конвой держал скорость 8 узлов; боевые корабли давали все 22 узла. На мачтах «Принс оф Уэльс» взвились флажки сигналов международного кода: «Желаю удачи — Черчилль».

«Люди на борту всех семидесяти двух судов словно сошли с ума. На всех кораблях был сразу же поднят флаг «V»; некоторые попробовали ответить сигналами Морзе, издаваемыми сиренами. Нам были видны люди на борту ближайших судов — они махали руками, смеялись и — как мы догадались — кричали слова приветствия. Премьер-министр, стоявший на мостике, махал в ответ, как и все находившиеся на палубе линкора, подняв правую руку со знаком «V — победа».

Линкор быстро прошел сквозь строй конвоя и затем, ко всеобщему изумлению, развернулся и направился назад. Мистер Черчилль желал повторения на бис».

Флот Соединенных Штатов вступил в боевые действия в сентябре 1941 года, когда немецкая субмарина «U-652», атакованная глубинными бомбами, выпустила две торпеды по находившемуся поблизости эсминцу. Обе стороны промахнулись. Командир подводной лодки допустил две ошибки: перед ним был американский эсминец «Грир» (чеырехтрубный корабль времен Первой мировой войны, похожий на те, что были переданы в аренду Великобритании), а глубинные бомбы сбросил самолет британских ВВС. «Грир» ответил серией глубинных бомб, в результате чего субмарина получила незначительные повреждения и смогла дойти до базы. Рузвельт был очень разгневан этим «ничем не спровоцированным нападением» и назвал немецкие подводные лодки гремучими змеями Атлантики. Пресса широко раструбила его слова, известив широкую общественность, что американские корабли получили приказ «при обнаружении неприятеля немедленно открывать огонь». Впоследствии Рузвельт с удовольствием повторял эту фразу.

В следующем месяце американский эсминец «Керни» получил повреждения во время сопровождения конвоя; при этом погибло одиннадцать моряков. В конце октября американский эсминец «Рейбен Джеймс», сопровождавший транспортные суда, шедшие из Соединенных Штатов в Исландию, был потоплен подводной лодкой; из 120 членов экипажа было спасено лишь 42 человека. К этому времени американский военно-морской флот уже в полном объеме участвовал в Битве за Атлантику; боевые корабли союзников получали приказы из США в течение двух третей пути через Атлантику — эта часть океана отныне была «американской».

В последние недели декабря 1941 года Битва за Атлантику достигла своего пика. Дениц умело координировал действия подводных лодок и «Кондоров». Особенно опасным стал путь от Гибралтара до Великобритании. Для сопровождения конвоя из 32 судов Королевский флот выделил 16 боевых кораблей, один из которых принадлежал к новому классу. В составе конвоя был эскортный авианосец «Одесити», быстро и с минимальными затратами переоборудованный из трофейного немецкого линкора «Ганновер».

Командовал группой сопровождения офицер Королевского флота, один из очень немногих занимавшийся проблемами противолодочной борьбы еще в предвоенные годы. Командор Ф. Дж. «Джонни» Уокер частенько не сходился во мнении со своим начальством, и это не могло не отразиться на его карьере. В течение первых двух лет войны его держали на «рутинной береговой работе», не выпуская в море. В будущем ему будет суждено, стать самым знаменитым и. удачливым командующим эскортов во всей Битве за Атлантику. Отчаянная борьба Уокера с немецкими подводными лодками продолжалась шесть дней и шесть ночей. Два транспорта и авианосец были потоплены, но эскорту удалось уничтожить четыре подводные лодки и сбить один «Кондор». Это было поражением Деница. Кроме того, этот конвой показал, что дешевые небольшие эскортные авианосцы могут обеспечивать воздушное прикрытие конвоев вдали от берегов. А утром 22 декабря 1941 года, на шестой день борьбы, утомленные моряки, посмотрев в небо, с радостью увидели новое зрелище. Самолет сверхдальнего радиуса действия «Либерейтор», преодолев 800 миль, приступил к выполнению эскортных обязанностей. Облетев конвой, самолет сбросил глубинные бомбы на преследовавшие его неприятельские субмарины. Дениц отдал им приказ отступить. Авиация начинала склонять чашу весов в Битве за Атлантику на сторону союзников.

А корабли все шли и шли

Кампания в Атлантике явилась самым продолжительным и напряженным сражением войны, которое велось в условиях субарктического климата, среди штормового моря. Тем, кто задумывается над моральными аспектами «варварских бомбардировок» городов английской авиацией, стоит также вспомнить и о гражданских моряках, из которых состояли экипажи транспортных судов. Пострадавшие при воздушных налетах на города, как правило, без промедления получали помощь; моряки торгового флота, а также пассажиры, в том числе женщины и дети, калечились, горели и тонули. Единственным предупреждением о надвигающейся опасности обычно был лишь скрежет торпеды, пробивающей обшивку корабля. Очень немногим из машинного отделения удавалось успеть подняться на палубу. Подводные атаки обычно происходили ночью, в северных широтах, куда предпочитали забираться конвои, где вода крайне редко отличается от очень холодной. В составе экипажей транспортов было много людей не первой молодости. Тем, кому удавалось спастись, обыкновенно истекающим кровью и нахлебавшимся воды, как правило, приходилось оставаться в открытых шлюпках посреди бушующего океана, где они сходили с ума и медленно умирали от жажды и истощения.

Почти все нефтепродукты и сырая нефть, поступавшие в Великобританию, доставлялись по морю через Атлантику[21]. Также через Атлантику доставлялась приблизительно половина продовольствия, в том числе большая часть мяса, сыра, масла и азотосодержащих удобрений, без которых не смогли бы выращивать урожай английские фермеры, а также фермеры нейтральной Ирландии. «Корабли перевозили груз, к которому не были приспособлены, в погодных условиях, для которых не были предназначены», — писалось в одной официальной публикации. Я хорошо помню, что во время войны в Лондоне не проходило и дня, чтобы кто-либо из моих знакомых не высказывался вслух по поводу того, в каком мы долгу перед торговыми моряками. Человек, оставивший на тарелке недоеденный кусок, рисковал нарваться на замечание со стороны официанта или просто случайного прохожего. Никто из героев войны — даже летчики истребительной авиации — не могли сравниться в мужестве и непреклонной решимости с моряками транспортных судов и кораблей сопровождения, и общество знало об этом. Один из моряков сказал так:

«Получив в обществе «Моряков, потерпевших кораблекрушение» бесплатный билет до дома в Колчестере, графство Эссекс, я отправился в дорогу. Путь в метро через Лондон от Юстона к вокзалу на Ливерпуль-стрит, который я проделал, облаченный в пропитанную солью (не говоря о следах рвоты!) форму, жадно вцепившись в оранжевый спасательный жилет, оказался сложнее, чем пересечение Атлантического океана в северных широтах: толпы людей, пережидавших под землей воздушный налет, обступали меня со всех сторон, и каждый хотел похлопать меня по спине и пожать руку».

Битва за Атлантику продолжалась до самой капитуляции Германии. Когда же это наконец произошло, немецким подводным лодкам было приказано всплыть на поверхность, поднять черные флаги, сообщить свое местоположение и проследовать указанными маршрутами в специально оговоренные порты и стоянки. Я видел их, идущих одна за другой, с борта самолета, пролетавшего над Ла-Маншем. Это было очень радостное зрелище.

Черчилль в письме к Рузвельту, датированном 8 декабря 1940 года, заявлял, что исход войны в 1941 году определится борьбой на море. Далее он подробно обрисовал, какую опасность для Великобритании представляет нарушение транспортных коммуникаций, и его беспокойство оказалось не напрасным. «Премьер-министр крайне озабочен положением дел на морских путях сообщений», — записал в своем дневнике после совещания кабинета министров в феврале 1941 года сэр Александр Кадоган, сотрудник министерства иностранных дел. Через несколько дней, 1 марта, премьер-министр Австралии отметил, что Черчилль назвал потери торгового флота самой большой угрозой Великобритании. 22 марта Черчилль телеграфировал Маккензи Кингу: «Очевидно, что исход войны зависит от того, сможем ли мы защитить судоходство в Атлантике». Черчилль настолько тревожился за исход Битвы за Атлантику, что по его распоряжению был образован специальный Атлантический комитет, обсуждавший вопросы судоходства, эскорта, судостроения, импорта, ремонта и так далее. В результате перераспределения ресурсов 17 эскадрилий бомбардировочной авиации были переданы в распоряжение Берегового командования. Эти тяжелые самолеты с большим радиусом действия долетали до тех районов океана, где немецкие субмарины действовали совершенно безнаказанно. Но тотчас же последовали завывания возмущенных и обиженных начальника штаба ВВС сэра Чарльза Портала и его заместителя вице-маршала авиации Артура Гарриса, позднее получившего прозвище «Бомбардировщик» Гаррис.

Гаррис настаивал на том, что патрулирование морских коммуникаций бомбардировочной авиацией является бесполезной тратой времени и сил. Приводя результаты деятельности самолетов «Армстронг-Виккерс» 502-й эскадрильи за шестимесячный период, он делал упор на то, что за 144 боевых вылета самолеты обнаружили только шесть немецких подводных лодок; из них были атакованы лишь четыре, из которых потоплена одна, возможно две. Гаррис не мог удержаться от замечания, что это означает 250 часов летного времени на одно обнаружение. В докладной записке своему начальнику Порталу он издевался над адмиралтейством и низкой эффективностью его деятельности. Портал смог воспрепятствовать передаче новых четырехмоторных дальних бомбардировщиков «Галифакс» Береговому командованию. В июле 1941 года Черчилля убедили снова сосредоточить все усилия на развитии бомбардировочной авиации. Гаррис и Портал не желали видеть, как жизненно необходимы их самолеты для перекрытия «дыры» между эскортными зонами. Они не понимали, что успех или неуспех борьбы за морские коммуникации определяется не числом потопленных неприятельских подводных лодок, а количеством транспортов, благополучно дошедших до портов назначения.

Командование Королевских ВВС с презрением отвергало все просьбы адмиралтейства о выделении самолетов с большим радиусом действия для сопровождения трансатлантических конвоев. («Три вещи ни в коем случае нельзя брать на борт яхты: тачку, зонтик и офицера Британского Королевского флота», — советовал «Бомбардировщик» Гаррис в одном из своих не самых едких высказываний про военных моряков.) Даже в апреле 1941 года, когда месячные потери судов достигли суммарного водоизмещения 700 тысяч тонн, вследствие чего сократились продовольственные пайки — по словам Э. Дж. П. Тейлора, «в этот момент Великобритания была близка как никогда к поражению», — руководство ВВС яростно сопротивлялось передать флоту хотя бы один самолет, задействованный в неэффективных бомбардировочных операциях.

Битва за Атлантику не была выиграна в том смысле, в каком одерживают победы в сухопутных сражениях. Германия могла победить в войне, нарушив поставки продовольствия и сырья в Великобританию, но Великобритания не могла победить, отразив угрозу со стороны немецких подводных лодок. Больше того, победить подводные лодки невозможно; именно поэтому после войны победители стали строить подводные флоты. Из оружия второстепенных морских держав ядерная подводная лодка превратилась в основной вид современных боевых кораблей.

Германский флот не смог одержать победу в Битве за Атлантику, несмотря на готовность Деница растоптать любые международные договоры. Теоретически он должен был выиграть. Одержимый желанием заморить голодом Великобританию, Дениц награждал своих командиров-подводников в соответствии с тоннажем потопленных ими судов. За всю войну немецкие подводные лодки потопили всего 34 эсминца и 37 других эскортных судов, шедших в составе конвоев. Стратегически это была правильная линия действия; тактика немецких субмарин была на высоте, но судостроители одержали верх[22]. К тому же гитлеровский Третий рейх никогда не вкладывал все свои силы в подводную войну. Гитлер был сухопутным солдатом, и он в первую очередь жаждал разгромить ненавистных ему большевиков. В отличие от своих предшественников фюрер не был одержим идеей нанести морское поражение Великобритании. Отчасти поэтому немецкий флот не осуществлял коренную модернизацию подводных лодок и торпед, как это бесконечно происходило с танками и орудиями. Разумеется, технология строительства субмарин менялась, но германский подводный флот не успевал совершенствоваться в должной степени. Большинство изменений было защитного характера. К концу войны немецкие подводники перестали быть первоклассными специалистами своего дела и потеряли веру в победу.

Напротив, их противники учились быстро, изобретая все новую тактику и оружие для борьбы с подводными лодками, почти не изменившимися по сравнению с теми, с которыми Германия в 1939 году вступила в войну. Появились малогабаритные высокочастотные пеленгаторы, которые можно было устанавливать на кораблях; таким образом, положение противника стало определяться более точно, что позволило быстро наносить ответный удар. Качество радаров значительно улучшилось; опытные операторы работали как на кораблях, так и на самолетах. Самолеты наземного базирования, вылетавшие с баз в Ньюфаундленде, Исландии и Великобритании, обеспечивали эффективное прикрытие конвоев с воздуха. Эскортные авианосцы — полетные палубы устанавливались на корпуса транспортных судов — доставляли авиацию к месту действия, закрывая последние «бреши» в океане.

Технический прогресс в значительной степени способствовал победе союзников, но немецкие подводники утверждали, что исход борьбы на море был решен исключительно благодаря перехватам и дешифровке сообщений, переданных с помощью «Энигмы», радиолокации и радиопеленгации, так как это позволяло им оправдать собственное поражение. В течение многих послевоенных лет англичане преувеличивали роль радиолокации, сохраняя в тайне работы в области «Энигмы». Впоследствии, когда секрет «Энигмы» был раскрыт, наоборот, излишне превозносилась роль Блетчли-Парка.

К последнему году войны подводники устали и были деморализованы. Эти люди больше, чем остальные немцы, видели все новые и новые доказательства того, что Германия не может победить. В каждом походе они встречали все более крупные и лучше оснащенные конвои из новых кораблей, набитых сверкающими танками, орудиями и самолетами. Им приходилось иметь дело с уставшими, но знающими свое дело и верящими в победу моряками союзных держав. Немецкие подводники, проводившие в море по несколько недель, беспокоились за своих родных, оставшихся в городах, которые союзники бомбили по ночам, а впоследствии и днем. А когда русские начали беспощадное наступление, к этому беспокойству добавилась тревога о том, что происходит с их семьями в местах, занятых жаждущей отмщения Красной армией.

В Германии было принято комплектовать экипажи подводных лодок призванными на обязательную воинскую службу. Это было большой ошибкой. Во флотах большинства других государств этим специфическим военным ремеслом занимались исключительно добровольцы. И параллельно с тем, как рос уровень подготовки моряков Королевского военно-морского флота с учетом опыта боевых действий, немецкие школы подводников на Балтийском море все дальше и дальше отставали от совершенствующихся методов противолодочной борьбы и даже не знали погодных условий в Атлантике. Нехватка личного состава вынуждала отправлять в боевой поход субмарины, укомплектованные плохо обученными новобранцами. Недоученные неопытные моряки гибли в суровом океане. Некоторые падали с трапов, другие лишались пальцев, обращаясь с различными машинами, многих смывало за борт. К концу войны экипажи распевали не задорные старые песни вроде «Мы идем воевать с Англией», а циничные куплеты про постоянно ломающееся оборудование и подстерегающие их повсюду радары. Германский историк признает: «Эти люди понимали, что они побеждены и конец неизбежен…»

И все же подводная лодка как вид оружия, конечно же, не была побеждена. Шнорхель позволял дизельному двигателю получать необходимый воздух, когда лодка находилась в погруженном положении у самой поверхности воды. На послевоенных судебных процессах было установлено, что 94 процента немецких подводных лодок, шедших с использованием шнорхеля, оставались не обнаруженными радарами самолетов. Немецкая субмарина типа XXI могла преодолеть расстояние до 300 миль на электрических двигателях полностью в погруженном состоянии. К этому надо добавить торпеды, самостоятельно ищущие цель: направлявшиеся на шум двигателей, разворачивавшиеся и (предварительно запрограммированные на скорость цели) описывающие круги до тех пор, пока у них не кончится энергия. И все же эти хитроумные уловки нельзя назвать новыми технологиями.

Союзные трансатлантические маршруты продолжали действовать потому, что в достаточном количестве строились корабли и в достаточном количестве находились храбрые люди, готовые вести их. Английский торговый флот в межвоенные годы пережил трудные времена, но во время войны моряки в мае 1941 года образовали «профсоюз» «Общество привлеченных на обязательные работы». Это обеспечивало им постоянную занятость и регулярную зарплату. На многих судах командам приходилось ютиться в убогих, тесных, грязных, сырых помещениях, которые привели бы в ужас любого санитарного инспектора. Но тем не менее все военные годы Морская федерация Великобритании ежедневно получала около сотни писем от мальчишек (минимальный возраст был установлен в 16 лет) с просьбой взять их на флот.

К началу войны в британском торговом флоте было 45 000 выходцев из Индостана (в том числе Пакистана) и свыше 6000 китайцев, а также много арабов. За годы войны, согласно официальным источникам, 37651 человек погиб непосредственно во время боевых действий, а общее число смертей, связанных с войной, в том числе косвенно, достигает 50 525.

Подводная война, несомненно, была сложным и опасным делом, и из приблизительно 55 000 человек немецкие подводники потеряли 27491 человека[23]. Возможно, самая важная и самая удивительная цифра — это то, что меньше чем половине из всех построенных подводных лодок удалось подойти к конвою на расстояние торпедной атаки. Из 870 немецких субмарин, вышедших с баз в боевой поход, 550 так ничего и не потопили.

Море извечно привлекало искателей приключений со всего света. В конвоях были голландцы, французы, поляки, норвежцы, американцы и особенно много канадцев. Атлантические конвои таили в себе не самые худшие опасности: конвоям, шедшим в Мурманск, приходилось пробиваться между многотонных ледяных гор, беспрестанно подвергаясь атакам с немецких баз в Норвегии. Очень опасными были и конвои по Средиземному морю на Мальту.

В конечном итоге исход битвы решили огромные ресурсы Соединенных Штатов Америки. На американских судостроительных верфях транспорт строился с использованием технологий массового производства всего за пять дней! Несмотря на войну на Тихом океане, США выделяли авианосцы, эскортные корабли и самолеты для поддержки британских и постоянно крепнущих канадских военно-морских сил в Атлантике. Вскоре потребовалось снабжать американские армии в Европе и Северной Африке. В течение всей войны, потребовавшей беспрецедентное количество переброски материальных и людских ресурсов по морю, войны, в которой было беспрецедентное число морских операций, войны, где каждый фронт, требовал новых и новых морских судов, корабли все шли и шли.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ГИТЛЕР ЗАВОЕВЫВАЕТ ЕВРОПУ


6. ГЕРМАНИЯ: НЕПРИЗНАННАЯ СИЛА

Должен сообщить, что мистер Блерио на собственном моноплане, вылетев сегодня утром из Кале, пересек пролив Ла-Манш. Я выдал ему карантинный сертификат, классифицировав самолет как яхту, а авиатора как капитана и владельца.

Таможенный инспектор в Дувре, 25 июля 1909 года

Для того чтобы понять, почему в 1939 году на театр военных действий была отправлена разношерстная смесь британских войск, собранная в спешном порядке, необходимо вспомнить, что сухопутная армия Великобритании всегда отличалась традициями, формированием и выполняемыми функциями от армий континентальных государств.

В конце XVI — начале XVII в. на континенте появились постоянные армии, не столько для противодействия угрозе извне, сколько для борьбы с внутренними беспорядками. С тех пор каждый правитель заботился о том, чтобы в каждом городке были казармы и плац. Постоянные звуки рожков и барабанов напоминали недовольным, что «тот, кто обнажит меч против принца, может выбросить ножны». Централизованная и строго регламентированная жизнь до сих пор кажется нормальной большинству европейцев, привыкших к обязательной воинской повинности и постоянно носящих с собой документы, которые они обязаны предъявлять по первому требованию официальным лицам.

Великобритании, в которой лишь изредка вспыхивали небольшие бунты, не требовалось так строго контролировать собственное население. Гражданская война в Англии завершилась тем, что противоборствующие стороны пришли к согласию: англичане ненавидят иностранцев больше, чем друг друга. После того как Англия объединилась с Шотландией, отпала необходимость держать армию для обороны границ; защита внешних рубежей государства стала обязанностью исключительно Королевского военно-морского флота. Великобритания не нуждалась в сильной сухопутной армии: ее богатство и могущество основывались на мире и стабильности, все войны ей приходилось вести далеко за морем, и ловкие политики следили за тем, чтобы Великобритания всегда вставала на сторону победителя[24]. Когда между континентальными державами наступало равновесие, Великобритания склоняла чашу весов в ту или иную сторону[25]. Армия была просто прибежищем для не имеющей наследства знати и не имеющих работы бедняков.

Задачей английского флота были рейды по морским коммуникациям и набеги на порты и побережье противника, чтобы заставить его сесть за стол переговоров. Вследствие такой политики заморские владения становились в первую очередь базами снабжения флота. Со временем торговцы, солдаты и искатели приключений уходили все дальше от побережья, покоряя необъятные страны. Оказалось, что, как правило, небольшого войска достаточно для того, чтобы установить контроль даже над самыми крупными заморскими владениями, представлявшими собой пустынные незаселенные территории, как северная часть Канады и внутренние районы Австралии. Вооружение постоянно совершенствовалось, и, за короткое время Великобритания получила огромную империю, значительно превышавшую размерами тот регион, которым реально могла управлять страна.

Обязательная воинская повинность не является чем-то новым. Отряды вербовщиков, похищавшие здоровых мужчин в портовых городах и обрекавшие их на рабскую службу в военно-морском флоте, поставляли людей на военные корабли задолго до того, как в 1733 году Пруссия ввела систему обязательной воинской повинности. Прусские полки, расквартированные в различных округах, составляли списки живущих в окрестностях мужчин и по мере необходимости призывали их на военную службу.

Однако когда Наполеон вторгся в Пруссию, прусская армия была наголову разгромлена французами, и это поражение приписали ее низкой эффективности. Из троих мужчин двое получали освобождение от армии, поэтому прусская армия, которой пришлось вести боевые действия, состояла наполовину из наемников, а наполовину из крестьян. Поэтому в Пруссии была создана система воинской повинности, когда здоровые мужчины освобождались от службы лишь в исключительных случаях, независимо от их социального положения. Их призывали в армию не только на время войны. Каждый гражданин целый год носил военную форму и затем до конца жизни время от времени призывался под знамена.

Однако обязательная воинская повинность в том смысле, в каком мы ее понимаем сейчас, родилась, как и множество других невыносимых институтов тоталитарных централизованных государств, во время Великой французской революции, В 1793 году военный министр предложил Национальной ассамблее призывать в армию всех здоровых холостых мужчин-французов в возрасте от 18 до 25 лет. Женатые мужчины этого же возраста обязаны были трудиться в оружейных мастерских, а мужчины в возрасте от 26 до 40 лет вносились в списки резервистов, по которым их призывали в армию во время войны.

Таким образом, немецкие и французские мужчины проводили всю взрослую жизнь, подчиняясь приказам генералов. В 1870 году появилась возможность сравнить две системы мобилизации. Пруссаки атаковали Францию, имея армию в количестве 1 200 000 человек. За те же две предвоенные недели кризиса французы успели призвать на службу лишь вдвое меньше резервистов. 16 февраля 1874 года Гельмут фон Мольтке в речи в Рейхстаге сказал, что широкое использование гражданских людских ресурсов в армии «в течение почти шестидесяти лет способствовало укреплению физического здоровья нации, оттачивало остроту ума, приучало ее к порядку и пунктуальности, верности долгу и исполнительности, любви к родине и мужеству». Кроме того, это позволило Пруссии задать хорошую трепку всем своим соседям, в том числе Франции, унизив их и навязав им свою волю.

Трудно заявить с уверенностью, была ли военная служба столь же непопулярна во Франции и Германии, какой она была в Великобритании. Но в Германии и во Франции правительства полностью игнорировали общественное мнение; в Великобритании же дело обстояло иначе. Еще с англосаксонских времен ее армия состояла из небольших отрядов, набранных и обученных дворянами, имеющими соответствующее королевское разрешение. Лишь в исключительных случаях на воинскую службу призывались мирные жители. Хотя в Великобритании XIX века не было демократии — ни одно европейское государство не наслаждалось демократическим правлением, — общественное мнение значило очень много. Причем его значение определялось не результатами выборов: в 1901 году в Великобритании треть мужчин и все женщины были лишены избирательного права. Представительная и законодательная власть была сосредоточена в небольшом замкнутом классе избранных, и эти люди решили, что всеобщая воинская обязанность в стране политически неприемлема.

В XIX веке Великобританию защищало море и не имеющий себе равных военно-морской флот. Половина сухопутной армии размещалась в Индии, а другая половина вела маленькие победоносные войны в различных отдаленных владениях. Лишь в конце столетия могущество страны было испытано делом. В Южной Африке, где только что были обнаружены крупнейшие в мире запасы золота, фермеры-буры, потомки голландских переселенцев, осадили военные городки. Закрыв глаза на вопиющую неэффективность, показанную армией во время Крымской войны (1854–1856), англичане решили продемонстрировать уникальные возможности Британской империи, отправив сухопутную армию воевать за шесть тысяч миль от дома. Ни одно другое государство в мире не могло бы снарядить подобный экспедиционный корпус. Ту огромную роль, которую играло богатство страны, уже давно превозносили в популярной песенке: «Мы не хотим воевать, но, видит бог, если нам придется, у нас есть корабли, есть люди, и у нас есть деньги».

Деньги у Великобритании по-прежнему были, несмотря на необъятный закрытый рынок империи, все меньшая и меньшая их часть поступала от производства и экспорта товаров. Новой элитой стали не владельцы заводов, а финансисты. Деньгам, поступавшим в Лондон от заморских инвестиций в железные дороги, шахты, городское строительство, пока что удавалось компенсировать спад экспорта, но это было еще одним зловещим признаком того, что Великобритания проигрывает торговую войну таким своим соперникам, как Германия и Америка.

Еще одним тревожным сигналом было состояние рабочей силы. Правительство Великобритании было потрясено, когда выяснилось, что 38 процентов добровольцев, вызвавшихся сражаться против буров — которые, как следовало ожидать, должны были иметь отменное здоровье, — были непригодны встать под боевые знамена. И это несмотря на то, что минимальный рост, который требовалось иметь рекруту, был снижен до пяти футов! По результатам проведенного вслед за этим официального исследования оказалось, что приблизительно четверть населения английских промышленных центров хронически недоедает по причине бедности.

Буры, охотники и фермеры, сильные и крепкие, сражались на местности, всеми особенностями которой они успешно пользовались. Быстро перемещаясь верхом, они сражались в пешем порядке, с убийственной точностью используя многозарядные винтовки «Маузер». Не знающие дисциплины, организованности, медалей и военных учебников, они умели быстро скрываться, покидая поле проигранного боя. Армия буров никогда не имела численность больше 40 тысяч человек, но огромной английской армии потребовалось почти три года, чтобы одержать над ними победу. Великобритания с помощью доминионов поставила под ружье полмиллиона человек.

Дискуссии, скандалы, триумфы и катастрофы происходили в то время, когда ротационные машины обеспечили дешевыми газетами самые широкие слои общества, в котором быстро увеличивался процент грамотных. Уинстон Черчилль писал военные корреспонденции в «Дейли телеграф», Эдгар Уоллес, известный детективный писатель, освещал войну в «Дейли мейл», а Редьярд Киплинг работал в военной газете. Артур Конан Дойль, создатель Шерлока Холмса, заведовал полевым госпиталем, а Махатма Ганди был санитаром.

Этот военный конфликт оказал большое влияние на европейскую политику. Французы, голландцы и немцы, сами колонизировавшие с различной степенью жестокости заморские территории, в один голос возражали против того, что англичане воюют с европейскими переселенцами. Враги Великобритании злорадствовали, наблюдая, как армия Ее Величества терпит унизительные поражения от горстки упорных и умелых белых фермеров. Когда Великобритания начала одерживать верх, ее европейские соседи еще больше усилили критику, полностью встав на сторону буров. Концентрационные лагеря, в которых свирепствовали болезни, косившие буров тысячами, вызывали постоянные обвинения, что англичане осуществляют политику преднамеренных убийств. Англичане отвечали, что всему виной обыкновенная непродуманность, но к концу войны отношения Великобритании с остальной Европой были затянуты тучами осуждения.

Боевые действия в Южной Африке дали возможность взглянуть краем глаза на то, как будут вестись войны в ближайшем будущем. Однако пулемет, которому было суждено доминировать на полях Первой мировой войны, в борьбе против буров почти не проявил себя. Это оружие уже было знакомо английской армии. Различные системы пулеметов применялись в ней начиная с 1871 года. Пулеметы использовались во время кампании в Ашанти в 1874 году, во время Зулуской войны, а также генералом Китченером в Судане. В битве при Омдурма-не пулеметы уничтожили около 11 тысяч дервишей. Стоит ли удивляться, что Хилэр Беллок в своей поэме «Современный путешественник» уверенно заявлял:

Что бы ни случилось, у нас есть пулеметы «максим», а у них их нет.

Но буров победили не пулеметы. Некоторые утверждают, что честь англичан и их нежелание заменять героев машинами стали причиной их отказа убивать белых автоматическим огнем. Возможно, это и так, но существуют и другие причины. Пулемет «максим», весивший 40 фунтов, отдали в епархию артиллеристов, которые установили его на лафет, весивший 448 фунтов, с колесами, имевшими диаметр почти пять футов. Такое огромное неуклюжее оружие не могло быть эффективным в действиях против буров, бывших отличными стрелками, избегавших атак в лоб, мастерски использовавших рельеф местности и в совершенстве владевших искусством маскировки. Роль пулеметов в Англ о-бурской войне осталась незамеченной; англичане предпочитали восторгаться конницей противника и все свои усилия сосредоточили на развитии именно кавалерии. В 1914 году английская кавалерия была лучшей в мире, но оказалось, что в грядущей войне ей нет места.

Определяющие компоненты будущих военных действий гораздо отчетливее проявились в жестокой гражданской войне, разорвавшей надвое Америку XIX века. В этой стране к общественному мнению прислушивались испокон веку. Даже в самые отчаянные периоды войны лидеры противоборствующих сторон не решались вводить всеобщую воинскую обязанность. (Армия конфедератов состояла из призывников на 20 процентов, армия юнионистов — на 6 процентов.) Умелое сочетание материальных льгот для добровольцев, а также угроза обязательной мобилизации обусловили то, что достаточное количество людей вызвались надеть военную форму. Главный урок гражданской войны, от которого никуда не деться, состоял в том, что промышленно развитый Север одержал неизбежную победу. Многочисленные демонстрации военного мастерства, осуществленные южанами, так ни к чему и не привели, потому что у Севера было больше солдат, больше железных дорог и больше заводов, чтобы производить вооружение и все остальное, необходимое для ведения войны.

Ни англичане, ни французы, похоже, не извлекли никаких уроков из кровопролитнейших сражений американской гражданской войны. После оглушительного поражения Германии в 1870 году побежденные французские генералы пришли к заключению, что истинный секрет успешной молниеносной кампании, проведенной немцами, заключался в природе наступательных действий. В новой военной теории основной упор делался на наступление. Франция, быстро выплатив унизительные репарации, наложенные победителями, снова необъяснимым образом вернула себе репутацию сильнейшей в мире сухопутной державы. Если прибавить к этому считавшийся непобедимым английский военно-морской флот, могущество англофранцузского союза почти ни у кого не вызывало сомнений.

Как только поднятая войной пыль улеглась, сразу же стало очевидно, что Франция не станет долго терпеть новые границы, навязанные ей Германией. Французы были полны решимости отомстить за позорное поражение и вернуть провинции Эльзас и Лотарингия. Мысль о том, что Вильгельм стоял в большом Зеркальном зале Версальского дворца в окружении германских князей и боевых знамен, а великий герцог Баденский провозглашал его императором, пробуждала жажду отмщения в сердце каждого француза.

Возможно, будь у Германии другой правитель, он бы направил политику своей страны на преодоление неприязни со стороны Франции, но Вильгельм был личностью невротической и загадочной. Несмотря на то что у него было семь детей, его ближайшими друзьями были гомосексуалисты. Судя по всему, именно от них он набирался тепла и любви, необходимых для того, чтобы играть роль жестокого и безжалостного полководца. Когда Вильгельм стал правителем объединенной могучей Германии, война за то, чтобы определить, кто занимает главенствующее положение в Европе, стала неизбежной. К тому же единая Германия, образовавшаяся после победы 1870 года, сильно изменилась. В последующие 25 лет валовой национальный доход удвоился. Страна покрылась густой сетью железных дорог. Возникли огромные электротехнические, химические и машиностроительные предприятия, население бурно растущих городов увеличилось на 50 процентов. «Германские университеты и технические институты вызывают всеобщее восхищение; германский подход к практическим вещам наиболее полный и доскональный; германская философия господствует в мире», — писала Барбара Такмэн.

Техника шагает вперед

Американцы представили на Большой выставке, проходившей в Великобритании в 1851 году, двенадцать винтовок из массово произведенной серии. Все части этих винтовок были взаимозаменяемы. Преимущества, которые принесла в армию подобная точность обработки, легко поймут те английские солдаты, которым приходилось прибегать к молотку и напильнику, а то и ножовке, обслуживая машины и другое оборудование во время Второй мировой войны. В германском отделе той же выставки Артур Крупп представил орудийный ствол, изготовленный из литой стали, а не чугуна или бронзы, как это было прежде, но так и не нашел покупателей.

Девятнадцатый век коренным образом изменил методы ведения войны, внеся в него новые виды вооружения начиная от пулеметов и кончая колючей проволокой. Массово произведенное оружие и армии, набранные из гражданских людей, стали быстро передвигаться посредством железных дорог. Однако еще два изобретения не успели проявить себя в полной мере: ничто не изменило природу войны так сильно, как беспроволочный телеграф и двигатель внутреннего сгорания.

Английская промышленная революция стала возможной благодаря таким устройствам, как паровой двигатель Джорджа Стефенсона, водяной движитель Ричарда Аркрайта, механический ткацкий станок Эдмунда Картрайта, прядильная машина Харгривза и мюль-машина Самюэля Кромптона. Все эти изобретения были гениальны своей простотой; их творцы не обладали специальными техническими знаниями. Аркрайт был цирюльник, а помогал ему часовой мастер; Харгривз был плотник; Картрайт — священник; Кромптон — прядильщик; а Стефенсон — сын угольщика, освоивший грамоту только в 17 лет. Но следующий шаг технического прогресса потребовал уже таких таинств, как химия, микробиология, физика и точное машиностроение. Потребовались образованные люди, работающие в хорошо оборудованных лабораториях и мастерских.

Изобретения совершенствовались с головокружительной скоростью. Работающий на природном газе двигатель, изобретенный в 1876 году доктором Н. А. Отто, Готтлиб Даймлер приспособил для приведения в движение транспортного средства, а еще до того, как XIX век закончился, состоялись гонки, в которых автомобили преодолели 774 мили от Парижа до Бордо и обратно. В 1903 году неуклюжее сооружение братьев Райт впервые оторвалось от земли, а уже шесть лет спустя европейцы внезапно осознали всю важность летательных аппаратов тяжелее воздуха, когда Луи Блерио за 31 минуту пересек пролив Ла-Манш. Мир неудержимо менялся, и также менялось то, как люди в будущем собирались сражаться друг с другом. Война вступила в третье измерение.

Не менее важным изобретением стал беспроволочный телеграф. В 1901 году Джульемо Маркони, развивший работы Рудольфа Герца, впервые осуществил передачу радиосообщения на расстояние 3000 миль. В то время как промышленная революция была осуществлена грубыми примитивными машинами и необразованной рабочей силой, новая «техническая революция» была гораздо более требовательной. Страны, чьи вожди не смогли откликнуться на многообразие меняющегося мира, рисковали быть за очень короткое время отброшенными на обочину. Вот слова одного английского генерал-майора, бывшего также историком:

«Борьбу за обретение могущества вели разум, а не материя, мысль, а не вещь, и в первую очередь воображение. Появлялись новые химические соединения, открывались новые источники энергии, оформлялись новые взгляды на жизнь. Мир менял кожу — умственную, моральную и физическую: этому процессу было суждено преобразовать промышленную революцию в техническую цивилизацию. Армия, отрезанная от общественного прогресса, этого не видела. Она не видела, что техника все больше и больше проникает в человеческое общество и военная сила должна следовать за ним: следующая война станет не только схваткой армий и генералов, но и противоборством заводов и инженеров. Наука неудержимо двигалась вперед, и военное искусство не могло стоять на месте».

В 1890 году Германия производила чугуна и стали вдвое меньше, чем Великобритания; в 1913 году она уже производила их вдвое больше, чем Великобритания, и достигла половины показателей Соединенных Штатов. Такой прорыв сопровождался прогрессом в машиностроении. Германские промышленные предприятия — в особенности химические и электротехнические фирмы — основывали научно-исследовательские институты и поддерживали тесную связь с университетами. К концу XIX века в области технологий Германия далеко обогнала Великобританию. Ко времени прихода Гитлера к власти немцы собрали треть Нобелевских премий в области физики и химии.

С самого начала XIX века Пруссия уделяла особое внимание техническому обучению рабочей силы. Именно она впервые ввела в систему образования такие новшества, как аспирантура, степень доктора наук, семинары, исследовательские лаборатории и институты, а также научные и университетские журналы. Все эти нововведения быстро перенимались американскими высшими учебными заведениями. Франция также поняла всю важность технического образования и первой ввела коллежи для углубленного изучения прикладных наук. Достижения таких людей, как Дж. Дж. Томсон, а также лаборатории Кавендиша нисколько не рассеивали опасения тех, кто руководил системой образования в Великобритании. Эти люди, за спиной которых стояли государство и церковь, видели в науке первый опасный шаг к безбожным социальным реформам и решительно ей противились. Английские «публичные школы» (в действительности частные платные учебные заведения для избранных) готовили мальчиков из высших слоев среднего класса к обучению в университетах, полностью игнорировавших прикладные дисциплины. Университеты решительно противились связи с промышленностью. К началу Первой мировой войны большая часть населения Великобритании не могла даже надеяться на продолжение образования после четырнадцати лет. Учителям платили плохо, и постоянно ощущалась их нехватка. Судьбоносные решения насчет будущего страны, ее промышленности и финансов принимались людьми, изучавшими классиков, юриспруденцию и философию. Почти никто из них не владел свободно ни одним из современных иностранных языков.

Начало Первой мировой войны

Террористический акт, приведший к началу войны в 1914 году, произошел на Балканах. Министр иностранных дел Австро-Венгрии был полон решимости спровоцировать сербов начать войну. Сербы, имевшие сильные связи с другими славянскими народами, были уверены в своих силах и полны решимости сражаться. Обязательства, как настоящие, так и выдуманные, разделили Европу на Центральные державы (Германию, Австро-Венгрию и Турцию) с одной стороны и Союзников (Францию, Россию и Великобританию) с другой. Обязательства Великобритании вступить в войну были полностью надуманными[26]. То же самое можно сказать и про Германию. Война велась за рынки сбыта и территории, но умами народов обеих сторон владели романтические идеи, а не практические соображения. Англичане видели в войне единственную возможность помешать Германии захватить «бедную маленькую» Бельгию. Немцы считали войну сражением германской культуры против врагов-варваров. Депутат-социалист, присутствовавший в Берлине в рейхстаге на голосовании по вопросу военных кредитов, записал в своем дневнике:

«Воспоминание о невероятном душевном подъеме других партий, правительства, зрителей, восторженно приветствовавших нас, когда мы встали с мест в едином порыве, никогда не сотрется из моей памяти».

Известие об объявлении войны было воспринято повсеместно с огромным воодушевлением. В Лондоне, Париже и Берлине людские толпы выражали бурный восторг при этом известии. Немецкие деятели искусств были одними из первых среди тех, кто поддался военной истерии; тысячи студентов немедленно отправились записываться добровольцами в армию. В Кильском университете, земля Шлезвиг-Голштейн, по призыву ректора все до одного студенты подали заявления с просьбой призвать их в армию.

Как представляли себе будущее эти веселящиеся люди — для многих из которых объявление войны явилось смертным приговором? Разумеется, они были уверены, что война будет решительной и быстрой; во всех странах господствовало мнение, что «все закончится к Рождеству».

Большинство военачальников рассуждало столь же беспечно. Генерал Фош, закончивший войну командующим объединенными армиями Франции, Великобритании и Соединенных Штатов на Западном фронте, говорил: «Выигранным сражением является то, которое ты сам не считаешь проигранным». Это заблуждение, возможно, и не привело бы к таким трагическим последствиям, если бы Фош к тому же не был одержим идеей наступательных действий, считая при этом, что любое совершенствование вооружения увеличивает силы только обороняющегося. Подобные взгляды французского генералитета привели к тому, что солдаты, одетые в ярко-красные штаны, шли плотными рядами на пулеметный огонь. Только в 1915 году французская армия перешла на менее броскую форму, и то остановившись на «небесно-голубой». Продемонстрировав прямо-таки поразительное упрямство военного сознания, Фош к концу войны так и не изменил сколько-нибудь серьезно своих взглядов.

Поскольку многие события, мысли и даже вооружение 1914 года предвосхищали 1939 год, уместно присмотреться внимательнее к «войне ради окончания всех войн». Она называлась «Великой войной» до тех пор, пока в 1939 году не началась новая, еще более великая война. Подобно второй войне, первая началась с «блицкрига». Германский план Шлиффена предусматривал молниеносный бросок через Бельгию (нейтральную), а затем массированный разворот налево в Северной Франции и захват Парижа. После этого все свои силы Германия должна была перенацелить на Россию, которой должно было потребоваться больше времени, чтобы мобилизовать армию и приготовиться к войне.

Претворить в жизнь амбициозные устремления плана Шлиффена должен был Гельмут фон Мольтке, говоривший: «Я живу исключительно искусством». Свои слова он доказывал делом: писал картины, играл на виолончели и работал над переводом на немецкий язык «Пеллеаса и Мелизанды» Метерлинка. Париж Мольтке не захватил, но подошел к нему очень близко.

В соответствии с планом, умело используя железные дороги, построенные с учетом требований военных, армии Мольтке промчались через Бельгию, задержавшись ненадолго лишь для того, чтобы сокрушить превосходными гаубицами Круппа ее мощные крепости. Но Париж немцам взять не удалось.

Первое время война была маневренной, но. вскоре измученные боями части, чье продвижение замедлили грязь, холода и потери лучших и наиболее опытных солдат встали. Тут и там войска приказ остановиться встретили рытьем окопов, чтобы укрыться от огня противника, и вскоре от Северного моря до Альп протянулась широкая полоса траншей и окопов, увитых колючей проволокой и простреливаемых пулеметным огнем, в которых застыли друг напротив друга неприятельские армии. За линией окопов стояли наготове кавалерийские части. Там, в ожидании, когда в обороне противника появится брешь, куда можно будет устремиться галопом, они и простояли до самого конца войны. А тем временем пехота постепенно расставалась с красивыми мундирами, приспосабливаясь к жизни в сырых траншеях, где любой человек, опрометчиво взобравшийся на бруствер и выпрямившийся в полный рост, неминуемо рисковал быть скошенным наповал огнем мастерски расставленных пулеметов. Высокопоставленные офицеры — к несчастью, никогда не бывавшие в окопах, не взбиравшиеся на бруствер и не выпрямлявшиеся в полный рост — упрямо не желали признать то обстоятельство, что пулемет изменил методы ведения войны так кардинально, как в свое время изменил их порох.

Лорд Китченер, бывший ответственным за снаряжение и отдравление британских экспедиционных сил во Францию, сказал: «Я просто не знаю, что делать, — это не война». На самом же деле он имел в виду, что это не та быстротечная операция, которую представляли себе добровольцы.

На Восточном фронте немцам (а к югу от них солдатам Австро-Венгерской империи) противостояли огромные русские армии. Там концентрация людей была не такой высокой, как на Западе, и время от времени противоборствующим сторонам удавалось прорвать первую линию обороны противника. Но большую часть времени Восточный фронт, как и Западный, оставался неподвижным, а погода там была еще более жестокой.

Английская и германская армии

В отличие от континентальных держав Великобритания никогда не чтила своих сухопутных офицеров; больше того, армии вообще почти не уделялось внимания. До 1870 года английская армия отставала на целое столетие от эпохи. Офицерами становились те, кто имел возможность выложить круглую сумму за патент; завербовавшиеся в армию должны были служить до конца дней своих; широко были распространены телесные наказания. Реформы продвигались крайне медленно; армейское руководство противилось им как только могло. К 1914 году, к моменту начала войны, небольшая профессиональная армия была сделана из плохого человеческого материала. Согласно исследованиям, проведенным накануне войны, английские солдаты имели уровень умственного развития, соответствующий подросткам 10–13 лет. В армии было много неграмотных. Солдат, отправляющихся на побывку домой, отводили строем на вокзал и организованно сажали на поезд, так как без помощи офицеров у них с этим возникали проблемы.

Помогать регулярной армии должны были так называемые «Территориальные силы», в которых служили «по совместительству». В 1914 году вместо положенных 320 000 человек эти силы насчитывали только 250 000 человек. Юноши не проходили медицинское обследование. «Эти люди вербовались только для службы на территории Великобритании; проведенный в мирное время опрос показал, что только 20 тысяч готовы в случае войны отправиться за границу. Обучение военному ремеслу ограничивалось одним часом в неделю, а также ежегодными недельными или двухнедельными сборами». «Терри» были вооружены длинной винтовкой «Ли-Энфилд» и переоборудованной 15-фунтовой пушкой, от которых давно отказалась регулярная армия.

Несмотря на то что армия была не готова к войне, в обществе царил высокий боевой дух. Уже в конце лета 1914 года, сразу после начала войны, начался наплыв добровольцев. Здоровье нации по-прежнему оставалось плохим, но медицинское обследование было поверхностным. По словам офицера, отвечавшего в то время за вербовку в районе Большого Лондона, некоторые врачи осматривали по 300 человек в день, при этом от 20 до 30 процентов новобранцев вообще не проходили медицинского обследования.

К середине 1915 года свыше 3 миллионов англичан вызвались сражаться против Германии, но потери были так велики, что «убыль превосходила пополнение». Для того чтобы в 1916 году армия сохранила запланированную численность, людей на военную службу требовалось призывать. Билль об обязательной воинской повинности был принят парламентом подавляющим большинством, и от традиционного британского нежелания призывать гражданских в армию не осталось и следа.

Призывников отбирали ничуть не тщательнее, чем добровольцев. Только по прошествии трех лет войны медицинские комиссии были реорганизованы. После этого врачи стали обследовать по 60 человек в день. Оказалось, что очень высокий процент призывников не годен к строевой службе, но к тому времени много людей, неспособных переносить физические и духовные тяготы окопной жизни, уже сражались во Франции[27].

В течение всей войны ощущалась нехватка военной формы, снаряжения к инструкторов. Очень высокие потери среди младшего офицерского состава могли бы компенсироваться производством в офицеры солдат, имеющих боевой опыт и проявивших себя, но этот вопрос даже не рассматривался. Англичане твердо верили, что офицеры должны набираться исключительно из среднего класса. Единственным путем получения офицерского звания были Курсы подготовки офицеров, основанные при «публичных» школах. Эти КПО не обеспечивали должной военной подготовки. Все обучение состояло из летних лагерей, после которых школьникам выдавался «сертификат А», гарантировавший им получение офицерского звания.

Молодые, патриотически настроенные клерки и рабочие с пониманием относились к тому, что ими командует 18-летний младший офицер, только что окончивший школу. Впервые «благополучным воспитанным юношам, сыновьям викариев Западных графств или наследникам владельцев курортов Южного побережья пришлось столкнуться лицом к лицу с сорока шахтерами из Дарема, сталелитейщиками из Йоркшира и клепальщиками из Клайдсайда, и тут вдруг выяснилось, что стороны с трудом понимают речь друг друга». Патриотический дух был очень высок как среди рядовых, так и среди офицерского состава. Младшие офицеры прекрасно разбирались в служебной этике, но в публичных школах их не учили воевать и командовать. Верные идеалам спортивного лидерства, эти молодые офицеры не испытывали недостатка в личной храбрости, именно поэтому потери среди них были непропорционально велики. Младший офицер, направленный в пехотный батальон, с вероятностью 50 процентов погибал или получал тяжелое ранение в первые же полгода.

Мастера слова воспели прекрасные отношения, царившие между английскими офицерами и рядовыми, находившимися на передовой. Однако, какими бы ни были благородство и мужество английских солдат, нерегулярная армия Великобритании не могла сравниться с германским профессионализмом. Не могла она похвастаться и своим высшим военным командованием.

Главнокомандующим Британскими экспедиционными силами во Франции с декабря 1915 года и до конца войны был генерал-лейтенант сэр Дуглас Хейг. «Суровый упорный честолюбивый шотландец, не имевший ни денег, ни друзей и не особенно разбиравшийся в средствах продвижения к вершине служебной лестницы, — сказал о нем историк Майкл Говард. — Но тем не менее это был профессионал, преданный своему делу». Этот 53-летний автократ не доверял всем иностранцам, в том числе союзникам-французам, считал католиков пацифистами и презирал всех политиков, особенно социалистов, к каковым относил всех тех, кто имел новые мысли. Все эти недостатки были очень серьезными, что особенно усугубилось тем, что Хейг был совершенно не готов к беспрецедентной военной задаче, которую взял на себя.

Хейг приложил все силы к тому, чтобы в британской армии ответственные назначения получали только те, кто состоял на регулярной службе еще в довоенное время. Что еще хуже, продвижение по службе определялось по традиционной схеме возраста, звания и выслуги лет. Вследствие этого новые назначения получали лишь полные бездарности, причем они неизменно получали должности, на которых могли принести еще больше вреда.

Германская армия также крайне неохотно пропускала представителей рабочего класса через великий водораздел в ряды избранных, имеющих офицерское звание. В Германии офицерство всегда занимало привилегированное положение в обществе; все школы готовили молодежь к обязательной военной службе, следовавшей сразу за обучением. Целое столетие набора армии по принципу обязательной воинской повинности привело к тому, что германские офицеры и рядовые были прекрасно подготовлены к войне. 20-летние мужчины, годные по состоянию здоровья, служили в армии два года (студенты — один год). Обучение военным навыкам было методичное и строгое; кое-кто даже называл его садистским. Основной упор делался на конкретную специализацию: умение обращаться с двигателями, орудиями, пулеметами. Каждый солдат также знакомился с функциями своего непосредственного командира, поэтому любой сержант мог заменить выбывшего из строя младшего офицера.

Каждый мужчина до достижения 40-летнего возраста раз в пять лет призывался на двухмесячные военные сборы. Таким образом, все резервисты знакомились с новыми системами вооружения и новыми приемами ведения боя, и эта система позволила Германии выставить в 1914 году 4-миллионную прекрасно подготовленную армию.

Битва на Сомме

Инженеры и ученые всех специальностей пользовались в Германии уважением. Когда германская армия на Западном фронте вынуждена была перейти к позиционной войне, инженеры оборудовали позиции оборонительными сооружениями. Окопы рылись с учетом рельефа местности, с использованием каждого холма и оврага; по возможности их линия проходила через разрушенные снарядами деревни, где среди развалин маскировались наблюдательные точки и пулеметные гнезда.

На участке в районе реки Соммы мягкие известняковые породы позволяли врываться глубоко в землю; блиндажи глубиной в 40 футов не были пределом. Они укреплялись железобетоном и имели несколько выходов. Многие подземные сооружения были освещены электричеством и вентилировались специальными воздушными насосами. Солдаты спали на койках, кое-где даже имелся водопровод. Неудивительно, что изумленный английский солдат писал в «Таймс»: «Германские землянки — это просто произведение искусства!»

Подготовив эти сооружения за первой линией окопов, немцы отошли назад. Английские генералы приказали своим войскам двинуться вперед и сблизиться с неприятелем. Именно этого и хотели от них немцы. Местность хорошо просматривалась и была пристреляна. Именно эти германские позиции на реке Сомма предстояло атаковать 1 июля 1916 года генералу Дугласу Хейгу, бросившему в наступление тринадцать английских и пять французских дивизий.

Неясно, был ли основан план Хейга на его невысоком мнении о профессиональной армии или же на невысоком мнении о гражданских людях, которых теперь в ней было большинство. Он был расписан по мелочам и исключал любую инициативу. Каждый участник предстоящего сражения должен был действовать как автомат по строго определенной программе.

Битва на Сомме началась жарким июльским днем, когда 143 батальона поднялись в атаку. Потери были огромные: свыше половины личного состава и три четверти офицеров. Карл Бленк, германский пулеметчик, вспоминал:

«Они были повсюду, сотни и сотни. Впереди шли офицеры. Я обратил внимание на одного из них, спокойно идущего со стеком. Мы открыли огонь, и после этого нам требовалось только перезаряжать. Они валились сотнями. Мы даже не целились, а просто стреляли и стреляли».

Германским пулеметчикам было приказано оборудовать позиции за линией своих окопов, откуда лучше просматривалось поле боя и «вдобавок, благодаря чувству собственной безопасности, определяемому позицией, пулеметчики будут действовать более рассудительно и хладнокровно».

Английская пехота тщательно и методично — эти качества обычно приписывают пруссакам — в течение многих часов готовилась к наступлению. Солдаты тренировались ходить вперед с выкладкой, достигающей 70 фунтов, строго выдерживая предписанные интервалы между пехотинцами.

А немцы тем временем тренировались подтаскивать пулеметы из глубоких и уютных блиндажей на огневые позиции. Это они и сделали, как только закончилась артиллерийская подготовка и цепи поднялись в атаку. Им потребовалось три минуты.

К концу первого дня англичане потеряли 60 000 человек, из них треть убитыми. Это были самые тяжелые потери, которые понесла за всю войну какая-либо армия обеих противоборствующих сторон, и самые тяжелые потери, которые понесла за всю свою историю английская армия.

Хейга это нисколько не смутило. Это бесцельное сражение продолжалось шесть месяцев, до тех пор, пока общие потери союзников не достигли 420000 человек[28]. Очень немногие из английских пехотинцев, участвовавших в битве на Сомме, прошли надлежащую подготовку. Даже подготовленность английских артиллеристов была очень невысокой. Впоследствии высшее командование попыталось свалить вину за катастрофу на артиллеристов.

На всем протяжении войны начиная с 1914-го и до самого 1918 года отчетливо прослеживается принципиально разный подход к ведению боевых действий у германцев и англо-французов. Французский генерал Петэн, анализируя сражение в Шампани в 1915 году, пришел к заключению, что, ввиду глубоко эшелонированной обороны обеих противоборствующих сторон, элемент внезапности стал совершенно бесполезен. По его мнению, единственным способом подготовки к прорыву обороны противника являлась массированная артподготовка. Его слова убедили английского генерала Хейга. Если не считать боев за Нев-Шапель в 1915 году и рейда в Камбре в 1917 году, Хейг старательно избегал заставать немцев врасплох. Он говорил, что его основополагающий принцип — противника необходимо вымотать; настоящая война — это война на истощение. К несчастью для всех, методы Хейга выматывали его собственных людей сильнее, чем неприятеля.


7. ПАШЕНДАЛЬ И ТО, ЧТО БЫЛО ПОТОМ

Прошлое — это чужая страна; там все ведут себя по-другому.

Л. П. Хартли. «Переход»

Дуглас Хейг был не из тех, кого неудачи останавливают или хотя бы чему-нибудь учат. Ровно через один год битва на Сомме была повторена заново в глинистых топях на севере. Люди в прямом смысле тонули в грязи, разрытой снарядами. Болота поглощали даже орудия. Это сражение явилось апогеем кошмара войны, и многие из воевавших там — в том числе и мой отец — впоследствии избегали говорить о нем. Подобно битве на Сомме за год до этого, оно продолжалось с июля по ноябрь, в результате чего была отвоевана узкая полоска земли.

Военный историк Лиддел Гарт так сказал об этой мрачной драме: «Это наступление 1917 года было таким бессмысленным из-за достигнутых результатов, что слово «Пашендаль» стало… синонимом провала военной операции — это название в истории английской армии помещено в траурную рамку.

В последний год войны немцы, нокаутировав Россию в войне, смогли перебросить все силы на Западный фронт и поставить «битву на Сомме» по своему собственному сценарию. Это было массированное наступление, и некоторые идеи, впервые воплощенные в нем, получили свое дальнейшее развитие в блицкриге Второй мировой войны.

Генерал Людендорф — вероятно, наиболее опытный военачальник из высшего командования обеих противоборствующих сторон — в «Заметках о наступательных сражениях», опубликованных в 1918 году, указал на гибкий подход германской армии к проблемам наступления. По его словам, основой атак англичан были расписанные по деталям действия артиллерии. «Ползущее огневое заграждение» — снаряды падали как впереди наступающей пехоты, так и за ней — гнало английских солдат вперед. Отставшие, неспособные передвигаться вследствие ранений попадали под интенсивный огонь собственных орудий. Людендорф утверждал, что при подобной схеме командиры теряют надлежащий контроль над своими подчиненными. Пехоту необходимо использовать более гибко, постоянно ища возможность обойти противника с флангов, заставить его отойти назад и таким образом расширить фронт наступления.

Немцы не отвергали элемент внезапности. Для новых методов наступления это было необходимо. Первыми в атаку двигались специально отобранные солдаты — штурмовые отряды. Они применяли огнеметы, несли с собой большие холщовые сумки с гранатами и были вооружены революционно новой модификацией пулемета — пистолетом-пулеметом МР-18. Это было компактное легкое автоматическое оружие с магазином, вмещавшим 32 патрона от пистолета «люгер». Из такого автомата можно было вести огонь со скоростью 400 выстрелов в минуту; к концу войны в германских войсках было около 35 тысяч МР-18.

Приготовление к наступлению велось в обстановке строжайшей секретности. Штурмовые отряды выдвигались на передовые позиции под прикрытием темноты. Артиллерия подвозилась к месту предстоящего наступления только за пять дней, а тяжелые мортиры — за два дня. Такие меры предосторожности должны были обеспечить внезапность, но все же разведка доносила генералу Хейгу о готовящемся наступлении. Однако Хейг не предпринял никаких мер и даже сменил командиров высшего звена на участке предполагаемого германского наступления. По его приказу английские танки были рассредоточены в качестве неподвижных опорных пунктов обороны, то есть практически перестали быть танками.

«Битва кайзера», как назвали это наступление немцы, началась 21 марта. Первым атакам очень способствовал туман, а также то, как рассредоточил свои войска по эшелонам в глубину линии обороны генерал Хейг. Он выдвинул основные силы слишком далеко вперед, вследствие чего неожиданный прорыв в одном месте вынудил его войска отойти назад повсеместно. К 5 апреля Хейг потерял территорию площадью 1000 квадратных миль и 160 тысяч человек (убитыми, ранеными и пленными), и многие были уверены, что его армия на грани катастрофы.

После этого 42 германские дивизии навалились на французскую армию с такой силой, что Фош подготовил приказ отойти на последний рубеж обороны перед Парижем. Английский кабинет министров был в панике и даже обсуждал, сколько времени потребуется на то, чтобы эвакуировать из Франции экспедиционные силы. Все это также было предтечей блицкрига 1940 года и эвакуации из Дюнкерка.

Однако худшего так и не произошло, и линия фронта стабилизировалась. Хейг передал английские войска под начало французского главнокомандующего Фоша, и германское наступление замедлилось. Настал черед потрудиться английским пулеметчикам. Один из них вспоминал: «И теперь, вспоминая о том, как бесстрашные немецкие пехотинцы спокойно и уверенно двигались навстречу смертоносному огню наших пулеметов, я испытываю восхищение. Ни с чем не сравнимое мужество. Бедняги!»

Людендорфу удалось вернуть маневренность военным действиям, но танков, способных перевесить чашу весов, у него было слишком мало. В первый день немцы ввели в бой четыре танка «A7V» — громоздких 33-тонных машины с экипажем 18 человек — и пять захваченных английских танков «Марка IV». Официальная история утверждает, что везде, где появились немецкие танки, линия обороны была прорвана.

Даже Людендорф был не в силах изменить то обстоятельство, что с появлением на поле боя пулеметов появились и большие человеческие потери. Немцы остановились, истощенные собственными успехами, и тут решающую роль сыграли неизрасходованные ресурсы союзных держав, к которым теперь присоединилась Америка. Наступающие германские части были деморализованы, обнаружив в тылу союзников огромные запасы продовольствия и военного снаряжения. К генералам союзников вскоре вернулось мужество. Они стали набрасывать планы еще более крупномасштабных операций на 1919 и 1920 годы, но тут немцы вдруг неожиданно запросили мира.

Нашлись тысячи. объяснений краху Германии. Людские ресурсы и снаряжение из Америки, удушающее действие морской блокады на ситуацию с продовольствием внутри Германии, восставшие моряки, высыпавшие на улицы Киля, капитуляция союзника — Турции, распад Австро-Венгрии и так далее. Даже сейчас истинные причины краха Германии не являются очевидными и бесспорными. Многие немцы были уверены, что их обманули. Как им казалось, президент США Вильсон предложил мир, по условиям которого Германия сохраняла свои колонии и армию. Но как только наступило перемирие, германская армия была распущена, и было невозможно заставить ее воевать снова. Союзники продиктовали свои условия и разделили между собой германские колонии. Так или иначе, война закончилась, и историкам пришлось продолжать боевые действия другими методами.

В течение всей войны канадские, австралийские и новозеландские войска неоднократно демонстрировали свою высокую боевую готовность, и Хейг использовал их в качестве штурмовых отрядов во время самых жестоких атак. Кровавое фиаско Пашендаля переполнило чашу терпения премьер-министров Новой Зеландии и Канады, видевших, как генерал Хейг бросает их соотечественников в мясорубку. На совещании военного кабинета империи, состоявшемся 13 июня 1918 года, новозеландский премьер-министр Уильям Месси пожаловался, что его сограждан бросают на колючую проволоку, где их расстреливают, словно кроликов. Канадский премьер-министр сэр Роберт Борден пришел в такую ярость, что, как говорят, схватил премьер-министра Великобритании — им тогда был Ллойд-Джордж — за лацканы пиджака и хорошенько его встряхнул.

Правительственные чиновники и государственные деятели заключили сделку, чтобы скрыть некомпетентность высшего военного командования английской армии. Даже сейчас, три четверти века спустя, многие жизненно важные документы и статистические данные Первой мировой войны закрыты для критического изучения общественности; к тому же, как утверждается, многие бумаги погибли во время авиационных налетов в 1940 году. По словам историка Майкла Говарда: «Ученых давно не удовлетворяет разношерстная неполная подборка документов Первой мировой войны, представленных в Публичном архиве, которые были безжалостно «прополоты» перед тем, как стать достоянием широкой общественности».

Официальная история тоже хотела составить конструктивный отчет о войне. Сайрел Фоллз, занявший кресло заведующего кафедрой военной истории при Оксфордском университете, сказал: «Во время войны наша армия проявила себя самой дисциплинированной и самой неэффективной, но в Официальной Истории об этом говорить нельзя». Хейг знал, что говорить, и именно его изложение войны попало в учебники истории. Он переписал свой дневник, чтобы лучше соответствовать образу, сложившемуся о нем у общества, и правительство Великобритании предписало официальным историкам придерживаться этого фальсифицированного документа. После этого истинные записи были уничтожены, и другие историки лишились возможности узнать правду. Так все оставалось до тех пор, пока Денис Уинтер, собрав документы, хранившиеся в зарубежных архивах, не воссоздал истинную картину промахов Хейга на посту главнокомандующего.

Обмануть общественность было не так-то просто. Нация проводила на войну огромное количество сыновей, преисполненных чувства долга, что так свойственно молодым. Их жены, сестры и дочери изучали все удлиняющиеся списки потерь, трепещущие на ветру на стене ратуши. Почти миллион британских солдат не вернулись с поля боя; из них свыше 700 тысяч — собственно из Великобритании. Около 2,5 миллиона человек были ранены. Даже если учитывать солдат тыловых служб, тех, кто остался на Британских островах и в гарнизонах в Индии и на Дальнем Востоке, все равно получится, что из десяти призванных на военную службу двоим было суждено пасть на войне, а пятерым получить ранения; лишь трое могли надеяться вернуться домой невредимыми. Невредимыми? Приведенные выше цифры не учитывают психологические последствия войны и заболевания, вызванные отравлениями различными газами и проявившиеся только по прошествии нескольких лет. Пенсии вдовам и искалеченным были крошечными, а жестокие хитроумные уловки послевоенных медицинских комиссий вынуждали многих ветеранов отказываться от военных пенсий, чтобы не раздражать своих работодателей частыми отсутствиями на рабочем месте[29].

Первая мировая война ознаменовала собой смерть многих общечеловеческих ценностей, и если христианство и не числится в списке погибших, то уж, несомненно, оно получило серьезные раны, от которых не может оправиться до сих пор. Помимо этого, на полях сражений впервые пошатнулась вера Империи в свою Родину-Мать. Хейг отправил на верную смерть слишком много австралийцев, новозеландцев и канадцев, и их соотечественники впредь больше никогда не доверяли свои воинские подразделения прямому командованию Уайтхолла. В официальных исторических источниках Австралии приводятся слова одного офицера, сказавшего, что «некомпетентность, косность и личное тщеславие высшего командования зверски расправлялись с его друзьями». Другой австралийский офицер так отозвался о битве на Сомме: «Даже в сумасшедшем бреду нельзя представить себе ужас последних тринадцати дней».

Финансы тоже были среди тех, кто получил тяжелые ранения. В июле 1917 года глава британского казначейства вынужден был признаться американцам, что финансовые ресурсы Великобритании практически полностью исчерпаны.

Соединенные Штаты стали выделять Великобритании по 180 миллионов долларов в месяц. К концу войны государственный долг Великобритании вырос с 650 миллионов фунтов в 1914 году до 7 миллиардов 435 миллионов (из которых 1 миллиард 365 миллионов фунтов приходилось на долг США). Этот долг непосильным бременем лег на плечи послевоенного налогоплательщика, и в 1931 году Великобритания объявила дефолт. Американский Конгресс ответил принятием в 1934 году закона Джонсона: отныне все закупки Великобритании на государственном уровне должны были оплачиваться наличными.

Расплата сполна

Англичане любили приписывать выдающиеся успехи Германии в войне ее безжалостной военной машине, низводящей отдельных людей до уровня автоматов, но именно английские солдаты постоянно получали приказы идти в бессмысленные кровопролитные наступления. И в то время как 345 английских солдат были расстреляны за время войны, всего в отношении 48 немецких солдат был приведен в исполнение смертный приговор. Принц Баварии Руппрехт записал в своем дневнике 31 декабря 1917 года, что в период с октября 1916 года по август 1917 года англичане казнили по крайней мере 67 человек, а в его армии был расстрелян всего один солдат.

Эта диспропорция отчасти объясняется той неразборчивостью, с которой английская армия набирала рекрутов, не обращая внимания на их физическую и духовную выносливость. Помимо, того, свою роль сыграло и то, что по законам английской армии не менее 25 деяний предусматривали наказание в виде смертной казни. Некоторые статьи, например «препятствия успеху вооруженных сил Его Величества», оставляли трибуналам возможности для самого широкого толкования. Генерал Хейг, утверждавший каждый смертный приговор, был уверен, что расстрелы необходимы для поддержания дисциплины, и постоянно требовал, чтобы и австралийских солдат приговаривали к высшей мере наказания. Однако правительство Австралии отвергало настойчивые требования Хейга, по праву убежденное в том, что австралийская пехота считается лучшей на Западном фронте.

Вся информация о расстрелах скрывалась от английской общественности. Правительство отказывалось открыть даже палате общин общее число казненных солдат, поскольку опубликование этих цифр «противоречит национальным интересам».

Никому, даже ближайшим родственникам не позволялось знакомиться с материалами военных трибуналов; английские солдаты не имели права обжаловать вынесенный им смертный приговор.

Сообщения о расстрелах распространялись по всем частям армии, нередко устраивались публичные казни, на которых присутствовали солдаты подразделения, в котором служил осужденный. Таким образом товарищам расстрелянного ясно давали понять, что казнят не только убийц и насильников, но и измученных, закрывающих глаза людей, отказывающихся выполнять невыполнимое. Война продолжалась, и родители молодых призывников, отправлявшихся в окопы, беспокоились по поводу того, как их сыновья переносят тяготы военной жизни. По мере того как все более широкое хождение получали рассказы о расстрелах, члены парламента стали подавать запросы, применяется ли высшая мера наказания в отношении раненых и контуженных, на которые армейские инстанции отвечали откровенной ложью. В дебатах 17 апреля 1918 года несколько парламентариев, в том числе офицеров, проходящих действительную службу, потребовали от правительства изменить процедуру военных трибуналов так, чтобы каждому солдату, обвиненному в серьезных преступлениях, предоставлялся офицер с юридическим образованием, защищающий его интересы, а также чтобы председателями трибуналов назначались только люди, имеющие опыт оценки весомости доказательств. Но даже эти скромные предложения не прошли.

В феврале 1919 года самый главный из официальных историков провел целый вечер вместе с Дугласом Хейгом, изучая за ужином карты и документы. «Почему мы победили в этой войне?» — спросил Хейг. Тот ничего не смог ему ответить. Но после войны Хейг потребовал — и получил — значительную денежную сумму. Ему также был подарен особняк, выходящий окнами на реку Твид, где генерал стал тщательно обрабатывать свои мемуары. Но, несмотря на все усилия, потраченные Хейгом на переписывание истории, содеянного ему так и не простили. И не забыли. Когда в воскресенье 3 сентября 1939 года было сообщено об объявлении войны, в общественных местах не наблюдалось всеобщего ликования. Народ слишком хорошо помнил «Великую войну» и погибших во Фландрии.

Мир после Первой мировой войны

Жорж Клемансо, премьер-министр Франции, сказал в 1917 году: «Война — это цепочка катастроф, результатом которых является победа». В отношении Франции это было верно. Как и в будущей войне, Франция вышла победителем в 1918 году только потому, что в войну на стороне союзников вступили Соединенные Штаты. Она вернула себе провинции Эльзас и Лотарингию; французские войска оккупировали германские Рейнскую область и Саар. Но эта победа была дутой. Северные районы Франции, сердце ее промышленной мощи, стали ареной ожесточенных боев, после которых остались одни развалины. Франция вышла из войны банкротом, государственный долг был огромен. Жюль Камбон, французский дипломат, увидев царящий в стране упадок, написал: «Франция-победительница должна привыкать к тому, что она более слабая держава, чем Франция-проигравшая».

Германия воевала против объединенных сил Великобритании, Франции, США, Италии и России и уцелела. Фатерланд остался нетронут, ни один район Германии не был задет войной; Германия даже после поражения осталась сильнейшей европейской державой. Ее население, составлявшее после войны 70 миллионов жителей, неуклонно росло; население Франции застыло на цифре 40 миллионов. Спустя десятилетие после заключения мира число немцев, достигших призывного возраста, вдвое превышало число французов того же возраста. Далее, потенциальные противники Германии были ослаблены: гражданской войной (Россия); распадом на отдельные части (Австро-Венгрия); истощением (Великобритания и Франция) или же с головой ушли в собственные проблемы (США).

Жертвы, принесенные народом Франции, убедили его в том, что он один выиграл войну, и правительство не предпринимало никаких шагов, чтобы его переубедить. Канадцы, похороненные в Вими-Ридж, англичане, похороненные в море, австралийцы и новозеландцы, погибшие при Галлиполи, солдаты Индийского корпуса, замерзшие в Армантьере в первую военную зиму, американцы, убитые в Шампани и Аргоннах, — все они были забыты. Бывшие союзники Франции были рассержены тем, что они считали неблагодарностью, и англо-саксонские народы постепенно дистанцировались от бывшего друга. Французы считали, что мир относится слишком мягко к Германии, и начали видеть в себе единственных гарантов Версальского договора. Именно поэтому французская армия не испытывала недостатка ни в людях, ни в деньгах.

Версаль — мирный договор

Договор, подписанный великими державами в 1919 году и ознаменовавший окончание Первой мировой войны, остается одним из самых противоречивых исторических документов XX столетия. Американский президент Вильсон прибыл в Европу со своей собственной программой вечного мира. Мы так и не узнаем, как воплотились бы в жизнь его мысли, ибо союзники США и слышать не желали о «Четырнадцати пунктах» Вильсона. Жорж Клемансо сказал: «Господин Вильсон утомляет меня своими четырнадцатью пунктами; даже у Господа их было всего десять». Кое-кто предложения Вильсона назвал альтруистическими. Разумеется, в запутанных действиях европейских политиков не было ни намека на снисходительность, но итоговый договор не нес в себе идеи отмщения, если сравнивать его с теми, что навязала Германия Франции в 1871 году и большевистской России в 1917 году.

В послевоенной Германии политики постоянно раздували тему наложенных победителями репараций в размере миллиарда фунтов стерлингов. Гораздо реже упоминались полтора миллиарда фунтов, выделенных в качестве кредитов Великобританией и Соединенными Штатами, По условиям мирного договора Германия не могла иметь армию численностью свыше 100 тысяч человек и не имела права строить или закупать танки, подводные лодки и боевые самолеты. Лишь немногие немцы понимали, что эти требования помогут экономическому возрождению; большинство воспринимало их как оскорбительный и противоестественный порядок вещей, который требуется как можно скорее исправить.

Возможно, дорога к истинно демократическому правительству оказалась бы более легкой при условии сохранения монархии. Несомненно, что при монархической форме правления такому тирану, как Гитлер, было бы гораздо сложнее стать главой государства. Но послевоенное правительство Германии — Веймарская республика — подвергалось нападкам со всех сторон и считалось марионеткой, навязанной победителями.

Самыми долговременными последствиями мирного договора были проведенные в соответствии с ним границы. Победители разделили Австро-Венгрию на части. Проводя линии на карте, они совершенно не задумывались над тем, что большому количеству немцев придется подчиняться иностранным правительствам. Со временем именно эти недовольные меньшинства экспатриантов были умело использованы Гитлером в качестве предлога для вторжения.

Солдаты возвращаются домой

После окончания Великой войны армии разошлись под домам, и именно настроения и поступки вернувшихся с полей сражений солдат сотворили мир, вступивший в 1939 году в новую войну. Практически все, кто был на войне, возвратившись домой, с горечью и цинизмом сравнивали то, что пришлось пережить им и их товарищам, с тем, что приобрели другие, гораздо менее достойные. Большинство объединений ветеранов — от «Огненного креста» во Франции до «Черных рубашек» Освальда Мосли в Великобритании — были настроены антикоммунистически. К коммунистам относились подозрительно, считая их замешанными в пацифизме и антивоенных выступлениях. Солдаты, вернувшиеся из окопов, презирали тех, кто оставался дома, читая проповеди против войны.

Несмотря на новое демократическое правительство, побежденная Германия сотрясалась непрерывными локальными революциями, вызванными борьбой за власть как левых, так и правых экстремистов. Во многих германских городах прошли волнения, а в Баварии в течение нескольких дней была «Советская республика». На многие германские государственные институты — армия, крупная промышленность и профсоюзное движение — война не произвела практически никакого действия; теперь они поддерживали тех, кто больше пришелся им по сердцу.

Шаткое правительство этой слабой республики считало своей основной задачей защиту власти от коммунистического переворота и поддержание общественного порядка. Для этого оно заручилось поддержкой организованных объединений ветеранов: в первую очередь «Добровольческого корпуса», огромной сети небольших военизированных отрядов, незаконно вооруженных и готовых сражаться против кого угодно. Эти отряды использовались в качестве пограничной охраны для защиты от набегов со стороны Польши. Кроме того, они рассматривались как скрытое дополнение к армии, численность которой была ограничена мирным договором. Сначала члены «Добровольческого корпуса» носили свою старую форму. Затем им выдали со складов рубашки, первоначально предназначавшиеся для солдат, которым предстояло действовать в Восточной Африке. Одетые в коричневые рубашки ветераны стали основой «Sturm Abteilung» — штурмовых отрядов, со временем присоединившихся к нацистской партии Гитлера.

Лишь очень немногие из ветеранов искали личную выгоду. Жизнь на передовой приучила их к особому боевому братству — миру, где люди в прямом смысле жертвовали собой ради друзей. Бывшие солдаты жаждали этого идеального общества и в мирной жизни. В России Ленин, не дожидаясь окончания военных действий, направил энергию этих людей на коммунистическую революцию. В Италии Бенито Муссолини предложил им одетое в военный мундир фашистское государство. Но именно Адольфу Гитлеру в Германии удалось создать политическую партию, способную наиболее полно манипулировать бывшими фронтовиками. Цели и задачи, провозглашенные Национал-социалистической рабочей партией Германии, преодолев циничное разочарование политикой ветеранов, превратили их в самых истовых нацистов.

Адольф Гитлер, бывший солдат

В отличие от своих собратьев в Италии и России германские ветераны считали своего вождя — фюрера — архитипичным бывшим солдатом. О службе Гитлера в армии во время Первой мировой войны написаны горы противоречивого материала. В действительности будущий фюрер был прилежным солдатом, уважавшим офицеров и не проявлявшим антивоенных настроений.

Во время боевых действий Гитлер был назначен на должность посыльного, доставлявшего сообщения с передовой в штаб. Это была очень опасная задача, которую обыкновенно поручали смекалистым и образованным молодым солдатам. В августе 1918 года Гитлер был награжден заветным Железным крестом первой степени. Наступавшие германские войска попали под огонь своей артиллерии, и командир Гитлера — лейтенант Уго Гутманн — пообещал наградить того, кто доставит сообщение в штаб. Гитлер выполнил эту «самоубийственную миссию», и Гутманн сдержал свое слово. К этому времени Гитлер уже имел Железный крест второй степени, крест «За военные заслуги» третьей степени с мечами и благодарность командира полка. Подробности того, как Гитлер получил Железный крест первой степени — награду очень высокую для простого солдата, — никогда не предавались широкой огласке, что привело к предположениям, будто он никогда его и не получал. Возможно, Гитлер считал, что с его жестокой антиеврейской политикой не будет вязаться то обстоятельство, что он получил награду из рук офицера-еврея.

Когда Гитлер вошел в политику, его грубое провинциальное произношение и невысокое воинское звание привлекли к нему тысячи ветеранов, услышавших то, как их мысли о нажившихся на войне капиталистах и политиках, думающих только о себе, высказал вслух человек, обладающий прирожденным даром оратора. Коммунисты упорно винили в войне солдат: ветеранам и родственникам погибших и искалеченных на войне больше пришлось по душе патриотическое уважение к армии, выказываемое Гитлером. Нацисты были воинствующими ксенофобами: во всех бедах Германии они винили иностранцев. Социалисты же и коммунисты, по словам нацистов, дали клятву верности Москве. Капиталисты также не являются патриотами, поскольку они используют дешевый труд заморских рабочих, импортируя товары, а затем отсылают всю прибыль в иностранный банк. И что с того, что это не соответствовало действительности: в послевоенной Германии именно в такие объяснения и хотели верить немцы.

Антиеврейские речи Гитлера особенно хорошо принимались в Баварии, родине нацистской партии, где совместными усилиями лютеранство и католическая церковь создали благоприятную почву, в которой за столетия глубоко укоренилось предубеждение к евреям. Коммунисты обещали рай для рабочих, куда был закрыт доступ всем «привилегированным» немцам, в то время как видение новой Германии, предложенное Гитлером, привлекало генералов и промышленных магнатов, учителей и врачей, рабочих и нищих.

Гитлер и антисемитизм

Гитлер не был первым политиком, раздувавшим антиеврейские настроения в корыстных целях. В 1887 году в Дрездене состоялся Всемирный антиеврейский конгресс. Подобные сборища происходили также в Касселе и Бохуме в 1886 и 1889 годах. В 1895 году антисемиты составляли подавляющее большинство в нижней палате германского парламента, а в Вене антиеврейски настроенные христианские социалисты Карла Люгера имели 56 мест в парламенте против 71 у либералов. Во Франции преследование капитана Альфреда Дрейфуса выявило, что антисемитизм также имеет глубокие корни. Движение во французском сенате, требовавшее запретить прием евреев на службу в государственные учреждения, было близко к победе: 208 голосов «за» и 268 «против».

Гитлер, уроженец Австрии, первоначально сосредоточил свою политическую деятельность в южной Германии. Постоянно недоговаривавший о своих планах и намерениях, он искусно использовал местные предубеждения для того, чтобы добиться поддержки. Недавно объединившейся Германией правили берлинские бюрократы. Гитлер обрушил свою критику на центральное правительство, которое всем сердцем ненавидели баварцы. В поражении в войне он винил генералов — традиционно считавшихся протестантами-пруссаками. В католической Баварии, издавна недолюбливающей Пруссию, эти взгляды находили самую горячую поддержку.

Расплывчатый антисемитизм Гитлера давал возможность мелкому фермеру ненавидеть банк, которому он должен, а лавочнику — крупный магазин, отбивающий у него клиентов. Более образованные немцы были убеждены, что упрощенный черно-белый взгляд Гитлера — мера временная, необходимая лишь для того, чтобы поднять толпу. Они твердо верили, что, как только нацисты оторвут взгляд от Мюнхена, столицы Баварии, и сосредоточат внимание на центральной власти в Берлине, проповедуемый ими воинствующий антисемитизм сам собой утихнет.

Эти надежды на то, что Гитлер и его нацисты умерят свои взгляды, оказались иллюзорными. Ненависть к евреям лежала в основе нацистской идеологии. Борьба против евреев, все более кровавая и безумная, продолжалась до самой смерти Гитлера. Фюрер раздул древние нелепые страхи перед международным еврейским заговором. Это дало ему возможность перевести Германию еще в мирное время в состояние чрезвычайного положения. Именно эта «военная точка опоры» позволила нацистской партии держать под строгим контролем все стороны жизни каждого немца.

Альберт Шпеер оставил такие красноречивые воспоминания об Адольфе Гитлере:

«Он перескакивал с одной темы на другую, часто повторяя такие слова, как: «фундаментальный», «абсолютно», «непоколебимый». В то же время он испытывал слабость к словам и фразам времен пивных сборищ, например: «каленым железом», «железная настойчивость», «грубая сила», и грубым ругательствам: «дерьмо», «болван». В моменты возбуждения Гитлер также частенько бросал фразы вроде: «Я лично прикончу его», «Я сам всажу ему пулю в голову» и «Я с ним расправлюсь».

Линия Мажино

Несмотря на то что французские генералы по-прежнему считали наступление основным методом достижения успеха в войне, они одобрили план строительства мощной линии оборонительных сооружений вдоль границы с Германией. Но это не противоречило стратегии наступательной войны: неприступная оборонительная линия, задержав врага, дала бы время отмобилизовать резервы, а также установить морскую блокаду Германии. Затем должно было последовать наступление, в котором были бы задействованы лучшие силы.

То, что стало известно под названием «Линия Мажино», родилось на основе опыта кровопролитных сражений, бушевавших вокруг французских крепостей рядом с Верденом. В течение десяти месяцев французская и германская армии стояли друг против друга лицом к лицу, в результате чего погибло несметное количество людей. Практически каждый французский солдат в то или иное время служил под Верденом. Каждая французская семья имела причины проклинать это географическое название. После войны там устроили мемориал, место паломничества. До сих пор гулкие шаги и приглушенные голоса школьников слышны в монолитных бетонных сооружениях, которые не смогли разрушить даже 42-сантиметровые снаряды орудий Крупна.

Лиддел Гарт в «Истории мировой войны» высказывает предположение, что Верден спас счастливый случай. Все германские 17-дюймовые гаубицы были уничтожены огнем французских дальнобойных орудий, а склад боеприпасов вблизи Спенкура, где хранилось 450 тысяч артиллерийских снарядов был взорван. Другие утверждают, что Верден спасло наступление, предпринятое Хейгом на Сомме и отвлекшее германские войска. Во Франции лавры спасителя Вердена от германского наступления в 1916 году получил генерал Анри Филипп Петэн. Он был провозглашен спасителем западной цивилизации — причем дважды, второй раз после того, как в 1917 году с помощью своей репутации и личными уговорами усмирил бунты, угрожавшие самому существованию французской армии.

До 1914 года Петэн был ничем не примечательным преподавателем тактики пехоты в Военной школе. Затем генерал Ж. Ж. К. Жоффр, назначенный главнокомандующим, несмотря на полное отсутствие опыта штабной работы, вспомнил Петэна, своего учителя, и решил, что тот сможет быть полезным в штабе. Так что когда после окончания войны французское правительство захотело узнать мнение солдата по поводу долговременной обороны, выбор, естественно, пал на Петэна, ставшего к тому времени генеральным инспектором французской армии (и которому в случае начала военных действий предстояло стать главнокомандующим). Петэн составил теорию о том, что «поле боя необходимо готовить в мирное время» — и вдоль западного берега Рейна до Тионвиля, расположенного на реке Мозель, протянулась линия укреплений. Но укрепления эти были слабыми, к тому же они не продолжались вдоль франко-бельгийской границы. Петэн считал, что эту часть границы можно оборонять только со стороны Бельгии. Отныне неотъемлемой частью стратегических планов французского командования стало то, что Бельгия остается союзником Франции, а линия защитных сооружений на бельгийской территории на самом деле является частью оборонительной системы Франции.

Кое-кто считает, что защитные сооружения линии Мажино были специально построены так, чтобы вынудить немцев вести наступление через территорию Бельгии, что должно было вовлечь в войну Великобританию и ее доминионы, как это произошло в 1914 году. На юге основные сооружения линии Мажино продолжились на территории Эльзаса и Лотарингии. Эти провинции до 1918 года принадлежали Германии. Их жители родились и выросли под властью Германии, но укрепления линии Мажино должны были заверить их, что Франция впредь никогда не позволит им стать германскими подданными. Таким образом, сооружение линии Мажино велось с учетом не только военных, но и политических требований.

Северные провинции представляли собой другие сложности. Низины затоплялись водой каждую зиму, что испытали на себе несчастные солдаты, сидевшие в залитых окопах. Промышленный район вдоль франко-бельгийской границы расширялся по мере того, как Европа приходила в себя после Первой мировой войны. Строить крепости между заводами и домами было бы очень трудно. К тому же каждое сооружение, построенное у границы на французской территории, было бы красноречивым заявлением о том, что в случае войны Франция бросает Бельгию на произвол судьбы.

По этим, а также по многим другим причинам линия Мажино не стала непрерывной цепочкой оборонительных сооружений. Она прерывалась и возобновлялась; но в любом случае она предназначалась лишь в качестве преграды, которая должна была позволить Франции рассредоточить между крепостями жидкую цепочку войск, сосредоточив основные силы где-то в другом месте. Многие, в том числе президент Рузвельт, соглашались с тем, что сооружение линии Мажино, учитывая вдвое меньшую, чем в Германии, численность населения во Франции, является разумной предосторожностью.

То, что линия Мажино «была поразительным достижением инженерной мысли XX века», можно видеть и по сей день. Однако она была спроектирована до того, как танково-моторизованные колонны преобразили военные учебники. Когда планировалась линия Мажино, целые армии, посаженные на колеса и гусеницы, были лишь мечтой теоретиков, которую военные не воспринимали всерьез.

По большому счету линия Мажино оказала большее влияние на Францию, чем на Германию. Убаюканные французы пребывали в ощущении полной безопасности. В начале войны, когда германская армия была полностью поглощена Польшей, у французов была великолепная возможность использовать свои оборонительные сооружения как базу для нанесения удара по Рейнской области, но они этого не сделали. «Мышление Мажино» вкупе с политической неразберихой и пропагандой Гитлера загипнотизировали Францию, превратив ее в жертву, безропотно ожидающую конца, который многие считали неизбежным.

Но волшебное обаяние линии Мажино не рассеялось полностью и к 1945 году. В конце войны французские войска, отвоевав сооружения линии Мажино, сразу же принялись восстанавливать их. Крепости содержались в боевой готовности до 1964 года. Сейчас покрытые мхом орудийные башни и заросшие сорняками входы в блиндажи интересуют лишь любопытных туристов, свернувших с шоссе.


8. ФРАНЦИЯ В ПРЕДВОЕННЫЕ ГОДЫ

Мир лучше войны, потому что в мирное время сыновья хоронят своих отцов, но во время войны отцы хоронят сыновей.

Крез — Камбизу (сыну своего врага Кира Великого)

Не только «мышление Мажино» сделало Францию такой уязвимой в 1939 году. И генералы не смогли подготовить французскую армию к современной войне, и сама нация в эти межвоенные годы стала более деморализованной и разобщенной. Политические экстремисты как правого, так и левого толка обладали сильным влиянием на французское общество. Коррумпированные чиновники распределяли за взятки жирные государственные заказы. Французская авиастроительная промышленность представляет собой пример разрушительного действия политических теоретиков. В 1936 году все крепко стоявшие на ногах авиастроительные предприятия Франции были национализированы министром авиации коммунистом Пьером Котом. Последствия этого решения в самолетостроении были катастрофическими; образовавшиеся в авиационной промышленности завалы еще разбирались, когда в 1940 году Германия вторглась во Францию. Отношения Франции с остальным миром сильно пострадали в результате ее же собственной склочности. Хотя Франция еще со времен, предшествующих Первой мировой войне, оставалась ближайшим союзником Великобритании, связи между двумя странами становились все более и более слабыми. Даже в ноябре 1938 года — после Мюнхенского соглашения — премьер-министр Великобритании счел необходимым спросить своего французского коллегу, поддержит ли Франция Великобританию, если та станет жертвой германской агрессии. На заседании кабинета премьер-министр Невилл Чемберлен доложил, что его заверили: Франция не собирается подписывать с Германией пакт о ненападении, который не позволит ей оказать помощь Великобритании. Довольно прохладные слова о ближайшем союзнике накануне битвы не на жизнь, а на смерть с прекрасно вооруженным и решительно настроенным врагом.

«Новый порядок» Гитлера

В глазах многих режим Адольфа Гитлера был процветающим. Немцы благодарили Гитлера за то, что он, придя к власти, положил конец жестоким многолюдным уличным сражениям, которыми регулярно заканчивались все собрания коммунистов и нацистов. Но нацистский способ восстановления законности и порядка состоял в том, что все противники были без суда и следствия казнены или заточены в лагеря. Так же решительно Гитлер победил безработицу, введя массовые общественные работы и начав перевооружение армии. В 1935 году был принят закон об обязательной воинской службе. Все молодые немцы обязаны были отслужить год в армии, после чего должны были отработать в Государственной трудовой службе (РАД). В сентябре 1936 года Гитлер объявил на партийном съезде, что безработица упала с 6 до 1 миллиона человек. Строго контролируемая экономика привела к резкому росту уровня жизни, и вскоре после прихода к власти нацистов немцы смогли наслаждаться самым высоким уровнем жизни в Европе.

Нацистская пропагандистская машина подчинила живопись, театр, кино, газеты и радио непосредственно Йозефу Геббельсу. Факельные шествия, многочисленные сборища одетых в форму нацистов на площадях и стадионах, развешанные повсюду флаги и плакаты превратили Германию в политический театр, за игрой которого наблюдал весь остальной мир.

Быстро растущая немецкая армия во время учений и маневров использовала грузовики с установленными на них неуклюжими сооружениями из фанеры для изображения танков, макетов орудий и так далее. Пошли слухи, повторявшиеся повсюду и вскоре попавшие в зарубежные газеты, поспешившие заявить, что германская армия — это миф, годный только для парадов и пытающийся запугать другие народы. Но поклонникам автомобильных гонок открывалась иная, более достоверная картина крепнущей германской военной мощи.

В 30-е годы победы германской команды в автогонках изумляли ее соперников, приводя их в полное расстройство. Многие, если не все английские гонщики участвовали в соревнованиях исключительно ради удовольствия; на одном и том же автомобиле они доезжали до трассы, принимали участие в гонке и возвращались домой. Нацисты быстро поняли, какой пропагандистский успех имеют победы в гонках. Германские машины — «Мерседес» и «Авто-Юнион» — были специально сконструированы с учетом требований гонок; воплощенные в них технические идеи на много лет опережали соперников. Водители и техники — среди них были не только немцы — были прекрасно подготовлены и преданы своему делу. Строго организованная команда профессионалов коренным образом отличалась от команд всех остальных европейских стран. Можно сказать, именно немцы впервые создали гоночную команду в том смысле, в каком мы ее понимаем сейчас. Не знающие поражения немецкие гонщики 30-х годов давали возможность взглянуть на то, каким будет предстоящий блицкриг.

Но Германия производила не только гоночные автомобили: с 1930 по 1938 год производство автомобилей выросло со 189 до 530 тысяч в год. Промышленность развивалась, безработица резко пошла вниз по сравнением с пиком 1932 года.

Воинствующие речи Гитлера, обличающие навязанный Германии мирный договор, вселяли в сердца немцев чувство национальной гордости. Гитлер использовал политику «кнута и пряника». Большинство немцев закрывало глаза на преследования евреев и все остальные возведенные в ранг закона преступления нацистов, ибо кнут мог стать сроком в трудовых лагерях. Недовольные арестовывались; многих из них больше никогда не видели. Статья 48 Веймарской конституции позволяла с целью предупреждения заключать под стражу и лишать основных гражданских прав. С ее помощью нацисты отправили тысячи своих противников в концентрационные лагеря без каких-либо судебных разбирательств. Юристы нашли законные обоснования считать таких заключенных гражданами, способствующими поддержанию правопорядка.

Тут и там бесстрашные немцы осмеливались высказываться против режима. Однако та точка зрения, что нацистскую Германию — какими бы ни были ее недостатки — необходимо поддерживать, ибо она обеспечивает защиту от распространения русского коммунизма, находила поддержку у богатых и влиятельных лиц во всем мире. Несомненно, именно она господствовала в кабинете министров Великобритании. Папа римский ни разу не выступил с осуждением репрессий против евреев в «антибольшевистском государстве», созданном Гитлером в качестве заслона на пути красных.

Нацисты вынудили угрозами и арестами замолчать германские профсоюзы. Пришедшие им на смену нацистские организации трудящихся обеспечивали рабочих оплачиваемыми отпусками и путевками на роскошные курорты, лишая их права бастовать и демонстрировать недовольство правящим режимом. Германский рабочий класс — как и средний класс — не оказывал серьезного сопротивления нацизму.

Нелегко дать сбалансированную картину сравнительной мощи ведущих мировых держав в предвоенный период. Однако таблица 2 приводит некоторые цифры. Численность населения позволяет грубо прикинуть, какого размера армию может в случае необходимости выставить то или иное государство. Цифра ежегодной выплавки стали является показателем, оценивающим возможность производства кораблей, подводных лодок, танков и артиллерийских орудий. Количество производимых за год самолетов позволит также оценить не только авиационную промышленность, но и потенциальные возможности производства тракторов, автомобилей и вооружения.

Таблица 2.
Относительная мощь ведущих мировых держав в 1939 году.

Численность населения Великобритании приведена без учета доминионов. Цифры производства стали — лучшие за 30-е годы; показатели Германии приведены с учетом Австрии. Приведено общее количество выпущенных самолетов без учета их размеров (что несколько принижает показатели Великобритании и США, производивших больше тяжелых самолетов, чем другие страны).

Великобритания и ее премьер-министр: Чемберлен

Войну удобно рассматривать как противостояние Адольфа Гитлера и Уинстона Черчилля, но ведь Великобританией в годы, предшествующие войне, руководил Невиль Чемберлен. До сих пор находятся те, кто считает Чемберлена тонким политиком. Эти люди предпочитают верить, что Чемберлен, ублажая Гитлера и позволяя ему захватить сначала Австрию, а затем Чехословакию, выиграл для Великобритании время, позволившее ей осуществить перевооружение армии. Это заблуждение нельзя подкрепить никакими фактами.

К 1937 году Гитлер собрал в Германии значительные вооруженные силы. Германские войска, бросив вызов Версальскому договору, оккупировали демилитаризованную Рейнскую зону. Великобритания никак на это не отреагировала. Согласно воспоминаниям министра иностранных дел Антони Идена, престарелые члены кабинета министров не видели необходимости в перевооружении армии. Чемберлен не верил в неизбежность войны и считал расходы на оборонную промышленность пустой тратой денег.

В предыдущем правительстве Чемберлен занимал пост канцлера казначейства. Ему было прекрасно известно, насколько сильно популярность правительства зависит от того, повышаются ли налоги. Оппозиция тоже не высказывалась за осуществление модернизации армии. Клемент Эттли, лидер Лейбористской (социалистической) партии, заявил в декабре 1933 года: «Мы неизменно выступаем против перевооружения армии». Его партия твердо придерживалась этой линии и до самого начала войны противилась любым увеличениям расходов на оборону. Видные деятели церкви и культуры молчали о преследованиях евреев в Германии, несмотря на то что те, кому удавалось вырваться от нацистов, рассказывали все более жуткие вещи о том, что происходит в стране. Священники, политики и писатели объединялись в такие пацифистские организации, как «Союз борьбы за мир», и голоса людей, способных повлиять на общественное мнение — Олдоса Хаксли, Зигфрида Сассуна и Веры Бриттен, — присоединялись к тем, кто решительно выступал против каких-либо приготовлений к войне.

В пацифистских движениях по всему миру сквозил страх перед тем, во что могут превратить крупные города армады бомбардировщиков. Сочинения генерала Дж. Ф. К. Фуллера и Бертрана Рассела, научно-фантастический роман Г. Уэллса «В ожидании» (и наводящий ужас фильм Александра Корды, снятый по нему) раздували страхи перед надвигающимся опустошением, которое принесут бомбардировки. Именно на этом фоне Чемберлен принимал решения о том, следует ли осуществлять перевооружение армии.

На фотографиях и карикатурах Чемберлен, с вытянутым лицом и тощей длинной шеей, выглядит жалким и нелепым, но на одного американца, встретившегося с ним в 1940 году, он произвел сильное впечатление:

«Когда нас пригласили в зал заседаний кабинета министров, мистер Чемберлен был там один. Премьер-министр сидел на своем месте за большим столом. Несмотря на худощавость, от него исходило ощущение физической силы и энергии. На вид он казался гораздо моложе своего семидесяти одного года. Волосы были темные с одной седой прядью спереди. На его лице особенно выделялись глаза, большие и очень темные, пронизывающие взглядом насквозь. Говорил Чемберлен тихо, но резко».

Чемберлена очень заботила его личная популярность, и он постоянно говорил об этом. Толпы восторженных людей, встречавших его во время приездов в Мюнхен и Рим, действовали на него очень обнадеживающе. Он даже заметил, что Муссолини, кажется, нисколько не завидует тому, что премьер-министра Великобритании и английскую делегацию встречали теплее, чем его. Тщеславный Чемберлен был уверен, что его личные переговоры с Гитлером являются огромным вкладом в дело упрочения мира на земле. На самом же деле он просто уступил под нажимом нацистского вождя и стал соучастником агрессии, которую, по его утверждению, пытался остановить. Кроме того, широко освещенные прессой встречи Чемберлена и Гитлера подбодрили наиболее радикально настроенных нацистов, приведя в уныние немногочисленных влиятельных немцев, выступавших против методов Гитлера.

Упрямая вера в то, что войны можно избежать с помощью уступок, не давала Чемберлену заключить союз с СССР. Он и его министры испытывали заслуженное отвращение к репрессивной кровавой империи Сталина, не желая прислушаться к словам британского генерального штаба, что союз с Россией является единственным действенным способом остановить Гитлера. Когда летом 1939 года генерал Айронсайд (генеральный инспектор Заморских сил) вернулся из поездки в Данциг, Чемберлен попросил его подтвердить, что невозможно прийти к соглашению с русскими. Айронсайд ответил, что, по его мнению, это единственное, что остается сделать Великобритании. Чемберлен, недовольный таким ответом, резко бросил: «Это единственное, что нам нельзя делать».

Многие военные считали Красную армию беспомощной и заявляли, что союз с СССР принесет одни хлопоты. Посол Великобритании в Берлине усилил смятение Чемберлена, отправив нелепое сообщение, что союз с Россией спровоцирует Германию немедленно начать военные действия. (Для того чтобы подготовить живущую по законам мирного времени Германию к войне с Россией, требовалось несколько месяцев.) В то время как Чемберлен колебался, Гитлер увидел, какие преимущества несет мирный договор с Россией.

Гитлеровская оккупация Рейнской области, а затем и Австрии была с радостью встречена практически всем населением этих немецкоязычных районов. Немецкие солдаты называли эти операции Blumenkriege — «цветочной войной»; их встречали не снарядами и пулями, а поцелуями и цветами. Но население Чехословакии — за исключением крикливых фольксдейч, населяющих приграничные области, — не питало любви к немецким оккупантам.

Чехословакия — Мюнхенский кризис

Чехословакия была наспех слеплена за десять минут в самом конце Первой мировой войны. Назначенный императором капитулировавшей Австро-Венгрии губернатор позвонил в официально никем не признанный Чешский национальный комитет и предложил зайти к нему в резиденцию в замке Град-каны и забрать печати и ключи.

В границах Чехословакии осталось много оборонных предприятий прекратившей свое существование империи. Выяснив, что свежеотпечатанные кроны не пользуются спросом на международном валютном рынке, чехи с радостью обнаружили, что их оружие с готовностью покупают за твердую валюту. Новое правительство всемерно поддерживало оборонную промышленность — заводы «Шкода» в Пльзени и «Збройовка» в Брно, а также предприятия химической промышленности. За десятилетие чешские предприятия захватили десять процентов мирового рынка вооружений. В бурные межвоенные годы чешское оружие использовали китайцы и японцы, эфиопы и обе стороны во время гражданской войны в Испании. Лучший ручной пулемет, состоявший на вооружении английской армии, назывался «Брэн», потому что его создали работавшие совместно со специалистами чехословацкого завода в Брно рабочие английского завода в Энфилде.

Германская армия жадно взирала на чехословацкие военные арсеналы. И не зря: разработанные чешскими конструкторами танки и орудия исправно служили в ней до конца войны. Как выяснилось впоследствии, еще большее значение имели заводы по производству авиационных двигателей и оборудования для самолетов. Гитлер решил добавить их к своей империи. Во Франции и в Великобритании не нашлось никого, кто пожелал бы остановить его, хотя эти действия были тревожным сигналом о надвигающейся войне.

Притязания Гитлера на Судетскую область Чехословакии были основаны на ложных жалобах, что центральное правительство в Праге притесняет проживающее там немецкое меньшинство. Это не соответствовало действительности, но германские газеты, подчиняющиеся Геббельсу, преподали все именно так, как того хотели нацисты. Судетские немцы проживали в приграничных с Германией районах, где имелись мощные оборонительные сооружения, готовые отразить возможное наступление. Чехи были тверды и объявили мобилизацию. Чемберлен, считавший Гитлера трезвомыслящим политиком, с которым можно договориться, предложил ему встретиться. Пожилой премьер-министр, не отличавшийся крепким здоровьем, совершил свой первый в жизни полет на самолете, чтобы встретиться с фюрером в его резиденции в горах в Берхтесгадене. Последовали бесплодные переговоры, и сторонние наблюдатели все больше укреплялись во мнении, что война неизбежна. Наконец в самый последний момент Чемберлен отправил секретное послание итальянскому диктатору Бенито Муссолини с просьбой выступить посредником в переговорах.

В сентябре 1938 года Гитлер, Чемберлен, Муссолини и Даладье, премьер-министр Франции, встретились в Мюнхене, чтобы обсудить притязания Германии. Окончившаяся полным фиаско встреча вызывала в памяти комедии братьев Маркс. Зал переговоров был заполнен официальными деятелями и просто зеваками, пришедшими на бесплатное угощение. Гитлер, Даладье и Чемберлен не знали ни одного иностранного языка, и их переводчики были измучены до предела, работая в постоянной людской толчее. Муссолини сиял из-за того, что владеет немецким, английским и итальянским. Он превратил встречу в шоу и взял на себя роль ведущего. В конце концов в двадцать пять минут первого ночи Мюнхенский договор был подписан.

Чемберлен возвратился из Мюнхена, торжествующе размахивая договором и совместным заявлением, отвергающим возможность войны, утверждая, что он «привез мир этому поколению». Это было чересчур преждевременное утверждение. Мюнхенская встреча была жалкой попыткой Франции и Великобритании сохранить свое лицо, позволив при этом Гитлеру захватить приграничные районы Чехословакии. Заняв расположенные в этих районах оборонительные сооружения, немцы оставили страну беззащитной. Единственным утешением чехам, лишенным права голоса по поводу расчленения их страны, было то, что Великобритания и Франция выступили гарантами новых границ в случае неспровоцированной агрессии. Германии также предложили присоединиться к этим гарантиям, но она отказалась.

Уинстон Черчилль, бунтарь, занимавший в зале заседаний парламента последнюю скамью, выступил в палате общин и сказал: «Мы потерпели полное поражение и оказались в эпицентре двенадцатибалльного урагана… И не думайте, что это конец. Это только начало». Коллеги-парламентарии заглушили его речь свистом и криками.

Последние сомнения в том, что Чемберлен, позволяя Гитлеру ввести войска в Судетскую область, не собирался тянуть время, чтобы осуществить перевооружение английской армии, рассеивает сам Чемберлен. Когда после Мюнхенской встречи лорд Суинтон (в то время государственный секретарь по делам авиации) предложил Чемберлену: «Господин премьер-министр, я поддержу вашу позицию, если вы четко дадите понять, что купили время, необходимое для перевооружения армии» — тот, покачав головой, достал из кармана заявление, подписанное Гитлером, и сказал: «Ну как вы не понимаете — я привез мир».

Большинство членов кабинета министров, а также большая часть британского общества пытались внушить себе, что совместное англо-германское заявление, гласившее, что «народы Великобритании и Германии больше никогда не будут воевать друг с другом», действительно означает «мир этому поколению», как то обещал Чемберлен. Однако, согласно рассказу о встрече самого Чемберлена, когда Гитлер собрался подписать заявление, выяснилось, что чернильница пуста. Более осторожный человек наверняка засомневался бы в искренности германских намерений, если никто не позаботился наполнить чернильницу.

Германские войска, оккупировавшие Судетскую область, относились к чехам с презрением. Семьи, жившие в течение многих поколений в собственном доме, вышвыривались на улицу; им не позволялось забрать домашний скарб и животных. Отряды СС — недавно созданной службы, впоследствии организовывавшей массовые истребления мирного населения в оккупированных районах Польши и СССР, — проверяли на контрольно-пропускных пунктах, чтобы чехи не забирали с собой никаких вещей. Когда Гитлер, совершавший инспекционную поездку, увидел, что чешским беженцам дают суп из армейских полевых кухонь, он спросил генерала Рейхенау: «Зачем мы тратим прекрасный немецкий хлеб на этих свиней?» На самом деле это был чешский хлеб.

Вначале некоторые немцы были поражены действиями частей СС Гиммлера. Один офицер абвера (военной разведки) записал в дневнике: «Части СС ведут себя варварски: убивают, грабят, выселяют. Я видел одну несчастную девушку, изнасилованную девять раз подряд этими выродками, а отец ее был убит… эти люди верят всему, что писали наши газеты о зверствах чехов в отношении наших братьев».

Торжество судетских немцев, поддержавших притязания Гитлера полностью необоснованными жалобами на то, как плохо с ними обращается чехословацкое правительство, оказалось недолгим. После окончания войны всех судетских немцев, дав им на сборы несколько часов, бесцеремонно депортировали в Германию.

Умиротворение

9 октября 1938 года, всего через несколько дней после Мюнхена, Гитлер выступил в Саарбрюкене с речью, в которой обрушился с нападками на западные державы и предсказал, что в Великобритании к власти скоро придут поджигатели войны. Это было указание на Черчилля и всех тех, кто выступал против политики умиротворения, проводимой Чемберленом.

В то время, когда мир еще не был опутан сетью электронных средств связи, когда не было спутниковых телефонов, особую важность приобретала личность посла. К несчастью для всех, большинство послов, участвовавших в происходящих событиях, были фигурами мелкого масштаба. В Лондоне Америку представлял Джозеф Кеннеди, отец будущего президента США. Этот человек был помешан на антибританских чувствах и давным-давно решил (и небезосновательно), что Великобритания, столкнувшись с Германией, долго не продержится. Американский посол в Париже видел повсюду большевистские заговоры. Британскому кабинету министров в Берлине приходилось полагаться на своего посла Невила Хендерсона, о ком Уильям Ширер — американский журналист и историк, живший в то время в Берлине, — так написал в примечаниях к своим мемуарам:

«Я, как только мог, пытался быть объективным в отношении сэра Невила Хендерсона, но это было непросто. С самого своего появления в Берлине он произвел на меня впечатление человека, не только симпатизирующего нацизму, но и поддерживающего цели нацистов. Посол даже не старался скрыть свое личное удовлетворение тем, что Гитлер захватил Австрию, а затем Чехословакию, — похоже, он ненавидел чехов не меньше самого Гитлера».

Но еще хуже личных предубеждений Хендерсона была его ограниченность как политического деятеля. Сэр Л. Б. Намьер, британский историк, суммировал это так:

«Самовлюбленный, тщеславный, самонадеянный, упрямо цепляющийся за свои необъективные взгляды, он засыпал министерство ворохом длинных телеграмм, депеш и пространных писем, повторяя и переповторяя одни и те же бредовые мысли. Достаточно глупый, чтобы представлять угрозу, но недостаточно тупой, чтобы быть безобидным, Хендерсон показал себя un homme n?faste[30]».

К концу 1938 года угроза надвигающейся войны взвалила на правительство Великобритании экономические заботы. Еще в апреле того же года страна имела золотые запасы в 800 миллионов фунтов — что внешне выглядело очень убедительно. Однако видимость была обманчивой. Эти деньги в основном принадлежали иностранцам, которые искали безопасную гавань для своих капиталов. Угроза войны и то обстоятельство, что Великобритания оказалась к ней не готовой, привели к тому, что за промежуток времени между апрелем и сентябрем 150 миллионов фунтов золотом покинули страну. Британская экономика оказалась не настолько крепка, чтобы выдержать подобную лихорадку. Выплаты за Первую мировую войну все еще лежали тяжким бременем на плечах налогоплательщиков, и это несмотря на то, что военный долг Соединенным Штатам так никогда и не был выплачен. Казначейство постоянно предостерегало, что Великобритания не сможет вести большую войну, которая будет продолжаться три года и дольше. Армия нуждалась в деньгах, но головную боль правительства еще больше усиливала неуклонно растущая стоимость современного оружия.

Нежелание тратить деньги на оборону особенно проявилось на заседании кабинета министров 2 февраля 1939 года, когда государственный секретарь по военным делам Лесли Гор-Бели-ша запросил 81 миллион фунтов на переоснащение шести дивизий регулярной армии и четырех дивизий территориальных войск. Чемберлен выступил против подобных трат, заявив, что решающим фактором в будущей войне будет финансовая мощь Великобритании. Но Франция, опасаясь, что в будущей войне англичане останутся сторонними наблюдателями, настаивала на том, чтобы Великобритания подготовила экспедиционные силы для ведения боевых действий на континенте. В результате было принято решение переоснастить все двенадцать дивизий территориальных сил, но не регулярную армию.

Оккупировав Судетскую область, Гитлер начал всячески подталкивать Словакию — часть расчлененного государства — потребовать независимости. Нацистские требования, предъявляемые пражскому правительству, становились все более и более вызывающими: Чехословакия должна покинуть Лигу Наций, сократить численность армии, объявить вне закона евреев в соответствии с принятыми нацистами Нюрнбергскими постановлениями. Как того и следовало ожидать, в марте 1939 года Германия захватила всю Чехословакию. Богемия и Моравия были объявлены германским «протекторатом». Гитлер приехал в Прагу и провел ночь в Президентском дворце, замке, который должен был стать центром германской администрации. Солдаты и члены нацистской партии, носившие в петлице красно-черную ленту за «неоценимые заслуги» в организации оккупации Судетской области, получили в дополнение «ленточку пражского замка».

Новоприобретенные богатства превратили Германию во вторую в мире державу (после США) по промышленному потенциалу. Все Балканские государства от Югославии до Турции были оснащены чехословацким оружием. Отныне все страны, использующие чехословацкое вооружение, стали зависимы по части запасных частей и обслуживания от расположения Гитлера. Великобритания точно не могла помочь этим странам, поставляя английское вооружение. Английских танков и орудий не хватало самой Великобритании, и они уступали в качестве чехословацкой продукции. Чехословацкая сталь настолько превосходила английскую, что в 30-е годы Великобритания импортировала чехословацкие броневые плиты, необходимые для строительства боевых кораблей.

В Лондоне известие о том, что германские войска вошли в Чехословакию и заняли Прагу, вызвало настоящий шок. По условиям Мюнхенского договора Великобритании пришла пора встать на защиту чехословацких границ. Кабинет министров ждал реакции лорда Галифакса, министра иностранных дел в правительстве Чемберлена. Тот воспринял это известие спокойно. Галифакс, высокий тощий аристократ, стал во главе иностранного ведомства, когда его предшественник, Антони Идеи, выразил несогласие с проводимой Чемберленом политикой умиротворения. Галифакс объяснил, что Великобритания дала гарантии чехам на тот случай, если на них будет оказываться моральное давление. А в сложившихся обстоятельствах обязательства Великобритании автоматически аннулировались.

Чемберлен согласился и обвинил во всем словаков, требовавших создания независимого государства: по его словам, именно это ускорило кризис.

И все же, несмотря на унизительную реакцию на германскую оккупацию Чехословакии, это в конце концов убедило Чемберлена и его кабинет, что Гитлер стремится к мировому господству. Чемберлен осторожно высказал эти мысли в своей речи. Теперь ему нужно было искать союзников, которые выступили бы решительно против следующего акта агрессии. Государственный секретарь Великобритании по военным делам Гор-Белиша обратил внимание на то, что в Чехословакии Гитлер получил вооружение, достаточное для снаряжения 38 пехотных и восьми моторизованных дивизий[31]. (Возможно, это было преувеличением, но двадцать дивизий можно было снарядить точно.)

Министр иностранных дел Великобритании был совсем не тем человеком, кто мог бы стать опорой Чемберлену. В высшей степени религиозный бывший вице-король Индии первый граф Галифакс был представителем элиты старой школы, сноб, бледневший при одной мысли об истинной демократии. По мере того как все больше и больше раскрывалось его поведение, Галифакс становился олицетворением политики умиротворения. Он был готов на очень многое, чтобы ублажить Гитлера, вплоть до того, чтобы отдать ему некоторые из африканских колоний. Именно Галифакс пытался надеть узду на английские газеты, по его мнению, слишком сильно критиковавшие нацизм. При мысли о том, как близок он был к тому, чтобы стать премьер-министром (в 1940 году вместо Черчилля), мороз по коже продирает.


9. АНТИГИТЛЕРОВСКАЯ КОАЛИЦИЯ

Если после войны все будет прекрасно, почему же мы не начали эту войну раньше?

А. Л. Герберт. «Военная песенка»

Любая коалиция, противостоящая Гитлеру, должна была включать достаточно сильную армию Польши и нефтяные вышки Румынии. Обе эти страны имели общие границы с Германией, и над обеими нависла угроза захвата, но поляки и румыны недолюбливали друг друга и не хотели становиться союзниками. И те и другие были духовно ближе к нацистской Германии, чем к советской России. Политические убеждения крайне затрудняли подготовку соглашения, объединявшего Россию с убежденными антикоммунистическими правительствами таких стран, как Испания, Португалия, Польша и Румыния. Главная проблема заключалась в том, что эти страны, испытывая сиюминутный страх перед германской агрессией, давно и всерьез боялись советского коммунизма.

Само географическое положение Польши предоставляло Гитлеру оправдание его действий. Созданная после Первой мировой войны Польша с протянувшимся к морю «коридором» отрезала Восточную Пруссию от остальной Германии. Данциг (в настоящее время Гданьск), портовый город, расположенный в этом коридоре, являлся эпицентром кризиса. Населенный в основном немцами, он в надежде избежать конфликтов был превращен в «вольный город», находящийся под международным управлением. В октябре 1938 года, еще до того, как германские войска оккупировали Прагу, Гитлер потребовал, чтобы Данциг вошел в состав Третьего рейха.

В марте 1939 года британский кабинет министров получил убедительные донесения о том, что Гитлер собирается напасть на Польшу. Одно пришло от американского посла в Варшаве и было передано непоколебимым Джозефом Кеннеди, послом США в Лондоне. Другое поступило от Яна Колвина, берлинского корреспондента газеты «Ньюс кроникл», только что выдворенного из Германии за многочисленные связи с антигитлеровскими группировками. Подробный доклад Колвина о германских намерениях был смесью совершенно секретной информации, предположений и явных преувеличений. Некоторые сведения поступили, вероятно, от генерала Франца Гальдера, начальника генерального штаба германской армии[32]. Несомненно, что человек, передавший эти сведения Колвину в надежде заставить союзников оказать сопротивление агрессивным замыслам Гитлера, имел доступ к директиве от 25 марта, посланной Гитлером Браухичу, главнокомандующему армией.

29 марта Колвин принес свой доклад в министерство иностранных дел, где его тотчас же попросили лично доложить обо всем сначала лорду Галифаксу, а затем премьер-министру Чемберлену, решившему, что необходимо продолжать попытки создать антигитлеровскую коалицию, а также предпринять какие-то шаги, чтобы помочь Польше. К 31 марта было подготовлено «временное» заявление. В нем просто говорилось, что в случае военной угрозы Польше Великобритания придет ей на помощь. «Французское правительство уполномочило меня дать ясно понять, что оно занимает такую же позицию», — добавил Чемберлен, и переполненная палата общин встретила это известие восторженными криками.

Чемберлен выглядел нездоровым. Неизлечимая болезнь стиснула его смертельной хваткой, и он, похоже, не до конца осознал всю значимость принятого им решения. Но уже в письме своей сестре, датированном 2 апреля, Чемберлен писал: «А определять, возникла ли угроза, будем мы сами». Газетный магнат лорд Бивербрук в анонимной статье, опубликованной в принадлежащей ему «Ивнинг стандарт», трактовал обязательства Великобритании еще более вольно. Он считал, что Великобритания не обязана вмешиваться в случае незначительных территориальных изменений: например, если Германия настоит на прокладке через территорию Польши автобана, который свяжет ее с Восточной Пруссией, или же потребует передачи ей Данцига, можно будет не спешить на помощь Польше.

Подобные интерпретации опровергло министерство иностранных дел в своем заявлении от 3 апреля, в котором говорилось, что Великобритания в случае возникновения военной угрозы Польше не будет оказывать на нее давление. Если поляки попросят о помощи, они ее получат. Впоследствии выяснилось, что министр иностранных дел Польши пригрозил отменить свой визит в Лондон, если позиция Великобритании не будет прояснена. Для тех, кто хочет определить момент, когда война стала неизбежной, — вот точная дата. Курок был спущен, когда министерство иностранных дел, желая избежать конфликта, который вызвала бы отмена визита, обнародовало это заявление.

Меньше чем через неделю после импульсивного высказывания Чемберлена пришло известие, что Италия — до сих пор считавшаяся Чемберленом противником германской экспансии в Европе — вторглась в Албанию, маленькую страну, и так практически находившуюся под мандатом Италии. Эта новость породила волну тревоги, захлестнувшую всю Европу. В те времена европейские правительства были еще более скрытны, чем сейчас, и в темноте официального молчания начала быстро расти плесень слухов. Совместного нападения германского и итальянского диктаторов ждали с минуты на минуту. Паникеры пугали всех заявлениями, что война начнется с бомбардировок Лондона и Парижа.

Нападения не последовало, но за ту зиму 1938/39 года настроение англичан переменилось. Видевшее гораздо дальше политиков, население Великобритании стало сознавать неизбежность войны. Во всем мире лишь единицы понимали, что в стране отсутствуют финансовые ресурсы, необходимые для ведения полномасштабной войны. Все были уверены, что Великобритания, за спиной которой стоит огромная империя, обладает силой и богатством, чтобы играть роль мирового жандарма. В любом случае, грядущая война будет вестись во Франции, обладающей самой сильной армией в мире, обороняющей неприступную линию Мажино. Господствующим настроением в обществе стало то, что «Гитлера необходимо остановить». Возможно, слишком часто это произносилось с испуганной покорностью, но все же произносилось. Восторга было мало. Слишком многие еще живо помнили предыдущую войну, чтобы радоваться перспективе повторять все заново. И тем не менее общество было пропитано духом мрачной решимости, отличительной чертой англичан. Пацифисты, проповедовавшие идеи мира на каждом углу, все с большим трудом находили сочувствующих слушателей.

В ответ на всеобщие опасения разрушительных бомбардировок было решено перевести часть противовоздушной обороны на круглосуточное дежурство. Лондонцы увидели, как ночное небо исполосовали лучи прожекторов. Те, кто знал, куда смотреть, обнаружили 3,7-дюймовые зенитные орудия, укрытые за брустверами из мешков с песком, с расчетами в стальных касках. Но основу зенитной артиллерии составляли устаревшие 3-дюймовые орудия. Начались жалобы на соседство артиллерийских позиций, поступавшие от секретарей гольф-клубов, фермеров, директоров парков, муниципальных советов и простых жителей. «Практически все подобные протесты были удовлетворены», — с горечью констатирует главнокомандующий войсками ПВО.

11 апреля лорд Горт, начальник генерального штаба, предупредил государственного секретаря по военным делам Гора-Белишу, что не может поддерживать боевую готовность противовоздушной обороны с имеющимися у него в наличии людьми. Правительство должно призвать в армию резервистов, объявив частичную мобилизацию. Единственной альтернативой этому является принятие парламентом закона о призыве мужчин на военную службу в мирное время. Горт слышал речь Гора-Белиши 31 марта о необходимости введения обязательной воинской повинности и знал, что тот с пониманием отнесется к его просьбе.

Для Великобритании призыв гражданских лиц на военную службу был очень болезненным шагом. Обязательная воинская повинность уже вводилась во время прошлой войны, вызвав резкое недовольство общества. Чемберлен был против призыва в армию, потому что его предшественник обещал избирателям не вводить его ни при каких обстоятельствах до следующих выборов и Чемберлен повторил это обещание. Он также боялся яростного сопротивления со стороны пацифистски настроенной лейбористской оппозиции и профсоюзов. Хватаясь за соломинку, премьер-министр предложил неосуществимую схему, по которой обслуживать объекты ПВО должны были территориальные войска (состоящие из добровольцев, имеющих основную работу). Армия была категорична: территориальные части ПВО и так уже перегружены работой, солдаты не успевают справляться со своими военными, а также гражданскими обязанностями. В конце концов лорда Галифакса также удалось убедить в необходимости введения обязательной воинской повинности, и Чемберлен сдался.

Он выдал это за собственную мысль, хотя слово «призыв» старательно избегалось, рекруты именовались «милиционерами», обязанными пройти военную подготовку. Предложение объявить «чрезвычайное положение» было отвергнуто из опасений, что это окажет катастрофические последствия на финансовые рынки лондонского Сити.

Знаменуя торжество политики над здравым смыслом, Социалистическая лейбористская партия и либералы проголосовали против введения этой обязательной военной подготовки. Но тори смогли собрать достаточно голосов, чтобы провести это предложение через палату общин с большим перевесом: 380 против 143. По крайней мере 30 членов парламента и почти все газеты высказались за формирование нового правительства из представителей всех партий. Чемберлен оставался непреклонен.

23 апреля после одобрения кабинета министров казначейство выделило армии денег на самые неотложные нужды, но это было далеко не то же самое, что необходимое снаряжение. Читая список остро необходимых вещей, которые просто нельзя было купить в готовом виде на складе, и сознавая, как близко к войне подошла Великобритания, испытываешь холодную дрожь.

Дипломатические маневры

В ответ на вопросы, поставленные английским послом в Москве, кабинет министров получил изумивший всех длинный перечень предложений, выдвинутых Максимом Литвиновым, министром иностранных дел Сталина. Литвинов, образованный опытный дипломат, исколесивший весь мир, по национальности был еврей и был женат на уроженке Великобритании. Он неизменно выступал за усиление связей с Великобританией и Францией. Теперь Литвинов предлагал заключить договор между СССР, Великобританией и Францией на пяти-или даже десятилетний срок, обеспечивающий взаимные гарантии на случай агрессии со стороны Германии. Такой откровенный язык поверг в ужас английских министров. В гарантиях, выданных Великобританией Польше, старательно избегалось упоминание Германии: а что, если русско-английское соглашение выведет Гитлера из себя? И уж точно оно расстроит все остальные европейские страны, которым угрожает Германия. Поляки от русско-английского пакта презрительно отвернут нос: они уже ясно дали понять, что не позволят частям Красной армии пересечь границу Польши даже для того, чтобы помочь отразить германское вторжение. А прибалтийские государства? А Соединенные Штаты и доминионы? Соглашение с Советами повлияет на все без исключения международные связи Великобритании.

Французское правительство было готово изучить предложения русских и постараться найти слова, которые бы удовлетворили Лондон, но Чемберлен боялся, что известия о советских предложениях, просочившись за стены Уайтхолла, станут известны избирателям. Сообщая о них лидерам лейбористов, он взял с них слово сохранить разговор в строжайшей тайне.

Предложения русских заставили крепко задуматься английских министров. Кабинет запросил мнение высшего командования сухопутных сил, авиации и флота не один, а два раза. Во втором докладе военачальники значительно изменили свои точки зрения, и министры перестали совсем в чем-либо разбираться. В частном письме Чемберлен писал, что «испытывает глубочайшее недоверие к России». В то время как война неотвратимо надвигалась, лорд Галифакс просуммировал полное смятение этих людей, на которых с надеждой смотрела вся Великобритания, словами «нам нужно тянуть время».

Англичане все больше и больше запутывались в хитросплетении слов, выдвигая контрпредложения, которые Сталин находил еще более противоречивыми и неудовлетворительными. В конце концов косные чиновники министерства иностранных дел осознали, что если они и дальше будут не называть Германию явно в тексте соглашения, дело закончится тем, что Великобритания даст гарантии всем против всех. Русские, видя, что англичане не торопятся, заподозрили, что они хотят затянуть переговоры до бесконечности. Сталин, у которого были шпионы в высших правительственных кругах практически всех европейских стран, пришел к убеждению, что Великобритания и Франция вступят в боевые действия только в том случае, если сами подвергнутся агрессии, и решил, что спасение для России может принести только договор с ее заклятым врагом — нацистской Германией.

До сих пор не угасли споры по поводу того, кто первый, Гитлер или Сталин, выдвинул предложение заключить договор о ненападении. До прихода Гитлера к власти Германия была крупнейшим импортером Советского Союза, в свою очередь поставляя ему почти половину экспорта. Доктрина Гитлера и его шумная злобная пропаганда буквально удушили взаимную торговлю. Программа перевооружения армии настолько истощила экономику Германии, что в январе 1939 года директор Рейхсбанка должен был испрашивать санкцию Гитлера на все расходы. Германская экономика развивалась по опасному экстенсивному пути, в то же время по причинам как экономическим, так и политическим Германии становилось все труднее и труднее получать иностранные кредиты.

С другой стороны, Советский Союз постоянно намекал на то, что его очень устроил бы возврат к тому объему товарооборота, что был у него с Германией до Гитлера. Таким образом, две великие державы толкала навстречу необходимость торговых связей. Некоторые источники, в том числе советские историки, настаивают на том, что идею Советско-Германского пакта о ненападении, подписанного в августе 1939 года, впервые выдвинул Гитлер. Они ссылаются на длинный разговор, состоявшийся у Гитлера с советским послом на приеме в Берлине в январе 1939 года.

Празднование Нового года было отложено на 12 января для того, чтобы оно смогло пройти в новом роскошном здании Рейхсканцелярии, построенном архитектором Альбертом Шпеером на Фоссштрассе. Дворец сверкал полированным мрамором, мозаиками и бронзой. Кабинет Гитлера, длиной 80 футов и с 60-футовым потолком, был спроектирован так, чтобы подавлять посетителей, которым предстояло пройти по вытянутому помещению к огромному мраморному столу фюрера. На праздничном приеме папский нунций, дуайен дипломатического корпуса, обратился к Гитлеру с речью, пожелав ему счастья и успехов в новом году. Как только краткая официальная церемония окончилась, Гитлер на глазах у всех присутствующих отвел в сторону советского посла и проговорил с ним больше тридцати минут. В свете торжественного дипломатического приема это было красноречивым свидетельством того, что Германия хочет изменить приоритеты своей внешней политики. На самом деле это было ответом на встречу советских и германских торговых экспертов, состоявшуюся в Берлине 22 декабря, и последующее одобрение Сталиным выделения кредита в 200 миллионов рейхсмарок.

Вряд ли стоит удивляться, что сообщения о надвигающемся русско-германском торговом соглашении появились и во Франции и в Великобритании. В «Ньюс кроникл» от 27 января появилась более подробная статья, в которой предполагалось, что Советско-Германский договор неизбежен. Эта статья была написана Верноном Бартлеттом, известным своими тесными связями с советскими официальными кругами, и русские газеты перепечатали ее без комментариев. Возможно, расчеты Гитлера на тот вклад в германскую экономику, который привнесут Австрия и Чехословакия, ослабили его стремление заключить договор со Сталиным, ибо только в Страстную Пятницу 7 апреля Иоахимм фон Риббентроп, министр иностранных дел Германии, поручил Петеру Кляйсту, эксперту из своего аппарата, установить контакт с советскими дипломатами, чтобы ускорить продвижение переговоров. Все специалисты сходятся во мнении, что у Риббентропа не было ни таланта, ни знаний, ни опыта; работа над Советско-Германским договором о ненападении стала вершиной его карьеры.

Через несколько дней Кляйст уже чаевничал с Георгием Астаховым, бородатым советским поверенным в делах в Берлине, имевшим право встречаться с иностранцами и оставаться с ними наедине. Через десять дней советский посол в Берлине посетил министерство иностранных дел. Он поинтересовался, можно ли рассчитывать на то, что контракты на поставки вооружения с концерном «Шкода» будут соблюдаться теперь, после оккупации Чехословакии германскими войсками. Посол признался, что в действительности советское правительство хочет проверить, действительно ли Германия собирается возобновить торговлю с Россией.

На Первомайском параде в Москве Сталин встретил своего министра иностранных дел подчеркнуто холодно. Айви Литвинова, жена министра, уроженка Англии, воскликнула: «Черт бы побрал этого дурака Чемберлена!» — и все те, кто мог разбираться в едва уловимых предзнаменованиях советской внешней политики, заключили, что отныне взгляд Сталина обращен на Берлин. Французская и британская делегации, прибывшие в Москву для переговоров, подтвердили опасения Сталина. В них отсутствовали хоть сколько-нибудь значимые фигуры, и, вместо того чтобы прилететь самолетом или прибыть на борту быстроходного боевого корабля, делегации пять дней качались на волнах на борту древнего пассажирского лайнера «Сити оф Эксетер».

Придя в германское министерство иностранных дел за ответом на запрос о контрактах со «Шкодой», Астахов заметил, что новый министр в правительстве Сталина, Вячеслав Молотов, также является председателем Совета министров, то есть уступает влиянием одному только Сталину. В отличие от своего предшественника Молотов не был евреем, и это тоже было сигналом нацистам. Правда, у него была жена-еврейка, но это держалось в строжайшей тайне.

Молотов был человеком «выдающихся способностей, но при этом хладнокровно безжалостным», как написал в военных мемуарах Черчилль, добавивший, что «похожая на пушечное ядро голова, черные усики и проницательные глаза Молотова, его каменное лицо, великолепные ораторские качества и невозмутимость свидетельствовали о его способностях и мастерстве». Настоящая фамилия Молотова была Скрябин; племянник знаменитого композитора, он в детстве учился музыке, но потом занялся политикой и стал полностью зависим от мыслей и взглядов Сталина. Его назначение на пост министра иностранных дел было сигналом нацистам, что отныне они имеют дело с самим Сталиным.

Следующий внезапный прорыв вперед в переговорах произошел, когда Риббентроп предупредил Гитлера о возможности заключения военного договора России с Францией и Великобританией. Нацисты до сих пор не выходили за рамки обсуждений вопросов торговли, но это неожиданное развитие событий вынудило Риббентропа вновь отказаться от обычных каналов и направить личного представителя, чтобы тот поторопил ход переговоров. Астахов принял приглашение отужинать в отдельном кабинете в «Эвесте», уютном небольшом ресторанчике в центре Берлина, где было изобретено блюдо «бифштекс по-голштински», названное так в честь знаменитого дипломата эпохи Бисмарка. Посланник Риббентропа и его собеседник проговорили далеко за полночь, и разговор больше не ограничивался одной торговлей. Были обсуждены, и притом весьма успешно, все темы, представляющие обоюдный политический и экономический интерес.

Теперь настал черед Германии нетерпеливо подталкивать переговоры вперед, и Советы добились удовлетворения почти всех своих условий. Когда Астахов заподозрил истинные мотивы немцев, его отозвали и посадили в тюрьму, где он и скончался в 1941 году. Существовало прекрасное объяснение нетерпеливости немцев. Договор должен был быть оглашен до начала германского вторжения в Польшу, а военные действия необходимо было завершить до начала зимних дождей.

20 августа Гитлер послал телеграмму Сталину с просьбой принять германского министра иностранных дел Риббентропа, направляющегося в Москву. Эта личная просьба, направленная непосредственно Сталину, а также то, что Гитлер обращался к нему как к главе государства, в то время как он формально был лишь секретарем коммунистической партии, было весьма кстати. Летом 1939 года, как и за год до этого, на Дальнем Востоке произошли столкновения Красной армии с японскими войсками. Сталин, как и Гитлер, больше всего боялся войны на два фронта, и для того чтобы избежать ее, был готов поверить даже Гитлеру.

Предупреждения о готовящемся пакте Гитлера — Сталина, а также то, как два диктатора договорились разделить Польшу надвое, шли как в Лондон, так и в Париж. Генерал Карл Боденшатц, однополчанин Геринга времен Первой мировой войны, затем ставший его доверенным лицом в ставке Гитлера, раскрыл замыслы Германии французскому авиационному атташе в Берлине, а затем связался с британским министерством иностранных дел. Доктор Карл Герделер, один из наиболее активных антифашистов, также предупреждал западные державы. Британское министерство иностранных дел игнорировало все подобные сообщения, рассматривая их как попытки помешать переговорам Великобритании с Россией.

Гитлер был уверен, что Молотов подпишет пакт о ненападении. Настолько уверен, что 22 августа в своей резиденции в горах в Берхтесгадене обратился к высшему военному командованию по поводу предстоящего вторжения в Польшу: «Наши противники [французы и англичане] — это жалкие трусливые черви. Я видел их в Мюнхене… Впоследствии победителя не спрашивают, говорил ли он правду… Закройте свои сердца для жалости. Будьте жестокими… Сильный всегда прав».

На следующий день в Москве был подписан Советско-Германский договор о ненападении. В соответствии с вероломной феодальной природой обоих режимов многие из важных статей держались в строжайшей тайне. Риббентроп был обнадежен теплым приемом, который получили в Москве он сам и сопровождавшая его делегация. «Я все равно что был окружен старыми партийными товарищами», — сказал он. Состоялся званый ужин. Все много ели и пили, Сталин провозгласил тост за Гитлера и сказал, что ему известно, как сильно немецкий народ любит своего фюрера.

Подобно чикагским гангстерам, Гитлер и Сталин разделили Восточную Европу на две сферы влияния, договорившись, что у себя каждый может делать все, что ему заблагорассудится. Территория, доставшаяся Сталину, включала в себя прибалтийские государства и Финляндию, а в Польшу должны были вторгнуться войска обеих держав, разделив ее территорию приблизительно пополам.

Как только было объявлено о подписании договора, журнал «Лайф» связался по телеграфу с высланным из России Львом Троцким, проигравшим Сталину в борьбе за наследство Ленина, и попросил его изложить свое мнение по этому поводу. Из Мехико пришел пророческий ответ: «[Сталин] видит отчетливо вблизи, но в исторических масштабах он слеп. Изворотливый тактик, он не является стратегом».

Сталин в отличие от Гитлера чтил Советско-Германский договор. Сразу же после его подписания русские зерно и нефть, а также железная руда, марганец и хлопок потекли в Германию. Члены коммунистических партий во всех странах мира (а многие из них были вынуждены скрываться в подполье) послушно изменили свои политические взгляды и привели свою деятельность в соответствие с новым договором. Отныне коммунисты должны были выступать против любых попыток приструнить Гитлера. С началом войны коммунисты во Франции и Великобритании сосредоточили все свои усилия на борьбе против военной политики своих стран, призывая солдат союзных армий не воевать с Гитлером, так как это является предательством интересов рабочих.

Гитлер мастерски подготовился к военным действиям против Польши. Он убедился, что Великобритания и Франция не выступят против него, и именно на этой уверенности были основаны его требования к польскому правительству. Некоторые историки утверждают, что Гитлер и не собирался добиться от Польши каких-либо уступок; ему была нужна стремительная быстротечная война, которая продемонстрировала бы всему миру военную мощь Германии.

Узнав о предстоящей ратификации пакта Гитлера — Сталина, Чемберлен отозвал из летнего отпуска парламент. В своей речи в палате общин 24 августа он сказал: «Я не пытаюсь скрыть от вас то, что известие об этом явилось для правительства полной неожиданностью, и неожиданностью крайне неприятной». Чемберлен поведал о том, как 11 августа была встречена прибывшая в Москву англо-французская делегация, а Советы тем временем вели секретные переговоры с нацистами. Вероятно, негодование Чемберлена вызвало у Сталина улыбку. Коварство и обман были неотъемлемой частью политики коммунистического диктатора. Возможно, Гитлер тоже улыбнулся. Какова теперь вероятность, что у «червей» хватит глупости объявить войну?

Немцы не могли понять, что даже о Чемберлена нельзя вытирать ноги вечно. Пришло время выпрямиться во весь рост и при необходимости вступить в бой. Однако Великобритания еще не была готова к войне, у нее не было достаточно сил и денег для того, чтобы начать воевать. Перед Чемберленом стояла неразрешимая задача. Его очень тревожило то, как ход событий повлиял на быстрое истощение золотых запасов Великобритании: 30 миллионов фунтов было вывезено из страны за один день. Обсуждался вопрос об установлении контроля за валютными операциями (чтобы помешать конвертации фунта стерлингов в другие валюты), но правительство ограничилось лишь тем, что удвоило процентную ставку, доведя ее до 4 процентов, и обратилось с просьбой к деловым кругам не приобретать акции иностранных компаний и не вывозить капитал из страны. Несмотря на все свои опасения, Чемберлен постарался ясно выразить свою точку зрения. Он написал Гитлеру:

«По-видимому, заявление о подписании Советско-Германского пакта воспринято в некоторых влиятельных кругах в Берлине как указание на то, что вмешательство Великобритании на стороне Польши стало событием маловероятным, с которым отныне можно не считаться. Более серьезной ошибки невозможно представить. Каковой бы ни была природа Советско-Германского соглашения, обязательства Великобритании по отношению к Польше остаются неизменными, о чем постоянно заявляет во всеуслышание правительство Его Величества.

Существуют голословные утверждения о том, что, если бы правительство Его Величества ясно выразило свои позиции в 1914 году, великой катастрофы удалось бы избежать. Независимо от того, есть ли хоть крупица истины в этих утверждениях, правительство Его Величества полно решимости не допустить повторения этого трагического недопонимания. В случае необходимости Великобритания без колебания и промедления использует все имеющиеся в ее распоряжении силы, а если военные действия начнутся, исход их предсказать будет невозможно… Надеюсь, Ваше Превосходительство самым тщательным образом взвесит все те соображения, что я Вам привел».

Но даже это не убедило Германию в том, что англичане собираются воевать. Гитлер сказал Геббельсу, что Чемберлен подаст в отставку. Геббельс, человек более хитрый, записал в своем дневнике: «Полагаю, скорее польское правительство подаст в отставку под нажимом Англии. Для Англии это единственный шанс выпутаться из этой заварухи, не вступая в войну». Германская армейская верхушка также была уверена в этом. Генерал Гальдер, начальник генерального штаба, записал в своем дневнике:

«Англии необходимо спасти свое лицо… Всеобщее впечатление: большой войны Англия не хочет».

Великобритания и Франция вступают в войну

Германская армия вторглась в Польшу рано утром в пятницу 1 сентября 1939 года. В течение всего этого и следующего дней Лондон давил на Париж, требуя объявить войну. К вечеру в субботу появились слухи о том, что последуют новые уступки. В 10.30 вечера члены парламента разыскали Чемберлена, ужинавшего вместе с Галифаксом. На улице бушевала гроза. Парламентарии потребовали от премьер-министра действий. В воскресенье утром Чемберлен выступил по радио с обращением к нации, объявив о начале войны и сказав: «Мы будем сражаться против сил зла, против жестокости, вероломства, несправедливости, угнетения и преследования». В то время, пока он был в эфире, в Лондоне завыли сирены, предупреждающие о воздушном налете. Американский посол поспешил в бомбоубежище вместе с женой и двумя сыновьями. Кеннеди был уверен, что Великобритания не сможет долго противостоять военной мощи Германии.

Персонал германского посольства в Лондоне сирены нисколько не напугали. Во время воздушной тревоги на коммутатор в министерстве иностранных дел пришел прямой срочный вызов из германского посольства с просьбой связаться с лордом Галифаксом. Этот звонок вызвал некоторое замешательство, так как он пришел всего через несколько минут после объявления войны. Попытки связаться с Галифаксом в его кабинете оказались тщетными, так как он уже ушел оттуда. Известив об этом германское посольство, англичане спросили, не сможет ли заменить Галифакса его заместитель. Да, ответил представитель посольства, они просто хотели попросить о том, чтобы в их отсутствие позаботились о живущей в посольстве старой черной собаке, которую нельзя забрать в Германию. Когда лорд Галифакс наконец появился в министерстве, ему передали эту просьбу, и он тотчас же отдал распоряжение присматривать за собакой.

Уинстон Черчилль, назначенный утром в воскресенье первым лордом адмиралтейства, отправился с женой в Вестминстер, где жил его зять, комик Вик Оливер. Они выпили шампанского «за победу», после чего Черчилль, вздремнув, отправился в адмиралтейство, чтобы приступить к работе.

Франция, в которой обязательная воинская повинность была давно устоявшейся нормой жизни, вступила в войну, имея армию численностью 2,7 миллиона человек, большинство из которых были резервисты. Их задачей была защита своей страны, и многим предстояло нести службу в неуютных подземных казематах линии Мажино, где царил нездоровый климат. И призывники, и резервисты были плохо вооружены и плохо обучены, и почти все роптали по поводу того, что их оторвали от дома.

В 1939 году танки «Хочкисс» и «Сомуа», состоявшие на вооружении французской армии, ничем не уступали танкам других ведущих мировых держав, а 47-миллиметровое орудие, установленное на «Сомуа», превосходило все то, что имелось у немцев. И численностью французские танковые войска нисколько не уступали германским. Но французские генералы никак не могли сойтись во мнении, как использовать танки. В 1939 году они все еще экспериментировали, не только с составом танковых дивизий, но и с тем, как использовать их на поле боя. Танки использовались рассредоточенно, на них возлагались разведывательные функции или же они придавались пехотным частям. В 1939 году, когда были созданы три настоящие танковые дивизии, произошел уклон в противоположную сторону, и чрезмерно большое относительное количество танков сделало эти соединения неуклюжими и уязвимыми.

Для того чтобы получить мощные эффективные бронированные силы, необходимо смешать компоненты в нужной пропорции. Германские танковые дивизии напоминали миниатюрные мобильные армии, включающие в свой состав пехотные части, инженерные подразделения, противотанковые батареи, артиллерию и зенитную артиллерию. Подобные войсковые соединения, посаженные на колесную или гусеничную технику, были способны быстро реагировать на постоянно меняющуюся обстановку на поле боя. Германия подготовила десять таких дивизий для вторжения в Польшу[33].

Профессиональная французская армия коренным образом отличалась от массы солдат, набиравшихся по призыву, и была обособлена от них. Регулярные войска по большей части размещались за пределами метрополии в колониях, в Африке и в Индокитае, где делались карьеры. Офицерский корпус, элита страны, не считал, что армии следует дистанцироваться от политической жизни. Очень немногие офицеры считали правление социалистов, пришедших к власти во Франции в 30-е годы, успешным; монархические и правоэкстремистские идеи находили поддержку в самых высших слоях армии. Большинство офицеров было уверено, что со временем армии предстоит играть более активную роль в политической жизни страны.

Народ Франции был разобщен; многочисленные фашистские, коммунистические, социалистические и монархические движения разделили все слои общества. После подписания Советско-Германского пакта в августе 1939 года Москва приказала коммунистам не участвовать в войне против Гитлера. Эти различия во взглядах означали, что французы вступили в войну, не видя перед собой цели, которая к тому времени уже до некоторой степени объединила англичан. Французское правительство объявило Германии войну под сильным нажимом Великобритании и с большими сомнениями. Национальной ассамблее даже не было предложено голосовать по поводу объявления войны. Парламентариев просто попросили без обсуждения проголосовать за одобрение того, чтобы Франция «выполнила свои международные обязательства». Некоторых левацких лидеров, пожелавших выступить, заставили замолчать. Сразу же вслед за объявлением войны все политические экстремисты, а также противники войны, в том числе и весьма умеренные, были взяты под стражу.

Договор, заключенный с Польшей, требовал от Франции в случае начала войны развернуть боевые действия на западе. Руководить этой операцией было поручено генералу Морису Гамелену, 68-летнему главнокомандующему французской армией, оказавшему катастрофическое влияние на внешнюю политику страны в предвоенные годы. «Низенький, коренастый, слегка полноватый, с крашеными волосами, он, если бы не военная форма, вполне мог сойти за благопристойного аббата…» Гамелен буквально запретил любые рассуждения по поводу моторизации и механизации армии, сказав, что все лекции и статьи на эту тему должны утверждаться высшим военным руководством. Хотя близко знакомые с ним считали, что Гамелену недостает ни ума, ни решительности, мир почему-то считал его высококлассным военным специалистом. Вероятно, именно поэтому он решил обойтись без штаба.

Дать отпор нацистам было необходимо еще в марте 1936 года, когда Гитлер, поправ условия Версальского договора, оккупировал демилитаризованную Рейнскую область. Несмотря на то что правительство Великобритании в то время было настроено крайне нерешительно, премьер-министр Франции Сарро и министр иностранных дел Фланден потребовали от Гамелена очистить Рейнскую область от германских войск, но тот отказался, объяснив, что Германия имеет 22 боеспособных дивизии. На самом деле у нее было только три дивизии. Впоследствии выяснилось, что немцы имели приказ немедленно отступить в случае сопротивления, и именно об этом поступке, совершенном в соответствии с политикой умиротворения, больше всего сожалел Идеи.

Гамелен принимал решения и лишь после этого придумывал обоснования. Именно его невысокое мнение о чехословацкой армии повлияло на решение Союзников уступить Гитлеру в Мюнхене. Он убеждал политических лидеров Франции и Великобритании, что «Западная стена» — линия германских пограничных укреплений, именуемая в английской прессе «Линией Зигфрида», — задержит продвижение французской армии и даже заставит ее отойти к линии Мажино. На вопросы о силе французской армии Гамелен начинал превозносить ее мощь, искусно добавляя такие тревожные оговорки, как «это будет современный вариант битвы на Сомме». Подобных заявлений было достаточно, чтобы политики подписали любой навязанный Гитлером документ.

Однако когда наступил черед следующего кризиса, Гамелен не стал выражать сомнений по поводу боеспособности польской армии. Он считал ее грозной военной силой, и это убеждение позволило ему в случае начала военных действий напасть на Германию через три дня после мобилизации во Франции. По расчетам, война на два фронта должна была вынудить Германию распылить силы, и поляки получали возможность защищаться. И 7 сентября 1939 года восемь французских дивизий — в том числе две моторизованные и пять танковых батальонов — двинулись вперед и заняли район между линией Мажино и Западной стеной. Германские войска отошли назад, оставив около 200 квадратных километров территории и с полсотни деревень, покинутых жителями, но обильно напичканных минами и ловушками. Военные корреспонденты ликовали, описывая выдающиеся победы французской армии и прорыв в глубь Германии. Их слова подкрепляли фотографии и кадры кинохроники.

По мере приближения конца сентября раскрывалась истинная сущность «Саарского наступления» — это был лишь пропагандистский трюк. Французская армия отошла назад, потеряв 27 человек убитыми и 22 ранеными, а также несколько самолетов. К концу октября стороны вернулись на исходные позиции. Теперь, когда нам известен боевой дух Гамелена и его склад ума, кажется весьма вероятным, что «Саарское наступление» было поставлено специально для того, чтобы показать обоснованность опасений, высказанных Гамеленом французскому правительству по поводу вступления в войну на стороне Чехословакии.

Всего через неделю после начала войны канцлер казначейства привел на заседании кабинета министров страшные факты: финансовое положение Великобритании отчаянное, гораздо хуже того, что было в 1914 году. Союзник Франция также находится в более худшем положении, а три государства, бывших союзниками в предыдущую войну — Россия, Италия и Япония, — теперь стали потенциальными врагами. Общие золотовалютные ресурсы Великобритании составляли 700 миллионов фунтов, и надежды увеличить эту цифру были ничтожно малы. К тому же поскольку после Первой мировой войны правительство отказалось выплачивать долги Соединенным Штатам, все дальнейшие закупки необходимо было оплачивать наличными. Несомненно, все присутствующие на заседании поняли прозрачный намек канцлера: единственным шансом спасения является вступление Америки в войну на стороне Союзников. И произойти это должно как можно скорее.

Две недели весь мир наблюдал за тем, как германские армии прокладывают себе дорогу в глубь Польши. Затем последовал финал-гротеск: Красная армия хлынула через восточную границу. Всем стало понятно — для этого стоило лишь взглянуть на карту, — что если Германия и Россия дружны настолько, что организуют совместное наступление на Польшу, то их дружба позволит германской армии оставить на польской границе лишь чисто символические силы, а остальную мощь своей военной машины, перегруппировав, бросить на Запад.

Кампания в Польше

Впервые мир получил возможность увидеть в деле новую германскую армию, использующую как новые, так и старые виды оружия и методы ведения войны. Исход кампании в Польше был решен тем обстоятельством, что германская армия ехала на войну по железной дороге. Приграничные железнодорожные узлы были стартовыми площадками захватчиков. Бронированные и моторизованные соединения составляли всего около одной шестой части сил вторжения; в остальном это была та же медленно тащившаяся на конной тяге армия, которая была на фронтах Первой мировой войны. Лишь десять процентов армии было посажено на гусеницы и колеса, но даже эта попытка механизировать наступающие части была выполнена только после того, как в 1939 году для военных нужд было реквизировано 16 тысяч гражданских автомобилей. Автомобильная промышленность Германии в предвоенные годы совершила огромный количественный скачок, но ей так и не удалось полностью обеспечить транспортными средствами армию. Да и качество германских автомобилей оставляло желать лучшего. Лишь очень немногие германские автомобили могли переносить тяготы армейской жизни. Однако для «молниеносной войны» подобные мелочи не имели значения. К тому времени, как снаряжение развалится, враг уже будет разгромлен.

Германские армии вторглись в Польшу с запада и севера, а также с юга, используя базы в Чехословакии. Географическое положение Польши и то обстоятельство, что исторически угроза для нее исходила как с запада, так и с востока, мешали созданию эффективной оборонительной системы. Подобно французам, поляки не желали отдавать неприятелю большие территории, поэтому все оборонительные сооружения были построены вдоль границы в надежде задержать германские армии, выиграв время, необходимое для того, чтобы отмобилизовать армию и организовать контрнаступление, а также для того, чтобы Великобритания и Франция обрушились на Германию с запада.

Впервые мир увидел упредительные воздушные налеты, с которых теперь начинаются почти все войны. Германская разведка — как наземная, так и аэрофотографическая — подготовила список целей, и, несмотря на непогоду, «Люфтваффе» удалось уничтожить большую часть польской авиации в первые часы войны. Налеты бомбардировочной авиации среднего радиуса действия на польские города помешали осуществить в полном объеме мобилизацию армии. На передовой роль артиллерии выполняли пикирующие бомбардировщики «Штука»: в школах от летчиков требовали 50-процентного попадания в круг с радиусом 25 метров. (Stuka — сокращение от немецкого слова Sturzkampfflugzeug — «пикирующий бомбардировщик». Это название могло применяться в отношении любого самолета подобного класса, но преимущественно его использовали для обозначения бомбардировщика «Юнкерс Ю-87».)

Польская армия, особенно авиация, сражалась стойко, но она не имела оснащения для того, чтобы вести современную войну. С помощью бронированных дивизий германская армия прорвала фронт. Следом за ними в брешь проникли обычные пехотные части, окружившие польские войска в два кольца, одно внутри другого. Вторые клещи сомкнулись на семнадцатый день кампании в Брест-Литовске, центральном городе Восточной Польши. В тот же день Красная армия перешла восточную границу Польши. Борьба еще продолжалась, но исход войны был предрешен.

Немцы, всегда готовые учиться, тщательно разобрали итоги кампании. В первую очередь выяснилось, что необходимо улучшить снабжение горючим и боеприпасами быстро продвигающихся вперед частей. Командирам батальонов и полков было предписано находиться ближе к передовой. Артиллерию надо было выдвигать вперед значительно быстрее. Легкие танки — T-I и Т-II — понесли очень большие потери — из строя выбыло соответственно 89 и 83 процента машин; в то время как потери среди средних танков T-III и Т-IV были всего 26 и 19 процентов. Все заводы были переориентированы на выпуск средних и тяжелых танков; легкие танки были переоборудованы для разведывательных целей и управления боем; часть машин были переделаны в самоходные противотанковые орудия. Все нововведения были направлены на то, чтобы в следующий раз удар получился более мощным и более стремительным. Для военных, считавших, что мобильные силы революционизируют военное искусство; польская кампания была слишком ортодоксальной. Они жаждали блицкрига.

Лорд Горт

Шестой виконт Горт, наследственный пэр Ирландии, назначенный командующим Британскими экспедиционными силами, к нововведениям относился осторожно. Большую часть Первой мировой войны он прослужил штабным офицером, но, направленный на передовую в составе гренадеров, Горт проявил себя бесстрашным командиром. К концу войны он собрал поразительную коллекцию наград за личное мужество: «Крест Виктории», три ордена «За отличную службу» и «Военный крест». В 1937 году боевой послужной список Горта сыграл важную роль в его назначении начальником Имперского генерального штаба, высшим военачальником Великобритании. Горт стал самым молодым военным, занявшим эту должность; ему было присвоено внеочередное звание, для того чтобы он смог обойти таких опытных генералов, как Брук, Дилл и Уэйвелл. Горта лично выбрал Лесли Гор-Белиша, военный министр, хотевший влить в армию новые жизненные силы. История показала, что выбор его не был удачным.

В сентябре Горт ушел с поста начальника Имперского генерального штаба на еще более заветную должность — командующего БЭС. К тому времени он успел нажить себе множество врагов, в их числе был и его шеф Гор-Белиша. Именно разлад между Гором-Белишей и самым высокопоставленным генералом позволил армейской верхушке начать кампанию против министра. Особо неприятный привкус этой грязной интриге придавало то обстоятельство, что Гор-Белиша был еврей. В конце концов генералитет разделился, а Горт — чьи подчиненные, такие, как неукротимый Алан Брук, не отличались особой преданностью — так и не стал сильнее. После Дюнкерка, когда Горту потребовались влиятельные друзья, он не смог найти ни одного.

Считалось, что «Толстяк» Горт — именовавшийся в английской прессе не иначе как «Тигр» Горт — отвечает за Британские экспедиционные силы непосредственно перед королем и правительством. В действительности он был только командующим армией — одной из нескольких армий. Генерал Морис Гамелен, верховный главнокомандующий, рассматривал БЭС лишь как вспомогательную составляющую своей западной линии обороны, но Горт не предпринимал никаких шагов, предварительно не проконсультировавшись с Лондоном. Эта двойственность сыграла свою роль в трагедии БЭС.

Британские экспедиционные силы

В первые часы войны Великобритания направила во Францию подразделения Королевских ВВС и стала готовить к отправке экспедиционные силы, в которые вошли все пять регулярных дивизий, базировавшихся в метрополии. В первые месяцы 1940 года к ним присоединились пять дивизий территориальных войск (состоящих из добровольцев, совмещавших военную службу с гражданской работой, но теперь полностью посвятивших себя армии). Поскольку в мирное время эти солдаты уделяли службе только часть своего времени, основной упор делался на тактику и обучение владению оружием; строевой подготовки у «терри» почти не было. Но генерал Горт долгое время служил в гвардии, окружавшие его офицеры регулярной армии страдали, видя на парадах солдат, не умеющих маршировать. И вместо того, чтобы заниматься с «терри» боевой подготовкой, их гоняли по плацу.

Профессиональная британская армия была настроена устранить и другие недостатки, обнаруженные у гражданских лиц, вызвавшихся сражаться бок о бок с ней против нацистов:

«Адъютант сказал, что полковник был потрясен и обеспокоен тем, что увидел вчера вечером на торжественном ужине. Некоторые из вновь прибывших офицеров испытывали затруднение из-за того, что не знали, какими приборами и рюмками пользоваться для соответствующих блюд и вин. Адъютант предложил на личном примере продемонстрировать нам правила этикета и попросил приготовить бумагу и карандаши. Не моргнув глазом, этот холеный молодой человек сел за стол, и официант торжественно подал ему порцию супа, затем рыбу, мясо, пудинг и десерт. Второй официант тем временем разливал херес, бургундское, портвейн и бренди».

«У меня до сих пор хранятся эти ценнейшие записи», — добавляет Ральф Арнольд, вскоре после сего спектакля в Пехотном учебном центре ставший помощником лорда Айронсайда, сменившего Горта в должности начальника Имперского генерального штаба.

Еще три дивизии переправились через Ла-Манш в апреле, но эти части были так плохо подготовлены и вооружены, что их сразу же классифицировали как «вспомогательные инженерные». Поскольку БЭС занимались не столько боевой подготовкой, сколько рытьем окопов и оборудованием защитных сооружений, разницы в то время все равно никакой не было. Хотя в составе БЭС имелись танковые подразделения, единственная британская бронированная дивизия еще не была готова к боевым действиям.

Франция критиковала Великобританию за то, что экспедиционные силы являются слишком незначительным вкладом. Их численность служила очевидным доказательством того, что англичане предоставляют французам вести войну. И основания для жалоб были: Британские экспедиционные силы уступали голландской армии и составляли лишь 40 процентов от бельгийской армии, в то время как Франция, обладающая меньшим, чем Великобритания, населением, выставила 88 дивизий.

150 тысяч английских солдат, предоставленных в распоряжение Франции, были размещены вдоль границы с нейтральной Бельгией, не имея непосредственно перед собой врага. Размещение британских сил на северном участке западной границы Франции было логичным, так как это сокращало маршруты снабжения продовольствием и боеприпасами, поступавшими из английского порта Аррас. Кроме того, считалось, что именно здесь наиболее вероятное направление германского наступления.

Южная часть границы была защищена неприступными укреплениями линии Мажино. Участок лесистых Арденнских гор считался непроходимым для моторизованных войск. Поэтому, говорили эксперты, немцам придется наносить удар по Франции через Бельгию. По генеральному плану, составленному Гамеленом, в этом случае союзные армии, размещенные на севере, двинутся вперед навстречу врагу и остановят его на бельгийской территории. Северной части этой «захлопывающейся двери» предстоит проделать самый большой путь, и именно эта роль была отведена полностью механизированным частям БЭС.

Англичане по праву гордились тем, что выставили первую в мире полностью механизированную армию. В отличие от всех остальных держав англичане оставили лошадей только для церемониальных обязанностей, а «томми»[34]

«Британская армия была полностью не приспособлена к ведению большой войны на Европейском континенте… Непосредственно перед войной в течение длительного периода в Англии не проводились полномасштабные войсковые учения. На самом деле регулярная армия была не готова к учениям, максимально приближенным к боевым. Система связи и управления войсками практически отсутствовала, и ее пришлось создавать на ходу. Транспорта не хватало, и пришлось реквизировать автомобили у гражданских фирм. В моей дивизии транспорт состоял в основном из грузовиков, приспособленных только для передвижения по дорогам английских городов; все они нуждались в ремонте, и когда дивизия выдвигалась на позиции, обочины всех дорог от портов до французской границы были уставлены сломанными машинами».

Горт за время своего пребывания на посту начальника Имперского генерального штаба почти ничего не сделал для того, чтобы создать современную армию, необходимую Великобритании для войны против Германии. Бронированная дивизия была не готова к боевым действиям, и специалисты по танкам не имели возможности высказать свои соображения высшему военному руководству. К тому же Горт не позаботился о воздушном прикрытии своей армии. Связь между авиацией и сухопутными войсками была крайне неэффективна, и армейские командиры не имели права голоса при обсуждении боевых операций «Ударных авиационных сил передового базирования» — эскадрилий тактических бомбардировщиков Королевских ВВС, отправленных во Францию для оказания поддержки сухопутным силам.

Но у Франции и Великобритании было время передохнуть. Сосредоточив все силы против Польши, на западе германская армия, если не считать редких разведывательных полетов, бездействовала. Политики и военачальники союзников, вздохнув с облегчением, старались сделать все, чтобы не спровоцировать немцев. Франция попросила Великобританию не наносить бомбовые удары по Германии, опасаясь ответных бомбардировок французских заводов. Вместо этого самолеты Королевских ВВС разбрасывали листовки, которые, как язвительно заметил Черчилль, должны были повлиять на моральные устои немцев. Только на море «странная война» была настоящей. «Время на нашей стороне», — утверждали оптимисты.

Военная промышленность

Если бы эти оптимисты ознакомились с цифрами, характеризующими промышленность Германии, они стали бы настроены еще более благодушно. Если не по качеству, то по количеству союзники значительно превосходили Германию. За первые шесть месяцев 1940 года английские и французские заводы выпустили 1412 танков против 558, произведенных в Германии. Царивший во французской авиационной промышленности хаос закончился, и Франция с Великобританией выпустили 6794 самолета, вдвое больше, чем Германия.

Ускорилось проведение реформ — следствие Мюнхенского кризиса, — что начало приносить свои плоды уже в самом начале войны. Организация противовоздушной обороны Британских островов, в частности система радиолокационного обнаружения, совершенствовалась с каждым днем. Основной причиной для беспокойства было то, что многие жизненно важные компоненты, в том числе швейцарские предохранители и голландские и американские радиолампы, приходилось импортировать. Также импортировались многие детали, необходимые в самолетостроении, кроме того, из-за океана поступала четверть стали, использовавшейся английской промышленностью.

Сталелитейная промышленность Великобритании не могла похвастаться ни количеством, ни качеством выпускаемой продукции. Хотя собственно Германия производила не так уж много стали, захват новых территорий позволил довести к концу 1940 года годовой объем продукции до 212 миллионов тонн. В Великобритании в то время выплавлялось лишь жалких 18 миллионов тонн.

Гитлер был самым популярным вождем Германии за всю ее историю. Убежденный в том, что в 1918 году падение Германии предрешили восстания военных моряков, и помнивший о последовавшей за этим революции, он старался всеми силами избежать недовольства дома. Германия будет вести войны, но немцы тем временем будут наслаждаться роскошью мирной жизни.

В предвоенные годы Гитлер создал мощную, хорошо вооруженную и оснащенную армию, но жизненный уровень в Германии оставался одним из самых высоких в Европе. Для дальнейшего наращивания объемов выпускаемой продукции Гитлеру требовалось пойти по тому же пути, по которому пошли англичане: увеличить продолжительность рабочего дня и набирать на оборонные заводы женщин. Он был решительно против и того и другого. (На самом деле процент работающих женщин был в обеих странах приблизительно одинаковым, но многие немки выполняли второстепенные работы, в частности были домработницами. К тому же щедрые пособия, выплачивавшиеся женам солдат германской армии, не способствовали тому, что женщины стремились идти на военные заводы.)

По мере продолжения войны Германия наращивала рабочую силу за счет иностранных рабочих, в частности насильно увезенных на оборонные заводы, а также военнопленных и рабов в концлагерях. Но даже эти кардинальные меры мало способствовали увеличению объема продукции. Германии, даже вместе с Австрией и Чехословакией, так и не удалось достичь промышленного уровня Первой мировой войны. Во время первого года войны в России Германия не смогла добиться даже четверти уровня 1918 года. Альберт Шпеер, ставший министром военной промышленности в феврале 1942 года, не сомневался, что корнем зла является бюрократизм, помноженный на авторитарную систему нацизма. В качестве примера он указал на то, что во время Второй мировой войны в аппарате Артиллерийского управления работало в десять раз больше человек, чем во время Первой мировой войны.

Правительства союзных держав не имели точных оценок объемов германской промышленности, так как английские разведывательные службы не могли обеспечить поступление регулярных достоверных сведений ни от одного агента в Германии. Интеллидженс сервис приходилось основывать свои заключения на рассказах бежавших из Германии, спасающихся от нацизма, а также на том, что удавалось почерпнуть из зарубежной печати.

В то же время победы германского оружия убедили весь мир в том, что за ним стоит мощная промышленность. Даже после окончания войны Черчилль оставался в заблуждении, что германская оборонная промышленность работала «более плодотворно», чем английская.

Норвегия: союзники вступают в бой

Суть англо-французской политики в то время, которое один американский журналист метко окрестил «странной войной», а Чемберлен называл «войной в потемках», состояла в том, чтобы воевать не у себя дома, а где-нибудь еще. Французы предлагали планы развертывания военных действий в юго-восточной Европе и собирались бомбить русские нефтяные вышки на Кавказе. К счастью, эти бредовые идеи так и не были воплощены в жизнь. Однако один сумасшедший замысел все же был осуществлен.

В ноябре 1939 года Сталин, спешивший захватить отошедшие к нему по пакту с Гитлером территории, оккупировал Латвию, Литву и Эстонию и выдвинул территориальные требования к Финляндии. Финны отказались, и 30 ноября 1939 года Красная армия вторглась в Финляндию силами пяти армий. Финны оказали стойкое сопротивление.

Все еще не рвущие на себе волосы по поводу стремительно заключенной сделки между Сталиным и Гитлером, политики в Париже и Лондоне, поддавшись импульсивному порыву, предложили Финляндии военную помощь. Не проконсультировавшись с Великобританией, французский премьер Даладье заявил о том, что Франция отправит в Финляндию 50 тысяч добровольцев и 50 бомбардировщиков через Северную Норвегию и Швецию. Великобритания, не желавшая отставать, тотчас же заявила об отправке 50 бомбардировщиков. Союзные войска должны были высадиться в порту Нарвик (через который вывозилась железная руда), проехать по железной дороге через горы в богатый железной рудой район на севере Швеции и оттуда попасть в Финляндию. Под предлогом помощи финнам союзники собирались захватить железнорудные шахты нейтральной Швеции и таким образом помешать экспорту руды в Германию. По меньшей мере странно видеть, как те же самые политики, что боялись начать военные действия против Германии на Западном фронте и запрещали своей авиации бомбить германские города, собирались послать солдат и бомбардировщики в Финляндию, чтобы воевать с Красной армией и таким образом настроить против себя Россию. Но прежде чем эти недальновидные планы были претворены в жизнь, Красная армия, несмотря на огромные потери, прорвала финскую линию обороны. Финны запросили перемирия.

Правительства союзников снова взглянули на карту Скандинавского полуострова с нанесенными на ней месторождениями железной руды. Королевский военно-морской флот получил приказ начать постановку минных заграждений в территориальных водах нейтральной Норвегии. Это должно было закрыть свободные от льда морские пути, по которым железная руда доставлялась в порты Германии. Черчилль впоследствии писал:

«Поскольку минирование норвежских вод могло спровоцировать Германию на ответные действия, было также решено направить в Нарвик английскую бригаду и французский контингент, чтобы они заняли порт и начали продвигаться к шведской границе. Кроме того, войска должны были быть направлены в Ставангер, Берген и Трондхейм, чтобы помешать неприятелю овладеть этими базами».

Это был тот же самый план, что и прежде, только облаченный в другую одежду: союзным силам предстояло пересечь Норвегию, вторгнуться в Швецию и захватить железнорудные шахты. На этот план следует обратить особое внимание — не только потому, что он отчетливо показывает бесцеремонное отношение к нейтральным государствам, но и потому, что он раскрывает самоуверенность, господствовавшую в самых высоких кругах, абсолютно не — представляющих себе, что повлечет за собой военное столкновение с Германией.

Кроме того, здесь налицо и просчет разведслужб, ибо Черчилль был уверен, что шведская железная руда является основой германской военной промышленности, и это ошибочное убеждение повторялось почти во всех исторических трудах о войне. Но утверждение о том, что захват союзниками шведских рудников замедлил бы ход германской военной машины — не говоря уж о том, чтобы полностью ее остановил, — не выдерживает никакой критики. В то время Германия не испытывала острой нехватки железной руды. В первый год войны не меньше 40 процентов выплавляемой стали расходовалось на гражданские нужды, и эта цифра не включает в себя строительство и экспорт. Германия обладала огромными запасами стали. Она поступала из Австрии, Протектората (так теперь называлась оккупированная германскими войсками Чехословакия) и Польши[35]. К концу 1940 года годовое производство стали в Германии превысило 200 миллионов тонн. В таком случае, насколько этот casus belli[36] был истинным? Возможно ли, что это был лишь предлог, чтобы оккупировать военно-морские базы Скандинавии? Или же союзное командование намеревалось спровоцировать Германию начать скандинавскую кампанию, в которой, как оно было уверено, союзники одержат победу?

Какими бы ни были истинные мотивы, 8 апреля Королевский военно-морской флот начал постановку минных заграждений. Адмирал Редер еще несколько месяцев назад предостерегал Гитлера по поводу последствий того, что Великобритания оборудует авиационные и военно-морские базы в Норвегии, не забывая упомянуть также о том, что норвежские порты открывают для германского судоходства новые просторы. Редера поддерживали и другие нацистские лидеры[37], но армейское командование считало вторжение в Норвегию слишком опасной затеей. Нелюбовь Геринга исходила из того, что он не хотел подчинять подразделения «Люфтваффе» сухопутному командованию, но Эрхард Мильх, его заместитель, был готов к сотрудничеству. По иронии судьбы именно личная разведывательная служба Геринга подтолкнула Гитлера к действиям. Люди Геринга прослушивали все телефонные переговоры, в которых могла быть полезная информация. С 1935 года в своей работе они использовали «Магнитофон», небольшое звукозаписывающее устройство, поставлявшееся из лабораторий концернов АЕГ и «ИГ-Фарбен». Услышав записанный на пленку голос посла одного нейтрального государства, раскрывающий британский план начать минировать норвежские воды, Гитлер отдал приказ силам вторжения.

Наблюдавший за польской кампанией со стороны, Гитлер взял на себя личное руководство вторжением в Норвегию. Все планы составлялись небольшой ОКБ, Ставкой верховного командования. Минуя обычные каналы, приказы передавались непосредственно в штабы соединений. Высшее командование сухопутных сил, авиации и флота, к своему огромному сожалению, не принимало участия в планировании операций: оно просто получало от Гитлера распоряжения выделить необходимые части. В то время армейское командование занималось разработкой «Fall Gelb», «Желтого плана»: нападения на Францию, Бельгию и Нидерланды.

Решающим фактором германского вторжения в Норвегию было время. Десантных судов не было: транспортные корабли должны были подойти к пристани, и солдатам предстояло сойти на берег как обыкновенным пассажирам. Высадка всех десантов должна была начаться строго в одно и то же время, так как предупрежденные норвежцы могли оказать сильное сопротивление.

Вечером в пятницу 5 апреля в Осло царила мирная жизнь. Германский посол пригласил высокопоставленных гостей, в том числе членов правительства Норвегии, на просмотр фильма. «Крещение огнем» был откровенно жестоким документальным фильмом про войну, которую вели в Польше «Люфтваффе». Автором сценария, а также оператором всех воздушных съемок был бывший летчик: кинокамера подолгу задерживалась на дымящихся руинах Варшавы. «И помните, — вещал диктор, — вот что происходит, когда наносят удар германские «Люфтваффе». Завершался фильм песней «Бомбы падают на Англию», в которой под барабанную дробь и фанфары пелось: «Бомбы! Бомбы! Бомбы падают на Англию!» На тот случай, если кто-либо из зрителей не сделал из фильма соответствующих выводов, диктор подвел итог: «За все это поляки должны благодарить своих английских и французских друзей». Это была дипломатия в истинно нацистском ключе: грубая и воинственная. Когда в зале зажегся свет, аплодисментов не последовало. Все были просто поражены.

Для начала вторжения в Норвегию Гитлер выбрал ту же дату, что и Королевский ВМФ для начала постановки мин, и по той же причине: это была самая темная ночь в период новолуния. Случайное совпадение лишь чудом не обернулось катастрофой для германской армады. Через четыре дня после того, как 3 апреля германские корабли с десантом на борту вышли в море, сотрудник Блетчли-Парк, отвечавший за «анализ транспортных потоков» — изучавший интенсивность переговоров, а не их содержание, — предупредил Оперативный разведывательный центр адмиралтейства о многократном увеличении числа сообщений, посылаемых германскими кораблями, находящимися к западу от Дании и у выхода из Балтийского моря. Это были десантные суда, направлявшиеся в Норвегию; в данный момент они были наиболее уязвимы. Однако сообщению не придали значения, и английский флот продолжал операции по постановке мин, как и было запланировано.

Но даже после того, как поступило подтверждение о передвижении большого количества германских кораблей, Королевский флот не предпринял никаких действий. Черчилль, первый лорд адмиралтейства, решил, что это боевые германские корабли направляются на север, чтобы попытаться прорваться в Атлантику. Боевые соединения английского флота были отправлены слишком далеко на север и не смогли помешать вторжению в Норвегию. Первым сигналом о том, что англичане оказались в дураках, явилось потопление польской подводной лодкой «Оржель» германского транспорта «Рио-де-Жанейро», перевозившего воинские части. Люди и лошади оказались в ледяной воде. В 6 часов утра 9 апреля Гитлеру доложили о первом успехе: в Нарвике, Трондхейме и Бергене германские подводные лодки заблокировали выходы из портов. Основная часть морского десанта благополучно высадилась на берег. Через два с половиной часа транспортные самолеты «Юнкерс» начали высадку десанта в аэропорту Осло.


10. ГЕРМАНИЯ ПРОТЯГИВАЕТ РУКИ

Я скорблю, но не потому, что мне приходится умирать за отчизну, а потому, что я не поднял руку на врага… хотя мне очень хотелось добиться чего-нибудь.

Слова Калликрата, смертельно раненного в битве при Плате

Когда германские войска вошли в Данию, сопротивление прекратилось так быстро, что она стала единственной оккупированной страной, не имевшей надлежащим образом созданного правительства в изгнании. Долгое время немцы обращались с датчанами очень хорошо и все датские политические партии, в том числе и коммунистическая, продолжали действовать как ни в чем не бывало.

Норвегия была завоевана не так быстро, и все же эта кампания явилась триумфом германской армии, в котором очень важную роль сыграли «Люфтваффе». В Осло и Кристиансанне сопротивление сил норвежской береговой обороны было подавлено с помощью германских самолетов. В Кристиансанне бомбардировщики подвергли удару береговые форты, в результате чего транспорты с десантом смогли беспрепятственно войти в порт. Парашютный десант захватил аэропорт Осло, позволив совершить посадку самолетам транспортной авиации. Захват аэродромов и стремительное перебазирование на них эскадрилий «Люфтваффе» вместе с обслуживающим персоналом позволило Германии в кратчайшие сроки завоевать полное господство в воздухе.

Неразбериха в ответных действиях союзников началась еще в порту Розайт, где войска были погружены на транспортные суда отдельно от танков, артиллерии и боеприпасов. До Норвегии первые корабли дошли только через десять дней после высадки немцев. Французы подготовились к операции не лучше англичан: транспортное судно, нагруженное самым необходимым, оказалось слишком большим, чтобы войти в порт. Рассказывает генерал сэр Адриан Картон де Виарт:

«Французские альпийские стрелки были отличными воинами, идеально подходившими для выполнения предстоящей задачи, но по иронии судьбы им не хватало двух крайне необходимых вещей, что делало их совершенно бесполезными. Я хотел выдвинуть их вперед, но генерал Оде с сожалением ответил, что у них нет средств передвижения, так как их мулы еще не прибыли. Тогда я предложил выдвинуть вперед французских лыжников, но тут выяснилось, что у них недостает какого-то важного ремешка в лыжных креплениях, без которого они не могут передвигаться».

Высадившиеся в северной части Норвегии британские и французские войска продолжали сражаться, но исход кампании ни у кого не вызывал сомнения. Решающим фактором повсюду была германская авиация. Именно воздушное прикрытие позволило немцам перебрасывать через Осло необходимые подкрепления. И французы, и англичане оказались не готовы к тесному взаимодействию германских сухопутных войск и авиации. Несмотря на грубейшие просчеты руководства, Королевский флот действовал достаточно успешно, но основной урон германскому флоту нанесли норвежцы. К тому же выяснилось, что английские корабли не могут чувствовать себя в безопасности в «узких водах» — в зоне действия бомбардировщиков наземного базирования. Драгоценные крейсера ПВО, оснащенные радарами (их было всего три), не могли действовать успешно в узких фиордах с высокими обрывистыми берегами.

За шесть недель немцы полностью овладели Норвегией. Эта кампания потребовала четкой координации действий авиации, сухопутных сил и флота, и Гитлер, взявший на себя общее руководство операцией, приписал победу всецело себе. Германские генералы, отговаривавшие его от вторжения в Норвегию, теперь были вынуждены выслушивать унизительные разносы фюрера. Только гросс-адмирал Редер, поддержавший Гитлера, самодовольно улыбался.

Как и в польской кампании, победа в Норвегии была в большой степени предопределена эффективностью — порой строившейся на чистой импровизации — германской системы снабжения армии. Геринг не услышал ни слова благодарности за тот вклад, который внесли в победу «Люфтваффе»: все лавры достались Эрхарду Мильху, который, не слагая с себя текущей работы, отправился в Гамбург, чтобы лично руководить действиями Пятого воздушного флота, осуществившего самую крупную на тот момент воздушно-транспортную операцию. Более чем за 3000 вылетов самолеты «Юнкерс Ю-52» перебросили почти 3 тысячи человек, а также 2370 тонн продовольствия и боеприпасов и четверть миллиона галлонов горючего.

Самые серьезные потери Германия понесла на море. Были потоплены все десять эсминцев, задействованных для переброски десанта в Нарвик, а также танкер с горючим для них. Батареи береговой обороны в Осло потопили тяжелый крейсер «Блюхер». И в то время, когда военно-морскому флоту приходилось считать каждый корабль, Редер легкомысленно отправил линкоры «Шарнхорст» и «Гнейзенау» совершать не имевшие особого практического значения рейды в северной части Норвежского моря, где оба корабля получили серьезные повреждения, в результате которых выбыли из строя на несколько месяцев. В итоге у германского флота осталось всего три крейсера и четыре эсминца, готовых выйти в море. Адмирал Эрих Редер впал у Гитлера в немилость. Его флот не мог оказать сколько-нибудь ощутимое содействие высадке на Британские острова.

Уинстон Черчилль

Отретушировать неудачу англо-французских войск в Норвегии было невозможно. Ее следствием стало общественное возмущение, и консервативное правительство Чемберлена подверглось яростным нападкам даже со стороны своих сторонников. Два дня продолжалось парламентское обсуждение катастрофы в Норвегии. Сторонники Черчилля старались следить за тем, чтобы их критика стратегии ведения войны, выдвинутой Чемберленом, не затронула Черчилля, но, когда один из них стал перед ним оправдываться, Черчилль, вскочив с места, обратился к палате общин: «Я полностью принимаю на себя ответственность за все, что происходит в адмиралтействе, и готов нести свою часть горькой ноши».

Лейбористская партия опасалась настаивать на вотуме недоверия правительству, так как голосование могло лишь еще больше упрочить позиции Чемберлена. Но женщины-парламентарии, представляющие все партии, собрались в своем специальном зале и приняли решение настаивать на голосовании о вотуме недоверия, что заставило лидеров лейбористов также поддержать это требование.

Итак, 8 мая Черчилль произнес речь, ставшую началом дебатов по поводу вотума недоверия правительству. Возможно, это был самый тяжелый момент в его политической карьере. Всю свою жизнь Черчилль выступал против той политики, олицетворением которой являлся Чемберлен; а теперь ему предстояло стать главным защитником этого человека и его действий. Однако и сам Черчилль как первый лорд адмиралтейства нес ответственность за многие ошибочные решения, приведшие к норвежскому провалу и вызвавшие широкое недовольство, грозившее скинуть правительство. После двух дней перечисления военных успехов Германии, следствием чего стала атмосфера надвигающейся катастрофы, речь Черчилля изумила всех своей виртуозностью. Один из его помощников впоследствии написал:

«Постоянно засыпаемый вопросами со стороны лейбористской оппозиции, Черчилль отвечал возбужденно, порой даже со злостью… Он понимал, что защищает позиции, во многих отношениях безнадежные. Черчилль понимал, что, если самые яростные критики одержат верх, Чемберлен подаст в отставку и в этом случае премьер-министром скорее всего станет он сам. Но в течение всего кризиса его слова и поступки были до конца пронизаны лояльностью к премьер-министру».

Итоговое голосование показало, что преимущество правящей партии сократилось с более чем 200 голосов до 81 голоса. То обстоятельство, что многие члены его собственной партии голосовали против него или воздержались от голосования, убедило даже эгоистичного Чемберлена, что он не может оставаться на посту премьер-министра. Лейбористская партия, которая, по убеждению многих, теперь, в военное время, должна была иметь своих представителей в правительстве, отказалась при любых условиях подчиняться Невилю Чемберлену. Большинство считало, что его должен сменить лорд Галифакс, но все же некоторые наблюдатели заметили, что симпатии палаты общин склоняются в сторону Уинстона Черчилля. Король Георг VI, постоянно пытавшийся оказать влияние на политику, заявил во всеуслышание, что отдает предпочтение Галифаксу. Собратья Черчилля по Консервативной партии не питали к нему особой любви, памятуя о том, что он уже менял свои политические убеждения, и не раз, о том, что он снова и снова обрушивался на них с критикой по поводу слишком медленного перевооружения армии, оказавшейся — увы! — справедливой. Члены верхней палаты парламента (не избираемые) не забыли высказывания Черчилля, что в палате лордов «одни трясущиеся дряхлые пэры, пронырливые финансовые магнаты, ловкие мастера закулисных игр и жирные пивные короли с мясистыми носами. Здесь собрались все противники прогресса». Социалисты считали Черчилля ответственным за то, что во время шахтерских забастовок в Уэльсе в 1911 году были применены войска, и помнили о его роли во Всеобщей забастовке 1926 года. Слушавшие парламентские дебаты не могли не заметить, что во многих неудачах норвежской кампании виноват лично Черчилль.

Так все же почему Черчилль занял этот высший государственный пост? В своей речи он показал, что является полностью самостоятельной фигурой: до конца лояльный опальному Чемберлену, яростно сражающийся с политическими противниками, готовый признать собственные ошибки, но ни перед кем не склоняющий головы. Несомненно, большая часть английской общественности считала, что человек, в течение 30-х годов постоянно выступавший против Гитлера и требовавший перевооружения армии, чтобы остановить его экспансионистские притязания, лучше всех справится с задачей противостояния ему. И все же в данной ситуации пожелания человека с улицы значат немного. В свое время бытовало широко распространенное мнение, что лорд Галифакс — у кого возникли бы определенные сложности при управлении страной из палаты лордов — по этой причине сделал благородный жест и уступил место Черчиллю. Теперь появились более убедительные объяснения.

Судя по всему, Чемберлен предпочитал Черчилля как меньшее из двух зол. Однако для него заявить об этом в открытую означало навлечь недовольство своей партии, поэтому он решил действовать скрытно. Возможно, Чемберлен надеялся, что пребывание Черчилля на посту премьер-министра окажется коротким и он сам после небольшого перерыва снова вернется в дом 10 по Даунинг-стрит[38]. Некоторые утверждали, что чашу весов склонило обещание Черчилля сохранить за Чемберленом место в парламенте и должность лидера партии. Замечания Чемберлена, высказанные им его коллегам, позволяют предположить, что он считал назначение Черчилля на пост премьер-министра после того, как началась война, лишь вопросом времени. В одном недавно вышедшем историческом труде говорится: Чемберлен опасался, что как только Галифакс получит власть, он тотчас же начнет мирные переговоры с Гитлером.

Существует множество доказательств в поддержку этих предположений. Острые финансовые затруднения, испытываемые Великобританией, означали, что для продолжения войны неминуемо придется идти с протянутой рукой к Соединенным Штатам. Подобная задача вряд ли пришлась бы по душе Галифаксу, имевшему серьезные сомнения в целесообразности продолжения войны.

Уинстон Черчилль без колебаний выступал против диктаторов как правого, так и левого толка. Он был настолько ярым поборником свободы личности, что его осуждали все партии. Поскольку мать его была американкой, дочерью промышленного воротилы, Черчилль имел реалистичный взгляд на могущество Соединенных Штатов еще в те времена, когда большинство окружающих его людей смотрело на заокеанскую державу свысока и снисходительно.

Уинстон Леонард Спенсер-Черчилль родился 30 ноября 1874 года во дворце Бленхейм, построенном его далеким предком 1-м герцогом Мальборо, который назвал его в честь одержанной им победы. Отец Уинстона, циничный, неуравновешенный и непредсказуемый политик, большую часть жизни мучился сифилисом, от которого в конце концов и умер. У матери Уинстона было, как утверждается, не меньше двухсот любовников, один из которых, судя по всему, стал отцом его брата Джека. Маленький Уинстон почти не видел своих родителей, воспитываясь у няни. Когда ему еще не было и восьми лет, его отдали в Хэрроу, одну из самых престижных английских частных школ. Когда составляли алфавитные списки учеников, Уинстон заметил, что будет гораздо ближе к началу, если его фамилия будет начинаться на букву «С»[39], поэтому он отбросил дефис и стал просто Черчиллем. Его успехи в школе были настолько удручающими, что директор написал матери: «Он проявил себя настолько забывчивым, небрежным, непунктуальным и несобранным во всех отношениях учеником, что я настоятельно прошу вас очень серьезно поговорить с ним по этому поводу, когда он вернется домой». Решение отправить Уинстона в военный колледж Сэндхерст было принято как из-за его слабой успеваемости, так и вследствие его увлечения военным делом.

Молодой златовласый херувим-лейтенант престижного 4-го гусарского полка, имеющий ежегодный пятимесячный отпуск, Черчилль преуспел в поло, скачках и охоте. Используя в полной мере отцовское влияние, подпитываемый щедрыми суммами, поступавшими от матери, он спешил с одной войны на другую, не делая тайны из своего желания получать медали. В 1895 году, в день своего двадцатиоднолетия, Черчилль во время посещения Кубы попал под огонь мятежников и был удостоен испанской медали. Одна английская газета ехидно заметила: «Проводить отпуск, участвуя в сражениях, которые ведут другие народы, — довольно необычное времяпрепровождение даже для Черчилля». Сражаясь с афганскими кочевниками в Северной Индии, Черчилль добился заветного «упоминания в военных сводках». Он принял участие в битве при Омдурмане на Ниле, последнем крупном кавалерийском сражении английской армии.

Черчилль получал дополнительные средства, посылая статьи в газеты и публикуя книги о своих похождениях. Он очень охотно выступал на политических собраниях, но лейтенант, критикующий старших офицеров, не пользуется популярностью. Оставив армию, Черчилль отправился военным корреспондентом в Южную Африку, где в 1899 году попал в плен к бурам. Ему удалось бежать; полицейский бюллетень с данными на розыск позволяет нам представить его: «Англичанин 25 лет, роста около 5 футов 8 дюймов, среднего телосложения, немного сутулится, говорит в нос и не может произносить звук «с»». Это описание подошло бы Черчиллю и полстолетия спустя, опуская среднее телосложение. К сему надо добавить привычку курить сигары и пить в любое время суток.

В 1900 году Черчилль начал свою долгую и неоднозначную политическую карьеру, которой было суждено принести ему бесконечное счастье и бесконечное разочарование. Он был избран в парламент от Консервативной партии, но четыре года спустя вера в свободу торговли заставила его перейти к либералам, в 1911 году доверившим ему пост первого лорда адмиралтейства (этот пост он снова занял в 1939 году). Решение Черчилля держать флот в боевой готовности после летних маневров 1914 года неоднократно вспоминалось самыми теплыми словами, но затем он взял на себя всю вину за катастрофу, которой закончилась попытка захватить в 1915 году турецкий полуостров Галлиполи. Некоторые утверждали, что взгляды Черчилля изменились слишком сильно, чтобы взваливать на него всю ответственность. Тем не менее подавленный неудачами 40-летний Черчилль оставил свой пост и в чине полковника отправился на Западный фронт. Позднее он занимал различные ответственные посты, в частности военного министра и министра по делам колоний, пока наконец в 1922 году не вернулся в Консервативную партию. С 1924 до 1929 года он занимал должность канцлера казначейства, но затем соратники по партии вспомнили его политическое прошлое, и Черчилль стал изгоем, чья карьера, казалось, закончилась. Всю свою жизнь он страдал приступами меланхолии, заслужившими ему прозвище Черный пес, но на его работоспособности это никак не сказывалось.

Бурная политическая жизнь и радикальные взгляды помогли Черчиллю нажить могущественных врагов, не подарив ему друзей. Однако он никогда не был экстремистом: наоборот, он постоянно обличал экстремизм в своих критических выступлениях. Министр либерального правительства, Черчилль в 1909 году обрушился на пропасть, разделявшую богатых и бедных, на «отсутствие установленного минимального прожиточного уровня для рабочих и, с другой стороны, безудержный рост вульгарной роскоши». В 1918 году он выступал за более мягкие требования к побежденной Германии. Его официальный биограф писал: «Самая примечательная особенность карьеры Уинстона Черчилля — это то, что почти каждый его поступок трактовался современниками в наихудшем свете». В межвоенные годы, когда как избиратели, так и политики впали в глубокий летаргический сон, энергия Черчилля будила всех и стала причиной его отставки. В мае 1936 года он обратился к депутатам парламента: «Больше не осталось ни воли, ни сил, ни умственной энергии, ни способности принимать решения?»

По воле случая Чемберлен сообщил о своем вынужденном решении уйти с поста премьер-министра в тот самый час, когда германские войска начали наступление на Францию, Бельгию и Нидерланды. Шестидесятипятилетний Черчилль пришел к власти в годину самых тяжких для Великобритании испытаний. «Мне нечего предложить вам, — сказал он, обращаясь к народу 13 мая, — кроме крови, тяжелого труда, слез и пота». Обращаясь к палате общин, Черчилль сказал: «Вы спрашиваете, какова наша цель? Я отвечу одним словом: победа, победа любой ценой, победа несмотря на все ужасы, победа, какой бы долгой и трудной ни была дорога к ней; ибо без победы немыслима наша дальнейшая жизнь». После этих слов он вышел из зала заседаний с блестящими от слез глазами, но все же бросив своему помощнику:

«По-моему, я задел этих болванов»[40].

На самом деле этим пылким речам не удалось растопить лед недоверия между Черчиллем и его бывшими коллегами-парламентариями. Один очевидец утверждает, что речь Черчилля 13 мая была принята очень сдержанно, отмечая гораздо более теплый прием, оказанный в тот же день Чемберлену. Хотя Черчилль пользовался симпатиями значительной части английского общества, холодный прием, оказанный ему в палате общин, побудил журналистов пожаловаться (Чемберлену) на то, что открытая неприязнь по отношению к Черчиллю приведет к печальным последствиям за рубежом. Только после этого председатель парламента убедил депутатов с галерки пересмотреть свое поведение. С тех пор Черчилля прилежно встречали одобрительными криками и аплодисментами.

Германский бросок на Запад

10 мая 1940 года, когда еще бушевала битва за Норвегию, германские армии, стоявшие вдоль границы с Нидерландами, Бельгией и Францией, двинулись вперед в соответствии с «Желтым планом». Две группы армий — «А» и «Б» — при массированной поддержке с воздуха действовали по плану, разработанному генералом Эрихом фон Манштейном. Наступавшая на севере группа армий «Б», состоявшая в основном из пехотных частей, передвигающихся на конной тяге, пересекла границу и вторглась в Нидерланды и Северную Бельгию. Эти нейтральные государства, прилагавшие все силы для того, чтобы не дать Гитлеру ни малейшего повода начать войну, оказали захватчикам стойкое сопротивление. Тем временем группа армий «А» незаметно продвигалась вперед по узким лесным дорогам Арденн. Союзники громогласно провозгласили этот район непроходимым для танков. Однако именно в составе группы армий «А» находилась большая часть германских бронированных дивизий.

Хотя союзники были захвачены врасплох, наступление на севере было именно тем ходом событий, которое предполагали французские и английские генералы. Планы Гамелена в спешном порядке извлекли на свет божий, а газеты запестрели фотографиями и статьями о том, как сыновья Томми Аткинса встречаются с дочерьми мадемуазель из Армантьера. Английские и французские войска, двинувшиеся вперед на северном участке фронта на соединение с голландской и бельгийской армиями, были приятно удивлены тем, как мало вреда им причиняют налеты германской авиации.

В 1940 году королевство Нидерланды в некоторых отношениях было самым иностранным государством в Европе. Голландцы держались особняком от остальных европейских народов. Их язык представлял огромные трудности даже для немцев. Их часы показывали свое время (опережая на 2 часа 40 минут германское, отставая на 40 минут от бельгийского, французского и английского, опережая на 20 минут гринвичское). Раскиданные по всему миру колонии обеспечивали Нидерланды нефтью и сырьем; Индонезия (в то время острова Ява и Суматра входили в состав голландской Ост-Индии) была «страной пряностей», к которой стремились средневековые первопроходцы. Нейтралитет в Первой мировой войне еще больше обогатил голландцев, надеявшихся остаться нейтральными и в следующую войну.

Нидерланды оказались легкой жертвой. Совершенно неприспособленная для ведения европейской войны, голландская армия была оснащена и подготовлена исключительно для осуществления полицейских функций в колониальной империи. Никто всерьез не рассматривал вероятность бомбардировки голландских городов, не имевших средств «защиты от воздушных налетов», обязательных для Франции, Германии и Великобритании. Стратегический план обороны состоял в отступлении в ту часть Нидерландов, которую ее жители называют «Голландией», где пехота должна была при поддержке немногочисленных легких танков и бронемашин защищать окопы.

На Нидерланды Германия напала, как всегда, без объявления войны. Для ускорения преодоления водных преград были сброшены воздушные десанты, которым предстояло захватить мосты и удержать их до подхода основных колонн. Широко использовались всевозможные уловки: так, например, голландские фашисты, переодетые в форму военной полиции, помогли захватить ключевые мосты через канал Юлиана. Многие жизненно важные объекты страны были захвачены-в первые же часы войны.

Бельгия была лишь немногим лучше подготовлена к германскому вторжению. Подобно голландцам, бельгийцы отказались скоординировать с Францией и Великобританией свой план обороны, чтобы Гитлер не использовал сей шаг в качестве предлога для нападения.

Бельгийская граница и мосты через канал Альберта были защищены мощными сооружениями форта Эбен-Эмаэль. Однако германская пехота быстро овладела этой огромной крепостью. К всеобщему изумлению, немецкие солдаты прилетели на планерах, которых тащили транспортные «Юнкерсы». Появившиеся в предрассветном небе, планеры бесшумно опустились на толстые железобетонные крыши, казематов, высадив отряд специально обученных диверсантов, быстро подавивших сопротивление гарнизона с помощью гранат, сброшенных в вентиляционные трубы.

Горькие обвинения, брошенные французским правительством сразу же вслед за капитуляцией Бельгии, вылились в широко распространенное убеждение, заполнившее даже школьные учебники истории, что бельгийцы сдались практически без боя. Эти небылицы еще больше подкрепили мемуары командующего одним из корпусов в армии Горта генерала Алана Брука, в которых он в первую очередь старался обелить самого себя. Немцы не разделяли подобных оценок. «Было поразительно видеть, что бельгийцы сражаются все более упорно по мере приближения конца», — сказал один германский офицер. Чем глубже исследуешь историю того трагического месяца, тем больше утверждаешься в мысли, что солдаты, моряки и летчики всех стран воевали стойко — если у них были хорошие командиры. И бельгийцы здесь, разумеется, не исключение.

И все же достаточно быстро боевой дух голландцев и бельгийцев, видящих, что английская и французская армии отходят назад, был сломлен. Нигде германские войска не встретили серьезного сопротивления, нигде их продвижение вперед не было сколько-нибудь значительно задержано. Группа армий «Б» действовала согласно плану Манштейна, и действовала успешно.

Но 13 мая стало очевидно, что действия германских войск в Бельгии и Голландии являются лишь частью общего наступления. Острые жала группы армий «А» вышли из Арденнских лесов и показались на берегах реки Маас в районе Седана. Это зрелище нисколько не смутило французов, оборудовавших мощные оборонительные позиции на противоположном берегу. Военные учебники гласили, что река задержит продвижение неприятеля. Они гласили, что немцам потребуется много времени, чтобы подтянуть артиллерию. Затем они подвергнут французские позиции длительному артобстрелу, и лишь после этого пехота начнет переправу.

Немцы выкинули учебники военного дела еще во время войны 1914–1918 годов. Новой тактикой германской армии стали инициатива, быстрота и внезапность. Их артиллерией были пикирующие бомбардировщики Рихтхофена. Пока обороняющиеся прятались в блиндажах от постоянных воздушных налетов, немцы в течение нескольких часов переправили свои танки через Маас. Отчаянные атаки легких бомбардировщиков Королевских ВВС не принесли сколько-нибудь ощутимого результата, зато доказали эффективность смертоносных зенитных орудий, защищавших переправы.

Немцев в отличие от союзников нисколько не пугали танки. Роммель, подобно хорошему директору завода, предпочитал находиться там, где идет работа. Он переправился через Маас в одной из первых лодок. Оказавшись с горсткой людей на противоположном берегу, Роммель показал, чего можно добиться с помощью одной только решительности и ничего больше:

«После этого я двинулся на север вдоль глубокого оврага по направлению к роте Энкфорта. Только мы добрались туда, как пришло тревожное сообщение: «Впереди неприятельские танки!» В роте не было противотанковых орудий, и я приказал как можно быстрее открыть по танкам огонь из стрелкового оружия, после чего они сразу же повернули назад и скрылись в лощине приблизительно в тысяче ярдов к северо-западу от Леффе. Затем из кустарника появилось довольно много отбившихся французских солдат, медленно сложивших оружие».

На карте, показывающей переправу через Маас, действия германских войск пришлось упростить, изобразив их всего несколькими стрелками. На самом деле германская армия переправлялась на другой берег реки по батальону, по взводу, по одному человеку. Под Леффе, неподалеку от Динана, люди Роммеля захватили пешеходный мостик; некоторые переправились на крошечных надувных лодках. В другом месте солдаты тащили мотоциклы по узкой бетонной плотине. В районе У немцы перебрались на противоположный берег по закрытым воротам шлюза. Легкие машины переправлялись на больших надувных лодках. Под Бувинем бронемашины были погружены на понтоны. То тут, то там германским частям удавалось захватить мост неповрежденным или же саперы быстро восстанавливали разрушенные пролеты. Как только подоспели в достаточном количестве понтоны, были наведены плавучие мосты. Находясь под постоянным огнем противника, германские солдаты, используя подручные средства и импровизируя на ходу, переправлялись на противоположный берег, накапливали силы и двигались вперед.

К вечеру 15 мая во французской обороне была проделана 50-мильная брешь. В нее хлынули танки и грузовики, набитые солдатами. Вся эта армада двинулась по огромной дуге вдоль реки Соммы к берегам Ла-Манша.

Однако это не вся правда. Многие французские части встали на пути захватчиков, отчаянно сражаясь, чтобы задержать продвижение германских частей. Пройдите по дорогам, по которым двигались наступавшие германские войска, и вы увидите обелиски и мемориальные знаки, увековечивающие память павших французских солдат. Прочтите дневники германских офицеров, и вы поймете, какими кровопролитными были здесь бои.

План «Гельб», германское нападение на Францию, Нидерланды и Бельгию, существенно отличался от кампании в Польше. Тогда германская армия вытянула вперед две руки и сомкнула их вокруг врага, окружив его. Такие операции являются древними, как сама война. Но план «Гельб» был другим. Группа армий «А» была единственным лезвием, вспоровшим оборону союзных войск. Другой руки немцам не требовалось — ее роль с успехом играло море. Танковые дивизии южной части группы армий «Б» присоединились к брошенным в прорыв соединениям, добавив стали острию ножа. Стремительное наступление германской армии отделило находившиеся на севере войска союзников от основных сил и баз снабжения. Этот молниеносный бросок, использовавший хорошие дороги, стал прекрасным примером настоящего блицкрига.

Наступающие колонны были обеспечены непрерывным прикрытием с воздуха. Для того чтобы уменьшить скопление на дорогах, люди, горючее и боеприпасы доставлялись транспортными самолетами «Юнкерс-52». Эскадрильи «Люфтваффе» неотступно следовали за продвигающимися вперед частями, перелетая на только что захваченные аэродромы. Через девять дней после начала наступления германские войска достигли Аббевиля. Бронированное лезвие вспарывало оборону союзников настолько стремительно, что им потребовалось какое-то время, чтобы осознать, что они окружены. Прижатым к морю частям пришлось в спешном порядке перестраиваться и занимать круговую оборону.

Ответ союзников

Союзному командованию потребовалось много дней, чтобы осознать истинный замысел германского наступления. Первое время считалось, что вторгнувшиеся колонны далеко не пройдут. В линии фронта образуется глубокий выступ, но союзные войска остановят наступающие части, и война станет позиционной.

В директиве Гитлера от 14 мая говорилось:

«Ход наступления показывает, что противник до сих пор не понял основную мысль нашей операции. Он продолжает бросать все свои силы на линию Намюр — Антверпен, совершенно не обращая внимания на участок фронта против группы армий «А».

К вечеру 15 мая генерал Морис Гамелен, главнокомандующий сухопутных войск союзников, наконец осознал, что допустил стратегический просчет, но он все еще не мог понять намерения германской армии. Американский посол находился во французском министерстве обороны, когда Эдуарду Даладье позвонил по телефону Гамелен, предупреждавший, что между Лаоном и Парижем нет ни одного солдата. Гамелен до сих пор не мог понять, что острие германского наступления нацелено не на Париж. Наступавшие части направлялись к берегам Ла-Манша, отрезая Париж, армейское руководство и склады боеприпасов и снаряжения от союзных частей в Северной Франции и Бельгии.

Когда наконец союзники осознали истинный замысел германского прорыва, ответный шаг стал очевиден. Согласованные удары с севера и юга должны отрезать бронированное лезвие германского наступления от поддерживающей его пехоты. Окруженные германские части, лишившись снабжения самым необходимым, будут разгромлены по частям.

Но никакого контрнаступления не состоялось, потому что основным недостатком французской армии были не вооружение, люди и даже не верховное командование. Ее ахиллесовой пятой была связь. Для того чтобы организовать подобное контрнаступление, французам требовалось не меньше трех недель. На смену измученному Гамелену был назначен новый главнокомандующий — Вейган, однако пока он добрался до Франции из Бейрута, собрался с мыслями и пришел к необходимости осуществить контрнаступление, союзные армии на севере уже были полностью окружены.

Отвратительная связь между руководством французской армии и действующими частями отразилась в том, где находились военачальники в самый ответственный момент. Генерал Гамелен, командовавший французскими солдатами на всем протяжении от Ла-Манша до Северной Африки, не покидал угрюмого Венсенского замка под Парижем. Штаба у него не было. Оперативное командование армиями в Северной Франции осуществлял генерал А. Л. Жорж (хотя даже его начальник штаба не смог бы ответить, где кончалась власть Гамелена и начиналась власть Жоржа). Штаб-квартира Жоржа находилась в 35 милях от ставки Гамелена, но сам генерал большую часть времени проводил на «личном командном посту» рядом со своей резиденцией, приблизительно в двенадцати милях от штаб-квартиры. Так или иначе, большая часть штаба Жоржа под началом генерала Думенка находилась совершенно в другом месте: в генеральной ставке сухопутных войск, расположенной в особняке Ротшильда в Монтри, где-то посередине между штаб-квартирами Гамелена и Жоржа. Думенк со своими подчиненными обыкновенно утро проводил в Монтри, а ближе к вечеру перебирался в ставку Жоржа независимо от того, там ли находился командующий. Все эти места не были связаны между собой телетайпом. В штаб-квартире Гамелена не было даже радиосвязи. Все сообщения доставлялись курьерами-самокатчиками, а Гамелен общался с Жоржем, приезжая к нему в ставку лично.

После начала германского наступления мотоциклисты покидали штаб-квартиру в Монтри каждый час. По утверждению Андре Бофре, в то время штабного офицера, некоторые из них погибли в дорожно-транспортных происшествиях. Бофре продолжает:

«Поздно ночью [с 13 на 14 мая], как только я заснул, меня разбудил звонок генерала Жоржа. «Попросите генерала Думенка немедленно приехать сюда». Через час мы были в замке Де Бондан в Ла-Ферте-су-Жуарр, где находился командный пост генерала Жоржа и его штаба. В замке, на самом деле являвшимся большим особняком, расположенным на вершине холма и окруженным парком, в просторном зале была разложена карта боевых действий. Вокруг стола на козлах сновали офицеры, отвечавшие на телефонные звонки и делавшие пометки.

Когда мы приехали, было часа три ночи. Весь замок за исключением этого зала, где царил полумрак, был полностью погружен во тьму. Майор Навро вполголоса повторял поступавшую по телефону информацию. Атмосфера в зале напоминала семью, в которой только что кто-то умер. Увидев Думенка, Жорж быстро встал и пошел ему навстречу. Он был бледен как полотно. «Наш фронт под Седаном прорван! Это катастрофа…» Упав в кресло, он залился слезами.

Впервые с начала войны я видел, как плачет мужчина. Увы, потом были и другие. Это произвело на меня жуткое впечатление».

Французские части, находившиеся к югу от германского прорыва, попытались нанести удар. 17 мая под Монкорне разномастные бронированные подразделения под командованием полковника де Голля перешли в контрнаступление, но решающую роль сыграло господство германской авиации. Хотя де Голль предпринял еще одну попытку, имевшихся у него сил — около трех батальонов — было слишком мало, чтобы хоть как-то повлиять на германское наступление. Де Голль не сдавался, продолжая терзать противника, и в конце концов был произведен в бригадные генералы.

19 мая генерал Горт из радиоперехватов узнал, что он окружен. Германские войска давили по всему периметру обороны, сжимавшемуся с каждым часом. Линии связи были нарушены, железнодорожное сообщение прервано, все сообщение приходилось осуществлять по обычной дороге. Особенно сильно это сказывалось на танках; дальность пробега гусениц была весьма ограничена, и еще больше ее уменьшало движение по шоссе. Техника постоянно выходила из строя.

Горт быстро перегруппировал свои части, чтобы создать линию обороны вдоль единственной естественной преграды, канала Аа, продолжая тем временем отражать атаки основных сил группы армий «Б». Боеприпасов и снаряжения не хватало. Сил для контрнаступления на юг не было, и все же такое действие было предпринято.

21 мая составленная в спешном порядке группировка английских частей — 2 батальона территориальных войск, батальон самокатчиков и 74 танка самых разнообразных моделей — предприняли атаку из Вими по направлению на Аррас. Наступление должно было быть согласовано с действиями французских войск, еще не успевших выдвинуться на исходные позиции. Французы просили перенести начало наступления, но англичане решили их не ждать. Так или иначе, это-наступление показало, чего может достичь хорошо организованное действие оснащенных сил. Вспоров хвост бронированного лезвия 7-й танковой дивизии Роммеля, английские войска вызвали у противника замешательство, переходящее в панику. Однако успех оказался кратковременным, так как в дело вступили «Люфтваффе», а Роммель направил 88-миллиметровые зенитные орудия против обладающих тонкой броней танков «Матильда». После двух суток боев — когда в сражение вступили французские части — у англичан осталось лишь две боеспособные «Матильды». Британские части начали отход назад. В боевом пути одного из полков, участвовавших в этой операции, записано:

«После первоначального успеха наступление захлебнулось, натолкнувшись на все возрастающую силу врага. Это предопределило судьбу БЭС. Стало очевидно, что активная роль теперь им не по силам. Отступление из Арраса само по себе уже представляло опасную операцию».

Возможно, согласованное действие английских и французских войск вынудило бы немецкую пружину сжаться. Однако нескоординированные удары лишь на время остановили германское наступление. Союзникам удалось выиграть драгоценное время: контрнаступление под Аррасом задержало Роммеля на два с половиной дня.

БЭС не были подготовлены и не имели оснащения и снаряжения для полномасштабного наступления. Никто не сомневался, что настоящий удар по прорвавшейся бронированной группе германских, войск нанесут французские части, расположенные к югу от места прорыва. Однако вместо этого последовал бесконечный обмен телеграммами, распоряжениями и предписаниями между Парижем, Лондоном и командованием БЭС (которое для переговоров с Лондоном было вынуждено прибегнуть к услугам обычных линий телефонной связи).

Несмотря на то что «странная война» предоставила долгую передышку, ни английская, ни французская армия не смогли должным образом подготовиться к современному ведению боя. Танковые экипажи были плохо обучены, на танках отсутствовала радиосвязь, дальномеры и даже бронебойные снаряды. В спешном порядке во Францию были отправлены подкрепления, но и эти части не были готовы к сражениям. 3-й Королевский танковый полк прибыл в Кале 22 мая и получил приказ немедленно выдвигаться к Сен-Омеру. Неразбериха во время выгрузки привела к тому, что часть снаряжения потерялась в порту и выдвижение полка было задержано. К 26 мая полк потерял все танки.

В то время как во французской армии имелись превосходные танки, английским конструкторам в предвоенные годы так и не удалось создать что-нибудь стоящее. В художественных и публицистических произведениях 30-х годов создатели вооружения изображались алчными беспринципными злодеями, однако правда состоит в том, что в то время заводы не хотели связываться с военными заказами. Особенно верно это было в отношении танков. Поэтому английские танки создавались специалистами по сельскохозяйственным машинам на локомотивных заводах и судоверфях в перерывах между контрактами на производство основной продукции. При изготовлении танков использовались допотопные технологии, такие, как, например, клепка, хотя еще в Вулвидже в 1934 году было доказано, что сварка необходима для современного танкостроения. Все эти недостатки сразу же выявило испытание боем — хотя экипажи были достойны лучшей участи. В одной недавно вышедшей официальной публикации говорится:

«Оглянувшись назад, мы видим, что английские танковые части имеют схожую историю: это мучительное повествование об отступлениях от одного водного рубежа к другому, где они, отчаянно сражаясь, задерживают противника на какое-то время, после чего, взорвав мосты, снова отходят назад. Это рассказ о бесконечном противоборстве с германскими противотанковыми орудиями, пробивающими насквозь тонкую броню, о самоубийственных попытках раздавить эти орудия гусеницами; наконец, это печальная сага о разведывательных бронемашинах, идущих в бой вместо танков».

Высшее командование британской армии мучилось противоречивыми представлениями о роли брони в предстоящей войне. Тяжелые танки создавались для того, чтобы медленно тащиться рядом с пехотой, как это было в 1918 году. Легкие тонкостенные модели должны были носиться галопом, словно конница. Подобная узкая специализация привела к тому, что танки союзников были рассредоточены по всему фронту, в то время как немцы показали, что танки гораздо более эффективны, если их использовать в составе бронированных дивизий. Тактическим недостатком союзников было то, что они посылали танки против танков; немцы поняли, что броню следует использовать против более уязвимых целей, предоставляя с неприятельской бронетехникой иметь дело батареям подвижных противотанковых орудий. Эксперты по танкам в армиях союзников тоже знали это, но высшее военное командование не интересовалось мнением экспертов. Горт сократил свой штаб до минимума, так что к концу мая в руководстве БЭС не осталось не только специалистов по танкам, но и разведслужбы. Это было очень серьезным упущением.

Возможно, военная разведка помогла бы союзникам избавиться от панического страха перед неприятельскими шпионами. Слухи об успешных действиях германских парашютистов, переодетых в голландскую военную форму, разрослись в рассказы о немецких шпионах, переодетых в форму старших офицеров союзных армий, направляющих солдат навстречу гибели. Местные жители, не знающие английского языка, считались саботажниками; на тех же, кто говорил по-английски, косились как на шпионов. Перепуганным солдатам повсюду мерещились сигналы и ориентиры, искусно вырезанные среди деревьев и полей. Любое мерцание света, например сквозь приоткрытую дверь, воспринималось как сигналы германских разведчиков. Слухи становились все более и более пугающими. Типичным примером может служить в остальном достаточно трезвый отчет о боевых действиях полка гвардейских гренадер:

«Особенно сильное впечатление произвел один случай тщательно спланированной разведывательной операции неприятеля. После того как обстрел германских орудий стал особенно интенсивным, обитатели фермы, где разместился наш штаб, решили покинуть свой дом. Мадам, два дня назад тепло встречавшая гренадеров беглой английской речью, попрощалась с коровами, лошадьми и своими гостями и ушла, заливаясь слезами. Через два часа штаб подвергся целенаправленному артиллерийскому обстрелу. Заподозрив неладное, гренадеры исследовали ближайшие окрестности и на всех близлежащих полях обнаружили выкошенные стрелки, указывающие прямо на дом… Всеобщую панику усиливали переодетые в английскую форму немецкие шпионы».

В том же отчете сообщается, что в течение одного 20 мая батальон казнил семнадцать «вездесущих гражданских снайперов»! Нет никаких свидетельств того, что немцы прибегали к услугам снайперов из числа местных жителей — они прекрасно обходились без посторонней помощи, — а также того, что они старательно выкашивали стрелки среди полей. Однако казни местных жителей были распространенным явлением, что вызывало жажду отмщения среди друзей и родственников невинных жертв. Острая нехватка людей, владеющих иностранным языком, сильно усложняла отношения английских солдат с союзниками и местным населением.

Оглядываясь назад, трудно не согласиться с обвинениями, выдвинутыми французами против англичан: БЭС думали только о том, как бы скорее покинуть континент. Горт так и не допустил того, чтобы его армия стала частью союзных войск. Контратака английских частей под Аррасом продолжалась всего 48 часов, и это была единственная наступательная операция БЭС. Потери, понесенные англичанами, оказались значительно менее тяжелыми, чем потери тех, кто сражался бок о бок с ними. Французы утверждали, что Горт бросил их в тот момент, когда его помощь была нужна больше всего. На их взгляд, английская армия, действовавшая на континенте, лишь организовала собственное отступление, которое прикрывали французские части.


11. ОТСТУПЛЕНИЕ

Берлин, 25 июня 1940 года.

У меня сложилось впечатление, что мы стремительно движемся к единой валюте для всей Европы. Разумеется, это будет шаг вперед, имеющий, надо надеяться, самые долгосрочные последствия.

Письмо Гельмута фон Мольтке (военная разведка)

Англичане начали подготовку эвакуации Британских экспедиционных сил с континента еще 19 мая 1940 года. Генерал лорд Горт, командующий БЭС, направил в Лондон офицера, чтобы обсудить вывод войск из Европы через Дюнкерк. Первоначально это отрабатывалось лишь как запасный вариант, но в тот же день штабные подразделения — не принимавшие непосредственного участия в боевых действиях — были отправлены поездом в Дюнкерк. Вскоре корабли, доставлявшие снаряжение и боеприпасы во Францию, переправили этих солдат обратно в Англию.

Начиная с 21 мая Горт стал отводить свои войска назад, следя за тем, чтобы они занимали участок побережья, откуда их смогут забрать корабли. Это было очень спорное решение, особенно если учесть, что англичане умышленно держали остальных союзников в неведении относительно своих действий и намерений. В штабе Горта не доверяли генералу Бланшару, командовавшему французскими дивизиями, занимавшими фронт непосредственно рядом с английскими войсками, сменившему погибшего в автокатастрофе генерала Бийотта, главнокомандующего северной группы армий, в состав которой входили БЭС.

По какому-то недоразумению до этого времени Горт получал приказы напрямую от верховного главнокомандующего генерала Гамелена, в тот день смещенного с этого поста. Утром 21 мая, когда германские танковые части прорвались в глубь Франции, новый главнокомандующий генерал Вейган отправился на передовую, чтобы лично ознакомиться с ситуацией. Горта пригласили на совещание только тогда, когда зашла речь об использовании в контрнаступлении английских частей. К тому времени, как Горт прибыл в ставку, Вейган уже уехал. Французы, обнаружив, что отошедшие английские войска оголили их фланги, потребовали от Горта вернуться на исходные позиции, но БЭС продолжали отступление.

В субботу 25 мая поступили сообщения о том, что германские, войска захватили порт Кале на побережье Ла-Манша, а также Булонь. В Дюнкерке порт после немецкой бомбардировки остался без электричества, поэтому портовые краны оказались выведены из строя. Разгрузка осуществлялась с помощью небольших судовых кранов. Времени оставалось в обрез, и очень большое значение приобретал участок фронта, удерживаемый бельгийской армией. Именно на нее теперь было нацелено острие германского наступления, именно ей уделяли внимание безжалостные «Люфтваффе». Если оборона бельгийцев будет прорвана или если они сложат оружие, Дюнкерк падет, и вместе с ним исчезнет единственная надежда на спасение английской армии.

Во Францию прибыл сэр Джон Дилл. Он занимал пост начальника Имперского генерального штаба, высшую военную должность Великобритании, и Горт, вероятно, рассчитывал получить приказ непосредственно от него. Однако Дилл, учтивый обходительный человек, не привез Горту никаких новостей и официальных распоряжений. Он только упомянул о том, что «дома становятся все более слышны критические замечания: как же так, БЭС, 200 тысяч солдат, значительно превосходящих в военном мастерстве этих бошей, ничем себя не проявили». Сказанные добродушным Диллом, эти слова явились для Горта пощечиной.

Вечером Горт остался у карты один, размышляя, сколько еще смогут продержаться бельгийцы. Внезапно он встал и направился к своему начальнику штаба и приказал перебросить две английские дивизии (5-ю и 50-ю), чтобы укрепить участок, защищаемый бельгийской армией. Импульсивное решение Горта скорее всего спасло БЭС от полного уничтожения, но он использовал тех самых людей, которых обещал Бланшару для только что обсуждавшегося совместного контрнаступления союзников. Вечером начальник штаба БЭС записал в своем дневнике доводы Горта насчет бельгийцев:

«Если они откроют фронт, немцы прорвутся к Дюнкерку с севера и нам будет конец. Если бельгийцам нужна помощь, ее им можем предоставить только мы… окруженный гарнизон сначала должен убедиться в прочности стен и лишь потом думать о вылазках».

Две дивизии, двигавшиеся всю ночь, заняли позицию вдоль канала Ипр-Комин, обращенную лицом на восток. В отчете о боевом пути полка Королевских шотландских фузилеров зафиксированы решающие последствия распоряжения Горта:

«Мы успели как раз вовремя. Германские войска предприняли наступление на рассвете 26 мая. Ожесточенные бои шли весь день — они были настолько кровопролитными, что три батальона Первой дивизии, бывшие в резерве, пришлось отправить на передовую… 27 мая бельгийцы открыли фронт. Они ни с кем не обсуждали предстоящую капитуляцию и уведомили о ней союзников в самый последний момент».

На самом деле бельгийская армия приняла на себя всю тяжесть германского наступления на севере. В течение недели король Леопольд предупреждал союзников, что возможности его армии на пределе. В действительности это англичане предали своих союзников. Бельгийцы не были поставлены в известность о предстоящем отходе БЭС. Узнав о капитуляции бельгийской армии, французский премьер-министр Поль Рейно немедленно выступил с радиообращением, в котором разразился гневными ядовитыми тирадами в адрес короля Леопольда и назвал его предателем. Черчиллю было известно о том, что эти скандальные обвинения совершенно беспочвенны, так как у него был специальный поверенный при штабе короля, но в то время он не хотел портить отношения с Рейно, выступая с опровержением, и бельгийский король был повсеместно провозглашен предателем.

Для англичан события развивались чересчур стремительно. Один английский офицер-артиллерист, получив новую карту, сказал:

«Я взял новый лист, не обращая на него особого внимания. Мы уже оказались в углу предыдущего листа, и я ждал, что нам вот-вот выдадут новый. Случайно взглянув на карту, я вдруг обнаружил, что большую часть нового листа занимает море. Присмотревшись внимательнее, я увидел, что у нас осталась лишь узкая полоска берега. И главным названием на этой полоске был Дюнкерк. Впервые мы почувствовали в этом слове какой-то особый смысл».

БЭС отходили по всему фронту. Горт был уверен, что французы предупреждены о прекращении операций английских войск на континенте, однако во время встречи Поля Рейно с Черчиллем в Лондоне, состоявшейся в субботу 26 мая, английский премьер умолчал о предстоящей эвакуации. Для английских солдат, остававшихся во Франции, намечавшаяся эвакуация была более чем очевидна. Рассказывает тот же артиллерийский офицер:

«Казалось, что на этот крошечный пятачок земли устремились все БЭС. Все дороги были забиты техникой и войсками; длинные колонны терялись за горизонтом на востоке, и все линии сходились к одной точке — Дюнкерку. Санитарные машины, грузовики, тягачи, артиллерийские орудия — вся техника, кроме танков, — все это тащилось стройными колоннами по плоской унылой равнине, освещенной клонящимся к закату солнцем, создавая впечатляющее зрелище отступления современной армии. Выкрашенная в сероватый камуфляж, издалека боевая техника казалась медленно текущими потоками грязной лавы, выброшенной извержением какого-то далекого вулкана.

Именно здесь мне впервые довелось увидеть солдат, занятых печальной работой уничтожения собственного боевого снаряжения. Новые радиостанции, стоившие не меньше двадцати фунтов каждая, стояли рядами по двадцать штук, и солдат с топором шел вдоль них и разбивал их вдребезги. Так же безжалостно поступали и с машинами. Радиаторы и блоки цилиндров крушились кувалдами, покрышки разрезались и вспарывались. Затем машины, стоявшие вдоль берегов каналов, сталкивались в воду. Некоторые каналы были полностью перегорожены затопленной в них техникой».

Для того чтобы уменьшить скопление людей, англичане выставили посты военной полиции, запрещавшие автомобилям и другим транспортным средствам выезжать на берег. Это приводило к яростным стычкам с французскими солдатами, не желавшими оставлять машины с боеприпасами и другую боевую технику. Для англичан Дюнкерк был конечной точкой пути, для французов же одним из многих населенных пунктов, который необходимо защищать, используя все имеющиеся силы.

Возможно, решительное наступление на линию обороны по периметру Дюнкерка лишило бы БЭС последней надежды на эвакуацию морем, но оно так и не последовало. Германские танковые дивизии были остановлены для передышки. Впоследствии по поводу этого «приказа остановиться» возникло много споров, однако в тот момент он казался совершенно естественным. Ограниченным бронированным силам германской армии еще предстояло завоевать Париж и большую часть Франции. Никто, и меньше всего немцы, не мог предположить, что основная часть Британских экспедиционных сил будет вызволена с побережья разношерстной флотилией паромов, частных яхт с гражданскими экипажами и боевых кораблей Королевского военно-морского флота, рисковавших сесть на мель в неглубоких прибрежных водах, в которые они не заходили никогда ни до, ни после этого. Однако англичане вытащили зайца из шляпы. В основном благодаря мастерству и предусмотрительности военных моряков было осуществлено невозможное.

Дюнкерк

Возможно, первым признаком решимости англичан продолжать войну, с которым столкнулись немцы, стало упорство летчиков-истребителей Королевских ВВС, прикрывавших с воздуха эвакуацию из Дюнкерка. Ради проигранного дела никто не станет рисковать своей жизнью. Немецкие летчики увидели в небе над Дюнкерком веру в Черчилля. «Противник имеет превосходство в воздухе. В этой кампании для нас это что-то новое», — гласит запись в боевом журнале германской 4-й армии от 25 мая.

Истребители Королевских ВВС действовали на предельной дальности вылета своих самолетов, и порой воздушное пространство всецело принадлежало немцам. Английские летчики в основном стремились перехватить немецкие бомбардировщики до того, как те подлетят к Дюнкерку. Солдаты союзников, ведшие отчаянные бои в предместьях города, задерживая рвущиеся к порту германские части, и пехотинцы, терпеливо ждущие на причале своей очереди погрузиться на судно, редко видели самолеты Королевских ВВС. Не видели их и те, кто зарывался в окопы вдоль побережья, кто взбегал на суда по загнанным с берега на мелководье грузовикам, образовавшим импровизированные причалы. Этим людям врезались в память вражеские бомбардировщики, накатывающиеся непрерывными волнами, и немецкие истребители, с ревом несущиеся на бреющем полете и поливающие пулеметным огнем все вокруг. Спасенные из Дюнкерка не испытывали особой любви к английским летчикам, сражавшимся в небе не на жизнь, а на смерть. Наоборот, летом 1940 года в Англии многие одетые в голубую форму подвергались нападкам со стороны тех, кто слишком хорошо помнил самолеты с черными крестами на крыльях.

На одного начальника летной школы Королевских ВВС в Северном Уэльсе произвела такое сильное впечатление растущая враждебность к летчикам, что он связался с командованием ближайшей армейской части и пожаловался на то, что участники БЭС освистывают в кинотеатрах документальные фильмы, показывающие действия авиации. Он также отправил донесение под грифом «Секретно» в штаб своей группы войск. Черчиллю также была известна эта проблема. В своем обращении к парламенту он сделал особое ударение на том вкладе, который внесли в дело успешной эвакуации Королевские ВВС — «хотя зачастую они действовали над облаками и вне пределов видимости».

Армейское командование обратилось к яхтсменам и рыбакам всех возрастов в портах Южной Англии с просьбой помочь эвакуировать английскую армию из Франции. Кое-кто отказался, но многие гражданские моряки переплыли Ла-Манш, чтобы помочь спасению БЭС. Небольшие лодки не могли взять на борт много людей, но они сыграли очень важную роль, постоянно переправляя солдат с берега на крупные суда. «Сисолтер», небольшая рыбацкая шхуна, занимавшаяся придонным ловом устриц рядом с местечком Бернхэм-он-Кроч, также откликнулась на призыв о помощи.

Капитан вспоминает:

«Солдаты плыли от берега, держась за куски дерева, обломки и все, что может держаться на плаву. Приблизившись к ним на достаточное расстояние, мы стали принимать их на борт. Появилась весельная шлюпка, до отказа набитая солдатами. Вместе с этой шлюпкой мы ходили взад-вперед, набирая каждый раз все больше людей и доставляя их к крупным кораблям, дожидавшимся нас в глубоководном фарватере».

На берегах возле Дюнкерка встречалось все хорошее и все плохое, что есть в людях. Чувство справедливости заставляло солдат дожидаться своей очереди, даже когда казалось, что она не наступит никогда. Но это было время не только беззаветного героизма, но и трусости и лжи. Союзников бросали, друзей предавали. Офицерам, пытавшимся организовать беспорядочные толпы измученных солдат, порой приходилось доставать оружие. Насилие и грабежи были достаточно широко распространены. Некоторые умерли совсем не геройской смертью. И все же Дюнкеркскую операцию удалось осуществить благодаря тому, что возобладали героизм, дисциплина, самопожертвование и здравый смысл. Она стала одной из тех героических неудач, дорогих англичанам, которые чтут их больше, чем победы.

Солдаты прибывали в Англию на те самые морские курорты, что были знакомы им еще по отпускам в мирное время. В Дувре, Диле, Фолкстоуне, Маргейте, Ширнессе и Ремсгейте их встречали горячий чай с печеньем, яблоки и апельсины, сигареты и спички, врачи и медсестры, койки и поезда. На лондонских вокзалах подавленных, измученных и грязных солдат встречали толпы. Некоторые солдаты были с винтовками и ранцами, кое-кто хвастался военными трофеями, но большинство имело лишь то, что было на них надето. К 4 июня было эвакуировано 338 226 человек, из них 123 095 французов. В тот день Черчилль сказал, обращаясь к палате общин:

«Мы не поникнем и не сдадимся. Мы будем бороться до конца. Мы будем сражаться во Франции, мы будем сражаться на морях и океанах, мы будем сражаться с растущей убежденностью и крепнущими силами в воздухе, мы будем защищать наш остров, какова бы ни была цена. Мы будем сражаться на берегу, мы будем сражаться на аэродромах, мы будем сражаться на полях и на улицах, мы будем сражаться в горах — мы не сдадимся ни в коем случае».

Он пророчески добавил: «Новый мир всей своей силой и могуществом выступает вперед, чтобы принести спасение и избавление старому».

Невозможно переоценить значение операции «Динамо». Хотя почти все французские солдаты снова отправились сражаться за еще не поверженную Францию, спасенные английские солдаты послужили костяком новой, лучшей армии. Если бы четверть миллиона англичан томилась в германской неволе, было бы трудно убедить общественное мнение в необходимости продолжать войну.

Англичане покинули континент, оставив кладбище военной техники, особенно большое вследствие того, что Британские экспедиционные силы были механизированной армией. Один немецкий офицер написал домой:

«Перед самым Ла-Панном мы встретили первое кладбище уничтоженной техники. Там были сотни, возможно, тысячи грузовиков, тягачей, бронемашин всех размеров. Почти все они были сожжены, так как англичане и французы поджигали технику, которую им приходилось бросать. В самом Ла-Панне у причала, где грузились на корабли эвакуируемые войска, валялись груды бесполезного военного снаряжения. Зенитные орудия, пулеметы, мотоциклы, противотанковые орудия и так далее. С нашего места был виден затонувший английский военный корабль».

Горт был назначен генеральным инспектором учебных центров. Это была совершенно не подходящая должность для человека, известного своей личной храбростью, но уже наглядно продемонстрировавшего, что он ничего не смыслит в подготовке современной войны. Один из его подчиненных, Алан Брук, недовольный службой под началом Горта, стал главнокомандующим Вооруженными силами метрополии. По его версии изложения событий. мая 1940 года получалось, что он проявил выдающееся мастерство, прикрывая эвакуацию из Дюнкерка, в то время как Горт продемонстрировал свою полную несостоятельность. В декабре 1941 года энергичный и честолюбивый Брук сменил Дилла на посту начальника Имперского генерального штаба. Горт, Айронсайд и Дилл не задерживались подолгу на этой должности, но теперь ее получил человек, не собиравшийся с ней расставаться. Сэр Артур Брайант, выдающийся писатель, на основании военных дневников Брука и его автобиографических записок написал историю войны. Доказательством того, что перо может быть более сильным оружием, чем меч, является то, что в конце концов сложилась твердая убежденность: фельдмаршал виконт Алан Брук выиграл войну практически в одиночку. Горта предали забвению.

Конец Франции

5 июня германские армии, закончив перегруппировку, начали наступление на юг. Вейган, новый французский главнокомандующий, пытался удержать фронт к северу от Парижа, но 8 июня начал отводить войска к реке Сене. Через два дня правительство Франции бежало из Парижа, и в тот же день Италия объявила войну Великобритании и Франции. «Великий день в истории германской армии! — записал 14 июня в своем дневнике генерал Франц Гальдер, начальник генерального штаба сухопутных сил. — С девяти часов утра наши войска входят в Париж».

Наступающие германские части развернулись широким веером с запада на восток. Через неделю 32 итальянские дивизии начали наступление на шесть альпийских дивизий, прикрывавших юго-восточную границу Франции. Муссолини в последний момент сделал заявку на участие в мирных переговорах и свою долю добычи.

Многие французские части сражались стойко и мужественно, но американский военный историк подвел итог так: «Вся беда заключалась в том, что тем, кто сражался, мешали те, кто не сражался, те, кто не успел вовремя подготовиться». Вскоре германские войска прижали французов к тыльной стороне их же линии Мажино, в то время как другие бронированные стрелы дошли до испанской границы.

16 июня маршал Петэн, 84-летний герой Вердена, чьи решения играли важную роль при создании линии Мажино и нынешней катастрофы французской армии, снова выдвинулся на первые роли и начал переговоры с Германией. Гитлер просто продиктовал ему условия капитуляции, и, проявив ребяческую мстительность и страсть к театральным эффектам, заставил французскую делегацию подписать мирный договор в том самом железнодорожном вагоне, в котором немцы подписывали соглашение о перемирии в 1918 году[41].

С победой всегда появляются новые друзья, и у Гитлера не было недостатка в восторженных почитателях. Отбросив в сторону все свои мысли о свободе, Махатма Ганди в индийской газете «Хариян» от 22 июня написал: «Грядущие поколения немцев будут чтить гений господина Гитлера, храброго воина и несравненного организатора». Российский министр иностранных дел Молотов, отбросив в сторону свои чувства к фашизму, вызвал германского посла в Москве, чтобы лично передать ему «самые теплые поздравления от советского правительства по поводу замечательных успехов германских вооруженных сил». Демократически избранное правительство Дании, оставленное германскими оккупантами, позволило благодарности пересилить уважение к демократии и заявило: «Великие победы германского оружия, вызвавшие во всем мире изумление и восхищение, принесли в Европу новую эру, следствием которой станет новый политический и экономический порядок с главенствующей ролью Германии». Ara-хан, отбросив в сторону предубеждение к алкоголю, пообещал выпить бутылку шампанского, «когда фюрер проведет первую ночь в Виндзорском дворце».

Помыслы о перемирии

Гитлер и его генералы не могли предвидеть эвакуацию из Дюнкерка, в основном потому, что они принадлежали к континентальной сухопутной державе. Для них берег моря был концом пути. Для англичан, с их «островной психологией», море являлось открытой дверью. Плохое впечатление, сложившееся у Гитлера о Чемберлене, вселило в него уверенность, что британский кабинет министров обязательно обратится к нему с предложением начать переговоры о мире.

И подобные убеждения были небезосновательны. Несомненно, лорд Галифакс, едва не ставший премьер-министром в мае, не исключал возможность переговоров с Гитлером. После катастрофы во Франции Галифакс намекал тогда еще нейтральным итальянцам, что Великобритания заинтересована в проведении мирной конференции по проблемам будущего устройства Европы.

Великобритания, подобно Франции и многим другим европейским государствам, в значительной степени находилась под влиянием аристократов и землевладельцев, беспокоившихся по поводу распространения коммунизма и социальных возмущений, неизбежных последствий полномасштабной европейской войны. Их пугала даже победа Великобритании: ослабленная войной Германия перестанет быть плотиной на пути наводнения советской экспансии. Для таких людей уступки Гитлеру были единственной разумной политикой в предвоенное время. Даже после начала войны многие влиятельные люди продолжали считать, что Великобритании следует как можно скорее признать свою ошибку и договориться с нацистами. Их поддерживали люди из министерства иностранных дел и казначейства, с тревогой наблюдавшие за резким сокращением финансовых резервов государства.

Контакты, продолжавшиеся в период «странной войны» между высокопоставленными нацистами и их английскими друзьями, убедили первых, что Великобритания терзается нерешительностью. Германские дипломаты и тайные агенты были предупреждены о возможном заключении перемирия с Великобританией. Соглашение о мире, подписанное 16 июня маршалом Петэном, подтолкнуло британских искателей мира, нащупывавших контакты через Испанию, Швейцарию и Швецию, к активизации своих действий.

Насколько мне известно, не существует достоверной стенограммы переговоров между Р. А. Б. Батлером (заместителем Галифакса) и Бьорном Притцем, шведским министром иностранных дел, состоявшихся в Лондоне 17 июня 1940 года. Однако через много лет после окончания войны Притц предал огласке содержание телеграммы, отправленной им в Стокгольм после этой встречи. Согласно шведским архивам, Батлер сказал Притцу, что «каждое предложение заключить мир на приемлемых условиях будет внимательно изучено». Батлер искал переговоров о мире от лица своего начальника, и, несомненно имея в виду Черчилля и его сторонников, он добавил, что лорд Галифакс специально проследит за тем, чтобы «никакие твердолобые политики не встали на пути».

Черчилль не смог присутствовать на заседании военного совета, состоявшегося в 12.30 на следующий день. Впоследствии один из пунктов повестки дня этого заседания был изъят из официальных документов, но запись в дневнике Александра Кадогана, главы министерства иностранных дел, присутствовавшего на совещании, позволяет сделать предположение — об этой ужасной, строго охраняемой тайне: «Уинстона нет — пишет речь. От немцев пока никакого ответа». Похоже, люди, решительно настроенные добиваться мира, плевали на власть Черчилля.

Галифакс и Батлер были не одиноки в своих стараниях. Ллойд-Джордж, бывший премьер-министром Великобритании в Первую мировую войну, не верил в победу во Второй. Он утверждал, что американцы не вступят в войну, и не делал секрета из своей готовности стать главой побежденной нации, каким стал во Франции Петэн. Остается только гадать, как много людей разделяли подобную точку зрения. Герцог Виндзорский — под именем Эдуарда VIII отрекшийся от престола в 1936 году — и его супруга, печально известная миссис Уоллис Симпсон, в открытую восхищались Гитлером и Третьим рейхом. Существуют предположения, что Эдуард, остро переживавший отлучение от королевской семьи из-за неудачного брака, надеялся с благословения Гитлера вернуть трон в побежденной Великобритании.

Однако у тех, кто стремился к перемирию, ничего не вышло. В девять часов вечера 17 июня Черчилль выступил по радио перед сводкой последних известий с двухминутным обращением. В своем подготовленном в спешном порядке заявлении в ответ на капитуляцию Франции он сказал всему миру: «Новости из Франции очень плохие, и я искренне сочувствую доблестному французскому народу, переживающему такое ужасное горе. — Он продолжал: — Мы будем защищать наш остров и, при поддержке Британской империи, мы будем биться за каждый клочок земли до тех пор, пока проклятие Гитлера не будет снято с человечества. Мы убеждены, что исход нашей борьбы будет счастливым».

На следующее утро в 3.45, когда немцы еще обдумывали, как отреагировать на намеки, вопросы и разговоры без протоколов, переданные через их посольства в нейтральных странах, Черчилль поднялся на трибуну в палате общин и произнес ту самую речь, над которой трудился во время заседания военного совета.

«Очень скоро неприятель неизбежно обратить на нас всю свою ярость, всю свою мощь. Гитлер понимает, что или он разгромит нас на нашем острове, или потерпит поражение во всей войне… если мы не выдержим, весь мир, в том числе Соединенные Штаты, все то, что нам знакомо и дорого, погрузится в пучину бесконечного первобытного мрака, возможно, более зловещего в свете современной науки, поставленной на службу зла.

Так давайте же займемся делом и приложим все силы к тому, чтобы если даже Британской империи и содружеству наций суждено просуществовать еще тысячу лет, люди говорили бы: «Это был ее звездный час!»

И это был звездный час самого Черчилля. В то время зал заседаний парламента еще не был оборудован звукозаписывающей аппаратурой, поэтому депутаты уговорили премьер-министра повторить свое выступление по радио в девять вечера перед выпуском новостей Би-би-си. Радиообращение не передало тот огонь, который горел в сердце Черчилля днем, когда он выступал перед живой аудиторией. Некоторым его коллегам показалось, что его голос звучал по радио неестественно, и они приписали это волнению и недостаткам аппаратуры. Издатель Сесил Кинг выдвинул не столь сострадательное предположение: быть может, Черчилль был просто пьян. Гарольд Николсон, сотрудник министерства информации, заметил, что речь, звучавшая восхитительно в стенах парламента, «по радио звучала отвратительно».

Джон Мартин, личный секретарь премьер-министра, сказал, что «запинающаяся речь в начале обращения поразила всех, и кто-то передал записку, что у премьер-министра, по-видимому, сердечный приступ и ему надо срочно лечь. Я же считаю, что на самом деле Черчилль просто говорил с сигарой в зубах».

В последние годы появились упорные слухи о том, что речь, переданную по радио 18 июня, читал вовсе не Черчилль. Возникли они после того, как актер Норман Шелли, озвучивавший Винни Пуха и Жабу из Жабьего гнезда в радиопостановках Би-би-си, рассказал, что с разрешения премьер-министра он записывал обращения Черчилля к американским слушателям. Однако нет никаких доказательств того, что Шелли подражал голосу Черчилля в июне 1940 года.

Услышав гневное обращение Черчилля, немцы решили, что лорд Галифакс, Батлер и их стремящиеся любой ценой к миру друзья — слишком мелкие фигуры в сравнении с ним, и убрали на полку надежды на полную победу. Довоенный опыт общения Гитлера с Чемберленом перестал помогать понимать настроение английского общества. Уинстону Черчиллю удалось изменить психологию англичан так, как это не смог бы сделать ни при каких обстоятельствах его предшественник.

«Успешная высадка»

Трагедию, комедию и царившее смятение прекрасно иллюстрирует судьба принадлежащих Великобритании Нормандских островов. Эти крошечные острова, являющиеся частью Великобритании, но не входящие в состав Соединенного Королевства, являются самоуправляемыми территориями под властью британской короны. Они находятся совсем рядом с Францией, и 19 июня 1940 года Уайтхолл решил их демилитаризовать и объявить «открытыми». Однако со свойственной всем бюрократам скрытностью люди из Уайтхолла никому не сообщили о своем решении, вероятно, стыдясь объявить публично об уступке британской территории.

Для того чтобы проверить, собираются ли англичане оборонять эти острова, немцы отправили самолеты с приказом облететь их на низкой высоте. Когда один из самолетов проносился с ревом над городком Сент-Питер-Порт на острове Гернси, кто-то из находившихся на борту парохода «Айл оф Сарк», следовавшего из Джерси в Саутгемптон, дал по нему очередь из допотопного спаренного пулемета «Льюис». Немцы решили, что на островах имеются английские войска. В результате вечером 28 июня бомбардировщики «Хейнкель-111» засыпали бомбами и полили пулеметным огнем два основных города Нормандских островов: Сент-Хельер на Джерси и Сент-Питер-Порт на Гернси. Было много пострадавших среди мирного населения, и только после этого Уайтхолл объявил о демилитаризации островов.

Германская служба перехвата пропустила это сообщение, переданное Би-би-си, и только посол Соединенных Штатов в Париже сообщил о нем немцам. Командующий германскими военно-морскими силами в Северной Франции узнал об этом по телефону как раз в тот момент, когда на совещании обсуждалась судьба Нормандских островов. Было решено в пропагандистских целях осуществить высадку на острова. Третий воздушный флот выделил для этой цели десять транспортных самолетов «Юнкерс-52», а также истребительные, бомбардировочные и разведывательные подразделения. Группа армий «Б» выделила людей, и корабли военно-морского флота приготовились к нападению на мирные пляжи. Самое главное, в Шербур для участия в высадке были направлены многочисленные журналисты, фотографы и кинооператоры.

А тем временем «Дорнье До-17П», модификация весьма устаревшего «летающего карандаша», совершавший разведывательный полет, совершил посадку — судя по всему, по прихоти экипажа — на аэродроме на острове Гернси. Местные жители сказали летчикам, что на островах нет войск. После того как «Дорнье» вернулся на базу, нескольким человекам из обслуживающего персонала «Люфтваффе» выдали винтовки, после чего их доставили по воздуху на остров, чтобы официально его захватить. На следующий день еще один «Дорнье» — на этот раз под командованием обер-лейтенанта Рихарда Керна — приземлился на аэродроме острова Джерси. Керн захватил весь остров, вооруженный одним пистолетом.

Эта самодеятельность «Люфтваффе», естественно, полностью сорвала пропагандистскую высадку. В довершение ко всему основные силы вторжения были задержаны сильным туманом.

Первый взгляд, брошенный островитянами на германские оккупационные части, убедил их, что для этой цели были специально отобраны самые вежливые, дисциплинированные и симпатичные солдаты. На самом деле на острова высадилась рота 396-го пехотного полка 216-й пехотной дивизии, ближайшей к месту событий.

Люди и вооружение

За продолжавшуюся шесть недель кампанию германские войска завоевали всю западную часть Европы. Их потери были весьма незначительные (см. таблицу 3):

Таблица 3
Потери германских войск и союзников в 1940 году

Остальные потери (всего):

БЭС (участвовали в боевых действиях приблизительно 40 дней): 68 111;

бельгийская армия (участвовала в боевых действиях 17 дней): 23 350;

голландская армия (участвовала в боевых действиях 5 дней): 9779.

________________________________________

Во время вторжения в Бельгию и Нидерланды германская армия продемонстрировала изобретательность и приспосабливаемость. Летающие лодки «Хейнкель» садились на воду в самом центре Роттердама, и пехота плыла к берегу на надувных лодках. Планеры с десантниками, которые буксировали транспортные самолеты, высаживали людей на крышу гигантской бельгийской крепости Эбен-Эмаэль. На границе с Люксембургом германские солдаты, переодетые в гражданское и выдававшие себя за туристов, двигались впереди наступающих частей и обезвреживали взрывные заряды, предназначенные для вывода из строя инженерных сооружений. Для захвата моста в Геннепе захватчики переоделись в форму голландской армии и использовали бронепоезд. Парашютный десант, свалившийся как снег на голову, захватил никем не обороняемые мосты длиной в милю каждый в Моэрдийке. Трехмоторные транспортные «Юнкерсы», набитые солдатами, садились на ровные шоссе в Нидерландах.

Большая часть этой «экзотики» использовалась группой армий «Б», действовавшей против Нидерландов, Люксембурга и Бельгии. Ее было не так уж и много, и реальный вклад был весьма незначительным. Эти уловки были не предвестником грядущей войны, а трюками фокусника, предназначенными отвлечь внимание зрителей, в то время как группа армий «А» извлекала кролика из лесистых Арденнских гор.

В то время бальзамом на раны было убеждение, что германская армия одержала победу исключительно благодаря решающему численному превосходству и использованию новых систем оружия. Один мой знакомый, только что вернувшийся домой после Дюнкерка, риторически восклицал, обращаясь к моему отцу: «Разве можно бороться однозарядной винтовкой против автомата?»

Однако почти все тактические приемы блицкрига 1940 года можно было увидеть еще во время германского наступления в марте 1918 года. В той «Битве кайзера» подвижные отряды коммандос проникали в глубь неприятельской территории, поливая противника огнем из «пистолетов-пулеметов», практически идентичных по размеру, форме и боевым характеристикам автоматам МР-38, стоявшим на вооружении германской армии в 1940 году. Не было ничего нового и в саперных частях, действовавших на передней линии наступления. Тесное взаимодействие с авиацией также применялось в Первую мировую войну; доказательством тому является широко распространенный тогда термин «ураганный огонь по наземным целям». Все это могли бы предусмотреть генералы союзников, если бы удосужились изучить итоги предыдущей войны.

В 1940 году практически вся германская армия передвигалась на конной тяге и была вооружена винтовкой «Маузер Кар 98к» образца, как это следует из названия, 1898 года. Противостоявшая ей английская армия была оснащена таким же оружием: «Ли-Энфилд» появилась в войсках в самом конце англобурской войны (в которой буры использовали «Маузер 98»!).

Даже немецкие танки представляли собой незначительные усовершенствования машины, изобретенной англичанами в 1915 году.

Однако в отличие от союзников немцы учились как на собственных победах, так и на поражениях. В свете опыта кампании 1940 года они модифицировали свое вооружение. Легкие танки, вооруженные одними пулеметами, уступили место более тяжелым моделям.

Основная перемена, произошедшая в тот момент в технологии производства стрелкового оружия, имела такое же значение, как и появление реактивных двигателей в авиации. Все ведущие державы отказались от искусной ручной работы — вороненая сталь и полированное ореховое дерево остались в прошлом. Пулемет МГ-34, усовершенствованная фирмой «Рейнметалл» швейцарская модель, относился к тому оружию, которое собирают коллекционеры, но эпоха такого оружия прошла. Замену ему изготовила фирма «Маузер». МГ-42 состоял из простых деталей; точная обработка была сведена до минимума. В результате себестоимость снизилась с 310 рейхсмарок за МГ-34 до 250 рейхсмарок за МГ-42, который широко используется даже сейчас, полвека спустя. В 1941 году Великобритания начала производство «одноразового» пулемета: пистолеты-пулеметы «Стен» не отличались особой надежностью, однако были настолько дешевы в производстве, что их тысячами разбрасывали партизанам.

В целом боевые действия показали, что вооружение английской армии лишь немногим уступает германскому. Хотя английские грузовики рассыпались на ухабистых дорогах, немецкие были ничуть не лучше. Европейские армии в основном передвигались по железным дорогам, поэтому надежные машины производились только в Соединенных Штатах, где потребители требовали от производителей, чтобы грузовики пробегали по тысяче миль в один конец и при этом служили десятилетиями. Состоявший на вооружении английской армии ручной пулемет «Брэн» показал себя очень эффективным и надежным: из него можно было вести огонь с бедра, и он продолжал стрелять, даже когда ствол раскалялся докрасна. Некоторые модели английских танков неплохо зарекомендовали себя на поле боя — если ими грамотно распоряжались. Однако после того, как БЭС оставили во Франции 2472 артиллерийских орудия, 63 879 автомобилей и свыше полумиллиона тонн боеприпасов и снаряжения, Великобритания не могла позволить себе роскошь разрабатывать новые образцы тяжелого вооружения и даже модифицировать уже имеющиеся модели. Английские оружейные заводы работали в полную силу, несмотря на то что сходящая с конвейеров продукция заведомо уступала вооружению ведущих держав.

Кризис 1940 года привел к тому, что за всю войну в английской армии так и не появился новый танк собственной разработки. Вооруженные силы Великобритании все больше и больше зависели от американского снаряжения, иногда усовершенствованного в соответствии с английскими требованиями. Поступающие американские танки, полностью укомплектованные, были отлично законсервированы и защищены от непогоды. Запасные части устанавливались на место без молотка и напильника. Эти танки показали себя в высшей степени надежными, и танкисты их любили[42]. Многие в Великобритании с изумлением обнаружили, что качество массового производства может превосходить кустарное ремесленничество, почему-то именовавшееся мастерством.

Причина поражения союзников в 1940 году была не в качестве и количестве их вооружения. Их авиация была очень сильной, и на вооружении состояло много хороших самолетов. Французские ВВС насчитывали свыше двух тысяч современных истребителей, вдвое больше, чем имели на Западном фронте «Люфтваффе»[43].

Кое-кто утверждает, что победа Германии была достигнута благодаря тесному взаимодействию сухопутных сил и авиации, торжеству радиосвязи и безжалостной агрессивности. На самом деле катастрофа французской и английской армий явилась следствием грубейших просчетов политического, экономического и военного руководства западных держав. Люди, облеченные властью составлять тактико-технические требования, не могли этого сделать надлежащим образом; у конструкторов не хватало мастерства. Система образования всех уровней в Великобритании не удовлетворяла современным требованиям. Те, кто привык довольствоваться легкой прибылью от производства устаревшей техники, не желали пойти навстречу государственным нуждам. Не хватило политической воли остановить Гитлера тогда, когда он еще не осмелился бы начать войну. Военное руководство от низа до самого верха проявило свою полную несостоятельность на поле боя.

Крайне субъективный подход к комплектованию офицерского корпуса, существовавший в английской армии, не выдержал испытания современной войной. Молодые люди, закончившие престижные публичные школы и автоматически принимавшиеся в полки, в которых служили их отцы и деды, далеко не всегда могли вести за собой людей, а существовавшая система не поддерживала достойных представителей других слоев общества, желавших получить офицерский патент. Учитывая то, что до половины кандидатов на офицерские звания оказывались неспособны пройти курс боевой подготовки, а также участившиеся случаи нервных расстройств, генеральный инспектор генерал сэр Рональд Адам решил привлечь к отбору врачей-психологов. Командующим стало гораздо труднее принимать людей, руководствуясь лишь одним критерием — чтобы те могли поддержать разговор за столом в офицерской столовой. Одним из новых экзаменов стал тест на «лидерство в группе». Отобранным по случайному закону группам выдавались бочки, веревки, доски, а затем ставилась сложная задача соорудить какой-нибудь объект; действия каждого испытуемого внимательно оценивались. Экзаменаторы искали умение как отдавать, так и выполнять приказы. В результате значительно увеличилось число кандидатов, успешно проходящих обучение, помимо этого, на 25 процентов возросло количество соискателей офицерского патента.

Сухопутная кампания 1940 года в Европе закончилась ничем. Германия раздвинула во все стороны свои границы, политическая ситуация на континенте изменилась, но Великобритания не была повержена. Но тем временем немцы могли праздновать победу своей системы образования, профессионализма, координации усилий и современного подхода к военному искусству. Также это была победа жестокой диктатуры, торжество тех, кто собственные материальные блага ставил выше личной свободы для себя и своих близких.

Шпионская сеть Великобритании

После того как Великобритания столкнулась с бесконечной последовательностью неприятных неожиданностей, налогоплательщики стали задаваться вопросом, много ли проку было от деятельности хваленой Интеллидженс сервис, и приходить к ответу: практически никакого. До того как поляки и французы передали англичанам результаты своей работы, вскрытие немецкого шифратора «Энигма» не продвигалось вперед, за исключением нескольких удачных догадок.

В первые недели войны глава Интеллидженс сервис адмирал сэр Хью Синклер скоропостижно скончался в офицерском госпитале имени короля Эдуарда VII. На панихиде, состоявшейся в лондонской церкви Святого Мартина на Полях, присутствовали почти все высшие чины разведки, знавшие покойного, — «представительное собрание», как заметил глава МИ-5.

Смерть Синклера случилась вскоре после подписания Советско-Германского договора и секретного протокола, в соответствии с которым Сталин должен был оккупировать половину Польши. Чемберлен признался парламенту, что для правительства Великобритании это явилось страшным ударом. Этот провал разведслужб обсуждался на экстренной сессии парламента 24 августа, и накал страстей был так высок, что Чемберлен счел своим долгом предложить собственную отставку.

Кончина Синклера открыла возможность поставить работу его службы на современную, более компетентную основу. Отныне сотрудников можно было бы набирать из более широких слоев общества по результатам тщательного отбора. Однако преемник Синклера сэр Стюарт Мензис, ставленник лорда Галифакса, предпочитал придерживаться традиционных методов вербовки персонала. Он считал, что самыми подходящими людьми для того, чтобы доверить им тайну, даже добытую у врага, являются выходцы из достойных семей, имеющие личный капитал и окончившие престижные школы. Такие люди попадали в разведслужбу исключительно по личной рекомендации, что, похоже, считалось достаточным основанием не углубляться в прошлое кандидатов.

Через несколько дней после смерти Синклера служба СД (Sicherheitsdienst), разведка нацистской партии, продемонстрировала гораздо менее благородный подход к делу. Люди Гиммлера протянули щупальца в Лондон, выдавая себя за германских генералов, готовящихся устроить военный переворот. 9 ноября 1939 года два высокопоставленных сотрудника английской Интеллидженс сервис прибыли на условленную встречу в кафе «Бахус», расположенное в Нидерландах в местечке Венло у самой границы с Германией. Одним из них был 55-летний капитан Сигизмунд Бест, а другим майор Ричард Стивенс, по образованию лингвист, ничего не смысливший в делах Службы, назначенный «нашим человеком в Гааге». Прямо среди белого дня они оба были захвачены группой, действовавшей под началом офицера СС Вальтера Шелленберга, обладавшего внешним сходством с Бестом. Тот так описывает появление «Бьюика» с двумя английскими разведчиками и Дирком Клопом, голландским офицером:

«В это мгновение из-за угла на автостоянку въехала машина СС. Коппенс [Клоп], осознав, что именно с этой стороны исходит основная угроза, развернулся и выстрелил несколько раз в лобовое стекло, рассыпавшееся хрустальными брызгами. [Эсэсовец] также выхватил пистолет, и между ними и Коппенсом произошла настоящая перестрелка. Не успев отбежать в сторону, я оставался между ними. Оба стреляли хладнокровно, тщательно прицеливаясь. Вдруг Коппенс выронил пистолет и медленно опустился на колени.

Развернувшись, я побежал к дому, где стояла моя машина. Оглянувшись, я увидел, что Беста и Стивенса вытаскивают из «Бьюика» словно снопы сена.

…Внезапно я столкнулся лицом к лицу с огромным младшим офицером СС, мне незнакомым. Тот схватил меня за руку и ткнул мне под нос огромный пистолет. Судя по всему, он по ошибке принял меня за капитана Беста… Я что есть силы оттолкнул его от себя, крикнув: «Не будь идиотом, убери пистолет!»… а он прицелился в меня, но в тот миг, когда он нажал на курок, его ударили по руке, и пуля пролетела в двух дюймах от моей головы. Я обязан своей жизнью быстроте реакции другого эсэсовца. Увидев, что происходит, он успел вмешаться как раз вовремя. Не дожидаясь объяснений, я сел в свою машину и быстро уехал, предоставив группе довести операцию до конца».

Голландский офицер был убит, а Беста и Стивенса переправили через границу и доставили в Берлин, где их подвергли допросам в духе, обычном для СС. Жертвы были выбраны со знанием дела. Вдвоем они подробно описали деятельность лондонской штаб-квартиры Интеллидженс сервис, а также имена резидентов в Центральной и Западной Европе с указанием их привычек и даже интимных пристрастий.

У немцев были особые счеты с Сигизмундом Бестом. Во время Первой мировой войны Бест, заручившись личным разрешением тогдашнего премьер-министра Великобритании Ллойд-Джорджа, устроился в нейтральной Голландии и поставлял через границу таблетки морфия и кокаин — по тридцать-сорок фунтов за раз — офицерам германской армии в обмен на военные секреты.

К 1939 году мысль о том, что Германия находится на грани экономического коллапса, глубоко укоренилась в сознании правительства Великобритании и общества в целом. Крах германской экономики повлечет за собой свержение Гитлера, и новое правительство сразу же запросит мира. Нет никаких свидетельств, что Интеллидженс сервис пыталась исправить это ни на чем не основанное убеждение. Напротив, разведчики, судя по всему, сами разделяли это заблуждение, ибо «инцидент в Венло» произошел исключительно вследствие того, что руководство Интеллидженс сервис поверило в рассказ о группе высокопоставленных германских офицеров, готовящих военный переворот.

По мере того как германская армия завоевывала Европу, сотрудники английских спецслужб — в основном действовавших под прикрытием посольства Великобритании — складывали чемоданы и уезжали домой. Военная разведка, как никогда нуждавшаяся в достоверной информации о противнике, приходила к выводу, что от Интеллидженс сервис ждать нечего. Прошла зима, наступила весна 1941 года. Вероятность германского вторжения возрастала, и генеральный штаб обратился к Интеллидженс сервис за конкретными проверенными сведениями. Черчилль хотел отправить войска за пределы Англии, а для этого требовалось знать: собираются ли немцы по-прежнему осуществлять высадку на Британские острова? На это Интеллидженс сервис смогла ответить лишь то, что немцы, по всей видимости, хотят держать англичан в недоумении. Генеральный штаб возразил, что ему требуются не предположения, а точные ответы. Военные говорили на повышенных тонах: «Интеллидженс сервис должна принять все возможные шаги для исправления этого в высшей степени неблагоприятного положения дел». На совещании 31 марта в министерстве иностранных дел сэр Александр Кадоган отметил, что военные разведчики так и не пришли к соглашению с Мензисом. Кадоган записал в своем дневнике: «Он [Мензис] болтает что-то невнятное и бестолковое, и складывается впечатление, что он ставит дымовую завесу из слов и пытается сбить с толку своих собеседников».

На самом деле Мензис и его служба до сих пор существовали только потому, что целиком приписывали себе все заслуги дешифровальщиков из Блетчли-Парка. Начиная с зимы 1941 года Мензис ежедневно около 9 часов утра приезжал к Черчиллю, захватывая с собой всю свежую интересную информацию, добытую БП. Нередко эти встречи переходили в непринужденные беседы, во время которых Мензис делился с Черчиллем сплетнями про Уайтхолл и «непристойными шутками». Именно эти встречи, по утверждению биографа Мензиса, помогли Интеллидженс сервис выжить и не быть поглощенной соперничавшей с ней во время войны организацией Центр специальных операций. Близкие отношения с премьер-министром помогли Мензису сохранить контроль над Блетчли, когда четверо самых важных криптоаналитиков устроили «бунт», направленный против отвратительной организации работы и постоянной нехватки кадров. В течение нескольких месяцев они тщетно пытались добиться каких-либо улучшений, обращаясь по инстанции, и, наконец, перепрыгнув через Мензиса и его людей, с чьей-то помощью доставили свое письмо прямо на стол премьер-министру. На следующий день, 22 октября 1941 года, Мензис получил язвительную записку от Черчилля:

«ЗАДАНИЕ НА СЕГОДНЯ.

Позаботьтесь о том, чтобы они в самое ближайшее время получили все необходимое, и доложите о выполнении мне лично».

Центр специальных операций обязан своим появлением капитуляции Франции — первоначально его целью была не разведывательная деятельность, а организация подпольных движений на оккупированной территории. Хью Долтон, возглавлявший ЦСО с момента его создания, говорил, что задача его ведомства — создание подпольных организаций, сравнимых с «движением «Шинн Фейн» в Ирландии, с китайскими партизанами и иррегулярными соединениями в Испании, оказавшими такое сильное влияние на исход кампании Веллингтона — или, будем искренни, на организации, созданные самими нацистами». Черчилль просто приказал ЦСО поджечь всю Европу.

Поджог Европы оказался делом длительным и непростым, но Уайтхолл точно загорелся. Чиновники министерства иностранных дел пришли в бешенство, узнав, что отныне не только им доверено создание шпионской сети за границей. Мензис не переставал жаловаться, что ЦСО отбивает у него людей. В действительности же пестрое сборище лингвистов, иностранцев, военных и просто искателей приключений обоего пола, завербованное в ЦСО, нисколько не походило на тех людей, которых можно было встретить в тихих коридорах ведомства Мензиса. Вероятно, в-конце концов он и сам осознал это, переключившись впоследствии на жалобы по поводу того, как щедро выделяются самолеты, деньги и корабли для ЦСО.

Лето 1940 года — банкротство Великобритании

Когда на Эйфелевой башне затрепетал флаг со свастикой, а немецкие офицеры стали изучать содержимое винных погребов ресторана «Максим», английские политические лидеры распростились с надеждами на скорую экономическую катастрофу Германии. Теперь уже, наоборот, германская армия могла бездействовать, дожидаясь катастрофы Великобритании. И в то время казалось, что ждать ей осталось недолго.

Только в просторном здании министерства авиации Геринга в центре Берлина кипела настоящая деятельность, ибо в руководстве Германии оставались люди, считавшие, что бомбардировщикам «Люфтваффе» необходимо появиться в небе над Англией и преподать британцам последний урок.

Предстоящее сражение уже окрестил в своей речи от 18 июня 1940 года премьер-министр Великобритании. «Битва за Францию завершена, — сказал он. — Вот-вот начнется Битва за Британию…» Черчилль всегда находил верные слова. В нем нация обрела своего вождя, трибуна и летописца. Память о Второй мировой войне во многом определяется взглядом самого Черчилля на эти события. Его цветистые речи навсегда врезались в память англоязычного мира: голос Черчилля сопровождал серые поцарапанные кадры кинохроники, на которых постоянно тонули корабли, горели города и братские могилы заполнялись трупами.

И Черчилль, и Гитлер хотели постоянно держать руку на пульсе боевых действий. Гитлер взял под свой контроль Штаб вооруженных сил, ОКБ, и от его имени издавал приказы. Черчилль провозгласил себя министром обороны, предусмотрительно умолчав о том, какие это ему дает полномочия. Когда у него было соответствующее настроение, он брал на себя руководство Комитетом начальников штабов; кроме того, Черчилль имел доступ к Объединенному штабу планирования. Поскольку он был также председателем двух оборонных комитетов, по снабжению и военным операциям, в его руках, по сути дела, была сосредоточена вся государственная власть. И все же Черчиллю приходилось держать ответ перед военным советом и парламентом.

Гитлер был вегетарианцем, на дух не переносящим спиртное, бонвиван Черчилль же употреблял алкоголь в количествах, которые, по словам одного свидетеля, «можно было назвать уникальными, так как делал он это через регулярные интервалы в течение почти всего времени бодрствования». В то время как Гитлер, близорукий солдафон, становился все более одержим манией лично управлять мелкими тактическими соединениями, даже занятыми выполнением второстепенных задач, Черчилль проявил себя дальновидным «государственным деятелем», обладающим широким кругозором. Длительные переговоры о 50 устаревших американских эсминцах продемонстрировали ясность его мышления. Черчилль сказал Рузвельту, что эти эсминцы нужны ему для сопровождения атлантических конвоев, чтобы высвободить современные боевые корабли для защиты от германского вторжения. Однако истинные причины были гораздо серьезнее. Черчиллю был нужен прецедент: передача Великобритании вооружения американской армии, и без какой-либо оплаты. Даже после заключения соглашения о том, что эсминцы будут переданы в аренду сроком на 99 лет для использования исключительно на военно-морских базах, Черчилль настоял на изменении текста договора, чтобы в нем не было упоминания ни об аренде, ни об оплате. Итоговый текст гласил, что это частично «дар», а частично обмен.

И это был не только вопрос самолюбия. До лета 1940 года казначейство Соединенных Штатов неуклонно требовало доллары за каждую английскую закупку. (По закону 1934 года всем странам, подобно Великобритании отказавшимся выплачивать долги Первой мировой войны, кредит не открывался.) Британский кабинет министров столкнулся с этим мрачным обязательством, когда 22 августа 1940 года канцлер казначейства огласил на заседании свой доклад «Золотовалютные ресурсы». За первое полугодие 1940 года общие золотовалютные запасы Великобритании, включая владения в США, сократились с 775 миллионов фунтов (3100 миллионов долларов) до 156 миллионов фунтов (624 миллиона долларов). Если учесть, что Великобритания приняла на себя обязательства французского правительства, это означало, что уже к Рождеству 1940 года финансовые ресурсы страны будут полностью истощены.

В центре этого кризиса находились две схемы, выдвинутые лордом Бивербруком, энергичным газетным магнатом, занявшим пост министра авиационной промышленности. Закупки американских самолетов по первой схеме приводили к ежегодным тратам 300 миллионов фунтов, а по другой — 800 миллионов фунтов. В действительности же, как доложил кабинету министров канцлер казначейства Кингсли Вуд: «Нет никаких надежд, что у нас появятся доллары, чтобы оплатить эту сделку; больше того, даже если США поверят нам в долг, мы никогда не сможем с ними расплатиться». В заключение он выразил сомнение, что казначейство сможет изыскать 75 миллионов фунтов, необходимых до конца года.

Но Бивербрук настаивал на военных заказах в таких огромных количествах, чтобы правительство Соединенных Штатов, когда у Великобритании закончатся деньги, вынуждено было бы или оказывать помощь бесплатно, или же рисковать страшным потрясением американской экономики, в настоящее время процветавшей благодаря английским военным заказам.

Кабинет министров так и не смог прийти к определенному решению, но на самом деле это означало принятие предложений Бивербрука, так как сокращения заказов на поставку самолетов, авиационных двигателей, автомобилей и станков не последовало. Всего на ближайшие двенадцать месяцев было заказано снаряжения на 3200 миллионов долларов. Помимо этого, во второй половине 1940 года сталь стала основным грузом, доставлявшимся в Великобританию трансатлантическими конвоями.

Черчилль с тревогой смотрел на календарь. Приближались президентские выборы в США, и он очень хотел переизбрания Рузвельта. Приближалась пора американскому обществу высказать свое отношение к европейской войне, и становилось все более очевидно, что решающую роль в дальнейшем развитии событий будет играть пропаганда. Черчилль, убежденный, что американцы признают одних лишь победителей, заменил в своих обращениях «англоязычного кузена, над которым нависла смертельная угроза», на «отважного бойца, который добьет противника, только дайте ему необходимое снаряжение». И Германия, и Великобритания все больше внимания уделяли радио и печати нейтральных государств. Обложки журналов пестрели снимками солдат, а также адмиралов и генералов. Из дыма и пыли майских боев во Франции появились три звезды первой величины: Эрвин Роммель, Алан Брук и Бернард Монтгомери. Ни один из них не заслуживал того внимания, которое им уделяли. Это было признаком нового времени: все трое гораздо более искусно превозносили значимость собственной персоны, чем действовали на поле боя.

США и политика изоляционизма

Возможно, проводимую Чемберленом в предвоенные годы политику умиротворения отчасти объясняет его убежденность в том, что в деле противостояния европейским диктаторам на Америку полагаться нельзя. «Самое благоразумное и безопасное — не ждать от американцев ничего, кроме слов», — говорил он. Посол Великобритании в Вашингтоне лорд Лотиан не предпринимал шагов, способствующих укреплению трансатлантической дружбы. Один американский писатель отозвался о нем так:

«Он был представителем старой школы британского министерства иностранных дел, с манерами эпохи мирового господства Британской империи. Шести футов и девяти дюймов роста, с выпученными глазами и усами, похожими на клыки моржа, Лотиан отличался холодным высокомерием английского аристократа. В Вашингтоне его практически ничто не интересовало: он считал его скучным провинциальным городишкой. Лотиан имел контакты исключительно с высшим светом Нью-Йорка, Ньюпорта и Палм-Бич».

С приходом Черчилля к власти в Вашингтон был назначен новый посол, которому предстояло заниматься очень нелегким и ответственным делом. Проведенный в 1939 году опрос показал, что 67 процентов американцев высказываются за то, чтобы Соединенные Штаты сохраняли нейтралитет; лишь 12 процентов выступали за оказание помощи союзникам; и только 2 процента считали, что американские граждане должны воевать против заокеанских диктаторов. Организация под названием «Америка в первую очередь» устраивала митинги и взывала к нации со страниц газет: ее члены были уверены в том, что победа держав «Оси». не будет угрожать безопасности США. Кое-кто цинично указывал на то, что англичане и французы, утверждающие, что воюют за демократию, не желают расстаться с колониями, где миллионы людей не имеют возможности самостоятельно выбрать форму государственного устройства.

Первые перемены в отношении американцев к войне вызвали победы германских войск в Польше и Западной Европе. Кадры кинохроники и газетные репортажи изобличали безжалостность вермахта и стоящего за ним нацистского режима. Франция пала, и Великобритания осталась единственным оплотом демократии в оккупированной нацистами Европе. Без Великобритании у Соединенных Штатов не будет плацдарма для войны с Гитлером. К тому же не следовало забывать и об экономике. Война в Европе обеспечивала заказами американские заводы, и это приветствовали как трудящиеся, так и предприниматели. Безработица стремительно пошла на убыль: минимальный уровень 1941 года был вторично достигнут только в 1975 году.

Однако высказывать недовольство тоталитарными режимами — это совсем не одно и то же, что хотеть с ними воевать.

Изоляционисты встречалась повсюду; изоляционизм не зависел от географических и социальных границ. Не зависел он и от принадлежности к политическим партиям: коммунисты и республиканцы стояли плечом к плечу против политики демократов Рузвельта. Рузвельт полностью признал это обстоятельство, назначив в июне одного республиканца министром обороны, а другого — военно-морским министром.

Американская армия в мирное время представляла собой прибежище для безработных и клуб общения по интересам отвратительно подготовленных офицеров. Ее руководство располагалось во временном деревянном строении, оставшемся со дней Первой мировой войны. В течение первого года европейского конфликта министр обороны США — в прошлом никак не связанный с армией — не предпринял никаких шагов для того, чтобы снарядить и подготовить войска к современной войне. Это был стойкий изоляционист, выступавший против какой-либо помощи Великобритании. Сменивший его ставленник Рузвельта Генри Л. Стимсон начал проводить давно назревшие перемены. В сентябре 1941 года начались работы по строительству символа новой роли Америки в мире — колоссального здания Пентагона. Триста архитекторов трудились не покладая рук в заброшенном ангаре, торопясь обеспечивать кальками работавших день и ночь 13 тысяч строителей.

На президентских выборах 1940 года соперником Рузвельта был Уэнделл Уилки, проведший всю свою жизнь в стане демократической партии, но выбранный кандидатом от республиканцев. Во время предвыборной гонки Рузвельт позаботился о том, чтобы заручиться поддержкой Уилки по поводу таких действий, имеющих отношение к войне, как передача Великобритании 50 старых эсминцев и принятие закона об ограниченной воинской обязанности, по которому американские граждане могли бы призываться на службу в мирное время. Настроение избирателей определить было очень трудно, и Рузвельт, используя свое положение хозяина Белого дома, фотографировался на фоне свидетельств подъема американской экономики. На этих снимках президент был рядом с танками, самолетами и кораблями, что позволило Уилки предостеречь избирателей, что Рузвельт пытается втянуть Соединенные Штаты в европейскую войну. Однако эта тактика принесла обратный результат. Рузвельт был избран на третий срок 27 миллионами голосов против 22 миллионов за Уилки.

Настала пора взглянуть на Великобританию в реалистическом свете. Рузвельт с трудом верил в то, что могучая Британская империя, покрывавшая большую часть земного шара, находится на грани банкротства, и подозревал, что англичане где-то припрятали миллиарды. По этой причине его ответом на новые еще более отчаянные мольбы о помощи стало требование о полной передаче США всех золотовалютных ресурсов Великобритании. 23 декабря 1940 года Рузвельт уведомил Лондон об отправке американского крейсера «Луисвиль» на военно-морскую базу Симонтаун в Южной Африке с целью забрать золото на общую сумму 42 миллиона фунтов — последние ликвидные средства Великобритании. После этого были за бесценок проданы принадлежавшие Великобритании компании в Северной Америке. Например, за «Вискозную компанию», стоившую 125 миллионов долларов, было получено всего 87 миллионов долларов. Часть бизнесменов считала подобные сделки бесчестными, но, только убедившись в том, что Великобритания осталась без гроша, американцы согласились поставлять в дальнейшем военное снаряжение в качестве дара.

В январе 1941 года Рузвельт предложил законопроект о ленд-лизе, наделявший президента США правом продавать, передавать, менять, отдавать в аренду военное снаряжение и другие товары правительству государства, обороноспособность которого, по мнению президента, имеет жизненно важное значение для обороноспособности Соединенных Штатов.

Великобритания, так и не оправившаяся в финансовом отношении после Первой мировой войны, была спасена этим законом, причем помощь подоспела в самый последний момент. 1 марта, за десять дней до того, как закон о ленд-лизе должен был вступить в силу, необходимо было произвести выплаты по внешним долгам на общую сумму 540 миллионов долларов, причем кредиторами выступали не только Соединенные Штаты. Эта сумма вдвое превышала то, что имелось у британского казначейства; золотовалютные запасы страны усохли меньше чем до 3 миллионов фунтов. Черчилль обратился к голландскому и норвежскому правительствам в изгнании с просьбой выделить золото для покрытия долгов, оба отказали. Великобританию спасло от катастрофы только то, что бельгийское правительство в изгнании одолжило 60 миллионов фунтов из своих золотых запасов, которые были вывезены из Бельгии до того, как ее захватили германские войска.

Нельзя сказать, что закон о ленд-лизе встретили единодушным одобрением. Джозеф П. Кеннеди, бывший посол США в Великобритании и отец человека, впоследствии ставшего президентом, выступил категорически против. Также против были знаменитый летчик Чарльз А. Линдберг и Уэнделл Уилки. Кое-кто опасался, что Рузвельт отправит за границу вооружение, необходимое самой Америке. Другие предостерегали о том, что закон наделяет президента опасной властью. Закон был принят 11 марта 1941 года, и Конгресс разрешил президенту выделить любому государству товаров из резерва на общую сумму в 7 миллиардов долларов. 27 мая Рузвельт объявил неограниченное чрезвычайное положение, а еще через три недели разорвал дипломатические отношения с Германией и Италией и заморозил все имущество этих стран в Соединенных Штатах.

В июле президент направил американские части для создания и обслуживания военных баз в Исландии. Если бы на острове появились военные базы Германии, это стало бы угрожать американскому судоходству. Лишь два сенатора высказались против этого решения. По мере того как успехи держав «Оси» начинали угрожать даже континентальной части США, общественное мнение Америки менялось, и Вашингтон начинал принимать все большее участие в военных действиях на стороне Великобритании. Вначале основной задачей являлось противодействие немецким подводным лодкам в Атлантике, но постепенно в Лондоне появлялось все больше американских военных и «собирающих факты наблюдателей». Английские военные также зачастили в Вашингтон, где со временем стали приниматься все главные решения.

Объединенный англо-американский комитет начальников штабов возглавил генерал Джордж К. Маршалл, начальник штаба сухопутных войск США. Его заместителем стал генерал сэр Алан Брук, только что назначенный на должность начальника Имперского генерального штаба и, следовательно, ставший консультантом по военным делам Черчилля и правительства Великобритании. Брук вел себя как примадонна, считая себя выше рутины повседневного управления войсками, чем занимался Маршалл в армии США. Брук мнил себя закаленным в боях мастером стратегии и смотрел на американцев как на неопытных новичков, которые должны внимательно выслушивать его наставления. Американцы же считали Брука главнокомандующим плохо организованной и оснащенной армией, ни разу с начала войны не победившей немцев на поле боя. Поэтому нужно считать улыбкой судьбы для общего дела союзников то, что Брук так много времени проводил в Лондоне и Джордж Маршалл сблизился с генералом сэром Джоном Диллом, с которым он подружился. Дилл был вынужден залечивать раны, которые Брук постоянно наносил своим союзникам, и Маршаллу приходилось заниматься тем же, когда Рузвельт выходил из себя. Маршалл и Дилл пытались делать все возможное, чтобы противостоять вмешательству со стороны высшего политического руководства обеих стран. Их сотрудничество было настолько тесным, что они посвящали друг друга в документы, которые держали в тайне от своих ближайших соратников. Маршалл и Дилл регулярно обедали вместе перед заседаниями комитета, иногда со своими женами, и к началу заседания самые щекотливые вопросы уже оказывались разрешены.

Во время похорон Дилла, умершего незадолго до окончания войны от малокровия, траурный кортеж проходил по дороге, вдоль которой стояли тысячи американских солдат. Начальники штабов американской армии сопровождали артиллерийский лафет с гробом, запряженный шестеркой серых лошадей. Генерал сэр Джон Дилл был удостоен пышных похорон на святая святых американской армии: Национальном кладбище Арлингтон.

Разработка атомной бомбы

Если бы Соединенные Штаты не вступили в войну, весьма вероятно, что атомная бомба так и не была бы никогда создана. Писатели-фантасты время от времени пугали обывателей мыслью о мощнейшем оружии, и к 1939 году большинство западных физиков-ядерщиков согласилось с тем, что подобное оружие теоретически возможно. Летом того же года об этом уведомили глав некоторых ведущих мировых держав.

В августе Лео Сцилард направил президенту США письмо с настоятельной просьбой изучить вопрос применения ядерной энергии в военных целях. Хотя Альберт Эйнштейн, самый знаменитый ученый в мире, был ярым пацифистом, он также подписал это письмо, добавив ему свой огромный авторитет. Несколько недель спустя профессор Ган из Гамбурга предупредил военное ведомство Германии о той же возможности, и рейхе-министерство экономики немедленно приступило к поискам урана. Этим же летом Рауль Дотри, министр вооружения Франции, также заинтересовался ядерными исследованиями. В Великобритании в университетах уже велись работы по государственной программе, и на основании полученных результатов в мае 1939 года английское министерство авиации заказало тонну урана.

Вначале только Великобритания и Франция относились к ученым серьезно. К моменту начала германского вторжения во Францию летом 1940 года французские ученые уже успели значительно продвинуться вперед. Французская разведка закупила практически весь мировой запас «тяжелой воды» для использования в качестве регулятора для замедления нейтронов в управляемой ядерной реакции с участием урана. После капитуляции Франции эти работы были переведены в Англию, в Кембриджский университет, где продолжались эксперименты по выделению плутония. В это же время два американских физика опубликовали отчет о своей работе в том же направлении. Всем ученым становилось ясно: дальнейшие работы потребуют очень много денег и государственную поддержку.

В марте 1940 года два ученых, бежавших от нацистов в Англию, составили краткое описание созданной на основе урана-235 бомбы. Им удалось убедить профессора Линдеманна в том, что в результате нескольких дорогостоящих экспериментов можно будет доказать реальность создания атомной бомбы. Линдеманн, впоследствии ставший лордом Черуэллом, был вспыльчивый, порывистый человек, известный как верными, так и в корне ошибочными научными предсказаниями. Однако Черчилля Линдеманн, похоже, убедил, и атомный проект получил все средства, которые могла выделить Великобритания. В июле 1941 года ученые, проводившие эти исследования («комитет МОД» — законспирированное название[44]), доложили, что атомную бомбу определенно можно изготовить и работы следует ускорить, «так как немцы могут создать подобное оружие первыми». Немецкие ученые не получили государственной поддержки, и их работы оказались безрезультатными.

В Соединенных Штатах исследования велись медленно, без уклона в военную область, до тех пор, пока Э. О. Лоуренс из института Беркли не переговорил о результатах, достигнутых «комитетом МОД», с Ванневаром Бушем, близким к президенту Рузвельту. После этого Рузвельт связался с Черчиллем и предложил скоординировать работы или даже осуществить совместный атомный проект. Со слов советников, убежденный в том, что Великобритания в самое ближайшее время создаст собственную бомбу, Черчилль отказался.

Только в июле 1942 года Черчилль осознал, что создание ядерной бомбы — настолько дорогостоящая работа, что Великобритания просто не в силах выполнить ее в одиночку. Однако к этому времени было уже слишком поздно объединяться с американцами, значительно опередившими англичан как в теоретических и экспериментальных исследованиях, так и практической технологии. Английский историк Р. А. К. Паркер писал:

«[Американцы] решили, что помощь английских ученых, а также ученых, нашедших убежище в Великобритании, может ускорить работы на несколько драгоценных недель — в первую очередь их разработка установки для выделения урана-235 в результате газовой диффузии».

Американцы решили, что несколько недель — слишком высокая цена за то, чтобы допустить англичан к своим работам. К тому же кое-кто опасался, что англичане могут использовать результаты исследований в собственных коммерческих интересах. Рузвельт согласился, добавив, что Америка должна позаботиться о том, чтобы послевоенная Великобритания обладала ядерной энергией, — это расценивалось как помощь союзнику с подорванной экономикой. (Президент Трумэн отказался выполнить эту просьбу.) Только после того, как Черчилль отказался от какого-либо коммерческого использования, американцы согласились обмениваться информацией в ограниченных объемах, причем они сами решали, что необходимо для производства бомбы.

Послевоенное англо-американское сотрудничество прекратилось после того, как в 1950 году выяснилось, что доктор Клаус Фукс, один из английских ученых, работавших над созданием атомной бомбы, уже длительное время был русским шпионом.

Когда работы наконец были завершены, стало очевидно, что никакое другое государство, кроме Соединенных Штатов, не обладает ресурсами, необходимыми для разрешения проблем, возникающих при создании первой атомной бомбы. (Бомба, созданная Советским Союзом, обошлась ему значительно дешевле, так как многочисленные шпионы, такие, как Фукс, передали Москве результаты американских исследований.)


ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ВОЙНА В СРЕДИЗЕМНОМОРЬЕ


12. ВОЙНА ДВИЖЕТСЯ НА ЮГ

Я очень восхищаюсь Цезарем. Но… сам я отношусь скорее к людям типа Бисмарка.

Муссолини в разговоре с Эмилом Людвигом

Война, которую вела в Северной Европе Германия, была серой. Угрюмые политики с серыми лицами, одетые в темные строгие костюмы, принимали решения. Орды солдат в мыши-но-серой форме затопили Европейский континент и дошли до серых вод Атлантики, где вели мрачные серые сражения выкрашенные в серый цвет боевые корабли.

Военные действия в Средиземноморье были другими. Они были более многообразными и сложными, чем на каком-либо другом театре. Италия Муссолини предлагала бравурные марши, украшенные вокальными партиями, под которые проходили сражения на полях, залитых ослепительным солнцем. Опереточные мундиры и цветистые речи были неотъемлемой частью войны, которая на самом деле являлась непрерывной цепочкой авантюр. Феодальный император и арабы-дикари из пустыни, подводные велосипеды и потомки знаменитых родов, армии, плавно спускающиеся с небес на памятники древних цивилизаций, — вот чем была война в Средиземноморье.

Бенито Муссолини: «Верьте! Подчиняйтесь! Сражайтесь!»

Несмотря на определенный налет гипнотизирующей харизматичности, Адольф Гитлер был озлобленным человеком с примитивными вкусами и предсказуемыми взглядами. Бенито Муссолини был гораздо более сложной личностью. Самый интимный его портрет можно найти в дневниках зятя Муссолини графа Галеаццо ди Чиано, ставшего при нем министром иностранных дел Италии. Чиано обещал, что его дневники:

«…отражают мыслительные процессы, внезапные приступы ярости, распутства и сентиментальности, вспышки гениального предвидения и непостижимой глупости, искренность и проницательность фигляра, в течение четверти века сидевшего на шее итальянского народа… Перед вами предстанет этот человек во всем своем безумии и человечности».

Один американец, лично знавший Муссолини, рисует более резкий портрет:

«Ни в коем случае не следует забывать о том, что Муссолини сердцем своим и повадками оставался итальянским крестьянином. Он отличался крайней мстительностью и никогда не забывал удара, нанесенного ему лично или его стране. Восторгался он только силой и властью… Муссолини был одержим идеей воссоздания Римской империи».

В годы, предшествующие Первой мировой войне, Муссолини был одним из самых уважаемых и осведомленных марксистов в Европе. Он издавал газету «Классовая война», в которой проповедовал революционное насилие, выдвигая такие лозунги, как: «У кого есть сталь, тот добудет хлеб!» Начало войны в 1914 году Муссолини воспринял как событие, несущее мировую социалистическую революцию. Ленин, предпринявший определенные шаги для доказательства справедливости этой теории, восторженно отзывался о Муссолини в «Правде»; и они оба смотрели одинаково на основные политические проблемы. И тот и другой хотели избавиться от парламентов и всех прочих неудобств, которые доставляет многопартийность людям, жаждущим постоянной централизованной власти.

Несмотря на обязательства, связывающие Италию с Германией, она вступила в Первую мировую войну в 1915 году на стороне Великобритании и Франции. Эта война наполнила итальянцев — нацию, объединившуюся лишь в 1870 году, — надеждами на величие и возможность расширить границы своего государства. Муссолини мгновенно изменил свои политические пристрастия: «учуяв в воздухе национализм, он вдохнул его полной грудью. Это был пьянящий запах».

Муссолини был очень тщеславен и неуравновешен; ему требовалось, чтобы народ его обожал. В первую очередь он был обыкновенным человеком, и его тяга к военной форме и бесконечные любовные приключения взывали к сердцу толпы. Муссолини был совершенно не похож на жестокого бесчеловечного Ленина и недалекого Гитлера. Став горячим сторонником национализма и поддержав войну 1914–1918 годов, Муссолини был несказанно рад территориальным приобретениям, которые она принесла Италии. Вскоре он проникся презрением к Ленину, заключившему сепаратный мир с Германией и уступившему так много русской земли.

В марте 1919 года Муссолини с друзьями изобрели новую политическую партию, позаимствовав форму, символику и планы общественного переустройства у самых разнообразных политических течений. Их речи, пылкие и гневные, тем не менее не обещали насилия. Одетые в черные рубашки люди, перенявшие военную терминологию, столь дорогую всем революционерам, дали обет не уничтожать капитализм, а подчинить его себе. Попутно они обещали отобрать собственность у церкви, отдать землю крестьянам, свергнуть монархию и установить полный государственный контроль над экономикой. Теперь это воспринимается как рецепт, ведущий к неминуемой катастрофе, но в то время подобные идеи были новы, и крах перестроенной советской экономики еще не стал очевиден.

Муссолини был неотъемлемой составляющей частью новой эпохи. Он понимал значение истории и то, как использовать ее предания, мифы и легенды. Символом героического наследства прошлого стала кровь, которую нужно проливать в «борьбе». Машины и новые технологии придадут новые жизненные силы Италии.

В России и Германии схожие политические идеи возникли, когда уставшие от войны солдаты возвратились домой, в разгромленную и недовольную страну. Можно возразить, что немцы потерпели поражение, а итальянцы были нацией-победительницей, однако простому человеку труда было непросто отличить победителя от побежденного. Италия потерпела сокрушительные поражения на Австрийском фронте, в то время как германская армия утешала себя тем, что поражение пришло не на полях сражений, а за столом переговоров.

Особенно много общего было у Италии с Германией. В обеих странах солдат, вернувшихся с полей сражений, нещадно поливали грязью коммунисты, социалисты и пацифисты. Основу фашистской и нацистской партии составили бывшие солдаты и те, кто осуждал плохое обращение с ними. В обеих странах средний класс по понятным причинам боялся кровавого террора, который продемонстрировала коммунистическая революция в России. Эти страхи подпитывались жестокими стычками между противоборствующими политическими группировками, что еще больше убеждало средний класс, в том числе бывших солдат и местную полицию, поддерживать антикоммунистические организации. После прихода к власти фашистов и нацистов большинство населения приняло отказ от свобод в обмен на восстановление законности и правопорядка.

В Первую мировую войну Италия присоединилась к Антанте в надежде стать великой державой, но на мирной конференции на итальянцев смотрели с презрением. Сэр Чарльз Гардинг, длительное время занимавший должность заместителя министра иностранных дел Великобритании, называл их «одиозными коллегами», отличавшимися своим «нытьем, перемежающимся грубостями». Итальянские претензии на порт Фиуме в верхней части Адриатического моря были отвергнуты без обсуждений.

Подобное обращение объединило итальянцев так, как это не смогла сделать война. Тысяча ветеранов войны, возглавляемых поэтом Габриэлем д'Аннунцио, в сентябре 1919 года вошли маршем в Фиуме и отказались покинуть город. Союзники-победители, нисколько не смущенные этим воинственным поступком, не предприняли никаких мер. В 1924 году итальянские права на Фиуме были ратифицированы. Муссолини, лидер крупнейшей организации ветеранов войны, усвоил урок: когда слова бесполезны, наступает черед силы.

Фашизм (более поздней разновидностью которого в Германии стал нацизм) возник в Италии. Для агитации за социальные перемены Муссолини организовал «фаши», группы рабочих. По-латыни fascio — «связка», «пучок». В Древнем Риме «фашии» — связки розг (в единстве сила) с топором — носили перед консулами как знак власти, и этот символ переняла Великая французская революция. Этот классический символ идеально подходил Муссолини, решившему превратить итальянцев в могучую воинственную нацию. В 1921 году была создана фашистская партия. Ее члены носили черную униформу «ардити» штурмовых отрядов итальянской армии.

Слово «тоталитаризм» было придумано Муссолини. Тоталитаризм (подобно марксизму, навязанному России Лениным и Сталиным) провозглашал прямой контроль государства над каждым человеком и его действиями. Быть вне политики при обоих режимах являлось наказуемым преступлением.

По мере продвижения к власти Муссолини пересматривал свои взгляды, чтобы привлекать к себе новых союзников. С политиками, представителями деловых кругов и влиятельными людьми, поверившими в то, что фашисты смогут заполучить число голосов, достаточное для победы, заключались тысячи сделок. В октябре 1922 года король Виктор-Эммануил III предложил Муссолини сформировать правительство, и тот, явившись в Рим одетый в военную форму, объявил во всеуслышание, что только прибыл с поля боя. Утвердился миф о том, что фашисты вошли в Рим маршем и захватили власть силой оружия. На самом деле Муссолини неожиданно приехал на утреннем поезде, и его жена удивленно воскликнула: «Какие люди!»

Позабыв все свои мысли насчет свержения монархии, Муссолини отказался и от другого убеждения, договорившись с римским папой и католической церковью. Это был очень важный шаг, ибо вот уже много лет государство и церковь в Италии не ладили друг с другом. Теперь же Муссолини поставил распятие в каждый класс и направил в армию капелланов. По словам циников, он просто демонстрировал традиционное итальянское почтение к религии, семье и работе.

Одетые в черные рубашки фашисты скандировали: «Credere! Ubbidire! Combattere! («Верьте! Подчиняйтесь! Сражайтесь!») и именовали Муссолини «дуче» («вождем»). Над замысловатыми неопределенностями демократии насмехались. После того как выяснилось, что избирателям проще продавать обещание чудес, излюбленными словами стали «смерть», «насилие» и «воля».

Противники режима бежали из страны или оказывались в тюрьмах. Газеты и радио попали под контроль фашистской партии. Органы местного управления стали частью нового движения. «Наш мэр вдруг стал носить форму и отдавать фашистское приветствие, — вспоминал один мой итальянский друг. — Но когда мы приехали в соседний городок, тамошний мэр также оказался в форме».

В 20-х годах фашистская экономика Муссолини процветала: деятельность профсоюзов была строго ограничена, рабочие стали дисциплинированы и послушны, конкуренция в промышленности ослабла. Италия медленно оправлялась от войны, но Муссолини обещал не мир и восстановление хозяйства, так необходимые стране, а новые войны. Он заявил своим соотечественникам, что Италии для того, чтобы оставаться здоровым государством, необходима война раз в двадцать пять лет. Возможно, его слова не воспринимались буквально (так же, как не воспринимали буквально антисемитские высказывания Гитлера) или же считалось, что эти «войны» будут всего-навсего авантюрами в заморских колониях.

Легкая добыча: Абиссиния и Албания

С древнейших времен итальянцам было свойственно переплывать моря и основывать там поселения. Во многих средиземноморских городах — Тунисе, Бейруте, Триполи — они превосходили численностью всех остальных европейцев, однако собственно итальянских колоний было мало. Кроме Триполитании, отвоеванной Италией в 1911–1912 годах у Оттоманской империи и переименованной в Ливию, в их число входили Эритрея и часть Сомали. Эти два клочка итальянских владений на «африканском роге» были отделены друг от друга Абиссинией, примитивной слаборазвитой монархией, которой управлял император Хайле Селассие. Основанная, по преданию, в X веке до нашей эры сыном царицы Савской, эта страна была памятна итальянцам своим городом Адуа, где в 1896 году армия итальянских захватчиков потерпела сокрушительное поражение от местных жителей.

Муссолини был полон решимости расширить свои заморские владения. Он любил высказывать вслух свое восхищение Юлием Цезарем, а в Африканской империи чувствовался вкус Древнего Рима. Муссолини лелеял мечту смыть позор Адуа и преподать абиссинцам урок, завоевав их страну. Это должно было объединить две итальянские колонии в одну большую итальянскую Восточную Африку.

Когда в 1934 году Муссолини вторгся в Абиссинию (современную Эфиопию), на его пути встали огромные озера, знойные пустыни и неприступные горы. Для того чтобы одержать победу над босоногими абиссинцами, вооруженными одним холодным оружием, итальянская армия использовала бомбардировщики — первым подвергся налету город Адуаа — и даже отравляющие газы.

Воспользовавшись тем, что весь мир возмущен зверствами итальянцев, Гитлер ввел войска в демилитаризованную Рейнскую область, положив этим начало военным экспансиям, приведшим в конце концов к Второй мировой войне. По мере того как воинственные устремления Гитлера все возрастали, остальные великие державы начинали добиваться дружбы с Муссолини. Попытка лишить Италию нефти была сорвана Соединенными Штатами, опасавшимися, что подобный удар итальянской экономике приведет к коммунистической революции.

Победа в Африке помогла Муссолини заработать огромную популярность у своего народа, но нажила ему многочисленных врагов за границей. Мир был готов терпеть его политические эксперименты дома, но он испытывал тошноту при виде картин отравленных газами и разбомбленных деревень. Однако международное осуждение еще больше сплотило итальянский народ вокруг Муссолини. Король Италии был провозглашен императором, и папа преподнес его супруге золотую розу.

Следующей авантюрой, в которую ввязался Муссолини, была отправка войск на помощь националистам Франко, ведущим гражданскую войну в Испании. В Великобритании и Франции эта бескомпромиссная война представлялась как уничтожение демократии фашистскими силами Франко, олицетворявшими зло, однако в настоящее время вердикт истории по поводу Гражданской войны в Испании не столь однозначен. Муссолини, отождествленный с правыми экстремистами, оказался в изоляции, но для него война в Испании была лишь очередным приключением. Он говорил своему зятю графу ди Чиано, министру иностранных дел Италии, что эта война поможет закалить характер итальянского народа. «Когда с Испанией будет покончено, я придумаю что-нибудь еще», — пообещал Муссолини.

Вероятно, Муссолини повадился читать победные реляции в собственной прессе — болезнь, от которой не лечат даже в Голливуде, — и в конце концов уверовал в то, что под его началом находится могучая военная машина. 30 ноября 1938 года Чиано намекнул фашистскому парламенту о вековых чаяниях Италии. Этого оказалось достаточно для того, чтобы депутаты вскочили с мест с криками: «Корсика, Тунис, Ницца!» — к чему в Париже отнеслись крайне неодобрительно. Вероятно, это примирило французских избирателей с декларацией о дружбе между Францией и Германией, подписанной неделю спустя.

Как это выяснили еще древние римляне, Средиземное море — недружественный водоем. Даже в период наивысшего расцвета Римской империи Итальянский полуостров постоянно подвергался нападениям. Муссолини выбрал Абиссинию, а это была не лучшая цель для захвата, ибо она находилась далеко и путь к ней лежал через Суэцкий канал, ревностно оберегаемый англичанами. Другое колониальное владение Италии, Ливия, находилось на противоположном берегу Средиземного моря, судоходство в котором могли сделать весьма опасным Королевский и Французский флоты.

Бисмарк как-то сказал, что у Италии хороший аппетит, но плохие зубы. Один историк добавил, что Муссолини «вложил много сил в национальную стоматологию». Это так, но созданные им протезы оказались красивыми, но непрочными.

Несмотря на то что Муссолини удалось впихнуть Италию в современный мир, она оставалась бедной, отсталой страной: ее нельзя было назвать ни процветающей, ни даже промышленно развитой. Промышленность Италии полностью зависела от импортируемого сырья: нефти, угля, железной руды. Географическое положение Италии, с протянувшимся вдоль всей страны позвоночником из горных хребтов, создавало трудности в сообщении даже в мирное время. Всем было очевидно мастерство итальянцев в проектировании и новых технологиях; итальянские кораблестроители оставались непревзойденными. Однако гениальность и сила не всегда идут рука об руку. За исключением нескольких образцово-показательных частей, итальянская армия не была механизирована. Военно-воздушные силы состояли в основном из устаревших бипланов. Самое сильное впечатление из родов войск производил военно-морской флот, но все же нечего было и думать о том, чтобы он смог противостоять объединенным морским силам Великобритании и Франции.

В июле 1938 года на модернизацию итальянских вооруженных сил было выделено 5 миллиардов лир. Началось строительство двух новых линкоров, были созданы образцы монопланов. Однако войны — даже маленькие — стоят денег. Война в Абиссинии стоила 13 миллиардов лир, и оккупационные войска насчитывали 300 тысяч человек. Вмешательство в гражданскую войну в Испании потребовало списания множества танков и самолетов, и там по-прежнему оставалось 50 тысяч итальянских солдат. Муссолини требовались деньги, и он выжимал их из налогоплательщиков. Военный энтузиазм итальянцев начинал понемногу угасать, хотя вслух мало кто жаловался, опасаясь тайной полиции.

Когда в 1939 году война в Испании уже близилась к концу, Муссолини придумал «кое-что еще». Практически без предварительной подготовки он отправил войска в Албанию, маленькое королевство, находившееся напротив каблука итальянского сапога на противоположном берегу Адриатического моря. Оккупация не потребовала много сил: Албания с 1934 года являлась итальянским протекторатом.

Беспокойные державы «Оси»

К этому времени западные державы уже стали считать Италию близким партнером гитлеровской Германии, и почти такой же опасной. Муссолини считал фюрера своим единственным союзником, который позволит ему продолжать политику избирательной агрессии. Гитлер с готовностью стал сообщником Муссолини, однако собственные планы он хранил в тайне до тех пор, пока не приходили в движение войска. По мере того как один кризис следовал за другим, Муссолини начинал все более и более опасаться, что союзник втянет его в крупную войну, к которой Италия была не готова. Именно Муссолини больше всех трудился над составлением Мюнхенского соглашения, которое дало Гитлеру все, чего он хотел, и в то же время позволило избежать войны. Когда западные державы решительно выступили против притязаний Гитлера на Польшу, Муссолини стал призывать своего партнера действовать осторожнее. 12 августа 1939 года он отправил Чиано для переговоров с фюрером, состоявшихся в местечке Бергхоф неподалеку от Берхтесгадена в Баварии. Чиано встретили крайне холодно, и он с ужасом осознал, что Германия намерена напасть на Польшу во что бы то ни стало.

«Гитлер ведет себя очень любезно, но и он также непоколебим в своем решении. Он говорит в просторной гостиной своего особняка, стоя перед столом, на котором разложены карты. Фюрер демонстрирует настоящие глубокие познания военного дела. Он говорит очень спокойно и начинает волноваться только тогда, когда советует нам как можно скорее нанести Югославии coup de grace[45]. Я сразу же понимаю, что сделать больше ничего нельзя. Гитлер принял решение нанести удар, и он его нанесет».

На следующий день Чиано докладывал Муссолини в Палаццо Венеция:

«Доложив ему о том, что произошло, я также высказал собственные оценки сложившейся ситуации и вовлеченных в нее людей. Я вернулся в Рим, переполненный чувством отвращения к немцам, к их вождю, к их подходу к делу. Они предали нас, они нам лгали. А теперь они втягивают нас в авантюру, которая нам не нужна, которая запятнает наш режим и всю страну».

Муссолини был встревожен. Он даже начал подумывать, не будет ли лучше для Италии подружиться с Великобританией и Францией. Между тем он послал Гитлеру «список покупок», где подробно расписал, в каком количестве Германия должна поставить Италии артиллерийские орудия, машины и сырье, чтобы та стала готова к ведению войны. Несомненно, это была уловка, чтобы сорваться с крючка. Гитлер вежливо пообещал кое-что из запрошенного перечня, при этом заявив, что он «сотрет Польшу в порошок и разгромит Францию и Англию без посторонней помощи». Гитлер только попросил, чтобы Италия не объявляла о своем нейтралитете заранее, но Чиано сразу же поспешил заверить посла Великобритании, что «мы никогда не станем воевать с вами и французами». Сводки тайной полиции показывали, что итальянцы не желают войны в ближайшем будущем и не любят немцев.

Чиано пришел к выводу, что Германия во что бы то ни стало решила напасть на Польшу, а Великобритания столь же решительно настроена ей помешать. 1 сентября началось германское вторжение в Польшу, а два дня спустя Франция и Великобритания объявили Германии войну. В течение многих месяцев Италия оставалась нейтральной. Гитлер тем временем успел разделить Польшу со своим новым союзником Сталиным, а затем захватить Норвегию. В мае 1940 года германские танковые дивизии вторглись во Францию, но Италия еще не определилась со своим положением: стоит ли ей быть союзником Германии. В этот критический момент Черчилль послал Муссолини письмо, выражая в нем надежду, что Италия не вступит в войну. Но его усилия оказались тщетными: на предстоящей мирной конференции Муссолини хотел добиться места рядом с Гитлером, а это означало, что он должен был начать военные действия до того, как Франция запросит мира. По мнению Сам-мера Уэллса, личному представителю президента США в Италии: «Решение принял один человек, всего один человек, диктатор Бенито Муссолини». В 1940 году «воля итальянского народа не могла противостоять роковой решимости диктатора».

Чиано, человек далеко не трусливый, трепетал перед Муссолини, и даже король не смел возражать диктатору. «Итальянцы — это стадо баранов, — говорил Муссолини. — …мы должны одеть их в военную форму и муштровать с утра до вечера. Пороть, пороть и пороть… Именно этим я и займусь». Муссолини был твердо уверен, что, как только Франция падет, Великобритания запросит мира, а это обещало жирный куш. Он не делал тайны из своих претензий: Мальта и Кипр должны будут стать итальянскими островами, Египет и Судан присоединятся к итальянской Восточной Африке и Ливии, образовав обширный итальянский протекторат. Другим протекторатом станет Ирак, богатый нефтью, он будет обеспечивать топливом итальянский флот. Гибралтар превратится в международный порт.

10 июня 1940 года Муссолини приказал своим войскам перейти границу и нанести удар по «прогнившей реакционной демократии». Он едва успел вскочить в уходящий поезд. Франция была при последнем издыхании, но, даже смертельно раненная, она оказалась не по зубам итальянской армии. Пять деморализованных французских дивизий, обретя второе дыхание, отразили натиск 32 итальянских дивизий. Премьер-министр Франции Рейно сказал: «Как могли достойные благородные итальянцы в такой момент нанести нам удар в спину!» В далеком городе Шарлоттсвиль, штат Виргиния, президент Рузвельт, услышав эти новости, смело бросил вызов своим избирателям-итальянцам, заявив: «Рука, зажавшая кинжал, вонзила его в спину соседа».

Чиано заявил, что такая возможность (напасть на уже побежденную Францию) выпадает Италии раз в пять тысяч лет. Уинстон Черчилль сухо заметил, что редкая возможность еще не значит хорошая. Французский посол в Риме сказал Чиано: «Немцы — жестокие хозяева. Скоро вы это тоже усвоите». Итальянцы не нуждались в этом напоминании: война против соседей-французов была крайне непопулярна.

После того как ставший президентом 84-летний маршал Петэн запросил мира, Франция была разделена на оккупированный север и неоккупированную «Вишистскую Францию», объявившую себя нейтральной. После того как Франция вышла из войны, а Италия вступила в войну на стороне Германии, соотношение сил радикально изменилось. Граница между Египтом и Ливией стала фронтом. То же самое произошло с небольшим анклавом британское Сомали, с трех сторон окруженным итальянской Восточной Африкой Муссолини. Отсюда неприятель мог угрожать на север Хартуму и даже на юг Найроби в английской колонии Восточная Африка. В Средиземном море Королевский военно-морской флот, лишившись поддержки французских кораблей, вдруг стал очень маленьким. Не было никаких признаков того, что заморские владения Франции, с их вооруженными силами и военно-морскими базами, собираются продолжать войну. Французский генерал Шарль де Голль, бежавший в Великобританию, стал во главе всех тех, кто хотел продолжать сражаться. Но большинство французов считало, что должны хранить верность единственному законному правительству Франции, вишистскому правительству маршала Петэна. Они больше не воевали против Германии.

Глобальная война

В 1940 году война перестала быть ограниченным европейским конфликтом и начала приобретать глобальные масштабы. При полном бездействии вишистских властей во французском Индокитае (часть которого позднее стала Вьетнамом) японская военщина захватила многочисленные базы, впоследствии сыгравшие решающую роль в проведении наступательных операций японской армии. Эти двенадцать месяцев, начиная с лета 1940 года, с Битвы за Британию, были самым сложным периодом войны. Последовавшая цепочка событий, каждое из которых вызывало следующее, неизбежно привела к советско-германскому столкновению под Москвой в декабре 1941 года и японскому нападению на американский флот в Перл-Харборе.

Средиземное море имело жизненно важное значение для Великобритании. Оно обеспечивало кратчайший путь в Индию, Австралию и на Дальний Восток, а также было дверью в Египет и к богатому нефтью Персидскому заливу. Королевскому военно-морскому флоту, лишившемуся помощи французских кораблей, противостоял мощный итальянский флот, насчитывающий 6 линкоров, 19 крейсеров, около 50 эсминцев и свыше 100 подводных лодок. Отчасти именно угроза со стороны итальянских подводных лодок вынудила Черчилля просить Рузвельта выделить 30–40 списанных американских эсминцев. Мрачная перспектива войны на море еще больше усугублялась кошмарной возможностью захвата сильного французского флота немцами — как по условиям мирного договора, так и грубой силой.

Королевский военно-морской флот воюет против французов

В те полные отчаяния дни, последовавшие за капитуляцией Франции, англичане не могли получить никакой информации об условиях мирного договора, а также о том, какие приказания получило руководство французского флота. Черчилль и его адмиралы до сих пор не осознали полностью угрозу подводной войны, хотя и внимательно следили за ее ходом. Они считали, что настоящим бедствием для английских морских коммуникаций станут надводные рейдеры. Королевский флот больше всего беспокоила судьба двух французских современных линейных крейсеров «Дюнкерк» и «Страсбург», а также двух недостроенных линкоров «Жан Бар», находившихся в Касабланке во французском Морокко, и «Ришелье», находившихся в Дакаре во французской Западной Африке. Адмиралтейство считало «Ришелье» самым мощным надводным кораблем в мире.

Черчилль приказал захватить все французские военные корабли, находившиеся в портах Великобритании. Английская военно-морская группа «Эйч», базировавшаяся в Гибралтаре, получила приказ напасть на французские военно-морские базы в Северной Африке. Адмирал Эндрю Каннингхэм, главнокомандующий Средиземноморским флотом, выступил категорически против; весь английский флот пришел в ужас от этого приказа. Черчилль настоял на своем, и 3 июля группа «Эйч» в составе линейного крейсера «Худ», авианосца «Арк-Ройял» и старых линкоров «Велиэнт» и «Резолюшен» подошла к порту Мерс-эль-Кебир во французском Алжире, где стояли на якоре основные силы французского флота. Англичане предъявили ультиматум: французы должны или затопить свои корабли, или присоединиться к англичанам под флагом «Свободной Франции», или уйти во французскую Вест-Индию.

Переговоры продолжались много часов, но в конце концов французский адмирал отказался, и английские корабли открыли огонь в упор. Линейный крейсер «Дюнкерк» получил прямое попадание нескольких 15-дюймовых снарядов, на старом линкоре «Бретань» взорвалась крюйт-камера, он перевернулся и затонул, унося с собой 977 членов экипажа. Старый линкор «Прованс» выбросился на берег, но линейный крейсер «Страсбург», авианосец «Коммандант Тест» и пять эсминцев, подняв пары, продемонстрировали великолепное мастерство и, ускользнув от английского флота, ушли в порт Тулон на южном побережье Франции. На следующий день с борта «Арк-Ройяла» поднялись торпедоносцы, чтобы добить поврежденный «Дюнкерк». Один из них поразил лихтер с грузом глубинных бомб, что привело к гибели еще 150 моряков.

Через два дня французские военно-морские соединения в атлантических портах Дакар и Касабланка также отказались выполнить требования англичан и были атакованы торпедными катерами и торпедоносцами. Оба недостроенных линкора «Ришелье» и «Жан Бар» получили повреждения.

В Александрии Королевский флот действовал более тонко. Терпеливые переговоры включали в себя, в частности, транспаранты с предложенными условиями, которые англичане демонстрировали с мелких судов экипажам французских кораблей. Никто не спешил выполнить поступивший из адмиралтейства приказ действовать быстро. Отношения английского и французского адмиралов — Каннингхэма и Годфруа соответственно — остались добрыми и после того, как пришло известие о трагедии в Мерс-эль-Кебире. В результате стороны пришли к соглашению: французские корабли, линкор «Лорейн», четыре крейсера и несколько торпедных катеров были разоружены. Запасы топлива были сгружены на берег, а торпедные взрыватели переданы на хранение во французское консульство.

Французские моряки всю войну жили в Александрии припеваючи. Главнокомандующий адмирал Годфруа получил разрешение пользоваться шифрами Вишистской Франции и держать связь со своим начальством. Французские моряки получали жалованье от англичан, но, в отличие от солдат «Свободной Франции», могли отправлять деньги домой. Им разрешалось сходить на побывку на берег в Александрии, а также ездить в находящиеся под управлением Вишистской Франции колонии — Сирию и Ливан. Королевский ВМФ вел ожесточенные боевые действия, а французские корабли — линкор, четыре крейсера и три эсминца — оставались без единой царапины. «По сравнению с видавшими виды английскими кораблями французы выглядели вызывающе холеными и откормленными».

Могли ли подобные мирные соглашения быть достигнуты и в Мерс-эль-Кебире, если бы Черчилль проявил терпение и предоставил большую свободу действий командующему английскими военно-морскими силами? Разумеется, все трое флаг-офицеров, участвовавших в тех событиях, были в этом уверены, но один из них, выразивший свои взгляды в направленном в адмиралтейство письме, был отстранен от должности. Публикация воспоминаний адмирала Каннингхэма, главнокомандующего силами Королевского флота на Средиземном море, продемонстрировала всю силу антипатии Каннингхэма к Черчиллю и, в частности, к этому приказу. Некоторые историки утверждают, что опубликованные данные об обмене сообщениями между Каннингхэмом и Черчиллем были сфальсифицированы, чтобы оградить репутацию Черчилля.

Несмотря на то что англо-французские отношения опустились до самой низкой за всю историю величины, шокирующие действия Королевского ВМФ, по крайней мере, продемонстрировали всему миру, что Великобритания не просто тянет время: она собирается любой ценой продолжать войну.

Цену эту в первую очередь пришлось платить Королевскому флоту. Географическое положение Италии в середине Средиземного моря предоставило державам «Оси» военно-морские и авиационные базы, позволяющие добиться господства в центральной части Средиземноморья. В то время как английские конвои, следовавшие с востока на запад, неизбежно подвергались ожесточенным атакам, короткое расстояние от Сицилии до Туниса позволяло державам «Оси» не беспокоиться по поводу морского сообщения с Северной Африкой. Мальта, с ее оборудованными причалами и морскими доками, занимала идеальное положение для того, чтобы стать главной базой для борьбы с итальянским судоходством, но это также означало, что она находится в радиусе действия итальянских бомбардировщиков и ее будет очень трудно защитить в случае высадки неприятельских войск. Английское верховное командование рассматривало несколько планов дальнейшего ведения войны, в том числе и такие, свидетельствующие о полном отчаянии, как оставление Средиземного моря неприятелю и сосредоточение всех сил для защиты Гибралтара и Суэцкого канала.

Люди, военное снаряжение и техника, направлявшиеся в английские гарнизоны в Египте и страны Ближнего Востока, больше не могли проходить через Средиземное море. Отныне только снабжение Мальты, а также доставка остро необходимых грузов осуществлялись быстроходными конвоями с мощным охранением, следовавшими через контролируемую державами «Оси» центральную часть моря. Ответом Королевского флота на эту мрачную ситуацию явилась демонстрация того самого агрессивного духа, который показывала сухопутная армия Германии. Хотя первоначально численность английских боевых кораблей в Средиземном море сократилась в связи с кампанией в Норвегии, угрозой вторжения на Британские острова и Битвой за Атлантику, корабли, прибывшие в мае 1940 года из Вест-Индии, Китая, Индии и Австралии, снова превратили Средиземноморский флот в грозную силу.

Отвергая осторожное предложение адмиралтейства оставить восточную часть Средиземного моря, адмирал Каннингхэм привел главные силы флота к итальянским берегам, где 9 июля 1940 года произошла стычка с сильной неприятельской эскадрой в составе 2 линкоров, 16 крейсеров и 32 миноносцев. Стороны причинили друг другу незначительный урон, но главным итогом этого столкновения следует считать возросший боевой дух английских моряков. 19 июля легкий крейсер «Сидней» с австралийским экипажем встретил у берегов Крита два итальянских легких крейсера и потопил один из них. В результате этого установился следующий порядок военных действий на море: английские корабли шли туда, куда хотели, а итальянцы ограничивались тем, что пытались их атаковать или нанести удар с воздуха.

План оставить Мальту неприятелю был отвергнут. Было принято решение укрепить оборону острова. В Средиземное море был направлен авианосец «Аргус» с истребителями «Хокер-Харрикейн», предназначенными для защиты Мальты. Это явилось началом долгой борьбы за оборону и снабжение острова.

Провал в Дакаре

У генерала де Голля сложилось убеждение, что французские колонии в Западной Африке, а также в Северной и Экваториальной Африке горят желанием присоединиться к нему. Он предложил снарядить экспедицию в Дакар, а на тот случай, если соотечественники не признали бы в нем друга и освободителя, экспедиция должна была быть вооруженной.

Дакар находится на крайней западной оконечности Африки. Присутствие в этой точке военно-морских сил позволило бы обеспечить защитой морские пути вдоль африканского побережья, к тому же Западная Африка, окрашенная в цвета «Свободной Франции», пришлась бы по душе союзникам. Консул Великобритании в Дакаре передал в Лондон, что местные военные и гражданские лидеры горят желанием продолжить войну на стороне Великобритании. Подобные безосновательные утверждения, основанные на выдаче желаемого за действительное, убедили Черчилля поддержать замысел де Голля. После того как английская разведка донесла, что немцы планируют создать в Дакаре военную базу, военный совет дал свое согласие. 31 августа 1940 года в Дакар были направлены подразделения английской морской пехоты и английских и французских солдат.

Союзный план нападения, получивший кодовое название «Угроза», строился на расчетах, что оборонительные сооружения, подготовленные Францией во время Первой мировой войны, не претерпели значительных изменений. Свежий план французских укреплений, переданный в военное министерство в июле, куда-то затерялся.

Экспедиция закончилась провалом во всех отношениях: в политическом, потому что жители французских колоний не имели ни малейшего желания продолжать войну в составе сил «Свободной Франции» де Голля; в отношении безопасности, так как французские участники экспедиции сознательно оповестили о намерениях Лондона вишистское правительство и все основные политические группировки; в плане разведки, так как немцы не собирались устраивать в Дакаре военные базы; в организационном, так как адмиралтейство не потрудилось оповестить командование Гибралтара, следует ли пропускать французские корабли; в отношении связи, так как десантные части не знали, куда высаживаться; бездарно действовали морские артиллеристы: сотня 15-дюймовых снарядов не смогла помешать орудиям обороняющихся нанести серьезные повреждения трем кораблям Королевского флота; атаки самолетов с авианосцев оказались неэффективными; противолодочное охранение позволило французской субмарине беспрепятственно торпедировать линкор «Резолюшен».

Единственной, и не маленькой, пользой, которую принесла эта трагическая и абсурдная операция, закончившаяся фиаско, было то, что длительное пребывание на борту одного из десантных кораблей позволило офицеру военно-морского флота по имени Ивлин Во закончить первый набросок своей книги «Поднимите больше флагов».


13. РАЙ ДЛЯ ПОЛКОВОДЦА

— Что происходит? — спросил однажды Хаг Латиф своего правнука.

— Это «эль харб» — война.

— Кто затеял эту войну?

— «Эль нуссара» — неверные.

— С кем они воюют? И почему?

— Неверные воюют с неверными. А почему — кто знает?

Паоло Чачча-Доминионы. «Итальянская история»

В начале ноября 1940 года Королевский военно-морской флот снова нанес удар. Адмирал Каннингхэм атаковал итальянские боевые корабли, стоявшие на якоре в Таранто. Торпедоносцы-бипланы «Фейри Содфиш», поднявшиеся ночью с борта авианосца «Илластриес», потопили три итальянских линкора.

Эта операция имела исторические последствия, ибо впервые самолеты нанесли ощутимый урон неприятельскому флоту и таким образом изменили баланс сил на театре военных действий. Якорная стоянка итальянского флота была заманчивой целью, и англичане начали разработку предварительных планов нападения еще в 1938 году. Однако основной причиной налета на Таранто было то, что английская разведка просто не могла представить, где еще искать итальянский флот. Перехват радиосообщений, зашифрованных как с помощью «Энигмы», так и простейшими шифрами, не позволил сделать никаких предположений о действиях итальянских боевых кораблей.

Только что прибывший из Америки самолет «Мартин Мериленд», базировавшийся на Мальте, подтвердил, что все крупные корабли стоят на якоре. Материалы аэрофотосъемки, переправленные с Мальты на «Илластриес», показали, что противник поставил заграждение из аэростатов и противолодочные сети, и пришлось в самый последний момент вносить изменения в план операции.

Маленький «Перл-Харбор»

В налете участвовали пять самолетов с авианосца «Игл». Самолеты «Содфиш», общим числом двадцать, были разбиты на две волны. Первая состояла из шести торпедоносцев, четырех бомбардировщиков и двух самолетов, несших бомбовую нагрузку и осветительные ракеты. Ракеты должны были осветить, весь рейд Таранто, бомбы предназначались крейсерам, а торпедоносцам предстояло атаковать с бреющего полета линкоры. На 18-дюймовых торпедах были установлены магнитные взрыватели, которые должны были сработать в подводной части корпуса и нанести максимальные повреждения. Экипаж самолетов, состоявший обычно из трех человек, пришлось уменьшить до двух, чтобы разместить дополнительные топливные баки. Самолетам предстояло лететь от «Илластриес» до цели 170 миль, и летчики мерзли в открытых кабинах.

Бипланы «Фейри Содфиш» впервые поступили на вооружение флота в 1936 году. Их конструкция была сделана в соответствии с господствующими в то время требованиями: самолеты, размещенные на авианосцах, должны иметь низкую нагрузку на крыло, маленькую посадочную скорость и двигатель с воздушным охлаждением. К началу войны они совершенно устарели, но пришедшие им на смену «Фейри Альбакор» оказались еще хуже. Изгнанным с военной службы «Альбакорам» оставалось довольствоваться ролью учебных самолетов, а служебную лямку пришлось тянуть «Содфишам». В ответ на любое слово сочувствия или критики летчики принимались расписывать маневренность и проворство «Этажерки», добавляя, что «Содфиши» за время войны потопили неприятельских кораблей общим водоизмещением больше, чем какой-либо другой боевой самолет союзных держав.

Со стойками и расчалками, связывающими крылья, и неубирающимся шасси «Содфиш» мог уменьшать скорость до 50 миль в час, не рискуя свалиться в штопор. Эта способность оказалась особенно полезной в ночь налета на Таранто, когда летчикам пришлось пробираться между практически не видимыми тросами аэростатов заграждения. Один пилот вспоминал, как он спросил своего штурмана: «Черт побери, где же это заграждение?», на что тот ответил: «Один раз мы его уже преодолели и сейчас будем преодолевать снова». Небольшая скорость позволяла замечать с бреющего полета боновое заграждение. Противоторпедные сети были погружены в воду на 25 футов, а торпеды были настроены на глубину в 30 футов. Для точного сброса торпеды на воду самолетам требовалось снижаться почти до самой поверхности воды. Однажды «Содфиш» опустился так низко, что зацепил шасси волну, подняв фонтан брызг.

Приблизительно через полчаса прилетела вторая волна из пяти торпедоносцев, двух бомбардировщиков и двух самолетов с осветительными бомбами. Один из самолетов, получивший небольшие повреждения при столкновении во время взлета, отстал от основной группы, однако летчику удалось справиться с машиной и пуститься вдогонку. Он подлетел к цели через пятнадцать минут после того, как вторая волна, закончив атаку, развернулась назад, и совершил бомбовый удар в одиночку под огнем всех зенитных орудий Таранто.

Вряд ли стоит удивляться, что из всех сброшенных бомб только две попали в цель, но и те не взорвались. Торпеды же, однако, потопили три линкора, одному из которых так и не суждено было больше плавать. Учитывая то, что операция была осуществлена такими небольшими силами и при ее проведении было потеряно всего два самолета, это была большая победа. С двух подбитых «Содфишей» спаслись три человека, и великодушные итальянцы обращались со своими пленниками с безупречной учтивостью. Авианосец «Илластриес», развернувшись, поспешил на соединение с главными силами флота, и все корабли по приказу Каннингхэма подняли сигнал: «Операция успешно выполнена».

Успешно выполненная операция не осталась незамеченной командованием американского флота. Начальник оперативного командования направил в Перл-Харбор телеграмму, предостерегая адмирала Киммеля, что англичане нашли возможность использовать торпеды на мелководье. Однако у мест стоянки американских кораблей не были установлены противоторпедные „заграждения — отговоркой явилось то, что это сузило бы фарватер порта Перл-Харбор и затруднило бы маневр кораблей.

Адмирал Киммель ответил в Вашингтон, что не предпримет никаких шагов до тех пор, пока не будет разработана легкая эффективная противолодочная сеть.

Западная пустыня

Эта пустыня представляет собой практически незаселенную территорию, по площади равную Индии. Она простирается от реки Нил приблизительно на 1200 миль на запад до Туниса и на тысячу миль к югу до тех мест, где количество выпадаемых осадков становится достаточным для существования скудной субэкваториальной растительности. Западная часть Ливии называлась Триполитанией. Здесь находится крупнейший город Ливии Триполи, через который державы «Оси» переправляли большую часть военного снаряжения войскам, действовавшим в Африке. В восточной части Ливии, называвшейся Киренаикой, самым важным портом был Тобрук.

Большую часть войны Тобрук находился в руках англичан.

Вдоль Средиземного моря от египетского города Александрия до Киренаики тянется узкая прибрежная полоса. Морской берег, засыпанный известняковым песком, совершенно белый, особенно летом, когда морская вода становится прозрачно-голубой. Кое-где разбросаны расположенные далеко друг от друга деревни и крошечные города, окруженные редкими рощами чахлых пальм и клочками обработанной земли. Многие географические названия тех мест — Эль-Даба, Фука, Бук-Бук — не больше чем просто названия: ни построек, ни людей, ни питьевой воды. Летом здесь становится слишком жарко для того, чтобы воевать. Почти все боевые действия проходили в узкой полосе пустыни шириной около 40 миль. Однако населения здесь почти не было; это была скорее не война с четкими линиями фронта, а борьба за крепости, окруженные колючей проволокой и обширными минными полями, которую вели быстро перемещавшиеся по пустыне колонны войск. «Пустыня, — говорил генерал Роммель, — это рай для полководца и ад для интенданта».

Прибрежные районы расположены выше, чем начинающаяся к югу от них пустыня. Рано или поздно любой путешественник, направляющийся на юг, наталкивается на «Великое песчаное море». В некоторых местах переход к пустыне обозначен крутым обрывом вниз, трудно проходимым для колесной и даже гусеничной техники. Вот почему район Эль-Аламейна был так важен для обороны Египта; именно здесь между впадиной Каттара и морем образуется узкая полоска земли, где армия может держать оборону, не опасаясь обхода с флангов.

В Эль-Агейле «Великое песчаное море» снова приближается к побережью, и здесь армия также может не беспокоиться за свои фланги. За исключением этих двух мест войска могут чувствовать себя в безопасности, лишь если они окружены по периметру укрепленной линией и поблизости имеется источник пресной воды и порт, через который поступает снабжение. Вот почему вся кампания в Северной Африке велась за обладание тремя пунктами: Эль-Аламейном в Египте, Эль-Агейла в Киренаике и портом Тобрук приблизительно посередине.

Вдоль побережья Ливии была проложена хорошая дорога: виа Бальбиа. Англичане же протянули через Египет лишь полоску асфальта, неспособного выдержать постоянную нагрузку тяжелой техники. Вдоль этой дороги англичане начали строить очень важную железнодорожную магистраль, однако к концу 1940 года она заканчивалась в районе Мерса-Матрух (почти за 150 миль до границы с Ливией).

Остальными дорогами в пустыне были лишь колеи, ведущие через каменные россыпи и самые разнообразные виды песка. В основном песок в Северной Африке — это измельченная в порошок глина, образующая облака белой пыли, так что даже с расстояния в несколько миль можно заметить десяток пеших людей. Пыль проникает в глаза, волосы, одежду и питьевую воду. От нее не защищают лучшие фильтры, и ею покрывается все, что ешь и пьешь.

Несмотря на подобные неудобства, большинство солдат быстро привыкали к пустыне. В этих негостеприимных местах царили свободные нравы, и в большинстве частей офицеры и рядовые одевались каждый во что хотел. Вскоре войска полностью отказались от пробковых солнечных шлемов, а также от всех мифов насчет полуденного солнца, целое столетие определявших одежду британских колониальных войск. У офицеров вошло в моду щеголять, размахивая мухобойками, в брезентовых брюках, пестрых шарфах и замшевых туфлях или даже сандалиях. В жару рядовой состав оставался в одних шортах и ботинках и, несмотря на бесконечные консервы, пребывал в полном здравии.

Большая часть пустыни проходима для механических транспортных средств, и спрессованный песок представляет собой неплохое «дорожное покрытие», хотя и ходили страшные рассказы о танках, которые засасывали зыбучие пески, размокшие после проливного дождя. Но начиная от западной границы Египта и еще дальше на запад простирается не отмеченное на картах, постоянно меняющееся «Великое песчаное море». Имеющее размеры около 600 миль в длину и 200 миль в ширину, оно является, вероятно, самой обширной непрерывной областью песчаных барханов в мире; некоторые барханы достигают в высоту 400 футов. Таким образом, практически граница между Египтом и Ливией имеет протяженность всего приблизительно 200 миль. Однако для целеустремленных путешественников «песчаное море» не является непроходимым. «Для того чтобы въехать на тяжелом грузовике на гору сыпучего песка высотой футов 200–300 с уклоном 1 к 3, необходимо хорошенько разогнаться… Однако надо обладать железной выдержкой, чтобы мчаться на полной скорости на то, что с виду кажется вертикальной стеной ослепительной желтизны», — сказал бригадир Баньолд на лекции в Королевском географическом обществе. Для опытного взгляда цвет и кривизна бархана и рябь на его поверхности скажут очень многое о том, можно ли по нему проехать. Вскоре после начала военных действий группы солдат — многие получившие в одночасье повышение в чине — начали переоборудовать и оснащать грузовики «Шевроле» для того, чтобы на них обходить итальянцев с флангов.

Небольшой отряд новозеландцев под предводительством людей, хорошо знакомых с пустынями, получил название «Группа для ведения боевых действий в глубине пустыни»; его невероятные рискованные подвиги стали легендой. Он появлялся с юга — сначала для того, чтобы наблюдать, затем для того, чтобы атаковать. Изучая следы колес и гусениц, опытные солдаты определяли все передвижения неприятеля — так по отпечатку ноги верблюда кочевник-бедуин сможет прочесть его возраст, породу и состояние. В глубине пустыни бойцы группы обнаружили следы, оставленные «Фордами» «Легких автомобильных патрулей» еще в 1916 году. И до сих пор в южной части пустыни можно видеть следы, оставленные армиями Второй мировой войны.

Углубляясь в пустыню далеко на юг, отважные бойцы отрывались от баз снабжения, и это требовало большого мужества. Климат в «песчаном море» был гораздо суровее, чем в прибрежной полосе. Сильные знойные ветры нередко приводили к обморокам. В одном донесении мимоходом упоминается про мертвых и умирающих птиц, пытавшихся скрыться от палящего солнца в тени скал.

Расстояния в пустыне огромные. Один разведывательный отряд углубился так далеко на юг, что достиг пограничных застав французской Экваториальной Африки, и выяснилось, что там есть французы, желающие сражаться против Германии. Однажды одного раненого везли 700 миль на грузовике до французского военного госпиталя в Тибести. После этого ему пришлось лететь на самолете 3000 миль до Каира. Вода и горючее были на вес золота; одну из машин тащили на буксире больше 1000 миль до ремонтной мастерской. Уничтожив все транспортные средства итальянского опорного пункта, диверсионная группа отрезала его от окружающего мира. Порой бойцам приходилось туго. Двум гвардейцам и одному новозеландцу, имевшим на троих два галлона воды и консервную банку с вареньем, пришлось идти пешком по пустыне десять дней, в течение которых они преодолели 21 милю.

Генерал Уэйвелл

Британскими владениями в этой части света управлял генерал-лейтенант Арчибальд Персиваль Уэйвелл, одна из самых интересных личностей Второй мировой войны. Его положение главнокомандующего вооруженными силами на Ближнем Востоке давало ему власть над британскими силами в Египте, Судане, Палестине, Трансиордании и на Кипре. Во время войны войска Уэйвелла сражались в Восточной Африке, Сирии, Ливане, Греции и на Крите, а после начала боевых действий в Ираке под его ответственность попал и Персидский залив. Эти страны не были британскими доминионами и не входили в состав империи. Египет, в столице которого Каире находилась штаб-квартире Уэйвелла, оставался нейтральным буквально до самых последних дней войны. Английские солдаты воевали в этих странах либо в соответствии с договором, либо по приглашению местного правителя. Уэйвелл не подчинялся представительствам Великобритании — послам, верховным уполномоченным, генерал-губернаторам и так далее, — но и те ему не подчинялись. Все эти чиновники отправляли свои донесения в Лондон, кто в министерство иностранных дел, кто в управление по делам колоний. Эти департаменты Уайтхолла не согласовывали свои действия ни с военным ведомством, ни друг с другом. И они не прилагали почти никаких усилий для того, чтобы понять проблемы, стоящие перед ведущим боевые действия против неприятеля Уэйвеллом.

Ни одному другому главнокомандующему не приходилось отвечать за такую огромную территорию. Уэйвеллу, чьи ресурсы были весьма скудные, приходилось одновременно сражаться сразу в нескольких местах. Тяжелая политическая, географическая, климатическая и военная обстановка, в которой приходилось действовать, требовала, чтобы на этом посту находился человек, обладающий острым политическим чутьем дипломата, подготовкой профессионального солдата и выдержкой святого. Но первым делом Уэйвелл должен был ублажать Черчилля, чье глубокое недоверие к генералам было под стать укоренившемуся в душе Уэйвелл а презрению к политикам. Черчилль был деятельным и кипучим, в то время как Уэйвелл являл собой образец молчаливости и задумчивости. По природе своей осторожный, он был склонен считать своих врагов по крайней мере равными по силе и возможностям. Черчилль же, высокого мнения о себе, был убежден, что с любым противником можно справиться исключительно за счет дерзости и решительности. Симпатии Черчилля лежали на стороне сионизма; Уэйвелл же постоянно опасался, как бы его действия не стали причиной вооруженного восстания со стороны арабов.

Уэйвелла называли самым образованным военачальником своего времени. По словам его биографа, в поэзии «он неизменно находил утешение от всех невзгод». Уэйвелл был настолько силен как писатель, что когда однажды Черчилль заговорил о его отставке, его предостерегли о том эффекте, который будут иметь военные мемуары генерала (кстати, так никогда и не написанные). Лекции Уэйвелла в колледже Генерального штаба цитируются до сих пор, однако сам он пробыл в Королевском военном колледже в Сэндхерсте лишь очень недолго, а те знания, которые Уэйвелл получил в Винчестере, как это было свойственно вообще британскому образованию того времени, не были никак связаны с точными науками и их практическим применением.

Вероятно, Уэйвелла точнее назвать самым культурным военачальником своего времени. Но даже в этом мы должны быть осторожны, ибо большую часть своего времени он проводил в окружении огромного числа военных. Уэйвелл умел внушать к себе любовь и доверие — качество, которым обладают очень немногие. Коренастый невысокий человек в кожаных гамашах и с морщинистым лицом, почти не отличавшимся от них по цвету, он не любил появляться на людях и не заботился о безупречности своей формы, что было свойственно большинству старших офицеров. Возможно,^именно его любовью к поэзии объясняется то, что Уэйвелл не тратил слов напрасно, хотя его прямота и резкость нередко смущали окружающих его людей. Один младший офицер, сидевший рядом с бригадиром Уэйвеллом на торжественном полковом обеде в 1931 году, попытался в ответ на его «добрый вечер» завязать разговор. «Добрый вечер, сэр, — осмелился юноша. — Кажется, вы знакомы с майором X из полка Y?» «Да, — ответил Уэйвелл, — и он мне не нравится».

Военные действия измотали Уэйвелла. Когда прямо накануне нападения Гитлера на Россию он оставил свой пост, на смену ему пришел не один человек, а несколько. Несмотря на критические высказывания Черчилля, генерал оставил после себя легендарную репутацию, однако отчасти это объясняется тем, что ему лично приписывали заслуги во всех успешных операциях, проведенных войсками под его командованием, в то же время редко обвиняя в неудачах, которых можно было бы избежать. В течение долгого времени комплименты, расточаемые Уэйвеллу, одновременно были направлены на то, чтобы выставить Черчилля необразованным дилетантом с диктаторскими замашками, чьи представления о войне так и не вышли за рамки его участия в южноафриканской кампании в отроческом возрасте. Однако трудно предположить, что подобная писанина доставила бы удовольствие самому Уэйвеллу.

Арчи Уэйвелл говорил, что он пошел в армию только для того, чтобы порадовать своего отца. Когда англо-бурский кризис внезапно потребовал большого количества сухопутных офицеров, срок обучения Уэйвелла в Сэндхерсте был сокращен с полутора лет до двух семестров. В сентябре 1901 года восемнадцатилетний лейтенант «Черного дозора» Уэйвелл уже направлялся в Южную Африку. Во время Первой мировой войны он служил в Египте и Палестине; и в Палестину он вернулся в 1937 году. Теперь-же, в Каире, Уэйвелл был в зените своей карьеры.

Генерал О'Коннор едва не завоевывает Ливию

Итальянская армия в Ливии находилась в состоянии войны с англичанами в соседнем Египте еще с июня 1940 года, когда Муссолини вторгся в Южную Францию. Но летом в Африке слишком жарко для того, чтобы вести боевые действия. Итальянцы осторожно выжидали, пытаясь определить, собираются ли сражаться французские войска, находящиеся к западу от Ливии, в Тунисе и Алжире. Довольно скоро выяснилось, что те не имеют ни малейшего желания воевать. Уэйвелл к тому времени пришел к выводу, что лучшим видом обороны будет постоянная демонстрация воинственности по всей границе Египта. Через три дня после того, как Италия объявила войну, из Палестины был отозван вместе со своим штабом генерал-майор Р. Н. О'Коннор, которому предстояло возглавить так называемые Силы Западной пустыни. (Это ошибочное название «Западная пустыня» родилось во время Первой мировой войны — так Сахару отличали от Синая, «Восточной пустыни».)

О'Коннор был человеком тихим и скромным, запомнившимся слушателям колледжа Генерального штаба своими весьма посредственными лекциями. Во время Первой мировой войны он воевал бок о бок с итальянцами, наградившими его Серебряной медалью за доблесть. Обычно одевался О'Коннор неброско, он терпеть не мог показухи. Улыбался он крайне редко, и, по словам одного из его подчиненных, тот никогда не видел, чтобы О'Коннор смеялся. Несмотря на такую суровую нелюдимость, О'Коннор был одним из самых любимых генералов старой школы. Для учащихся военных заведений он до сих пор является, пожалуй, самым талантливым полководцем своего времени.

Через два дня после начала войны дозор 11-й гусарской дивизии на бронемашинах «Роллс-Ройс» выпуска конца 20-х годов пересек границу с Ливией и захватил в плен двух итальянских офицеров и 59 рядовых. Впоследствии подобные рейды стали обычным делом; дерзкими набегами англичане держали итальянские войска в постоянном напряжении.

«Армия действовала небольшими мобильными отрядами, совершавшими дерзкие стремительные набеги преимущественно по ночам. Эти группы нападали на итальянские форпосты, взрывали захваченные склады с военным снаряжением и быстро отступали. Они оставались на одном месте час, день, неделю, а затем бесследно исчезали… Пал форт Маддалена, затем форт Капуццо. Сиди-Азиз подвергся опустошительному набегу. Английские бронемашины внезапно появились на дороге, ведущей в Бардию, громя колонны со снаряжением».

О'Коннор стремился лично познакомиться с неприятелем. Дозорная группа 11-й гусарской дивизии, углубившись на занятую неприятелем территорию, встретила движущуюся с запада штабную машину. Однако, когда машина подъехала ближе, разведчики опустили оружие, узнав генерала О'Коннора. «Мне это очень не понравилось», — сказал один из гусаров.

Попавшие в пустыню впервые больше всего страдали от сурового климата. Один молодой офицер, только что прибывший из Англии, так описывал хамсин, песчаную бурю:

«Внезапно на землю опустилась темнота, и задул горячий ветер — словно распахнулась дверца огромной печки, — принеся с собой облако раскаленной пыли. На нас обрушился хамсин. Этот непрерывно завывающий яростный ветер, забивающий глаза и уши песком и проникающий повсюду, задержал нас на несколько дней… наполнив наши сердца меланхолией и тревогой. Как мы выяснили позднее, эти ужасные песчаные бури, пожалуй, были единственным, что могло останавливать военные действия».

Но для бывалых солдат пустыня была так же хорошо знакома, как и оружие, которым им приходилось сражаться. Мало что изменилось со времен Первой мировой войны. На летающие над колючей проволокой истребители-бипланы смотрели пехотинцы, вооруженные винтовками «Ли-Энфилд». Пулеметы «Виккерс» и «Льюис» использовались в английской армии еще в 1914 году; не менее древними были и орудия: 18-фунтовая пушка и 6-дюймовая гаубица. Когда в авиакатастрофе погиб маршал Итало Бальбо, до назначения губернатором Ливии бывший летчиком с мировой известностью, самолеты Королевских ВВС, перелетев через линию фронта, словно в кадре из голливудского фильма «Предрассветный патруль», сбросили на итальянские позиции послание с выражением соболезнования.

Итальянская армия была оснащена еще более древним вооружением: бронемашины были образца 1909 года, а танки Роммель назвал «полностью устаревшими». Маршал Родольфо Грациани, принявший пост губернатора Ливии и командование итальянскими войсками после гибели Бальбо, заслужил себе репутацию во время колониальных войн, которые вела Италия, однако он не имел опыта борьбы с современным противником.

Муссолини приказал Грациани начать наступление, и в сентябре итальянские войска, почти не встречая сопротивления англичан, продвинулись вперед примерно на 60 миль. В Сиди-Баррани Грациани остановился, чтобы подвести дороги и водопровод и построить линию укрепленных фортов. Однако цепочка крепостей, простиравшаяся на 50 миль в глубь материка, не была приспособлена для ведения круговой обороны. Соседствующие форты не обеспечивали друг другу огневую поддержку, и в одном месте в линии обороны была брешь в 20 миль.

Римское радио раструбило по всему миру о победе. «Теперь в Сиди-Баррани снова спокойно, — объявил диктор. — Магазины открылись, и возобновлено движение трамваев». Однако не требовалось заканчивать академии, чтобы видеть, какие возможности предоставляет брешь в линии обороны. Войска могли пройти в нее, а затем нанести итальянцам удар с тыла. Артобстрел фортов должен был внести смятение в ряды оборонявшихся, а тяжелые танки «Матильда», практически неуязвимые для противотанковых орудий, двигались бы по следам итальянской техники (нанесенным на карты по данным аэрофотосъемки), преодолевая без потерь минные поля. Вслед за танками в прорыв предстояло продвинуться пехоте, погруженной на грузовики.

Силы Западной пустыни состояли из механизированной дивизии и имеющей боевой опыт индийской дивизии, в состав которой, как и в состав большинства индийских дивизий, входили британские пехотные батальоны. План О'Коннора состоял в том, чтобы, приблизившись к линии крепостей ночью, осуществить глубокий рейд продолжительностью в пять дней. Ничейная территория простиралась приблизительно на 70 миль, поэтому необходимое снаряжение было выдвинуто вперед и замаскировано там. Самолеты Королевских ВВС, осуществлявшие прикрытие с воздуха, должны были уничтожить авиацию неприятеля на аэродромах, а Королевскому флоту предстояло нанести огневой удар по прибрежным целям.

Были приняты особо строгие меры предосторожности. Войска не получили предупреждения о предстоящем наступлении, увольнения не отменялись, выдвижение вперед объяснялось лишь предупредительными действиями, и даже медицинская служба не была уведомлена о возможном резком увеличении числа раненых. Поскольку О'Коннор планировал лишь пятидневный рейд, он был очень удивлен, узнав в самый последний момент, что Уэйвелл замыслил полномасштабный прорыв. «Весьма вероятно, обстоятельства сложатся так, что у нас появится возможность развить частный успех в решающую победу над противником, — написал Уэйвелл, добавив: — Я не питаю никаких грандиозных надежд по поводу предстоящей операции, но в то же время я хочу дать твердо понять, что если перед нами откроется благоприятная возможность, мы должны быть готовы — морально и технически — максимально полно использовать ее».

Наступление началось в ночь на 8 декабря 1940 года, запомнившуюся всем яркой луной и безоблачным звездным небом. С началом артиллерийской подготовки тяжелые танки двинулись вперед, а за ними под звуки волынок пошел Камеронский полк шотландских горцев. Бойцы Раджпутского стрелкового полка внезапно обрушились на заспанных и изумленных итальянцев, не успевших даже одеться.

В отличие от картин сражений в пустыне, представленных на живописных полотнах, в эту холодную ночь солдаты были одеты в теплое нижнее белье и шерстяные свитера. Многие несли шинели в скатках и вещмешки с запасом продовольствия на три дня, гранатами и патронами — кто сколько мог нести.

Итальянцы сражались упорно, но наступление было спланировано безукоризненно. Крепости пали, и Сиди-Баррани был взят. Слышавшие победные реляции римского радио напрасно искали бы магазины и трамваи. Сиди-Баррани оказался не более чем «несколькими глинобитными хижинами и узкой полоской причала». Англичане продолжали наступление, и итальянцы под их натиском катились назад по прекрасной дороге вдоль побережья, которую сами же построили для подвоза боеприпасов и снаряжения.

Пятидневный рейд вскоре перерос в полномасштабное наступление, в результате которого была захвачена полоса побережья до самого Тобрука. 6-я австралийская дивизия наступала вдоль берега моря, а 7-я танковая дивизия нанесла удар в глубь материка, где у местечка Эль-Мекили произошло столкновение с крупным итальянским танковым соединением, в котором обе стороны понесли потери. Продемонстрировав тактическое мастерство, итальянцы ночью 26 января отошли к Джебель-Акдар (Зеленым горам).

Джебель представляет собой возвышенную область с горами, достигающими высоты в 2500 футов; плодородная почва и достаточное количество осадков стали причиной того, что этот район облюбовали итальянские колонисты-фермеры. Сейчас они встречали наступавшие английские войска свежими яйцами и фруктами, жалуясь на то, что после ухода итальянской армии местные арабы стали совершать набеги на фермы, грабить и насиловать. Арабы этого не отрицали; больше того, они ждали от англичан одобрения: ведь итальянцы их враги, не так ли? «Нам ничего не оставалось делать, кроме как двигаться дальше, надеясь на лучшее», — писал военный корреспондент Александр Клиффорд.

В то время как итальянцы отступали по идущей вдоль побережья дороге, а за ними по пятам шла австралийская дивизия, О'Коннор задумал двинуть механизированную дивизию наперерез. Двигаясь напрямую через пустыню и держась южнее Джебеля, она должна была выйти к морю у Беда-Фомм, опередив отступающие итальянские войска. Дозор, высланный вперед для того, чтобы разведать дорогу, вернувшись, решительно заявил, что пустыня «непроходима». Это донесение оставили без внимания. О'Коннор решил не дожидаться новых танков и припасов, а вместо этого, собрав бронетехнику со всех частей, создал одну полноценную бригаду. И вот эта потрепанная механизированная дивизия, за которой следовали все имевшиеся в наличии грузовики со снабжением, ориентируясь только указаниями компаса, двинулась на юго-запад через земли, обозначенные на карте белым пятном. Надо было не просто благополучно дойти до моря; вся операция становилась совершенно бесполезной, если англичане выходили на дорогу у Беда-Фомм после того, как по ней прошла отступающая итальянская армия. Клиффорд писал:

«Передовой дозор не солгал… Милю за милей нам приходилось трястись по огромным россыпям острых неровных камней, которые пересекали полосы мельчайшего мягкого песка, в котором колеса машин тонули по ось. Когда налетали песчаные бури, грузовикам, чтобы не заблудиться, приходилось двигаться вперед, буквально касаясь один другого. Вся колонна тонула в непроницаемом мраке, и лишь через несколько часов восстанавливался визуальный контакт. Было очень холодно, и вторую половину перехода постоянно шли проливные ледяные дожди. Солдаты взяли с собой только самое необходимое, и не было ни лишнего одеяла, ни лишней шинели; в день человеку выдавалось чуть больше стакана воды… Итак, после полудня 5 февраля Седьмая танковая дивизия перерезала дорогу в двух местах милях в пятидесяти к югу от Бенгази. И только тут выяснилось, что вся уцелевшая итальянская армия оказалась зажата между двумя зубцами».

«Англичане не смогут этого сделать, — сказал итальянский главнокомандующий по поводу марша через пустыню, — но если они все же это сделают, у нас в запасе есть еще два дня». На самом деле если бы итальянцы успели пройти через Беда-Фомм двумя часами раньше, они были бы спасены.

Сражение началось с того, что огнем артиллерии были подбиты передовые итальянские грузовики. Извивающаяся по дороге на несколько миль колонна оказалась зажата на этой совершенно плоской равнине, где возвышался единственный холм, прозванный англичанами «Оспина», за который развернулись ожесточенные бои.

В течение полутора суток англичане, постоянно маневрируя, сражались с превосходящими силами итальянской армии, имевшей значительное преимущество в артиллерии. Один танковый батальон англичан, пробившись с боем к находящемуся в десяти милях складу, пополнил запасы топлива и боеприпасов и снова вступил в сражение. Взаимодействие танков, артиллерии, пехоты и инженерных частей было на высоте. Когда итальянские танки выстроились в боевой порядок, готовясь к контратаке, саперы выдвинулись вперед и прямо у них перед носом поставили минные заграждения. В другом случае Стрелковая бригада совершила стремительный бросок, предотвратив попытку прорыва итальянцев по грунтовой дороге.

Весь день итальянские войска при поддержке танков и артиллерии совершали яростные попытки прорваться. В сводках об этом сражении редко упоминается то немаловажное обстоятельство, что среди частей отступавшей армии находилось много итальянских гражданских лиц, что создавало огромные трудности. Командующий армией генерал Теллера был смертельно ранен. Рано утром на следующий день итальянцы предприняли последнюю отчаянную контратаку, задействовав всю бронетехнику, но понесли большие потери, и это был конец. Лишившись поддержки танков, пехота была вынуждена остановиться. Около девяти часов утра итальянцы подняли белый флаг.

Генерал О'Коннор прибыл на ферму в Солуке, куда доставили взятых в плен шестерых итальянских генералов. Он обнаружил, что итальянские военачальники одеты в безукоризненно чистые щегольские мундиры и начищенные до блеска ботинки, в то время как сам он был, по обыкновению, в холщовых брюках, кожаной безрукавке, вязаном шарфе и помятой фуражке.

«Прошу извинить за доставленные неудобства, — сказал О'Коннор. — У нас не было времени, чтобы подготовиться должным образом».

«Ну что вы, — ответил генерал Кона. — Мы понимаем, что вы очень спешили».

На протяжении многих лет проезжавшие мимо могли лицезреть наглядные свидетельства тех боев: вытянувшуюся на несколько миль колонну танков, орудий, грузовиков, топливных цистерн — трофейной техники было так много, что даже местные кочевники-арабы не смогли растащить ее всю.

О'Коннор не терял времени. Уже через несколько часов после победы под Беда-Фомм бронемашины 11-й гусарской дивизии неслись вперед по дороге на Эль-Агейлу. За исключением нескольких человек, поспешно сдавшихся в плен, неприятеля не было видно. Начался уже февраль 1941 года, и «пятидневный рейд» Уэйвелла продолжался 62 дня. 4-я индийская дивизия, сердце армии, была переброшена в Восточную Африку, и на смену ей пришли австралийцы. Наступавшие войска продвинулись на 500 миль, и в результате боев армия Грациани была полностью разгромлена. Десять итальянских дивизий были уничтожены. 133 295 человек были взяты в плен; англичане захватили около 400 танков и 1240 орудий. Британская армия также была истощена. Практически все транспортные средства Сил Западной пустыни были или списаны, или непременно оказались бы списаны, если бы попались на глаза механикам из мастерских. Однако потери в живой силе были весьма незначительными: 500 убитых, 1373 раненых и 55 пропавших без вести.

Однако каково бы ни было состояние Сил Западной пустыни, противостоять им было некому. Боевой дух союзных войск был очень высокий, солдаты почувствовали вкус победы. Несмотря на то что впереди еще оставалось огромное пространство неприятельской территории, англичанам могли противостоять только разрозненные тыловые части. Военное снаряжение и подкрепления уже были в пути; порт в Тобруке действовал, а с началом работы порта в Бенгази, хотя и слишком мелкого для больших судов, снабжение поступало бы непосредственно к передовым частям. Флот господствовал в прибрежных водах, а Королевские ВВС должны были в самое ближайшее время уничтожить остатки итальянской авиации. Все было готово к последнему натиску, в результате которого итальянцы должны были быть изгнаны из Северной Африки.

Великолепная операция, проведенная О'Коннором, заслужила место в военных учебниках, и она его получила. Однако в решающий момент все остановилось, и итальянцы так и не были изгнаны из Северной Африки. Черчилль — в настоящее время это общепризнанно считается одним из самых неудачных стратегических решений в войне — остановил победоносное продвижение армии О'Коннора и приказал Уэйвеллу передать механизированную бригаду и три пехотные, дивизии для отправки в Грецию, где со дня на день ожидалось вторжение немецких войск.

Большое путешествие Гитлера на поезде: октябрь 1940 года

Для того чтобы проследить за цепочкой событий, приведших к кризису в Греции, нам необходимо вернуться назад в октябрь 1940 года, когда маршал Родольфо Грациани все еще строил в пустыне крепости и подводил к ним дорогу и водопровод. Ничто не предвещало наступление О'Коннора, и у Гитлера были все основания верить, что обещанное Грациани наступление на англичан приведет итальянскую армию в Каир. Как только итальянцы оккупируют Египет, итальянский флот сможет войти в Александрию, взять под свой контроль Суэцкий канал и, таким образом, откроется дорога к нефтяным запасам Персидского залива.

Лелея подобные надежды, немцы направили в Ливию для оценки ситуации итальянской армии признанного специалиста по танкам генерала Риттера фон Тома с группой офицеров. Фон Тома должен был доложить Гитлеру положение вещей 3 ноября, но фюрер к тому времени уже был убежден, что «итальянцы смогут разобраться с англичанами в Африке сами». В крайнем случае, им потребуется небольшая помощь со стороны немцев.

В то время как войска Муссолини угрожали Египту, Гитлер искал пути захватить Гибралтар и запечатать Средиземное море с другого конца. Сев на роскошный поезд «Америка», он отправился в Андей, небольшой французский городок у самой границы с Испанией, чтобы встретиться с генералом Франко. Гитлер попросил Франко вступить в войну на стороне держав «Оси» или, по крайней мере, пропустить через Испанию германские войска, которые должны будут захватить Гибралтар.

Франко никак не отреагировал на щедрые обещания Гитлера снабжать Испанию войсками и сырьем и отдать ей французские колонии и Гибралтар. Фюрер предлагал испанскому диктатору даже нефть, ибо вторгшиеся во Францию немецкие армии захватили огромное количество складов горючего, которого хватило для проведения Битвы за Англию и первого наступления на Москву. У Франко и его советников был готов ответ. Еще совсем недавно Испанию раздирала на части гражданская война, и Франко не был уверен, что война с внешним врагом сплотит нацию. Больше того, его кровопролитная борьба против собственного народа велась под знаменем крестового похода против коммунизма: как он может верить человеку, ставшему ближайшим другом Иосифа Сталина? Франко и его окружение держались так холодно, что Гитлер, не выдержав, вскочил на ноги и заявил, что не видит смысла продолжать переговоры. Однако фюрер был не из тех, кто сдается с легкостью; он еще долго продолжал убеждать своего собеседника, а затем оба диктатора отправились обедать в вагон-ресторан. Гитлер не привык к подобному пренебрежению, и когда в 2.15 утра поезд Франко тронулся под звуки государственного гимна Испании, он разразился гневной бранью по поводу Франко и «этой свиньи-иезуита», министра иностранных дел Испании, вмешивавшегося в разговор с такой бесцеремонностью, на которую не осмелился бы ни один немец. Гитлер уже успел привыкнуть к тому, что все складывается только так, как этого хочет он сам. Впоследствии он признался Муссолини: «Я предпочел бы, чтобы у меня вырвали три или даже четыре зуба, только чтобы не переживать этого вновь».

В июне 1940 года после капитуляции Франции многие ожидали, что итальянские войска войдут во французские колонии в Африке. Подобное расширение итальянского владычества сделало бы Муссолини влиятельным государственным деятелем, к чему он постоянно стремился. Причину, по которой этого не произошло, следует искать в тексте секретного документа, подписанного Гитлером, когда его поезд прибыл на следующий день в городок Монтуар, расположенный в 25 милях к северу от Тура.

Там Гитлер встретился с маршалом Петэном, человеком, отныне повелевавшим Вишистской Францией. Петэн, солидно выглядящий старик с огромными седыми усами, прибыл на встречу одетый в генеральский мундир, напоминая этим всем, что он герой Первой мировой войны. Гитлер, понимавший тщеславие старика, выставил почетный караул. Петэн, не уступавший ему в хитрости, догадавшись, какой шум поднимет по поводу фотографий германская пропаганда, оставил почетный караул без внимания и перешел прямо к делу — подписанию секретного протокола с победителем.

«Державы «Оси» и Франция одинаково заинтересованы в скорейшем поражении Англии. Соответственно, французское правительство будет по мере возможности способствовать всем действиям держав «Оси», направленным на достижение этой цели».

Гитлеру этот договор пришелся по душе, к тому же на него произвело впечатление спокойное достоинство Петэна, и он решил, что лучше всего будет оставить колонии в руках Франции, позволив Петэну все больше и больше приспосабливать их к нуждам Германии. Гитлер «выразил бурную радость», узнав о том, как французские колониальные власти в Дакаре дали отпор англо-французским войскам и Королевскому флоту. Скорее всего французские колонии, переданные под управление таким иностранцам, как Франко или Гитлер, будут настроены не так антибритански. В выпущенной после встречи директиве Гитлер упомянул «настоятельную необходимость» французским колониям в Западной и Экваториальной Африке выступать против Великобритании и всеми возможными силами бороться со «Свободной Францией».

Снова сев в свой личный поезд, Гитлер приготовился ехать в Берлин на встречу с русским министром иностранных дел, когда пришла длинная шифрованная телеграмма от Муссолини, предупреждавшего о том, что Петэн ведет секретные переговоры с представителями «Свободной Франции» в Лондоне, а англичане собираются захватить Грецию. Последнюю угрозу, намекал хитрый Муссолини, следует предвосхитить, нанеся упреждающий удар по Греции. И сделать это должны итальянские войска, находящиеся в Албании. Оба заявления дуче были совершенно беспочвенными и были сделаны им в корыстных целях.

Встревоженный Гитлер спешно переменил свои планы. Он попросил Муссолини о встрече, и тот предложил ему приехать в следующий понедельник, 28 октября, во Флоренцию. Когда поезд Гитлера проезжал через Болонью, поступило сообщение, что сегодня утром итальянские войска, расположенные в Албании, вторглись на территорию Греции. Разумеется, Муссолини хотел поставить своего старшего партнера перед fait accompli[46], как уже не раз поступал с ним Гитлер. Фюрер был недоволен, однако его возражения не были принципиальными. Он предпочел бы, чтобы дуче подождал до президентских выборов в Америке, до которых оставалась всего одна неделя. Он показал бы наиболее удобные пути вторжения и скоординировал действия итальянских и германских войск. Гитлер вынужден был принять новое положение дел, однако ему пришлось приложить все силы, чтобы изобразить радость, когда Муссолини бросился ему Навстречу со словами: «F?hrer, wir marschieren!»[47], ожидая поздравлений.

Гитлер любил сюрпризы только тогда, когда они исходили от него. Он был взбешен тем, что ни один германский атташе, ни один офицер, прикомандированный к итальянским войскам, не предупредил его о таком развитии событий. На самом деле это не итальянцы так преуспели в соблюдении секретности; просто немцы показали свою полную некомпетентность. О приготовлениях итальянских войск к вторжению в Грецию поступало много предостережений, но ни одно из них не дошло до Гитлера.

Пока Гитлер пребывал в раздумье, англичане действовали. Всего через пять дней после того, как итальянские войска перешли границу Греции, англичане высадились на Крит и остров Лемнос, расположенный к северу от него. На материке греческая армия оказывала упорное сопротивление, и итальянцы начали отступление. Кто-то радовался успехам греков, но другие понимали, что неудачи итальянцев вовлекут в войну в Греции немцев. А это, в свою очередь, вовлечет в нее англичан.

15 ноября, задолго до того, как стал очевиден провал итальянских войск, генерал Томас Блейми, командующий австралийскими силами на Ближнем Востоке, послал неофициальное письмо своему премьер-министру. Австралийцы стали костяком британских сил в Северной Африке, и Блейми писал, что «необходимо все силы и энергию направить на подготовку к тому, что развитие международной обстановки, в том числе в балканских государствах, может вынудить нас оказаться вовлеченными в постоянные наземные боевые действия».


14. ДВОЙНОЕ ПОРАЖЕНИЕ: ГРЕЦИЯ И КИРЕНАИКА

Если у вас неприятности и на вас обрушиваются новые неприятности, это значит, что ваши неприятности удваиваются.

Даниэль Дефо. «Дальнейшие приключения Робинзона Крузо».

Обязательства Великобритании перед Грецией были основаны на обещании, данном правительством Чемберлена в апреле 1939 года с целью обуздать притязания Гитлера. В то время положение дел было совершенно иным, чем в полные отчаяния дни начала 1941 года, когда Великобритании приходилось сражаться за свое выживание. Теперь, когда Греция вступила в войну, Черчилль убедил себя и всех тех, кто был готов его слушать, что отправка Британских экспедиционных сил в Грецию, возможно, вовлечет в войну Турцию и Югославию на стороне союзных держав и, таким образом, образуется новый единый южный фронт. Быть может, лучше организованная разведка смогла бы убедить Черчилля в том, что у Турции нет ни желания, ни ресурсов воевать на чьей бы то ни было стороне, что германская армия имеет 150 дивизий и мощные военно-воздушные силы, готовые к бою, и его стратегические замыслы — лишь попытка выдать желаемое за действительность.

Однако Интеллидженс сервис была не способна предоставлять имеющую какую-либо ценность информацию, помимо того что поступало из Блетчли-Парка, где в начале февраля 1941 года был расколот шифр «Энигмы» «Рейхсбана» (железных дорог Германии). В то время большая часть грузов и пассажиров передвигалась по железной дороге, поэтому служба БП стала получать достоверные сведения о германских перевозках, в частности о товарных вагонах, доставлявших евреев в лагеря уничтожения, и железнодорожных платформах, на которых перебрасывались к местам новой дислокации танковые дивизии. Внезапно возросший объем информации свидетельствовал о передвижении оборудования «Люфтваффе», снаряжения и, что самое важное, боеприпасов в Южную Болгарию, где немцы в спешном порядке принялись строить аэродромы. Все это позволяло сделать вывод о неминуемом вторжении германских войск в Грецию с востока, далеко от тех мест, где греки сражались с итальянцами.

Черчилль правильно истолковал эти данные, и 11 февраля Комитет обороны принял решение отдать приказ генералу Уэйвеллу вмешаться в происходящее в Греции, причем это имело приоритет перед наступлением на Триполи и изгнанием итальянцев из Северной Африки. Это оказалось одним из самых судьбоносных решений войны.

Уэйвелл должен был бы отказаться. Он был достаточно независим и авторитетен для того, чтобы сказать Черчиллю «нет». Неудача союзников во Франции, хорошая взбучка, полученная ими в Норвегии, показывали, что для таких операций жизненно важным является господство в воздухе, завоевать которое с теми разрозненными малочисленными эскадрильями Королевских ВВС, имевшихся в распоряжении Уэйвелла, не было никакой надежды. Однако Уэйвелл не сказал «нет». Оголив свою армию, он выделил четыре дивизии для отправки в Грецию. Похоже, никто не задался вопросом, как найти замену этим частям.

После того как немцы без особого труда завоевали Грецию, многие дневники и воспоминания были надлежащим образом подменены. По учебникам истории складывается впечатление, что Черчилль с криками и руганью подталкивал всех к войне в Греции, которой никто не хотел. Однако если внимательно изучить точки зрения, высказанные до принятия решения, сложится совершенно иная картина. Конечно, осторожных слов было предостаточно, однако трудно найти хотя бы несколько значительных политических и военных фигур, упорно выступавших против британского вмешательства в Греции. Один из друзей Уэйвелла, бывший в то время в его штабе, пишет:

«Впоследствии нашлось много умников, заявлявших, что отправка войск в Грецию явилась безумием; однако в действительности лишь один старший офицер штаба с самого начала последовательно и решительно выступал против этого, и только он может положа руку на сердце сказать: «Я же предупреждал…» И Уэйвелл, и Вильсон впоследствии признавались — черным по белому, — что в свете тогдашних сведений они снова поступили бы именно так, как поступили».

Офицером, последовательно выступавшим против отправки британских войск в Грецию, был Френсис де Гиньян, служивший в группе планирования Ближневосточного штаба Уэйвелла. В своих мемуарах он так пишет о кампании в Греции:

«Насколько я помню, никто не просил группу планирования предоставить прогноз по поводу осуществимости этого замысла. А у нас были весьма серьезные возражения. Начальник службы разведки бригадир Ширер подготовил доклад, в котором обращалось особое внимание на то, какие угрозы может таить в себе эта кампания с учетом имеющихся у Германии ресурсов, а также современных методов ведения войны. Я помню, как этот документ вернулся от главнокомандующего генерала Уэйвелла. Вверху его рукой было написано: «Война — это преодоление трудностей» — Вульф. Присоединяюсь. А.П.У». Разумеется, такой боевой дух заслуживал восхищения, но мы задавались вопросом — в той степени, насколько это позволено младшим офицерам, — верно ли принятое решение».

Помимо Уэйвелла, пожалуй, на всем Ближнем Востоке был всего один человек, обладавший достаточным влиянием, чтобы наложить вето на решение отправить людей и боевую технику в Грецию, и им был генерал Томас Блейми, командующий австралийскими частями. Этот грузный 57-летний весельчак не снимал фетровую шляпу и обладал репутацией дамского угодника. Он имел приказ своего правительства ни в коем случае не отдавать австралийские подразделения «целиком или по частям» под командование английских военачальников. Правительство Австралии было полно решимости не допустить того, чтобы их соотечественников бездумно приносили в жертву — так, как это было во время Первой мировой войны.

У Блейми уже было несколько стычек с Уэйвеллом. В сентябре 1940 года, когда Блейми отказался выполнить приказ «Джамбо» Вильсона передать ему бригаду из состава австралийских сил, последовало подтверждение этого приказа сначала от Уэйвелла, а затем и от самого Черчилля, «требовавшего» Блейми подчиниться. Тот твердо стоял на своем, и Черчиллю пришлось отступить. И вот 18 февраля, возвратившись прямо из своего штаба, находящегося на передовой, Блейми выслушал план Уэйвелла отправить в Грецию экспедиционные силы, состоящие в основном из австралийцев и новозеландцев. Мнения Блейми о целесообразности этой операции никто не спросил.

Блейми ответил, что он сначала должен проконсультироваться со своим правительством, можно ли задействовать в предстоящей кампании австралийские войска. Уэйвелл заявил, что он уже говорил с Робертом Мензисом, премьер-министром Австралии, к тому же это предложение было принято на заседании британского военного совета, на котором присутствовал Мензис. Блейми, чувствуя, что решение принято у него за спиной, все же дал свое согласие, но 9 марта, после новой встречи с Уэйвеллом, отправил своему правительству подробный отчет, полный предостережений. Он телеграфировал, что его совершенно не радует перспектива ставить своих людей под удар значительно превосходящих сил хорошо оснащенного и подготовленного противника, предупреждая, что кампания в Греции в высшей степени рискованная в свете огромного неравенства в численности и обученности сторон.

Мензис и правительство Австралии, прочтя донесение, были крайне встревожены. Они были уверены, что англичане спросили мнение Блейми по поводу предстоящей операции и получили его согласие. Без войск доминионов проведение операции становилось невозможным, но все решили, что теперь уже слишком поздно что-либо менять.

Блейми не желал отдавать своих людей под начало англичан. «Прошедший опыт научил меня смотреть с тревогой на то, как английские командиры становятся во главе крупных соединений первоклассных войск доминионов, — сказал он, — в то время как военачальники доминионов полностью исключаются из обсуждения вопросов управления войсками и планирования боевых операций».

Австралии и Новой Зеландии предстояло выделить все войска для отправки в Грецию, за исключением механизированной бригады и артиллерии, однако командовать экспедиционными силами должны были не Блейми и не новозеландский генерал сэр Бернард Фрейберг. Вместо этого командование было поручено английскому генералу сэру Мейтленду «Джамбо» Вильсону, командующему группировкой в Египте и бывшему правой рукой Уэйвелла. Вильсон не пользовался популярностью в войсках. Всем была памятна его желчная склока на людях с одним из немногих английских специалистов по боевому применению танковых частей — генерал-майором Перси Гобартом, — который был с позором отослан в Англию.

Блейми возразил, что, поскольку основу экспедиционных сил составят войска доминионов, командование должно быть поручено ему. Уэйвелл, не отрицая, что в составе экспедиционных сил будет 42 тысячи австралийцев и новозеландцев, сказал, что с учетом служб обеспечения, связи и так далее общая численность войск, направляемых в Грецию, достигнет 126 тысяч человек, так что солдаты доминионов будут составлять в них лишь треть. Блейми уступил, но вскоре у него возникли подозрения, что Уэйвелл обманул его, назвав цифру, бывшую не более чем долгосрочным прогнозом. «Часть этих войск еще в пути, а часть вообще не существует», — писал он. Подозрения Блейми оказались обоснованными: в Грецию было отправлено 17 125 австралийцев и 16 720 новозеландцев, что составило больше половины общей численности экспедиционных сил. Если Уэйвелла и втягивали в войну в Греции помимо его воли, он великолепно скрывал свои истинные чувства. Один из его младших штабных офицеров, де Гиньян, был вместе с ним в Афинах, когда делегация Великобритании сделала- греческому правительству конкретное предложение о помощи. Он писал:

«Когда пришло время высказать свое мнение по поводу военного аспекта предстоящей операции и шансов на успех Британских экспедиционных сил, Иден [министр иностранных дел Великобритании] обратился к генералу Уэйвеллу с просьбой поделиться своими соображениями. Это был очень напряженный момент; казалось, было слышно, как растет трава. Уэйвелл не спеша встал, готовясь отвечать. Помню, я мысленно вознес к небу молитву, чтобы он высказал сомнения по поводу исхода операции; когда же Уэйвелл закончил свой доклад, я почувствовал, что меня захлестнула волна ярости, ибо я не мог понять, как может опытный военачальник говорить подобные вещи. Тихим и подавленным голосом Уэйвелл доложил всем присутствующим, что, по его убеждению, предполагаемая помощь обязательно должна позволить союзникам предотвратить захват Греции германскими войсками».

Сторонники Уэйвелла утверждают, что он значительно переоценивал силу греческой армии и считал, что гористый ландшафт облегчит ведение оборонительных действий. Однако окончательное решение, принятое в тот день, как и все стратегические решения, было в первую очередь политическим. Делегацию в Афины возглавлял Антони Идеи, глава внешнеполитического ведомства, и именно он больше всех горел энтузиазмом сражаться на стороне Греции. Еще в самолете по пути в Афины Иден составил подробный список, сколько танков, орудий и солдат он пообещает греческому правительству. Греки отказались бы от помощи, если бы сочли ее недостаточно эффективной, и люди Идена «раздули» цифры. «Мне казалось… это граничит с бесчестием», — признается в своих воспоминаниях де Гиньян. Он продолжает, описывая Идена после окончания конференции, когда уже было принято решение отправить войска в Грецию:

«Иден вышел с торжествующим видом. Он подошел к камину и, потирая руки у огня, начал диктовать текст донесения своему секретарю. Все сотрудники министерства иностранных дел были рады исходу переговоров не меньше своего шефа и буквально расточали друг другу комплименты. Судя по всему, Идеи добился своей цели, выполнил ту задачу, с которой прибыл сюда».

Просто диву даешься, как могла возникнуть одна только мысль об этом неподготовленном вторжении в Европу с юга. Даже если оставить в стороне полное отсутствие поддержки с воздуха, сыгравшее такую большую роль в поражении Британских экспедиционных сил, что потрясенные солдаты, которым посчастливилось спастись, ни о чем другом не говорили; даже если отбросить то, что линии снабжения протянулись через Средиземное море; забыть о том, что британские войска на Ближнем Востоке снабжались конвоями, которым приходилось огибать Африку и проходить через Суэцкий канал или же пересекать ставшее похожим на огромное стрельбище Средиземное море, — задумайтесь, как могла английская армия, не говоря уж о всего 4 дивизиях образца 1941 года, противостоять огромным силам, подготовленным Германией к вторжению в Россию.

Уэйвелл уступил. Начиная с 5 марта 1941 года морские конвои доставили из Александрии в греческий порт Пирей 60-тысячную армию — без необходимой боевой техники и почти без авиационного прикрытия, — которой предстояло вступить в заранее проигранное сражение. За три недели до этого О'Коннор был уведомлен о том, что о продолжении его наступления в Ливии не может быть и речи. 12 февраля 1941 года честолюбивый генерал Эрвин Роммель провел свою первую ночь на африканской земле, перед тем как лечь в кровать успев облететь линию фронта. Роммель был решительно настроен оттеснить англичан к Каиру и оставить свой след в истории.

Без участия в греческой кампании Уэйвелл смог бы удержать всю завоеванную пустыню и, возможно, сохранить жизненно важный остров Крит. Но приговор историка Коррелли Барнетта суров:

«Таким образом, высадка в Греции затянула еще на два года кампанию в Северной Африке — кампанию, высасывавшую основные силы Британского Содружества наций, вследствие чего Дальний Восток остался практически совершенно беззащитен перед японцами».

Воздух и море

Война демонстрировала, каким совершенно невыносимым бременем являются растянутые пути снабжения и — какое жизненно важное значение имеет господство в воздухе на полях сражений. Господство в воздухе не имело ничего общего с ночными налетами дальних бомбардировщиков. Оно означало преимущество в воздухе непосредственно над головами противника — на передовой и ближайшими тылами, так что его войска подвергались постоянным бомбовым ударам и существенно осложнялся подвоз боеприпасов и снаряжения. Это новое измерение войны получило название «огневая поддержка».

Для того чтобы быть успешным, огневая поддержка должна быть непрерывной, а для этого требуются фронтовые аэродромы — со всем необходимым оборудованием, расположенные непосредственно рядом с передовой, позволяющие обеспечивать постоянную смену действующих на линии фронта авиационных подразделений. Такое авиационное прикрытие невозможно осуществить издалека или из-за моря.

Регулярное морское сообщение между итальянскими портами и Триполи, единственным имевшимся у держав «Оси» глубоководным портом на африканском побережье, следует признать триумфом экипажей транспортов и кораблей прикрытия. Теоретически Королевский военно-морской флот должен был бы нарушать линии снабжения, топя транспорты, но темные ночи и небольшие расстояния помогали конвоям держав «Оси» следовать практически беспрепятственно. Во второй половине 1940 года эти конвои доставили в Северную Африку 690 тысяч тонн грузов, при этом потери составили меньше 2 процентов.

Когда резко возросло морское сообщение Великобритании с Критом и Грецией, у итальянского флота появилась возможность коренным образом изменить расстановку сил, атакуя конвои с войсками и снаряжением. Но итальянский флот оказался совершенно не готов к этому. Запас в 1 800 000 тонн мазута, имевшийся к началу войны, расходовался со скоростью около 100 тысяч тонн в месяц, и к марту 1941 года топливный рацион военных кораблей был строго урезан. Германские обещания нефти так никогда и не материализовались ни во что большее, чем скудные 21 166 тонн в месяц. Неудивительно, что начальник итальянского генерального штаба в сердцах признался: «У меня есть две главных заботы: нефть и Мальта».

Несомненно, англичане выделили бы для сопровождения конвоев столько боевых кораблей, сколько смогли бы, и, если бы итальянцы вздумали действовать против них крупными надводными кораблями, большого морского сражения было бы не избежать.

У итальянцев не было авианосцев, а к этому времени уже стало ясно, что без прикрытия с воздуха корабли становятся легкой добычей авиации противника. Кроме того, Муссолини считал, что боевыми кораблями, особенно крупными, рисковать ни в коей случае не следует.

И все же, несмотря на все это, немцам удалось убедить итальянцев выделить крупное соединение кораблей для нападения на английские конвои. Для большей убедительности немцы пообещали, что «Люфтваффе» обеспечат прикрытие с воздуха, добавив, что германские бомбардировщики в марте значительно ослабили Королевский военно-морской флот, потопив два линкора.

Основу плана английского командования составили перехваченные сообщения, зашифрованные с помощью «Энигмы». Регулярно дешифруемые переговоры «Люфтваффе» предупредили англичан о том, что «Люфтваффе» выделяют воздушное прикрытие для предстоящей операции; кроме того, они содержали информацию о действиях итальянских подводных лодок. Основные книжные шифры, использовавшиеся итальянским флотом (для передачи важных сообщений), так до конца войны и не были вскрыты специалистами Блетчли-Парка, но в данном случае сообщения, зашифрованные «Энигмой», передаваемые один-два раза в день, позволили составить точную картину замысла итальянского флота. Мощный линкор «Витторио Венето» из Неаполя, три крейсера из Мессины, три крейсера — «Фиуме», «Пола» и «Зара» — из Таранто и два крейсера из Бриндизи в сопровождении нескольких миноносцев должны были координированными действиями уничтожать конвои у берегов Греции.

В свете информации, полученной из расшифрованных сообщений, передававшихся с помощью «Энигмы», все английские конвои получили приказ избегать опасного района. Это было выполнено с мерами глубочайшей предосторожности, чтобы итальянцы не заподозрили, что их планы известны противнику. Адмирал Каннингхэм приложил много сил к тому, чтобы скрыть свои намерения. В день накануне выхода в море он отправился в свой гольф-клуб и снял там номер на два дня, причем постарался сделать все так, чтобы это стало известно японскому генеральному консулу (партнеру по гольфу и осведомителю держав «Оси»). После этого Каннингхэм незаметно вернулся на свой корабль и вывел флот в море.

В боевое соприкосновение с итальянской эскадрой вступило легкое соединение из четырех крейсеров и четырех эсминцев, попытавшихся заманить итальянские корабли под огонь основных сил английского флота, в составе которого был авианосец «Формидебл». Итальянцы не заглотили наживу, поэтому Королевский флот прибегнул к действию морской авиации. Летчики, преодолев интенсивный зенитный огонь, сбросили торпеды, нанесшие повреждения «Витторио Венето» и лишившие хода крейсер «Пола». «Фиуме» и «Зара» получили приказ остаться вместе с «Пола» и охранять его от того, что итальянский адмирал считал лишь английскими легкими крейсерами.

Ночь была темной и облачной. Крейсер «Аякс», единственный корабль из соединения легких сил, оснащенный радаром, нашел на экране локатора крейсер «Пола». Каннингхэм, решив, что неподвижным кораблем является линкор «Венето», направил к месту главные силы флота. Около полуночи линкор «Велиэнт», установив радиолокационный контакт, открыл огонь. Лучи прожекторов, вспоровшие темноту, открыли картину того, как итальянцы, совершенно не подозревавшие о надвигающейся опасности, пытались взять искалеченный «Пола» на буксир. Несмотря на бесстрашные действия итальянских эсминцев, все три крейсера были потоплены. В бою, получившем название Сражение у мыса Матапан, итальянцы были побеждены с помощью разведки, авиации и радара. Во всех этих направлениях англичане учились быстрее, чем их противники.

Однако действия в Средиземном море обходились Королевскому флоту все дороже и дороже. По мере того как немецкие войска продвигались к югу, их авиация начинала действовать все более активно над морем. Доказательством того, что части «Люфтваффе» движутся на юг, явилось то, что 10 января 1941 года пикирующие бомбардировщики из состава X авиационного корпуса добились шести прямых попаданий в авианосец «Илластриес», находившийся в море, а затем проследовали за ним в порт на Мальте, нанося все новые удары, в результате чего корабль с трудом доковылял до Александрии, а впоследствии был вынужден отправиться в Соединенные Штаты на капитальный ремонт.

Высадка в Греции должна была добавить новые трудности и опасности. Осуществление операции требовало от флота сопровождения конвоев, прикрытия выгрузки, а затем эвакуации войск и техники, артобстрела позиций противника в прибрежных районах, при этом оставался риск столкновения с итальянским флотом. Задача эта была практически невыполнимой.

Кампания на Балканах

Перебравшись на другой брег Адриатики и оккупировав Албанию, Муссолини обратил свой алчный взор на соседнюю Грецию. Греческий диктатор генерал Иоаннис Метаксис, фашист по убеждению, открыто симпатизировал державам «Оси».

Муссолини считал, что если не сам Метаксис, то население Греции отнесется благосклонно к итальянской оккупации. На рассвете 28 октября 1940 года две итальянские армии без достаточного оснащения выступили с баз в Албании и пересекли границу Греции. Греки спешно осуществили мобилизацию, и уже через две недели захватчикам, которым противостоял превосходящий по численности противник, приходилось думать только о том, как бы унести ноги. Муссолини неправильно выбрал момент для начала военных действий, в результате чего его солдаты были обречены мокнуть под постоянными проливными дождями, вскоре сменившимися снегопадами при температуре, опускавшейся в горах до 20 градусов ниже нуля. 3 ноября греческие войска перешли в общее наступление по всему фронту и вскоре прогнали захватчиков назад на территорию Албании, захватив тысячи пленных. Это унизительное поражение вынудило маршала Пьетро Бадольо, начальника итальянского генерального штаба, и адмирала Доменико Каваньари, командующего ВМФ, подать в отставку. В Мантоне, оккупированном итальянцами городе во французской Ривьере, дерзкий шутник распространил листовки с призывом: «Греки, это французский город, прекратите наступление!»

Генерал Метаксис отвергал все предложения англичан выслать на помощь экспедиционные силы, полагая, что подобные действия спровоцируют германское вторжение, но в то же время британские войска не смогут его остановить. Однако он позволил англичанам занять остров Крит и согласился на то, чтобы эскадрильи Королевских ВВС приняли участие в боевых действиях против итальянцев. В середине ноября самолеты и войска обслуживания, общей численностью 3400 человек, прибыли в Грецию.

Пока итальянцы отчаянно сражались в Греции и отступали под натиском О'Коннора в Северной Африке, Гитлер потребовал от Балканских государств Венгрии, Болгарии и Румынии вступить в более тесный союз с Германией. Те с различной степенью энтузиазма выполнили это требование.

Военные действия продолжались, и в феврале 1941-го, после того как в греческом правительстве поменялись люди и настроения, Греция согласилась принять Британские экспедиционные силы для совместной борьбы против итальянцев — в том случае, если они будут достаточно внушительными. Идеи заверил греков, что Великобритания отправит значительные силы. Видя, что Муссолини попал в беду, Гитлер решил направить немецкие войска, чтобы помочь ему справиться с греками. Но для того, чтобы перебросить эти войска и необходимое снаряжение, ему требовались шоссейные и железные дороги Югославии.

Югославия была образована после окончания Первой мировой войны: искусственное сочетание по меньшей мере шести не имевших ничего общего народов, питавших друг к другу глубокую ненависть. Эти народы были разделены языком, религией, культурой, историей и устремлениями в будущее. Они даже пользовались разными алфавитами. «Противоречия в Югославии были настолько глубокими, что начиная с 1929 года этой страной заправляли только монархи-диктаторы — что было единственной альтернативой гражданской войне», — писал один историк в 1989 году, незадолго до крушения коммунистической диктатуры и начала кровопролитной гражданской войны, разорвавшей Боснию, Сербию и Хорватию.

В 1941 году Югославия отвергла требования Гитлера. Принц Павел, регент, получил образование в Оксфорде, и его симпатии были на стороне Великобритании. Женатый на гречанке, он не имел ни малейшего желания помогать Гитлеру завоевывать Грецию. Однако в марте 1941 года, когда германские армии стали угрожать Югославии с территорий Венгрии, Румынии и Болгарии, югославы подписали договор с Гитлером.

Однако в ночь с 26 на 27 марта группа офицеров-сербов денонсировала соглашение и взяла власть в Белграде. Этот романтический порыв, вдохновленный английскими спецслужбами, был обречен с самого начала. Возможно, Гитлер смог бы свергнуть новую власть и мирным путем, но он слишком много времени потратил на терпеливые переговоры и сейчас спешил. «Я принял решение уничтожить Югославию», — заявил он Герингу, Браухичу и Риббентропу 26 марта. Планы этой кампании были разработаны еще несколько месяцев назад. Югославия, которой пришлось защищать границы общей протяженностью свыше тысячи километров, подверглась нападению со всех сторон. Итальянцы и венгры действовали согласованно с немецкими войсками. 12-я германская армия с приданной ей для пущей важности болгарской дивизией вторглась в Северную Грецию.

Югославская армия была примитивной в сравнении с немецкими бронированными колоннами, глубоко вклинившимися вдоль речных долин на территорию страны. «Люфтваффе» нанесли бомбовый удар по Белграду, целясь по центру города, где располагалось правительство, в результате чего была полностью прервана связь с войсками. По разным оценкам, во время этих налетов погибло от 3 до 17 тысяч мирных жителей. (В 1946 году полковник «Люфтваффе» Мартин Фиберг был за эту бомбардировку казнен как военный преступник.)

Германское наступление обнажило внутренние противоречия отдельных частей югославской монархии. Армия, состоявшая преимущественно из сербов, почти не оказала сопротивления. Некоторые хорватские части, подняв мятеж, перешли на сторону немцев, за всю кампанию в Югославии потерявших всего 151 человека убитыми.

Победа Германии развязала в стране кровавый террор. Зверства немецких и итальянских оккупационных сил меркнут по сравнению с тем, что сделала хорватская фашистская милиция всего за три месяца, истребив 250 тысяч человек. Боснийские мусульмане уничтожили десятую часть христианского населения страны, в то время как сербы, разбившись на монархические и коммунистические партизанские отряды, устраивали такие же кровавые побоища в Сербии; венгры занимались тем же в Воеводине, а болгары в Македонии и Фракии. В течение всей войны противоборствующие партизанские группировки, проливая реки крови, сражались друг с другом безжалостнее, чем с немецко-фашистскими захватчиками.

Теперь немецкие армии могли всей силой навалиться на Грецию. То же самое сделали и «Люфтваффе», и именно бесконечные удары с воздуха больше всего запомнились тем, кто остался в живых. С итальянской авиацией летчики Королевских ВВС еще могли сражаться на равных, обеспечивая войскам прикрытие с воздуха, но когда в дело вступили немцы, они были просто смяты.

Королевские ВВС имели всего 192 самолета, из которых ни в один день боевых действий к вылету не было готово больше 80 машин. Им противостояли объединенные силы германской и итальянской авиации, насчитывающие около тысячи самолетов[48].

Лишь немногие аэродромы, на которых базировались самолеты Королевских ВВС, были прикрыты зенитными орудиями, и во всей Греции не было ни одной взлетно-посадочной площадки, пригодной к использованию в любую погоду, в то время как недавно построенные аэродромы противника в Албании и Болгарии имели мощное противовоздушное прикрытие и были оборудованы всем необходимым. В очередной раз проявились катастрофические последствия предвоенной одержимости министерства авиации Великобритании строить исключительно стратегические бомбардировщики. Официальный историк замечает по этому поводу с несвойственной резкостью:

«В 1938 году правительство Чемберлена разрешило министерству авиации заказывать буквально все самолеты, какие только могла производить английская промышленность. Огромные суммы были израсходованы на развитие бомбардировочных сил, оказавшихся практически совершенно бесполезными для выполнения той задачи, для которой они предназначались: нанесению ударов по промышленным объектам Германии. И в то же время в 1940 году британская армия испытывала острую нехватку современных самолетов, необходимых для поддержки морских и сухопутных сил на Средиземном море и Ближнем Востоке».

В который раз становилось очевидно, что оружие играет важную роль в решении исхода сражений. Устаревшие танки, которые англичане переправили в Грецию, не были способны противостоять не то что немецким танкам, но даже бездорожью. Один танковый полк экспедиционных сил потерял в боевых действиях только один танк; остальные 51 просто сломались, и их пришлось бросить. И без прикрытия с воздуха сухопутная армия была обречена на неминуемое поражение. 17 апреля, в день капитуляции Югославии, Черчилль согласился с тем, что британские войска необходимо эвакуировать с материковой части Греции. Потерпев поражение на поле боя, англичане были вынуждены организовывать второй «Дюнкерк», бросая ценное тяжелое вооружение. Войскам пришлось оставить танки, артиллерию и неисправные самолеты, в то время как на счету была каждая единица боевой техники. К тому же теперь отступавшим частям предстояло пересечь не 21 милю Ла-Манша под прикрытием радаров и истребителей. До спасения был долгий тяжелый путь, и многим не удалось его пройти.

Одним из немногих утешений в дни катастрофы было настроение, выказываемое греками. Оно не изменилось даже тогда, когда британская армия начала эвакуацию. Полковник 1-й механизированной бригады вспоминает:

«Никто из тех, кто проходил в тот день через город в составе бригады Барроуклоу, никогда этого не забудет. Мы всегда будем с теплом вспоминать то утро — 25 апреля 1941 года. Машины, орудия и люди несли на себе отчетливые следы двенадцатичасового боя и ночного перехода в сто шестьдесят миль. Скорее всего мы были последними английскими солдатами, которых видели эти люди, и по пятам за нами шли немцы; однако вдоль улиц стояли восторженные рукоплещущие толпы, буквально не дававшие нам пройти. Мужчины и девушки вскакивали на подножки машин, чтобы поцеловать или пожать руку усталым угрюмым артиллеристам. Греки бросали нам вслед цветы с криками: «Возвращайтесь! Вы должны вернуться! До свидания! Удачи!»

Греческий берег скрылся за горизонтом. Как выяснилось, у англичан хороший аппетит, но гнилые зубы. К маю «Люфтваффе» были готовы показать, как нужно вести современную войну. Немцы были полны решимости проглотить стратегически важный остров, который англичане использовали в качестве плацдарма для своих действий в Греции.

Крит: «Иф ю лай, ю уилл би шотт»

«Иф ю лай, ю уилл би шотт» («Если ты солжешь, ты будешь убит») — таким было первое предложение в кратком разговорнике, выданном немецким парашютистам, выделенным для операции по захвату Крита. Этот механический язык как нельзя лучше подходил солдатам, которым предстояло спускаться на землю с неба под шелковым куполом, убивая всех, кто, по их мнению, лгал.

Подобно многим практически не реализуемым замыслам, идея крупномасштабного парашютного десанта родилась в советской России. В 1936 году небольшая английская военная делегация, находившаяся в Москве, получила приглашение наблюдать за маневрами Красной армии. В составе массового парашютного десанта был военный оркестр, музыканты которого, едва встав на ноги, «принялись играть как одержимые».

Одним из членов этой делегации был Арчи Уэйвелл, которому в 1941 году на средиземноморском острове Крит предстояло потерпеть единственное в мировой истории поражение от действовавшего без поддержки парашютного десанта.

Мастерски снятые документальные кадры красноармейцев-парашютистов, спускающихся с небес, были завораживающими. Однако даже школьники говорили, что их всех перестреляют, пока они будут лететь к земле. Возможно, это был лишь пропагандистский блеф Советов. Во время войны Красная армия использовала лишь малочисленные парашютные десанты для действий в тылу противника. Но на немцев это произвело впечатление. Военно-воздушные силы Германии отличались от всего того, что имелось в других государствах. В состав огромной бюрократической машины «Люфтваффе», подчинявшейся Герингу, входила также большая часть средств противовоздушной обороны и много вспомогательных служб. Геринг, расширяя свою империю, позаботился о том, чтобы парашютно-десантные войска также стали частью «Люфтваффе».

В 1940 году германские войска применяли парашютные десанты во время операций в Северной Европе. Поэтому когда 26 апреля 1941 года из перехватов сообщений, зашифрованных с помощью «Энигмы» железных дорог, выяснилось, что единственная парашютно-десантная часть германской армии — 7-я воздушно-десантная дивизия — перебрасывается на Балканы, это немедленно привлекло внимание. Английская разведка пыталась предугадать, каким будет следующий шаг немцев. В дешифрованном сообщении, переданном с помощью «Энигмы» «Люфтваффе» в тот же день, указывалось название: Крит. Итак, местом действия будет остров Крит, но сколько времени еще есть в запасе?

Гитлер лично отдал предпочтение Криту перед Мальтой. Сил для одновременного проведения двух операций было недостаточно. Большинство высокопоставленных германских военачальников считало наиболее желанной целью Мальту, но генерал Курт Штудент, командующий воздушно-десантными силами, сказал, что Крит более уязвим. Штудент, летчик-истребитель во время Первой мировой войны, впоследствии стал неутомимым энтузиастом воздушно-десантных войск. Во время боев в Роттердаме голландский хирург извлек из его мозга пулю снайпера, и вот сейчас полностью поправившийся Штудент, рвавшийся в дело, объяснил, что Крит, вытянутый в длину остров всего с одной хорошей дорогой, защищать будет гораздо сложнее, чем Мальту, уже много лет являющуюся военной базой Великобритании. Германские войска уже находились в соседней Греции. Гитлер поддержал Штудента. Он не желал согласовывать свои- действия с Муссолини, что ему пришлось бы сделать, если бы он решил воспользоваться базами рядом с Мальтой.

Крит — покрытый горами остров в 160 миль длиной и 36 миль шириной. Хотя к тому времени на острове имелось три аэродрома, в его порты могли заходить лишь небольшие рыболовецкие суда, а его узкие плохие дороги были практически непроходимы для больших грузовиков. В большинство районов острова вообще невозможно было попасть ни на каком механизированном транспортном средстве. Однако географическое расположение Крита делало его желанной базой для обеих сторон. Немецкого вторжения ждали на острове 42 640 человек, из них 10 258 греков.

Силы Курта Штудента состояли из воздушно-десантной дивизии (трех парашютно-десантных полков и полка планеров), усиленной инженерными подразделениями, военными медиками и подразделениями противовоздушной обороны. С учетом приданных частей горной дивизии общая численность нападавших доходила до 25 тысяч человек. В распоряжении Штудента было 493 трехмоторных транспортных самолета «Юнкерс-52», каждый из которых мог взять на борт 14 десантников или 15 пехотинцев, хотя с учетом того, что требовалось отдельно сбрасывать на парашютах пулеметы и минометы, часть самолетов брала на борт лишь по шесть десантников. У Штудента было также 85 планеров «ДФС-230», которые могли взять на борт восемь человек или груз. Перед ним стояла двойная задача: он должен был захватить остров и осуществлять по воздуху снабжение сражающихся частей. Бомбардировщики и истребители генерала Фрайхерра Вольфрама фон Рихтгофена должны были обеспечить прикрытие с воздуха, что означало подавление действий Королевских ВВС и Королевского флота.

Блетчли-Парк, постоянно вскрывавший переданные с помощью «Энигмы» сообщения, нарисовал полную картину предстоящей операции (численность всех участвующих немецких частей, их дислокацию и перемещения), при этом все дешифрованные данные передавались прямо на Крит. «Энигма» позволила составить необычайно точный план. В нем были перечислены конкретные этапы наступления, расписанные по каждому подразделению и сектору действия. Кроме того, сообщалось даже то, какое снаряжение будет перебрасываться по морю.

Приблизительно в половине восьмого утра 20 мая 1941 года в тишине, последовавшей за яростным воздушным налетом, защитники Крита услышали в воздухе слабое жужжание, подобно тому, которое производят тучи насекомых, иногда нападающих на остров в летнюю жару. Звук все нарастал, и наконец стали видны низко летящие над морем транспортные самолеты, направляющиеся к аэродрому Малеме. Начался воздушный десант на Крит. Непосредственно перед началом операции Штудент получил предупреждение о том, что десантные самолеты может встретить сильный заградительный огонь английских боевых кораблей, расположенных у берегов острова. Однако этого не произошло; не подверглись беззащитные транспортные самолеты и атакам истребителей. Потеряв 29 из 35 истребителей, базировавшихся на острове, Королевские ВВС за день до начала операции перебросили шесть оставшихся самолетов с Крита.

Сигнал воздушной тревоги прозвучал в последний раз: с этого времени налеты не прекращались. Первыми появились бесшумные планеры, со слабым свистом рассекавшие воздух крыльями. Затем небо запестрело тысячами парашютов: зеленых, желтых, красных и белых. Были слышны доносившиеся сверху голоса немецких десантников. Один из очевидцев назвал их «красивыми куколками, дергавшими ногами». «Воздушные потоки и ветер действительно переносили их по воздуху как куклы», — сказал военный историк Джон Киган, добавивший, что американские и английские парашютисты, увидев снаряжение немецких десантников, «пришли бы в ужас и не поверили своим глазам». Они были прикреплены к стропам парашюта одной лямкой на спине. Травмы при приземлении были весьма многочисленны.

Планеры садились вблизи важных объектов: мостов, зенитных батарей и так далее. После этого вдалеке от обороняющихся сбрасывались парашютисты. Как только захватчикам удавалось закрепиться на аэродроме, туда сразу же начинали приземляться транспортные самолеты с пехотой. Часто это происходило под сильным огнем англичан.

Десантники сбрасывались с самолета на высоте 400 футов. Специальный фал, закрепленный в самолете, срывал оболочку с парашютов, чтобы те раскрывались в воздушном потоке. Каждый парашютист широко растопыривал руки, чтобы не запутаться в стропах парашюта предыдущего десантника. Десантники летели к земле со скоростью около 16 футов в секунду, причем каждый последующий был выше на 16 футов и дальше на 150 футов того, кто был сброшен перед ним. Таким образом, 36 десантников из звена в три самолета приземлялись на полосе приблизительно 120 на 500 ярдов. Планеры буксировали к месту десанта трехмоторные транспортные самолеты «Ю-52», причем в каждом планере находилась определенная группа, например боевой расчет миномета из пяти человек, три автоматчика, десять ящиков гранат и тележка. В другом планере находились саперы со специальными взрывными зарядами большой разрушительной мощности или только автоматчики с боезапасом. Первая волна десанта не имела транспорта и пользовалась только тем, что могла захватить у противника.

Остров обороняли греческие, австралийские, новозеландские и английские части, большинство из которых было эвакуировано с материковой части Греции без автомашин, артиллерии и зенитных орудий. Командовал ими сэр Бернард Фрейберг, несомненно, один из самых примечательных людей, стоявших во главе армии.

Получив образование зубного врача в Новой Зеландии, он был в молодости чемпионом по плаванию. В 1914 году он отправился в Мексику, чтобы под командованием генерала Панчо Вильи сражаться в революционной войне. После начала Первой мировой войны Фрейберг бросил Вилью и поспешил в Лондон. Он стал лейтенантом в батальоне Худа в Королевской морской дивизии и служил вместе со многими известными поэтами, в частности с Рупертом Бруком. Фрейберг принимал участие в боях за Галлиполи и был удостоен ордена «За отличную военную службу» второй степени, а затем сражался во Франции. Закончил он войну, имея также «Крест Виктории» и орден «За отличную военную службу» первой степени. Получивший девять ранений, Фрейберг в 1919 году в возрасте тридцати лет стал одним из самых молодых генералов английской армии.

Ко времени начала операции по захвату Крита Фрейберг был назначен командующим Новозеландскими экспедиционными силами. В биографии своего отца сын Фрейберга делает упор на то, что генерал в первую очередь отвечал перед правительством Новой Зеландии, а не перед Уэйвеллом (главнокомандующим вооруженными силами на Ближнем Востоке), которого часто критиковали за то, как он распоряжается войсками доминионов.

Фрейберг был боец — отличный выбор человека, которому поручено оборонять Крит; во время боев за остров он бы ранен десять раз! И его люди сражались отважно. В первый день казалось, что германский десант окончится неудачей. Рассеянные и неорганизованные подразделения парашютистов истреблялись прежде, чем успевали добраться до контейнеров с оружием. Не спасало от гибели и высокое звание. В первые часы операции погиб командир воздушно-десантной дивизии: лопнул буксировочный трос, и его планер рухнул в море. Другой немецкий генерал был смертельно ранен, попав под пулеметный огонь союзников вскоре после высадки на остров. 3-й парашютно-десантный полк, который должен был захватить аэродром Ретимо, был окружен целой австралийской бригадой и уничтожен полностью. Большинство десантников вынуждены были сражаться поодиночке и небольшими группами без офицеров. Многие были перебиты еще в воздухе. Один очевидец вспоминает:

«Вернувшись, мы обнаружили, что буквально вся позиция, занимаемая батальоном, усеяна скомканными разноцветными парашютами, придававшими особенно зловещий вид картине побоища. Повсюду лежали тела убитых немецких десантников, многие из которых запутались в лямках и стропах, словно в гигантских водорослях».

Тот же очевидец — Я. М. Дж. Стюарт, офицер мед службы 1-го Валлийского полка — видел, какими беззащитными были десантники перед быстрой контратакой. Они спускались на землю, вооруженные лишь гранатами и 9-мм пистолетом «Люгер» с двумя дополнительными обоймами по 8 патронов. Все остальное оружие — автоматы, винтовки, пулеметы и минометы — сбрасывалось отдельно в специальных контейнерах. Короткие пистолеты-пулеметы, которыми были вооружены десантники, создавались для ближнего боя в окопах. Для этой цели они были великолепным оружием, но на дальнем расстоянии их огонь был неточным и неэффективным.

Опытные пехотинцы, вооруженные традиционными винтовками, могли бы без труда справиться с только что приземлившимися десантниками. Но обороняющиеся действовали медленно. Контрмеры долго обсуждались. Приказы на батальонном, да и на ротном уровне передавались очень долго. Младшие офицеры предпочитали выжидать, дожидаясь распоряжений начальства. То, чего могли бы достичь защитники, демонстрируют действия 60 солдат, выпущенных из гауптвахты в Модионе и в течение одного часа уничтоживших отряд немецких парашютистов в 110 человек.

Англичане, австралийцы и новозеландцы, гордые своим индивидуализмом, никак не могли поверить, что немцы превзойдут их в инициативе и умении действовать в соответствии с меняющейся обстановкой. Однако действия захватчиков свидетельствовали, что они преуспели и в том, и в другом. Один из командиров новозеландского батальона очень быстро столкнулся с косностью своих начальников. Он попросил о том, чтобы отряд летчиков и аэродромной обслуги общей численностью 339 офицеров и рядовых был официально передан в его подчинение. Новозеландские солдаты попытались было обучить летный состав обращению с оружием, но те не желали учиться. «Они играли в карты, надеясь, что все образуется само собой». На просьбу полковника передать этих людей непосредственно ему в подчинение командование ответило отказом. Стюарт сардонически замечает, что «ничем нельзя оправдать подобное «братство по оружию».

Вечером первого дня тот самый новозеландский полковник, ветеран Первой мировой войны и кавалер «Креста Виктории», столкнулся лицом к лицу с решительностью немцев. Его батальон занимал позицию у аэродрома Малеме. Два подразделения немецких десантников под командованием старшего лейтенанта и полкового хирурга, вооруженные только пистолетами и гранатами, захватили высоту 107. Немецкий врач, давно заслуживший репутацию своей воинственностью, получил за это «Рыцарский крест», хотя кое-кто утверждает, будто бы он просто занял уже оставленные позиции. Так или иначе, в распоряжении немцев оказалась позиция, господствующая над аэродромом.

Не имевшие радиосвязи новозеландцы отступили на запасные позиции, где, как был уверен их полковник, к ним на следующий день подойдет подкрепление, после чего можно будет выбить немцев с захваченной господствующей высоты. Когда рассвело, горстка немцев все еще оставалась на высоте 107. Курт Штудент выбрал аэродром в Малеме в качестве главного направления наступления и со свойственной немцам решимостью упорно продолжал отправлять транспортные самолеты в эту мясорубку. Это было одним из самых безрассудных тактических решений за всю войну. Изрешеченные осколками и пулями, полученными при пролете над головами обороняющихся, 40 «Юнкерсов» плюхнулись на брюхо на взлетно-посадочную полосу. Немецкие солдаты, перепрыгивая через тела убитых и раненых товарищей, выскакивали из самолетов и сразу же вступали в бой. Это были даже не десантники, а бойцы 100-го горно-стрелкового полка. К пяти часам дня городок Малеме и аэродром были в руках немцев. Один историк утверждает:

«Не будет преувеличением сказать, что исход битвы за Крит решила бездеятельность полковника новозеландской армии. К полудню 21 мая столько немецких парашютистов благополучно приземлились в этом районе, столько планеров совершили посадку и столько транспортов Ю-52 плюхнулись на фюзеляж на взлетно-посадочную полосу в Малеме, что здесь были сконцентрированы огромные силы. К вечеру они выплеснулись на весь остров, и егеря выполнили приказ Штудента «затопить Крит, начиная с запада».

Захват Крита дался немцам нелегко. Ожесточенные бои продолжались в течение целой недели. «Юнкерсы» доставляли все новых и новых солдат, отказываясь ради этого от переброски продовольствия и даже боеприпасов. Однако к концу недели исход сражения был решен. Фрейберг получил разрешение начать эвакуацию британских сил. Королевский флот выполнил свою задачу до конца. Он не только прикрывал отход экспедиционных сил, понеся при этом тяжелые потери, но и не позволял немцам доставлять подкрепление по морю. До конца июня все снабжение Крита немцы осуществляли исключительно по воздуху.

По прошествии почти полувека две книги снова попытались поднять тему сражения за Крит. В одной утверждается, что Фрейберг, ошибочно истолковав результаты дешифровки «Энигмы», решил, что основной десант будет высажен немцами с моря. Уверенный в этом, заявляет автор, Фрейберг не видел причин жертвовать своими людьми, сражаясь за аэродромы.

В другой, написанной сыном Фрейберга, говорится, что Фрейберг получил подробный план предстоящей германской операции за девять дней до ее начала. Эта информация была передана 12 мая 1941 года всем командирам частей и штабным офицерам. Но, добавляет Пол Фрейберг, полевые командиры не имели права действовать только на основании данных, полученных в результате дешифровки «Энигмы». Уэйвелл не мог отменить это правило, поэтому он не позволил Фрейбергу принять меры по защите Малеме.

Возможно, это повлияло бы на исход битвы за Крит. Однако неудача в бою за аэродром Малеме — и в целом поражение в сражении за остров — является в большой степени следствием решительных действий отборных десантных частей германской армии и их готовности пойти на любые потери ради достижения цели:

«По быстроте и гибкости принятия решений командиры немецких батальонов и бригад превзошли противостоящих им офицеров. Это неудивительно и никоим образом не бросает пятно на людей, оставивших гражданские занятия и вступивших в бой с противником, вот уже в течение многих лет посвятивших себя исключительно военному делу».

Однако были и другие обстоятельства. С момента высадки британских сил почти ничего не было сделано для подготовки острова к обороне. Шесть командующих, с различными уровнями компетенции и энергичности, последовательно сменили друг друга, а в ставке Уэйвелла так и не был разработан план защиты Крита. Данные перехватов «Энигмы» не были использованы в полной степени, так как лишь очень немногие английские военачальники понимали, что это безошибочное проникновение непосредственно в мозг неприятеля. Обороняющиеся так и не осознали, что единственным решающим фактором предстоящего сражения является обладание аэродромами. В противном случае, быть может, они защищали бы взлетно-посадочные площадки с таким упорством, что немцы, понеся огромные потери, вынуждены были бы прекратить атаки.

Германское командование было неудовлетворено действиями своих солдат. Десантники понесли колоссальные потери. Из 8500 человек, высаженных в первый день, 3764 были убиты и 2494 ранены. Фрайгерр фон дер Гейдте, командующий парашютным десантом в Малеме, приписал высокие потери недостаточной подготовке и отсутствию боевого опыта, особенно у младших офицеров. Большие потери в живой силе и транспортных самолетах привели к тому, что немцы впоследствии больше не предпринимали крупномасштабных парашютно-десантных операций. Командованию вермахта пришлось отказаться от планов вслед за успешным захватом Крита осуществить подобную операцию и на Кипре — а затем и на Мальте. Большинство ветеранов Крита погибли в окопах на Русском и Итальянском фронтах, сражаясь в качестве простых пехотинцев.

Королевский военно-морской флот атаковал конвои, доставлявшие подкрепления по морю, и прикрывал эвакуацию. Это была схватка немецких бомбардировщиков и английских боевых кораблей. Флот понес серьезные потери: три крейсера и шесть эсминцев были потоплены; три линкора, авианосец, шесть крейсеров и семь эсминцев получили повреждения. В который раз было продемонстрировано, что боевые корабли не могут действовать без эффективного прикрытия с воздуха. Адмирал Эндрю Каннингхэм, командующий Средиземноморским флотом, утверждал, что трех эскадрилий истребителей было бы достаточно для того, чтобы спасти Крит (и английские корабли, несомненно). Но истребителей не было. Министерство авиации продолжало отдавать большую часть сил производству стратегических бомбардировщиков. Не было никаких признаков того, что лондонские чиновники, принимающие решения, извлекли из случившегося какие-либо уроки. Стоит ли удивляться, что после войны официальный историк язвительно процитировал изречение Цицерона: «Войско мало чего стоит на поле боя, если дома остались неумные консулы».

Сражение оставило горький привкус. Взбудораженные слухами о плохом обращении с немецкими военнопленными, десантники-победители, превратившись в палачей, принялись расстреливать заложников (200 человек были казнены только на центральной площади одного из городков). Проведенное немцами расследование выявило, что эти слухи совершенно безосновательны. На послевоенном суде Курт Штудент был приговорен к пяти годам тюрьмы за расправу над британскими пленными в Малеме, но этот приговор не был утвержден.

Несмотря на то что германское командование было разочаровано действиями парашютного десанта на Крите, англичане и американцы, завороженные идеей воздушно-десантных армий, начали создавать свои части. Некоторые из них принимали участие во время высадки в Нормандии. В 1944 году под городом Арнем в Голландии был выброшен большой воздушный десант за линией фронта, однако он действовал крайне неудачно.

Вероятно, в стратегическом отношении жертвы, принесенные немцами, были ненапрасны — достаточно лишь взглянуть на карту. Остров представлял собой базу, позволявшую Германии получить господство над всей восточной частью Средиземного моря, — настолько хорошую базу, что некоторые критики Уэйвелла упрекали его в том, что военачальник, лучше разбирающийся в стратегии, не стал бы распылять силы на борьбу в материковой части Греции, а сосредоточил бы все ресурсы для укрепления Крита.

Сражение за Крит в очередной раз выявило недостатки «Энигмы». «Люфтваффе» всегда были самыми уязвимыми пользователями этого шифратора, в основном из-за небрежности и отсутствия дисциплины обработки секретных сообщений. Но и боксер, давно потерявший практику, может сказать, что соперник весил целых 250 фунтов, мастерски делал хуки правой и все же пропустил несколько ударов. Перехваты сообщений, зашифрованных с помощью «Энигмы», были оружием пассивным, как «асдик» и радар. Они сообщали о присутствии врага или раскрывали его намерения; все равно требовалось оружие, чтобы нанести ему удар. После Крита англичане получили возможность присмотреться повнимательнее к методам германской армии, которые после этой операции стали видны как на ладони.


15. ДВЕ ВСПОМОГАТЕЛЬНЫЕ ОПЕРАЦИИ

Разные люди приходят в Рим разными дорогами.

Чосер. «Трактат об астролябии»

Кампания в Восточной Африке теми, кто в ней не участвовал, была названа «вспомогательной операцией». Возможно, это соответствует действительности. Каждое вооруженное столкновение кажется кому-то «вспомогательной операцией, однако то, что получило название «Абиссинская кампания», имеет все признаки крупного сражения и занимает особое место в истории Второй мировой войны.

Все началось через несколько недель после того, как Италия объявила войну союзникам. 3 августа 1940 года три батальона итальянской армии и четырнадцать батальонов колониальной пехоты при поддержке артиллерии, средних танков и бронемашин пересекли границу британского Сомали, расположенного на «Африканском роге». Это была небольшая колония по сравнению с соседней Абиссинией, завоеванной итальянцами в 1936 году, и все ее оборонительные силы состояли из батальона «Черной гвардии», двух восточно-африканских батальонов и Сомалийского корпуса всадников на верблюдах. После двух дней ожесточенных боев британские войска были эвакуированы. Прикрывал отход батальон «Черной гвардии».

Черчилль был в ярости. Он считал, что поражение, нанесенное англичанам итальянцами, — первое и единственное за всю историю — поднимет боевой дух итальянской армии, действующей в Ливии, как раз тогда, «когда так много зависит от нашего престижа». Итальянская пропаганда максимально раздула изгнание англичан из этой африканской колонии. Генерал Уэйвелл получил черную метку, а у Черчилля этих меток набралось столько, что ему было впору менять их, словно коллекцию марок, на что-нибудь другое.

Настроение Уэйвелла было еще хуже оттого, что император Абиссинии Хайле Селассие сидел в Хартуме и ждал, когда англичане отвоюют для него его страну. Он прибыл в Египет на летающей лодке еще 25 июня. Министерство иностранных дел выпихнуло его из Лондона, усадив на один из последних самолетов, которым удалось пересечь Европу до капитуляции Франции. Несчастный император понятия не имел о том, что возвращается в Африку. После поражения англичан в Сомали Хайле Селассие превратился в постоянный источник бесконечных забот, общение с которым было к тому же крайне затруднено, так как он говорил исключительно по-амхарски. Единственный переводчик с амхарского, которого удалось разыскать в Хартуме, знал только арабский, и однажды, поскольку приглашенный переводчик с арабского говорил только по-французски, общаться с императором пришлось через трех переводчиков.

Сражение за Восточную Африку

В январе 1941 года после победы генерала О'Коннора у Си-ди-Баррани в Западной пустыне 4-я Индийская дивизия была переброшена за 2 тысячи миль к югу от места боев в Восточную Африку. 5-я Индийская дивизия была переброшена в Хартум. Западно-африканские части и несколько южно-африканских бригад были переброшены в Кению. Существовало несколько причин, по которым Черчилль требовал от Уэйвелла предпринять наступление с трех сторон на полосу земли площадью в миллион квадратных миль. Помимо очевидного огорчения от поражения в британском Сомали и желания заставить итальянцев раз и навсегда расстаться с мечтами об объединении владений в Восточной Африке с Ливией после захвата Египта, за этим шагом стояли и более широкие стратегические планы.

Черчилль хотел вовлечь Южную Африку непосредственно в военные действия, перебросив южноафриканские сухопутные и авиационные части на север, в важные в стратегическом отношении районы (вместо того, чтобы использовать их в качестве гарнизонов — максимум, на что давало согласие правительство Южной Африки), где они примут участие в боях и одержат победу — не слишком далеко от своей родины. Южноафриканцы сомневались по поводу того, следует ли им воевать против Германии, и Ян Христиан Смите, Настроенный пробритански, победил на парламентских выборах с минимальным преимуществом. Победа, одержанная южноафриканскими частями, должна была усилить весьма шаткие позиции Смитса.

Уэйвелл не был посвящен в эти мысли Черчилля. Он не был политиком и — в глобальном смысле — стратегом. У Уэйвелла не было никакого желания предпринимать наступление в Абиссинии; он предпочитал выжидать, пока местное население, которому он поставлял в больших количествах винтовки, не поднимет восстание против итальянского владычества — или, по крайней мере, пока не закончится сезон дождей. Уэйвелл направил в Абиссинию капитана Орда Уингейта, специалиста по партизанской борьбе, но Черчилль не мог спокойно наблюдать за тем, как огромные скопления войск стоят в бездействии, ожидая начала партизанской войны. Он хотел одержать победу в этой кампании и перебросить войска — в том числе южноафриканские части — на север в Египет, чтобы быть готовым к новому обострению обстановки.

Немногие кампании могут сравниться с Абиссинской по ожесточенности сражений и пестроте участников действия. В состав 5-й Индийской дивизии, прибывшей под Керен, входили такие части, как 5-й Махратский легкий пехотный полк, 3-й Пенджабский полк, Скиннерский кавалерийский полк, Вустерский полк, рота мотоциклистов из Суданских сил обороны и 1-й Трансваальский шотландский полк с оркестром волынок. На итальянской стороне сражались Легион чернорубашечников, Савойские гренадеры и Альпийские части.

Местность также была экзотична. В этом краю неприступных скал, высокогорных плато, обрывистых ущелий и оврагов, а также тропических низменностей, Керен был железнодорожным и шоссейным узлом и ключом к пути на север. Расположенный на высоте 4000 футов над уровнем моря, город окружен каменистой пустыней, напоминающей лунный ландшафт. Для того чтобы наглухо запечатать широкий каньон, итальянские саперы заложили взрывчатку под скалой высотой в 200 футов. «Керен, — сказал один очевидец, описывая город после того, как обороняющиеся перегородили единственную дорогу, — был похож на средневековый замок, в котором подняли мост и опустили ворота».

Для наступления была выбрана 4-я Индийская дивизия, имевшая опыт ведения боевых действий в горах. Ей противостояли отборные подразделения Берсальерского батальона Савойских гренадер, которыми командовал молодой энергичный полковник. Пять дней боев стоили итальянцам потерь в 5 тысяч человек, в том числе 1135 убитыми. Потери союзников бы-, ли не меньше. Осада Керена продолжалась 53 дня, и командующий английскими войсками вынужден был сделать передышку и подтянуть вторую дивизию, и только после этого город наконец пал.

Никто из состава союзных частей, сражавшихся под Кереном, не упрекнет итальянцев в том, что они не умели воевать. Бои в Восточной Африке были одними из самых ожесточенных за всю войну. Королевские ВВС, военно-воздушные силы Южной Африки и родезийские эскадрильи использовали такие допотопные самолеты, как «Глостер Гладиатор», «Уэстленд Лайзендерс», «Виккерс Уэллислейз» и «Виккерс Винсенте». Без превосходства в воздухе, которого союзникам удалось добиться с помощью этих древних машин, они вряд ли смогли бы овладеть Кереном. Итальянскими войсками командовал герцог Аоста, женатый на французской принцессе. Черчилль назвал его «благородным культурным человеком, получившим частичное образование в Англии». Возможно, Черчилль хотел сказать, что Аоста «получил образование, в частности, в Англии», но, имея дело с Черчиллем, трудно быть в чем-либо уверенным.

В составе союзных частей также принимали участие в боевых действиях батальон французского Иностранного легиона и Легкая горная пехота. В изобилии присутствовали экзотические названия: одна из мобильных групп именовалась «Флитом» (в честь популярной марки средства против москитов); самолет главнокомандующего британских сил назывался «Сварливая миссис». Официальный военный живописец Эдвин Боуден запечатлел кампанию в серии великолепных акварелей, которые в настоящее время находятся в Имперском военном музее в Лондоне.

Одной из колонн, «Силами Гедеона», командовал «Гедеон» Орд Уингейт, жаловавшийся, что ему достались «только больные верблюды и весь сброд из кавалерийской дивизии». Вместе с этой колонной находился «Лев Иудеи», известный также под именем Хайле Селассие, возвращавшийся в свою столицу. В составе колонны было около 700 верблюдов, 200 мулов и несколько лошадей, император и его личная гвардия, а также подразделение пропаганды, везшее печатный станок с амхарской гарнитурой и разноцветную краску. Говорят, найти след колонны можно было без помощи компаса, ориентируясь только по вони дохлых верблюдов. Только за один день пало пятьдесят семь животных. Один из офицеров кавалерийской дивизии записал:

«Мы медленно, приблизительно со скоростью две мили в час, проходили по безлюдным пустынным скалам, где вся растительность была сожжена в кострах прошедших- до нас караванов. Стоявшее в зените солнце раскаляло черные камни. Повсюду валялись зловонные останки павших верблюдов, которые не смогли преодолеть подъем. Кровь искалеченных верблюдов, добитых погонщиками, запекалась на обломках скал. Живые верблюды испуганно шарахались от трупов; погонщиков рвало. Сотни стервятников с набитыми падалью животами тяжело кружили в воздухе».

5 мая 1941 года Хайле Селассие вернулся в свою столицу Аддис-Абебу. Абиссинская кампания была отмечена удивительным благородством: не было зафиксировано случаев изнасилований, убийств, грабежей и бомбардировок мирных жителей. Итальянские войска, оборонявшие Керен, сражались упорно, и, когда они все же вынуждены были отступить, их отход был осуществлен очень искусно. Бои в Восточной Африке продолжались еще в течение семи месяцев после падения. Аддис-Абебы. Времени было достаточно, чтобы разобраться в противоречивых чувствах, которые оставила о себе итальянская армия. Некоторые части сражались упорно и умело, в то время как другие или не хотели воевать, или были слишком дезорганизованы, чтобы оказать значительное сопротивление. Некоторые историки утверждают, что итальянской армии не хватало настоящих офицеров, поставлять которых в современные войска мог только многочисленный образованный средний класс. Прикомандированные для осуществления связи немецкие офицеры отмечали также низкий уровень подготовки и отсутствие инициативы у младших офицеров. Очень многое зависело от оружия. В Италии отсутствовала развитая промышленная база, и модернизация вооружения проходила крайне медленно; то оружие, которое считалось достаточно хорошим в начале 30-х годов, к 40-м годам уже было устаревшим. Среди итальянских солдат, кроме, быть может, отборных фашистских частей, было распространено убеждение, что они воюют не на той стороне; англичане, французы и американцы традиционно являлись друзьями Италии, а немцы и австрийцы — ее непримиримыми врагами.

По большому счету планы Черчилля оказались верными. Итальянская Восточная Африка перестала быть итальянской. Это явилось первой стратегической победой союзников, и произошла она в тот момент, когда они отчаянно нуждались в какой бы то ни было победе. В который раз было продемонстрировано, чего можно достичь, имея превосходство в воздухе, и как четкое взаимодействие разношерстных частей неизбежно приводит к победе. Восточно-африканские, западно-африканские, английские, индийские, суданские, кипрские и южноафриканские солдаты — последние лишь совсем недавно отказывались воевать вдали от Южной Африки — теперь стали частью единых союзных сил. Однако Абиссинская кампания никоим образом не смогла рассеять подозрения Черчилля насчет Уэйвелла. Когда эти двое впервые встретились в августе 1940 года, сразу же стало ясно, что они — полные противоположности из-за характеров и взглядов на жизнь. По-видимому, молчаливый осторожный профессионал Уэйвелл считал Черчилля назойливым политиком, сующим нос в военные дела, в которых он ничего не смыслит. Черчилль, человек экспрессивный, в зависимости от настроения воинственный или расточающий похвалы, несомненно, считал Уэйвелла нелюдимым ограниченным солдафоном. Последующие встречи только укрепили обоих в своих точках зрения.

Эта победа повлекла за собой чрезвычайно важное изменение стратегической обстановки. Президент Рузвельт смог с чистым сердцем объявить, что Красное море больше не является «военной зоной». Это означало, что американские транспортные суда вновь получили разрешение от правительства и страховых компаний плавать в Суэц. Американские танки, орудия и самолеты стали переправляться по морю вокруг мыса Доброй Надежды в Египет.

Зона боевых действий расширялась. 4-я Британская индийская дивизия после битвы при Сиди-Баррани была переброшена на юг и участвовала в осаде Керена, где шли самые кровопролитные бои. Затем она в спешном порядке направилась на север, чтобы воевать против войск Вишистской Франции в Дамаске, Сирия. Точно так же Южноафриканская бригада после победы в Восточной Африке была отправлена на север в Египет. Дальнейшим свидетельством расширения масштабов войны стала переброска таких нужных и на Британских островах истребителей «Хокер Харрикейн» в Африку. Самолеты доставлялись в порт Такоради на Золотом Берегу, часть в разобранном виде в контейнерах, а некоторые прямо на палубах авианосцев. Из Такоради эти маленькие машины совершали беспримерный перелет через весь континент в Египет, делая промежуточные посадки в Северной Нигерии и в суданском городе Хартум. Обычно истребители «на всякий случай» сопровождал двухмоторный «Бристоль Бленхейм».

Хаббания и то, что было потом: Ирак и Сирия

Всем тем, кто посчитал кампанию в итальянской Восточной Африке второстепенной операцией, бои за базу Королевских ВВС Хаббания в Ираке покажутся вообще малозначительной стычкой. Однако давайте не будем спешить с выводами.

Базы в Ираке имели большое значение для Королевских ВВС еще со времен Первой мировой войны, когда австралийские и новозеландские пилоты вылетали с них на бипланах «Лонгхорн» производства фирмы Мориса Фармана, чтобы прикрывать английскую армию, продвигающуюся вдоль долины реки Тигр навстречу турецким войскам. После войны Великобритания получила мандат на управление Ираком, и Уинстон Черчилль (в то время государственный секретарь по делам колоний) и сэр Хью Тренчард («отец» Королевских ВВС) предположили, что контроль за этой огромной пустынной территорией, безлюдным пространством камня и песка, можно с успехом осуществлять, имея всего несколько истребителей и бомбардировщиков, переоборудованных для переброски солдат. Таким образом, английские налогоплательщики будут избавлены от необходимости содержать двенадцать пехотных батальонов, кавалерийский полк, вьючную артиллерийскую батарею и саперов, что, по оценкам, требовалось для поддержания порядка среди местных арабов.

Это было то время, когда Джулио Дуэ опубликовал свою нашумевшую книгу «Господство в воздухе», когда американский летчик Билли Митчелл продемонстрировал, что его бомбардировщики могут топить линкоры. Так почему бы Ираку не стать первой колонией, управлять которой станут авиационные гарнизоны? Казалось, идея оправдывает себя. Деревни, дававшие приют беспокойным курдским повстанцам, подвергались бомбежке. Летчики действовали во взаимодействии с экипажами бронеавтомобилей «Роллс-Ройс», снабжавшиеся с воздуха. Одному офицеру военно-воздушных сил, Хью Даудингу, пришла в голову мысль, что поучительным будет и наказание, не сопровождающееся кровопролитием. Как только его начальник отбыл в отпуск, Даудинг приказал предупредить с помощью листовок жителей деревень о готовящейся бомбардировке, и впоследствии это стало распространенной практикой. К тому времени, как в 1932 году истек срок мандата Великобритании, в Багдаде была установлена пробританская монархия, на севере страны началась добыча нефти, и английские фирмы получили концессии. Королевские ВВС остались: договор закрепил за ними две базы, которые обслуживали и при необходимости обороняли рекруты из местных, и право беспрепятственного пролета над территорией Ирака в случае войны. Рекрутов набирали в основном из дисциплинированных преданных ассирийцев, ненавидевших арабов лютой ненавистью и сыгравших важную роль в присутствии англичан в Ираке.

В 1941 году эта континентальная страна, выходящая лишь узкой полоской побережья в Персидский залив и имеющая небольшой плодородный район, орошаемый водами рек Тигр и Евфрат, по двум большим нефтепроводам качала нефть к Средиземному морю. Один из этих нефтепроводов проходил через подчиняющуюся Вишистской Франции Сирию, не позволявшую англичанам пользоваться им. Другой, проходивший через пробританскую Иорданию к порту Хайфа в Палестине, использовался англичанами для снабжения своих вооруженных сил на Ближнем Востоке. Нефть принесла с собой огромные перемены и политическую нестабильность в жизнь Ирака. Военные заговоры следовали один за другим. Воинственные кочевые племена постоянно сражались между собой, используя винтовки «Ли-Энфилд» и турецкие винтовки, оставшиеся со времен Первой мировой войны. Богачи спокойно жили в домах, наполненных слугами, шелками и серебром. Непрерывно сменяющие друг друга иракские правительства неизменно находили деньги, чтобы содержать небольшую, хорошо оснащенную армию и военно-воздушные силы.

Германия всегда проявляла особый интерес к этому региону. Немецкие археологи и исследователи написали много работ о пустыне и ее истории, ставших классическими. В берлинском музее «Пергамон» до сих пор можно увидеть захватывающие дух сокровища Ирака. Однако Германия имела в стране также военный и политический интересы, и разветвленная шпионская сеть постоянно подпитывала антибританский арабский национализм. Поэтому стоит ли удивляться, что клика Рашида Али, захватившая власть в апреле 1941 года, была поддержана Германией, а сам переворот произошел сразу же вслед за унизительными поражениями, которые потерпела Великобритания в Греции и Киренаике? В отличие от всех предшествующих режимов Рашид Али надеялся полностью избавиться от англичан, а май в здешних краях — месяц половодья, что крайне затруднило бы действия британских войск.

Никто особенно не удивлялся, что Рашид Али сверг правительство пробритански настроенного регента эмира Абдуллы-Иллаха (правившего под именем короля Фейсала II). То, что это произошло без убийства молодого регента, следует приписать исключительно везению. Врачи, прибывшие во дворец регента в Багдаде с заключением о смерти Фейсала в результате «сердечной недостаточности», опоздали. Жертве удалось в самый последний момент бежать из дворца в багажнике автомобиля американского священника, после чего самолет Королевских ВВС перебросил его на ближайшую базу.

Рашид Али эль-Гайлани был не молодым худым арабом, как это можно предположить по его имени, а грузным мужчиной средних лет, носившим очки. За время пребывания на посту премьер-министра он снискал себе славу вероломного политика — и это в тех краях, где на вероломство редко обращают внимание. Он был известен своими симпатиями к Германии, и англичане очень встревожились этим путчем. Собственнические чувства Великобритании по отношению к Суэцкому каналу, иракским нефтяным месторождениям и маршрутам сообщения между Египтом и Индией вызвали незамедлительный отклик на дворцовый переворот в Багдаде. Воздушное патрулирование было временно приостановлено. 20-я Индийская пехотная бригада, ожидавшая в Карачи погрузки на корабли, чтобы следовать в Сингапур, внезапно получила приказ развернуться в противоположную сторону и поспешить в город Басра в Южном Ираке. В ответ на возражения иракского правительства англичане, отрицая, что новые войска прибыли для того, чтобы свергнуть прогерманскую клику, спокойно заявили, что Индийская бригада просто «направляется в Палестину» через Ирак.

Приблизительно в 60 милях от Багдада и недалеко от реки Евфрат находится озеро, которым пользовались английские летающие лодки «Эмпайр», перелетавшие от одного водоема к другому в Индию и дальше. И здесь за стальным забором имелись уютные домики с лужайками и клумбами, полем для игры в поло и площадкой для гольфа, которые построили английские летчики, пытавшиеся забыть, что при хорошем ударе мяч может улететь в песчаные барханы, простирающиеся до самого горизонта. Это была Хаббания — летная школа номер 4 Королевских ВВС. Здесь не было современных боевых самолетов — Королевские ВВС дорожили каждой машиной, — только 27 «Эрспид Оксфордов» и 32 «Хокер Одакса», а также несколько «Глостер Гладиаторов» и такие музейные реликвии, как «Фейри Гордоны» и «Виккерс Валенсия».

В одном из своих первых распоряжений Рашид Али заявил, что не допустит высадки новых войск в Басре. Он хотел ограничить численность английских солдат, единовременно находящихся на территории Ирака. Пусть сначала уйдут те, что уже пришли, и лишь после этого приходят новые. В Лондоне стало известно, что Рашид Али 25 апреля подписал секретное соглашение с Германией и Италией. Поступающие из различных источников данные свидетельствовали о том, что Рашид Али ожидает военной помощи со стороны Германии и высадка английских войск в Басре спутала его планы.

Обстановка все более накалялась. Было принято решение переправить находящихся на британских базах женщин и детей в безопасное место. Часть укрылась в американской дипломатической миссии, часть в посольстве Великобритании, а некоторых вообще должны были вывезти по воздуху из страны. Когда беженцы покидали Багдад, их задержали иракские солдаты, через некоторое время позволившие проследовать на базу Хаббания, где к тому времени скопилось до тысячи солдат Королевских ВВС — в основном аэродромной обслуги, административных работников и летных инструкторов. Кроме того, на базе было также 1200 солдат из числа местных жителей — арабов, курдов и христиан-ассирийцев, — нанятых англичанами. В дополнение к ним по воздуху были переброшены 350 бойцов Королевского пехотного полка.

Приблизительно в это же время люди Рашида Али захватили нефтяные скважины и переключили нефтепроводы так, что вся нефть потекла в Сирию (принадлежащую Вишистской Франции), а Палестине (британской) не досталось ничего. Замигали красные лампочки: это была серьезная угроза. Английское правительство убедило компании «Шелл» и «Англо-Ираниан Ойл» построить в Хайфе нефтеперабатывающий завод производительностью 2 миллиона тонн горючего в год. Это топливо требовалось британскому Средиземноморскому флоту. Кроме того, завод поставлял высококачественные масла, что приобрело особую важность после того, как с началом войны оказались отрезанными нефтеперерабатывающие заводы Румынии.

Подразделения иракской армии (пехотная бригада при поддержке бригады самоходной артиллерии) вскоре прибыли в район Хаббании и заняли господствующие высоты. Солдаты Королевских ВВС прочистили и смазали две древние гаубицы, реликвии Первой мировой войны, использовавшиеся на базе в качестве украшения газона перед складами. Кроме этого, у защитников базы было 18 бронемашин, а также легкие минометы и пулеметы. На учебные бипланы «Одакс» и двухмоторные учебные самолеты «Оксфорд» были установлены крепления для подвески авиабомб, и курсантам летной школы стали в спешном порядке преподавать основы бомбометания. Нелишне будет напомнить, что военно-воздушные силы Ирака были оснащены американскими бомбардировщиками и итальянскими истребителями.

Утром 1 мая иракцы стали разворачивать зенитные орудия и подтягивать бронемашины как можно ближе к взлетно-посадочной полосе. Ультиматум иракского командующего требовал, чтобы все полеты были прекращены, иначе по самолетам будет открыт огонь. Англичане ответили, что учебные полеты будут продолжаться согласно распорядку, а любые враждебные действия со стороны иракцев встретят достойный отпор. Один английский самолет, взлетев, сделал круг над аэродромом и благополучно приземлился. После этого англичане передали иракцам ноту с требованием отвести боевую технику, так как в настоящий момент действия иракских войск вели к началу военных действий. Ночью было решено нанести утром бомбовый удар по позициям иракцев, если они к тому времени не отойдут.

Под прикрытием темноты «Одаксы» и «Оксфорды» были выкачены из ангаров, чтобы в 5 часов утра они смогли подняться в воздух. К ним присоединились восемь двухмоторных бомбардировщиков «Виккерс Веллингтон» из 37-й эскадрильи, расположенной в местечке Шайба под Басрой. Эти «Веллингтоны» были единственными современными самолетами, принимавшими участие в боевых действиях в Ираке. Английские самолеты, действуя без какого-то ни было боевого порядка, совершая рискованные маневры и едва не сталкиваясь друг с другом в воздухе, нанесли бомбовый удар по позициям иракцев. Зенитная артиллерия противников открыла огонь по самолетам, затем последовал артобстрел базы. Один из «Оксфордов» рухнул вниз, объятый пламенем; «Веллингтон» получил прямое попадание снаряда полевой пушки при посадке. Остальным самолетам удалось благополучно приземлиться, хотя во многих зияли пробоины от пуль и осколков.

База Королевских ВВС подвергалась обстрелу в течение всего дня, вечером ее бомбили «Одаксы» Королевских иракских ВВС, однако их отогнали английские «Гладиаторы». И все же основная опасность исходила от иракских орудий. «Хотя в полевую часовню было несколько попаданий — это объясняется тем, что безразличные артиллеристы неизменно испытывают сильное притяжение к религиозным объектам, — водонапорная башня не пострадала», — говорилось в донесении министерства авиации.

Пока английские «Одаксы» наносили отвлекающие удары, транспортные самолеты, приняв на борт женщин и детей, поднялись в воздух. После того как «Одаксы» приземлились, их перекатили на поле для игры в поло, и отныне взлетать им приходилось через главные ворота! Нагрузка на старые самолеты была очень большой, так что из 27 «Оксфордов» к вечеру осталось лишь четыре машины, способных взлететь, и было решено, что поднимать в воздух оставшиеся машины будут только инструктора. Однако прибытие бомбардировщиков «Бристоль Бленхейм» позволило англичанам нанести бомбовый удар по колоннам, снабжавшим иракские войска водой, горючим и боеприпасами. После этого самолеты полетели бомбить расположенные поблизости иракские аэродромы.

Внезапно без предупреждения на пятый день осады плато вокруг базы опустело. Иракцы отступили. «Военно-воздушные силы Хаббании» преследовали их, нанося бомбовые удары по автобусам, реквизированным иракцами на улицах Багдада. После объявления о том, что в случае успешного боевого вылета курсанты летной школы будут освобождаться от дальнейших занятий, все курсанты стали рваться в бой, а в летчиках по-прежнему испытывался недостаток.

Успех англичан в Хаббании не заставил Рашида Али отступить. 12 мая он вместе с министрами своего правительства и другими высокопоставленными лицами отправился в аэропорт Багдада, чтобы встретить делегацию немецких офицеров, возглавляемую майором Акселем фон Бломбергом (сыном знаменитого фельдмаршала). Бломберг был направлен в Ирак для того, чтобы направлять действия «Люфтваффе» против англичан. Иракские полицейские в аэропорту не были предупреждены насчет визита высоких гостей, и когда в небе появился бомбардировщик «Хейнкель», они открыли по нему огонь. Одна из пуль пробила фюзеляж и по роковому стечению обстоятельств смертельно ранила Бломберга. На следующий день в Багдаде было передано радиообращение находящегося в изгнании муфтия Иерусалима, призывавшего все исламские страны присоединиться к войне против Великобритании.

Вооруженные столкновения произошли и в Басре. Высадившиеся на берег индийские части попали под огонь 2- и 3- дюймовых мортир, которые поставили в иракскую армию англичане. Индийцы же, как и большинство британских частей, были без тяжелого вооружения. В столкновениях, в которых приняло участие и мирное население, англичане разоружили местную полицию.

На следующий день «Бристоль Бленхейм» Королевских ВВС был атакован немецким самолетом в районе Мосула в Северном Ираке. Последовали донесения о том, что в этом районе действуют многочисленные немецкие самолеты и туда по железной дороге из Сирии перебрасывается вооружение и боеприпасы. Несомненно, правительство Вишистской Франции не только предоставило в распоряжение немцам транспортные коммуникации колоний, но и активно поддерживало интервенцию германских войск на стороне Рашида Али.

Англичане беспокоились по поводу того, до какой степени дойдет вмешательство Германии. 20 мая парашютно-десантные части «Люфтваффе» начали операцию по захвату далекого острова Крит. Если намерения немцев в Ираке были серьезными, именно такие части и требовались для усиления режима Рашида Али. Но к 29 мая, когда сражение за Крит завершилось, численность воздушно-десантной дивизии Курта Штудента сократилась на одну десятую, а долины и склоны гор острова были усыпаны обломками 151 транспортного «Юнкерса». И все же немцам удалось собрать небольшой отряд разрозненных транспортных самолетов и направить его на помощь иракскому восстанию[49], однако он прибыл слишком поздно. Рашид Али с приспешниками, его германские и итальянские советники и бывший муфтий Иерусалима бежали в Персию. Путч закончился, и англичане вернули в Багдад регента.

Однако на этом история не заканчивается. Еще до окончания боевых действий в Хаббании самолет Королевских ВВС совершил посадку на базе «Эйч-4» (затерявшемуся в пустыне аэродрому рядом с трубой нефтепровода) в Трансиордании после разведывательного полета над Сирией. (Подобно властям соседнего Ливана, французские колониальные власти Сирии отвергли все предложения присоединиться к войне против Германии и Италии.) По сообщениям разведчика, на аэродроме в Пальмире стоял большой немецкий транспортный самолет. Судя по всему, он заправлялся горючим и должен был в самое ближайшее время подняться в воздух, взяв курс, несомненно, на Ирак.

Английские летчики обратили внимание на то, что заправка осуществлялась вручную, а наливать топливо в баки из канистр — процедура длительная. Один из летчиков предложил своему начальству, что, если ему дать истребитель с зажигательными боеприпасами, он позаботится о том, чтобы немецкий самолет больше никогда не взлетел.

«Молодой человек, сознаете ли вы, что мы не находимся в состоянии войны с Сирией?» — спросил его командир, сидевший за письменным столом.

«Так точно, сэр, — ответил летчик, — мне это известно; но мне кажется, было бы гораздо лучше, черт побери, если бы находились».

Вот так Великобритания и начала войну с Сирией. Получив разрешение командования, летчики, торопливо перекусив и подготовив самолет к вылету, в сопровождении двух истребителей «Томагавк» нанесли удар по немцам.

На самом деле Лондон был в курсе всего происходящего. Дешифровка сообщений, переданных с помощью «Энигмы», выявила, что в Сирию вылетели бомбардировщики «Хейнкель-111» и двухмоторные истребители «Мессершмитт-110» без опознавательных знаков. В Лондоне заключили, что вмешательство немцев будет ограниченным, но решили не рисковать. В Сирию направилась колонна войск из Палестины; были приведены в готовность части в Басре.

В последовавших жестоких боях — порой температура доходила до 50 градусов по Цельсию — французы сражались против французов, а арабы — против арабов. И когда дела англичан были совсем плохи, эмир Трансиордании Абдулла послал в бой на стороне союзников свой небольшой, но прекрасно обученный Арабский легион. Настроения местного населения изменились коренным образом после того, как немецкий самолет бомбил Бейрут и попал в школу и мечеть. Так и не было установлено, явилось ли это следствием ошибки штурмана или же это была провокация с целью обвинить в случившемся Королевские ВВС.

27 июня из перехваченных сообщений «Люфтваффе», зашифрованных с помощью «Энигмы», стало ясно, что Вишистская Франция собирается направить в Сирию подкрепления. Транспортные суда с пехотными частями на борту должны были проследовать в сопровождении соединения французского флота: линкора, четырех крейсеров и шести эсминцев. Воздушное прикрытие операции предстояло осуществить «Люфтваффе». Складывалось впечатление, что масштабы боевых действий на Ближнем Востоке увеличиваются и Франция становится полноценным союзником Германии. Адмиралтейство направило подводные лодки Королевского флота для противодействия французским транспортным судам и боевым кораблям. Затем 2 июля поступило сообщение об отмене этой операции. У всех, кто понял, как близка была катастрофа, вырвался вздох облегчения.

Боевые действия закончились тогда, когда английские войска полностью установили контроль над Сирией и Ливаном, но раны этих сражений долго не затягивались. Потерпевшим поражение французским правительственным войскам было предложено присоединиться к «Свободной Франции» де Голля и сражаться против немцев, но почти все солдаты предпочли вернуться во Францию. Де Голль, относившийся серьезно к своей самопровозглашенной роли главы государства в изгнании и испытывавший давление со стороны англичан (и неофициально американцев), пообещал населению французских подмандатных территорий Сирии и Ливана независимость. Последовала буря возмущения. Заявление де Голля не только возмутило вишистское правительство, считавшее, что только оно вправе принимать подобные решения; солдаты «Свободной Франции» стали задаваться вопросом, зачем они сражались и погибали за страну, которую все равно придется отдать.

Все закончилось фарсом. В нарушение условий перемирия вишистское правительство попыталось переправить пленных англичан в Германию. Это привело к тому, что несколько высокопоставленных французских офицеров были посажены под домашний арест в своей гостинице до тех пор, пока военнопленные не были найдены и переданы англичанам. Во время подписания договора о перемирии пьяный австралийский фотограф упал, запутавшись в кабеле, в результате чего был полностью отключен свет. В темноте и суматохе у одного из французских генералов украли шитое золотом кепи.

Впоследствии Черчилль заметил, что: «Гитлер на Ближнем Востоке, несомненно, упустил шанс захватить небольшой ценой большой приз». Уэйвелл видел случившееся совершенно в ином свете. Получив приказ выделить части из числа войск в Палестине для отправки в Ирак, он дал понять, что Палестина (чей муфтий состоял в сговоре с Рашидом Али и где господствовали антибританские настроения) не может дать ни одного солдата. Не выказывая сочувствия проблемам, с которыми столкнулась Великобритания в Ираке, Уэйвелл раздраженно ответил: «В вашем послании совершенно не учитывается реальное положение дел. Необходимо взглянуть в лицо фактам… следует как можно раньше начать переговоры».

Перехватив сообщение, переданное итальянской дипломатической службой, в котором говорилось, что Рашид Али израсходовал весь запас бомб и снарядов, Лондон (главы штабов) недовольно ответил: «Переговоры могут начаться только в том случае, если иракская сторона безоговорочно примет все условия… реальное положение дел таково, что Рашид Али действует рука об руку с державами «Оси»…»

«Меня глубоко встревожила позиция генерала Уэйвелла», — записал Черчилль, полагавший, что сущность войны заключается в быстром перемещении сил. Он попытался убедить Уэйвелла воспользоваться благоприятной ситуацией и двинуться на Багдад, «даже имея весьма незначительные силы… рискуя так же, как привыкли немцы, неизменно оказывающиеся в выигрыше».

Поворчав, Уэйвелл подчинился прямому приказу отправить колонну войск на Хаббанию, которую он считал «не имеющим стратегического значения районом». Но даже тут, не удержавшись, он добавил, что «не сможет занять Багдад», и повторил свой совет найти политическое решение ситуации в Ираке. Уэйвелл, как он признался позднее, всегда «недолюбливал Ирак, страну и живущих в ней людей, и не хотел ввязываться там в боевые действия».

Нелюбовь к Ираку привела Уэйвелл а к тому, что он недооценил значение этой страны. В телеграмме, датированной 25 мая, он сказал, что его основной задачей является оборона Палестины и Египта, добавив, что «недружественный режим в Багдаде осложнит выполнение этой задачи, но все же ни в коей мере не сделает ее неосуществимой». Его точка зрения не выдерживает никакой критики: под боком Палестины и Египта появился бы подконтрольный державам «Оси» Ирак, а армия Уэйвелла и Средиземноморский флот всецело зависели от нефтяных месторождений Ирака и нефтепровода.

Беспокойство Уэйвелла по поводу Сирии, Палестины и Ирака, а также его осторожность в Восточной Африке происходили из убеждения, что все военные действия и даже просто переходы по чужой территории требуют «сотрудничества местного населения и кочевых племен». Какими бы ни были моральные качества этого заявления, оно далеко не всегда соответствует истине. В частности, так оно и произошло после того, как Черчилль заставил Уэйвелла действовать.

То, насколько серьезно Черчилль воспринимал любую угрозу британскому присутствию в Ираке, проявляется, в частности, в том, как английская военная разведка разыскала в Палестине экстремистски настроенного лидера сионистов Иргуна Зваи Леуми. Завербованные иракские евреи были внедрены шпионить в организацию Рашида Али. Один из добровольцев, Давид Рашиль, ближайший сподвижник Иргуна, происходивший из зажиточной багдадской семьи, во время мятежа был схвачен повстанцами и казнен.

Когда через месяц, в июне 1941 года, Уэйвелл был отстранен от командования, большинство людей приписало это его неудачам в Северной Африке. Над причинами этого провала и несправедливого решения Черчилля спорят до сих пор, но одно не вызывает сомнения: недовольство Черчилля имело более глубокие корни.


16. АД ДЛЯ ИНТЕНДАНТА

Победа — это мираж в пустыне, который появляется после долгой войны.

Б. Г. Лиддел Гарт

«Крит дал истории великое имя; Африка — величайшее». Эти слова древнеримского поэта Марциала как нельзя лучше описывают соперничество Карла Штудента и еще более честолюбивого Эрвина Роммеля, 12 февраля вступившего в должность командующего немецким корпусом «Африка»: «Вечером фюрер показал мне американские и английские иллюстрированные журналы, описывавшие наступление генерала Уэйвелла в Киренаике. Особый интерес представляла безукоризненная согласованность действий бронетанковых сухопутных частей, авиации и флота».

События развивались быстро. Общая сводка, представленная английскими разведслужбами, датированная мартом 1941 года, гласила: «Части германских экспедиционных сил под командованием ничем себя до этого не проявившего генерала Роммеля высадились в Северной Африке».

Лишившиеся большей части тяжелого вооружения и транспортных средств (которые были отправлены в Грецию), усталые, недоукомплектованные английские части, не имевшие боевого опыта, противостояли в Северной Африке генералу Ром-мелю. Уэйвелл и его штаб в Каире решили понапрасну не беспокоиться. Они утешали себя верой в то, что итальянские войска в Триполитании можно не принимать в расчет, а немецких подкреплений будет недостаточно для начала контрнаступления в обозримом будущем.

дешифровальщики из Блетчли-Парка следили за действиями Роммеля. Когда Черчилль справился о том, что происходит в Африке, ему предоставили перехваченные сообщения ОКБ, ставки верховного командования германскими сухопутными силами, в которых приводились приблизительные даты прибытия отдельных подразделений корпуса «Африка» в Триполи. Хотя Каир частенько жаловался на нерасторопность Блетчли-Парка, на этот раз вся информация была передана Уэйвеллу без задержки.

В начале марта начальник разведки доложил Уэйвеллу, что немецкий корпус «Африка» может в ближайшее время нанести удар. Он показал Уэйвеллу план предполагаемых действий Роммеля. Тот даже не стал его слушать. Не оспаривая информацию, полученную из Лондона, штаб Уэйвелла — учитывая, сколько времени потребовалось бы на подготовку подобной операции английской армии, — рассчитал, что Роммель не будет готов к наступлению раньше мая. Его коммуникации слишком растянуты, и ему потребуется значительное время для подготовки резервов и складов.

В Берлине главнокомандующий германской армии фельдмаршал фон Браухич пришел к таким же выводам, что и Уэйвелл. Он сообщил Роммелю, что не может быть и речи о подготовке наступательных действий в Африке в ближайшем будущем. Подобного же мнения придерживалось и итальянское верховное командование. Но Роммель был агрессивен и честолюбив. Он понял, что Берлин надеется на то, что боевые действия в Западной пустыне станут позиционными, но у него не было ни малейшего желания быть командующим затхлого болота. Роммель был полон решимости вести войну, и он торопился. Когда транспортные суда прибывали в порт, по его приказу всю ночь горели прожектора, и разгрузка не прекращалась ни на минуту, несмотря на опасность воздушных налетов. Танки и бронемашины, в начале февраля качавшиеся на лебедках кранов в Триполи, уже через десять дней были готовы к бою.

Одержавший выдающуюся победу генерал О'Коннор был отправлен в отпуск, и в должность командующего армией вступил генерал Филип Ним, человек, отличавшийся необычайной личной отвагой, о чем свидетельствовал «Крест Виктории», но не имевший опыта ведения боевых действий с применением бронетехники в условиях пустыни. По данным разведки и аэрофотосъемки Роммелю было известно, что в английских частях не хватает транспортных средств, а коммуникации до складов в Египте были чрезмерно растянуты. Роммель видел, что англичане строят оборонительные укрепления, а это свидетельствовало о том, что они не собираются переходить в наступление. На самом деле, Роммель оказался точно в такой же ситуации, в которой был генерал О'Коннор незадолго до этого.

По-прежнему ни о чем не беспокоившийся Уэйвелл 30 марта сказал Ниму, что неприятель не сможет «предпринять никаких крупных шагов по крайней мере в течение еще месяца». 

В 9.22 утра на следующий день бронемашины 3-го разведывательного батальона Штансдорфа — уже выдвинувшиеся в район Эль-Агейлы — пошли в наступление. Вслед за ними двигались танки 5-го танкового полка. На следующий день в дело вступили пикирующие бомбардировщики «Юнкерс-87» и универсальные 88-миллиметровые орудия. Использование зенитных орудий в качестве полевой артиллерии явилось для англичан полной неожиданностью, как это было до того под Аррасом, в Дюнкерке и во время гражданской войны в Испании.

Хроническая неспособность английской военной разведки докладывать, что 88-миллиметровые зенитные орудия являются универсальными, печально дополняется сообщением, отправленным Уэйвеллом в Генеральный штаб в Лондон, в котором он оценивал количество танков в механизированной дивизии Роммеля в 400 машин, в то время как на самом деле у немцев было всего 168 танков и 30 разведывательных бронемашин.

Военные действия в пустыне

Пустыня — это безлюдная местность, где войска обороняют «крепости». Стоит захватить одну крепость, и растерянному противнику приходится откатываться назад. Вы обходите его с флангов, а он торопливо ищет, где бы закрепиться снова. Именно это и произошло, когда Роммель, надавив на англичан, выслал вперед самолеты «Люфтваффе», чтобы узнать, что происходит. Вскоре из материалов аэрофотосъемки выяснилось, что британские войска отступают.

После того как Роммель подтянул дисциплину итальянских и немецких закрытых переговоров, английская служба перехвата, к которой и прежде никто не относился серьезно, перестала добывать хоть сколько-нибудь значащие сведения. Роммель же, с другой стороны, придавал особое значение службе радиоперехватов. Он использовал полученные с ее помощью данные в сочетании с результатами аэрофотосъемки и действий мобильных бронированных групп для того, чтобы следить за движениями отступающих англичан.

Британское командование познало то смятение, что еще совсем недавно царило в итальянских штабах. И в точности так же, как итальянцы, англичане оправдывали свои неудачи, все больше и больше преувеличивая количество сил действовавшего против них противника. Британские военачальники сходились лишь в одном: происходившее было невероятным, если не сказать — невозможным.

Командир батальона австралийской пехоты во время отхода всех частей назад отдал приказ остановиться на завтрак. Тех солдат, кто подчинился этому приказу, в лагере, где им пришлось провести следующие четыре года, называли «кухонной командой».

Уэйвелл, пытавшийся понять, какие последствия для его армии имеют действия германских войск, оставался спокоен. Он лично заверил министра иностранных дел Антони Идена и генералов Уайтхолла, что немцы не смогут начать полномасштабное наступление раньше середины мая. На дворе был еще апрель, и подчиненные Уэйвелла разделяли его невозмутимый оптимизм. Они были убеждены, что наступление Роммеля выдохнется само собой. Где немцы достанут воду? Где они достанут горючее? На эти жизненно важные вопросы Роммель ответил, захватывая воду и подвозя горючее на грузовиках. К тому же немцы доставили в Африку великолепные цистерны для воды и горючего, сделанные из стального листа и сваренные по швам. Англичане вскоре прозвали эти цистерны «джеррикэнами»[50] и захватывали те, что им попадались. Свои 4-галлонные канистры, заслуженно прозванные «бумажными стаканчиками», они без сожаления выкидывали. В официальной истории цитируются сводки, датируемые декабрем 1941 года, из которых следует, что 30 и даже более процентов горючего, перевозимого в «бумажных стаканчиках» войсками, действовавшими в Западной пустыне, терялись в результате течи. Судя по словам одного из водителей, доставлявшего горючее на передовую, 30-процентные потери — это явное преуменьшение.

«Когда мы наконец добрались до склада с горючим, выяснилось, что после перехода через пустыню из 70 тысяч галлонов осталось только 30 тысяч. К нашему несказанному удивлению, оказалось, что это очень неплохой результат. Такие потери были следствием того, что канистры, называемые солдатами «бумажными стаканчиками», протекали. Такое положение дел исправилось только тогда, когда в войсках появились «джеррикэны», скопированные у немцев».

Внезапно Уэйвелл решил лично принять участие в боевых действиях. Он отменил приказ Нима, командующего силами Западной пустыни, прикрывать дороги как вдоль побережья, так и внутри континента. Уэйвелл считал, что Роммель будет следовать только по виа Бальбия, асфальтированному шоссе вдоль побережья, и поэтому направил на его защиту все бронетанковые силы. Как выяснилось, он напрасно недооценивал Роммеля. Немцы, подобно англичанам, смогли осуществить бросок через пустыню, следуя дорогой, проходимость которой установил еще генерал О'Коннор.

К вечеру 3 апреля немцы вошли в Бенгази, и англичане поспешно подожгли все склады. Решив, что генерал Ним потерял контроль над войсками, Уэйвелл приказал генерал-майору О'Коннору принять у него командование. О'Коннор попросил Уэйвелла не спешить с принятием решения, указав на то, что нельзя менять командующего в разгар сражения. Он также сказал, что не знаком с войсками, и предложил назначить его ответственным за подготовку оборонительных позиций, призванных не допустить вторжения Роммеля в Египет. Уэйвелл уступил, попросив О'Коннора провести несколько дней в ставке Нима, помогая ему советами. Это было худшее из возможных решений, и впоследствии Уэйвелл более-менее признал это.

Английская армия разваливалась на глазах, и две головы были никак не лучше, чем одна. Охваченные паникой войска сожгли в Завиет-Мсусе горючее и другие запасы задолго до того, как немцы приблизились к городу. 3-я бронетанковая дивизия осталась без топлива. 2-я бронетанковая дивизия, направленная для поддержки австралийской пехоты, была настолько деморализована, что бросила всю технику и присоединилась к отходящим частям. По словам О'Коннора, «уму непостижимо: никто не желал выполнять приказы». Однако проблемы, возникшие после того, как командование войсками было поручено совместно Ниму и О'Коннору, разрешились очень быстро. 6 апреля во время перебазирования объединенного штаба на несколько миль назад О'Коннор, не имевший личной машины, воспользовался приглашением Нима, вызвавшегося его подвезти.

«Вскоре после наступления сумерек выяснилось, что машина сбилась с пути и попала на одну из дорог на север, но все сочли это безопасным. Ним приказал водителю следовать в сторону Дерны. Далеко за полночь О'Коннор и подполковник Коумб, задремавшие на заднем сиденье, были разбужены тем, что машина стоит и слышны громкие голоса. Коумб, вышедший из машины, чтобы узнать, в чем дело, быстро понял, что голоса говорят не по-английски, и спросил водителя, что происходит. На это последовал классический ответ: «По-моему, это чертовы киприоты, сэр!»

Как выяснилось, это были не совсем киприоты. Генералов захватила в плен разведгруппа немецких мотоциклистов — одна из тех, что постоянно высылал вперед Роммель. Странно, но бригадир, ехавший впереди двух генералов, благополучно достиг места назначения, не имея понятия, какая судьба постигла тех, кто следовал во второй машине. Только рано утром на следующий день отсутствие генералов было обнаружено.

Роммель не переставал преподносить своим противникам сюрпризы. Это были именно те военные действия, которые он вел мастерски. Роммель приказал своей авиации сосредоточить все силы на уничтожении английских коммуникаций. Все больше и больше британских частей охватывала «паника Роммеля». 7 апреля три колонны наступавших германских войск встретились у Эль-Мекили, куда была выдвинута Индийская моторизованная бригада, получившая приказ занять оборону.

Окруженная, бригада сложила оружие без боя. В Западную пустыню пришла настоящая война.

В действительности Роммель по большому счету лишь повторял методы О'Коннора. Бесстыдно воспользовавшись «непроходимой» дорогой О'Коннора через пустыню южнее Джебель Акдара, он отрезал британские части, отступавшие вдоль побережья. Но немцы добавили к войне в пустыне дух блицкрига. Один немецкий генерал приписал успехи того периода взаимодействию и маневренности своих частей. Наступавшие немецкие танки всегда сопровождали противотанковые батареи, занимавшиеся исключительно неприятельскими танками. Для огневого удара по противотанковым батареям противника использовалась исключительно полевая артиллерия. Этот немецкий генерал недоумевал, почему английские 3,7-дюймовые орудия не были переоборудованы для ведения огня по наземным целям. Он отмечал, что «англичане смотрели на противотанковые орудия как на оборонительное оружие и не использовали в полной степени свою полевую артиллерию, которой следовало сосредоточивать все усилия в первую очередь на уничтожении наших противотанковых орудий». Броня средних немецких танков Т-II и Т-IV была уязвима не только перед снарядами 25-фунтовых полевых пушек, но и 2-фунтовых танковых и противотанковых орудий — если они только действовали на достаточно близком расстоянии.

Генерал Эрвин Роммель

Роммель не был одним из величайших полководцев Второй мировой войны. Многие немцы удивлены тем, что его имя знакомо самым широким кругам американской и английской публики: сами они считают его продуктом нацистской пропаганды. Роммель руководил войсками фронта, а его стиль командования подходил командиру дивизии. Он стал героем солдат союзных войск, сражавшихся на передовой, которые редко, а то и вообще никогда не видели на позициях свое высшее начальство. Английские генералы предпочитали устраивать штаб миль за шестьдесят от передовой. Кроме того, у Роммеля в корпусе «Африка» были выдающиеся полководцы: Кройвелл, Неринг и Байерляйн. И все же мало кому удалось вдохновить пеструю деморализованную германо-итальянскую армию, воевавшую в пустыне, так, как это смог сделать Роммель. Он купался в популярности и наслаждался неофициальными отношениями, которые складывались в войсках обеих противоборствующих сторон в условиях пустыни. В своей статье «Управление войсками в современной войне» Роммель писал:

«Командир должен стараться в первую очередь установить личный товарищеский контакт со своими подчиненными, при этом ни на пядь не поступаясь своим авторитетом… ни в коем случае нельзя допустить, чтобы у солдат, получивших приказ идти в наступление, возникало ощущение, что будущие потери уже просчитаны в соответствии с теорией вероятностей».

Решающим фактором кампании Роммеля в Северной Африке было снабжение по морю и порты. Даже Триполи не был готов к такому огромному грузообороту, которого требовали военные действия. Если бы державам «Оси» удалось уговорить французов позволить им пользоваться Тунисом и при этом Триполи и другие не столь значительные ливийские порты использовались бы максимально эффективно, а также они уделили бы должное внимание сухопутным путям сообщения, возможно, им удалось бы собрать силы, достаточные для захвата Египта. Тогда, захватив порт Александрия, они смогли бы перебрасывать через него подкрепления, необходимые для оккупации всего Египта и зоны Суэцкого канала. Но даже и в этом случае в стратегическом отношении их действия были обречены на неудачу: начиная с лета 1941 года германские заводы были полностью подчинены требованиям Русского фронта.

Но подобный сценарий развития событий никогда не становился реальной возможностью. Роковой ошибкой Роммеля была его неспособность сознавать важность тылового обеспечения. Он постоянно винил во всех перебоях со снабжением итальянских моряков, и историки с готовностью поддержали его суждения. Однако в действительности итальянские моряки проявляли чудеса героизма. По расчетам Джона Эллиса, германо-итальянские силы в Северной Африке получали в день в среднем 800 тонн грузов на дивизию. При этом Эллис замечает, что «даже прожорливые американские бронетанковые дивизии в северо-западной Европе требовали всего 600 тонн грузов, включая горючее».

Роммеля подвели его собственные действия. Все неприятности Роммеля явились следствием его дерзости и импровизации в сочетании с полным пренебрежением теми огромными проблемами, которые создают подобные стремительные действия тыловым службам. Роммель не раз во всеуслышание заявлял, что все проблемы снабжения он оставляет своему штабу. Весьма примечательно, что в 1941 году начальник службы снабжения корпуса «Африка» был всего в звании майора.

Ключ к пониманию проблем Роммеля дает тот факт, что грузовик, доставлявший тысячу галлонов горючего из порта Тобрук в Эль-Аламейн, расходовал 120 галлонов топлива и 9,6 галлона смазочных веществ. Учитывая потери в жарком сухом климате пустыни, необходимо списать еще десять процентов. Если добавить к этому горючее на обратный путь, получится, что до фронта доходило не больше 650 галлонов. Горючее требовалось для снабжения передовых частей провиантом и боеприпасами. Если взглянуть на карту, будет видно, что Тобрук, находившийся в 300 милях от линии фронта, являлся ключевым пунктом в снабжении боевых частей. Большую часть войны этот порт находился в руках англичан, а то недолгое время, что Тобрук находился в руках немцев, он был излюбленной мишенью бомбардировщиков Королевских ВВС. Триполи же, главный порт, через который снабжалась армия Роммеля, порой находился от фронта на удалении 1500 миль! Англичане же по возможности пользовались для снабжения железной дорогой, шедшей из Александрии вдоль побережья. Это было экономично и эффективно. Когда Роммель захватил 300 миль этой дороги (в 1942 году), он не предпринял никаких шагов, чтобы воспользоваться ею.

Несомненно, что Роммель своей репутацией полководца во многом обязан умелому использованию разведданных. Многие его тактические ходы основывались на сведениях, добытых действовавшей с высокой эффективностью «Службой дальнего радиоперехвата». Эти мобильные станции радиоперехвата прослушивали все, что им удавалось поймать: переговоры подразделений, ведущих боевые действия, связь одного танка с другим, приказы командования и донесения служб снабжения. Службы перехвата собирали Роммелю богатый урожай, ибо в 1941 году англичане еще не сознавали, сколько неприятностей доставляет плохая дисциплина радиопереговоров. В дополнение к данным тактической разведки Роммель получал нечто лучшее, чем вскрытые англичанами сообщения «Энигмы»: перехваты сообщений, передаваемых в Вашингтон американским военным атташе в Каире.

В то время англичане показывали этому американцу все, что он желал видеть. Сообщения американского атташе содержали не только сведения о составе и местоположении английских бронетанковых частей, но и планы предстоящих операций, в частности рейдов подразделений коммандос. Вместо отрывочных сведений, получаемых англичанами в результате дешифровки сообщений, переданных с помощью «Энигмы», к услугам Роммеля была информация о воздушных, сухопутных и морских операциях британцев, причем об оперативности, с какой ему поступала эта информация, БП не мог даже мечтать. Самый сведущий в этих вопросах историк пишет:

«И какая это была информация! Из всех военачальников держав «Оси» Роммель, несомненно, получал самую полную и четкую картину о действиях и планах неприятеля».

Стойкая оборона Тобрука частями австралийской пехоты при поддержке английской артиллерии не позволила Роммелю пользоваться этим портом даже после того, как вся британская армия откатилась до самой египетской границы. Остановившись, Роммель все свои силы сосредоточил на взятии Тобрука.

Неожиданное наступление Роммеля в апреле 1941 года застало врасплох Берлин, в результате чего в Африку, был направлен высокопоставленный инспектор, генерал-лейтенант Ф. Паулюс, которому предстояло выяснить, что происходит в Ливии. Высокий и стройный, Паулюс был одним из лучших штабных офицеров германской армии и специалистом по мобильной войне. Работой в качестве начальника штаба 6-й армии во время победоносных кампаний в Польше, Бельгии и Франции Паулюс заслужил свое назначение на пост заместителя начальника генерального штаба, которому было поручено подготовить стратегическое обозрение для нападения на Советский Союз. Паулюс, прозванный «благородным господином», дотошный теоретик старой школы, принимал ванну так часто, как предоставлялась возможность, и постоянно носил перчатки, чтобы не испачкать руки. В 20-е годы он командовал ротой, в которой служил Роммель, и сейчас ему пришлись не по душе нахрапистые методы своего бывшего подчиненного. Прибывший в Ливию с инспекционной поездкой 27 апреля, Паулюс высказал серьезные опасения по поводу предполагаемого наступления Роммеля на Тобрук, к этому времени уже превращенный англичанами в неприступную крепость. Подозрения Паулюса оказались небезосновательными. Массированная бомбардировка и артиллерийский обстрел проделали лишь небольшую брешь в линии обороны вокруг Тобрука, и противоборствующие стороны перешли к позиционной осаде, нарушаемой ожесточенными ночными стычками. Окрестности Тобрука представляли собой в основном твердую как камень почву, в которой было очень непросто рыть окопы и блиндажи. Открытые палящим лучам солнца, австралийцы были вынуждены терпеть невыносимый зной., а малейшее неосторожное движение тотчас же навлекало прицельный огонь снайперов. В ночь с 5 на 6 мая у защитников Тобрука появилась первая надежда: в осажденный порт эсминец доставил продовольствие и боеприпасы. Отныне ночные визиты эсминцев стали регулярными; каждую неделю в Тобрук доставлялись свежие части и забирались раненые.

Следствием инспекционной поездки Паулюса явился язвительный доклад, в котором говорилось, что линии снабжения армии Роммеля чрезмерно растянуты, его люди устали, а резервов недостаточно. Роммелю было предписано забыть о захвате Тобрука, отойти к Эль-Газали или Эль-Мекили и действовать в соответствии с имеющимися силами и возможностями.

Эксперты из Блетчли-Парка, дешифровав сообщение, переданное с помощью «Энигмы», передали его Черчиллю, рассудившему, что, раз Роммель устал и его коммуникации растянуты, настал подходящий момент нанести по нему удар и прогнать назад в Киренаику. Медлить было нельзя, так как из других вскрытых дешифровальщиками сообщений следовало, что вскоре армия Роммеля будет усилена 15-й танковой дивизией. Не обращая внимания на опасения, высказываемые всем его окружением, Черчилль собрал все истребители и танки, которые удалось наскрести на Британских островах, погрузил их на транспортные суда и, снова вопреки всем советам, направил конвой через Средиземное море, где господствовали державы «Оси». Четырем из пяти транспортов удалось дойти до Египта, и в середине мая 238 танков и 43 истребителя «Хокер Харрикейн» были выгружены в Александрии.

Как только прибывшая техника была подготовлена к боевым действиям и распределена по частям, началось ограниченное контрнаступление, получившее кодовое название «Стремительность». Его целью был захват ключевых позиций, необходимых для подготовки полномасштабного наступления.

В одном из отчетов о войне в пустыне говорится: «Операция «Стремительность» началась на рассвете 15 мая, и скоро стало очевидно, что ни Роммель, ни его подчиненные… или не знают о заключениях, выведенных Паулюсом, или с ними не согласны». Англичанам удалось захватить один из намеченных объектов, проход Хальфайя, но в остальном наступление закончилось провалом. Служба радиоперехвата заблаговременно предупредила Роммеля о том, что происходит, и даже истощенный корпус «Африка» оказался англичанам не по зубам. Организовав контрнаступление, Роммель отбил назад проход Хальфайя.

Когда английские танки, прибывшие с таким риском через Средиземное море, были выгружены на берег, выяснилось, что это весьма пестрое сборище. Из каждых двадцати танков восемь нуждались в капитальном ремонте. Большинство машин отслужило не менее половины положенного срока; почти всем «Матильдам» требовался ремонт. Все танки необходимо было приспособить к боевым действиям в условиях тропиков и перекрасить. Задолго до того, как эта техника была готова к бою, в подкрепление армии Роммеля прибыла 15-я танковая дивизия.

15 июня, в невыносимую летнюю жару началось обещанное английское наступление, операция «Секира». Немцы поочередно завлекали английские танки под огонь своих тщательно замаскированных орудий. У них имелось в наличии всего тринадцать 88-миллиметровых универсальных орудий, но они сыграли решающую роль в сражении. Англичане упрямо придерживались «морской тактики», разворачивая свои танки широким фронтом против танков противника. Совершенно не учитывая окружающую обстановку, британские танковые подразделения предпочитали действовать в лихом кавалерийском стиле без поддержки пехоты и артиллерии. Не было Никаких признаков того, что английское военное командование всех уровней учится на своих ошибках. Всего после трех дней боев Уэйвелл послал Черчиллю телеграмму: «С сожалением докладываю о неудаче операции «Секира». Черчилль немедленно отстранил его от командования.

Немцы акклиматизировались к пустыне. В первые несколько месяцев боевых действий солдаты довольствовались однообразным питанием, состоявшим из черного хлеба, консервированных сардин, консервированной говядины и тертого сыра. Подобная диета приводила к медицинским проблемам, в особенности к желудочным болезням. Но это побуждало немецких солдат к решительным действиям. Британские склады с провиантом были желанной добычей — хотя бы потому, что это привносило разнообразие. «Черного хлеба в картонных коробках у нас/было достаточно, — писал после войны немецкий корреспондент, — но как мы мечтали о ваших полевых печах, о свежем белом хлебе! И джеме!» Когда наконец в Ливию прибыли полевые печи, перебои со свежим хлебом по-прежнему продолжались: интенданты поставили в корпус «Африка» стандартные печи, топливом для которых служили дрова. В большей части Европы достать дрова не проблема, но в пустыне они большая редкость. Свежего хлеба по-прежнему не хватало.

Хотя война в пустыне, казалось, остановилась, это было иллюзией. На самом деле она просто меняла лицо. Менялись люди, методы ведения боевых действий, техника. 22 июня Германия напала на Россию. Должны были пройти многие месяцы, прежде чем последствия этого вторжения начали сказываться в полной мере, но отныне война в Северной Африке потускнела в сравнении с Восточным фронтом. С этих пор все требования Роммеля дать ему людей, боевую технику, транспорт и горючее удовлетворялись только с учетом более насущных нужд.

Уэйвелл был направлен в Индию. Никто не мог даже предположить, насколько был востребован этот военачальник. Он провел столько сражений — в местах, находящихся друг от друга на удалении сотен миль, — имея весьма ограниченные средства. В Каир прибыл новый главнокомандующий вооруженными силами на Ближнем Востоке сэр Клод Окинлек. В придачу ему было назначено столько вспомогательных командующих, что в его руках никогда не было сосредоточено столько власти, сколько ее было у Уэйвелла. В Африку стали прибывать новые самолеты, и вскоре над пустыней стали летать «Бостоны», «Мериленды», «Бофайтеры», «Томагавки» и «Харрикейны». В песках появились новые танки «Крусейдер». У командующих были новые планы и идеи. Даже армия, воюющая в пустыне, получила новое название: отныне она стала именоваться «Восьмой армией».

Осада Тобрука

Роммель пытался уничтожить гарнизон Тобрука, остававшийся гноящейся раной у него в тылу. Ему был нужен порт. Он постоянно испытывал острую нехватку грузовых автомобилей, а если бы снабжение осуществлялось через порт Тобрук, это значительно сократило бы путь до линии фронта. Подвергавшийся бомбардировкам непрерывно сменяющих друг друга эскадрилий Ю-87 и артобстрелам, гарнизон Тобрука держался. Корабли Королевского военно-морского флота так эффективно наладили снабжение осажденного города, что солдаты гарнизона отправлялись на отдых, а затем снова возвращались на позиции. Для сообщения с Тобруком использовались проворные эсминцы, так как регулярные налеты «Люфтваффе» крайне затрудняли маневрирование в порту между останками потопленных кораблей. Однако ничто не могло помешать осуществить выгрузку и погрузку:

«Сначала бомбы со свистом падают на южный берег гавани; затем ближе — в воду в пятистах ярдах. Бывалые солдаты продолжают спокойно работать, но молодые, как мы, моментально бросаются к кормовому укрытию эсминца. От человека с мегафоном следует суровое внушение: «Вы что прекратили работу? Эти чертовы бомбы не имеют к вам никакого отношения!»

В октябре 1941 года гарнизон Тобрука, состоявший в основном из австралийцев, отметил полгода осады. Странная жизнь защитников города стала темой многочисленных газетных статей в Англии и Австралии. Когда они наконец покинули Тобрук, причина этого была не в генерале Роммеле, а в генерале Блейми. Правительство Австралии пришло к выводу, что австралийцы слишком долго несли все тяготы борьбы на передовой, и потребовало сменить их. На смену австралийцам в Тобрук прибыли англичане и бойцы 1-й Карпатской польской бригады.

Снабжение и потребности

К ноябрю 1941 года англичане, собрав достаточное количество танков, предприняли очередное наступление. Им противостояла получившая новое название танковая группа «Африка»: германские и итальянские части под командованием Роммеля. Целью операции «Крестоносец» был фланговый обход войск Роммеля со стороны материка, окружение германо-итальянских танковых частей, продвижение вперед и деблокирование Тобрука. Это было стремительное сражение, одно из самых жестоких и противоречивых в истории кампании в Северной Африке. Все сомнения в боевых качествах итальянских солдат были сняты, когда английская 22-я — бронетанковая бригада была наголову разбита Ариетской дивизией. Повсюду бои носили упорный характер, и решающую роль в них, как правило, играли танки. Только что поступившие в войска танки «Хани», имевшие высокий силуэт и короткую базу и пахнувшие свежей краской, развивали скорость до 30–40 миль в час. «Хани» налетали на боевые порядки немецких танков T-III и T-IV, проходили сквозь их строй, разворачивались и налетали сзади. К этой тактике от отчаяния вынуждены были прибегать английские командиры, знавшие, что для того, чтобы крошечные 2-фунтовые орудия их танков оказали хоть какое-то действие на броню неприятельских машин, необходимо было сблизиться с ними до 800 ярдов. В то же время 50- и 75-миллиметровые орудия немецких танков с расстояния в 1500 ярдов вскрывали «Хани» как консервные банки.

50-миллиметровые орудия оказались для немцев более ценными, чем большие «восемьдесят восьмые». Небольшие орудия в плане баллистики превосходили все вооружение, имевшееся на английских танках. Подобными орудиями было оснащено свыше половины немецких танков; кроме того, большое количество таких орудий использовалось в качестве противотанковых орудий.

В начале операции «Крестоносец» англичане имели 748 танков против 395 танков Роммеля, из которых половину составляли устаревшие итальянские машины, но немцы были очень бережливы. Ночами раненые английские солдаты, оставшиеся на поле боя, удивлялись, слыша незнакомую речь и видя в темноте множество людей. Это были немецкие группы ремонта танков; с помощью мощных тягачей они оттаскивали подбитые стальные чудовища домой для починки. Для сильно поврежденных машин приезжали специальные гусеничные и колесные транспортеры. Немецкие механики работали не покладая рук, и все же они находили минутку, чтобы укрыть раненых англичан, страдающих в морозные ноябрьские ночи, одеялом и дать им глоток горячего кофе. Высокие чины в штабах, не поверившие в подобные рассказы о группах ремонта танков, были еще больше удивлены, увидев эти группы при свете дня, вытаскивающие немецкие и английские подбитые танки прямо под огнем.

В течение нескольких дней ожесточенные бои с переменным успехом шли в районе аэродрома в долине Сиди-Резех. Немцы обнаружили, что англичан можно застать врасплох, начав наступление рано утром, а в пылу боя английские новобранцы теряются и не знают, что им делать. В самый критический момент командиры обеих противоборствующих сторон выехали на поле боя и, не обращая внимания на яростный орудийный огонь и горящие танки, вылезли на крышу своих машин и стали криками и жестами отдавать приказы своим солдатам. Оставшийся в живых боец 2-го родезийского батальона Черной гвардии, истребленного практически поголовно, вспоминал:

«Противник не открывал огонь до тех пор, пока мы не прошли через проволочное заграждение. Только после этого немецкие пулеметчики принялись за работу. Те из нас, кому посчастливилось остаться в живых, упали на землю, пытаясь притаиться за малейшим укрытием; но наш лейтенант, несмотря на рану, подполз к нам и поднялся во весь рост. «Разве мы не Черная гвардия? — воскликнул он. — Если так, то в атаку!» Он взмахнул стеком и тотчас же был убит».

Немцы также понесли большие потери в живой силе и технике. 23 ноября — этот день отмечен в немецких календарях как «День памяти умерших»; полагается возносить молитвы за души нашедших вечное успокоение — стал не только днем гибели 5-й Южноафриканской бригады, но и днем траура по танковой группе «Африка». К концу ожесточенных боев, длившихся до самой ночи, у англичан осталось меньше 150 танков, а у немцев — около 170. На северном участке фронта новозеландская пехота, прорвав оборону противника, захватила штаб корпуса «Африка».

Роммель, как всегда использующий благоприятные моменты, воспользовался суматохой и двинул свои танковые дивизии к «проволоке», египетской границе. Немецкие танки прошлись по тылам британских войск, рождая новые легенды о Роммеле.

Военные стоматологи, прислуга передвижных прачечных и штабные писари, увидавшие вблизи войска Роммеля, до конца жизни рассказывали об этом. Роммелю показалось, до победы рукой подать, но в действительности он совершал грубую ошибку. У него заканчивалось горючее, его солдаты устали, британские коммуникации, которые он нарушил на короткое время, заработали снова и, что самое главное, новозеландцы продолжали продвижение по прибрежной дороге в направление Тобрука.

Деморализованный огромными потерями, командующий британской Восьмой армией генерал Алан Каннингхэм начал разрабатывать план общего отступления. Когда в штаб прибыл новый главнокомандующий генерал Окинлек, Каннингхэм объяснил ему, что приказал своим войскам отойти назад из Ливии и организовать заслон, который не позволит Роммелю двинуться на Каир. Окинлек тотчас же сел за стол и написал длинный подробный отчет о текущей ситуации. Наступление должно продолжаться — это был приказ, письменный приказ. Решительность Окинлека спасла положение, но для Каннингхэма это был конец. После лечения в госпитале он был назначен начальником колледжа генерального штаба. А его преемнику пришлось разбираться в неразберихе, оставленной мобильной войной.

Роммеля, получавшего наслаждение от возбуждения передовой, нигде не могли найти, чтобы сообщить ему: передовые части новозеландской пехоты достигли Тобрука и соединились с осажденным гарнизоном. В отсутствие командующего подчиненные Роммеля взяли ответственность на себя. Они приняли решение отвести немецкие войска из Египта. Вынырнувший на поверхность Роммель встретил известие об этом самоуправстве с изумлением и яростью, но как только ему показали карты, он осознал всю опасность оставлять у себя в тылу значительные силы британских войск, начавших перегруппировку.

«Ни с кем не поздоровавшись, — вспоминает один из адъютантов Роммеля, — он молча прошел в штабной автобус и взглянул на карты… После этого Роммель внезапно объявил, что очень устал и собирается прилечь отдохнуть».

Роммель не получал новых танков с июня. 5 декабря, когда германский Восточный фронт стиснула ледяная хватка русской зимы, верховное командование Германии, составив долгосрочные прогнозы снабжения войск, сообщило Роммелю, что ему не следует в ближайшее время ожидать подкреплений живой силой и техникой. Роммелю пришлось сосредоточить все свои силы на взятии Тобрука, но осознание роли, которую играло снабжение, пришло к нему слишком поздно. Защитники Тобрука успешно отбивали все атаки.

В середине декабря, когда войска Роммеля откатывались к Эль-Агейле, итальянский военно-морской флот предпринял отчаянную попытку помочь африканским армиям. Несмотря на хроническую нехватку топлива, итальянцы снарядили конвой в Ливии, выделив для его сопровождения четыре линкора, три легких крейсера и двадцать эсминцев. Таким образом, транспортные суда общим водоизмещением 20 000 тонн сопровождали боевые корабли общим водоизмещением 100 000 тонн.

Сообщения о передвижении такого количества кораблей были перехвачены специалистами из Блетчли-Парка, определившими, что конвой, получивший название «Конвой 52», должен будет доставить танки Роммелю. Потребности германо-итальянских войск были такими острыми, что конвой разделился. Три транспортных корабля направились в Триполи, а «Анкара» с 22 тяжелыми танками Т-III и Т-IV на борту пришла в Бенгази, небольшой порт, расположенный, однако, значительно ближе к линии фронта.

Британские разведслужбы в Каире, рассудив, что в Бенгази нет портовых кранов, способных поднять тяжелые танки, решили не придавать значения этому сообщению. Донесения Группы ведения боевых действий в глубине пустыни о том, что на прибрежной дороге замечены немецкие танки Т-III и Т-IV, подкрепленные аналогичной информацией, полученной разведкой 4-й Индийской дивизии, не смогли переубедить каирских начальников.

Через два дня после Рождества 60 немецких танков атаковали головную колонну британской бронетанковой бригады, уничтожив 37 машин и потеряв при этом семь. 22-я бронетанковая бригада, в которой остались только одни легкие танки, вынуждена была выйти из боя. Немецкому транспортному судну «Анкара», построенному для доставки железнодорожных локомотивов в Южную Америку, не требовались портовые краны; его собственные лебедки без труда сгружали на причал тяжелые танки. 30 декабря произошло новое танковое столкновение, в котором немцы семью танками уничтожили 23 английские машины.

У немцев по сравнению с англичанами было одно огромное преимущество. Все немецкие танки были в основном похожи друг на друга; в то же время английским экипажам приходилось иметь дело со множеством самых разнообразных и непохожих конструкций. Немецкие танки прибывали в Африку готовые к боевым действиям. Английские танки, доставлявшиеся в Египет, нуждались первым делом в ремонте и переоборудовании в соответствии с условиями пустыни, а на это уходило много времени. «Механики в ремонтных мастерских работали с прохладцей, делая частые перерывы на чай», — сказал инспектор военного снаряжения Восьмой армии Дж. К. Стен-форд, которому приходилось расследовать случаи халатности, растрат, плохого управления и воровства военной техники в масштабах, превзойти которые удалось только во время войны во Вьетнаме.

Военные канцелярии в Каире закрывались на период с 1.15 дня до 5 часов вечера. В неприятностях, испытываемых английскими войсками с боевой техникой, виноват весь путь снабжения от военных заводов до мастерских в пустыне. В тыловых районах британская армия демонстрировала всю кровожадность и порочность, которыми отличались довоенные профсоюзы. Слово Стенфорду: «Офицерам, прибывшим в Суэц за запасными частями для танков, в которых испытывалась острая необходимость, пришлось ждать целый день, так как в первую очередь выгружались десять тонн пива». Команды английских торговых судов были укомплектованы дилетантами. Известны случаи, когда бронемашины перевозились в трюмах, засыпанные пятьюстами тонн муки. Американские корабли были загружены в высшей степени рационально, но английские, по словам Стенфорда, загружались «наспех, кое-как».

Полная расхлябанность интендантских служб прекрасно раскрывается в жалобе, поступившей из Египта на два образца только что прибывших танка «Черчилль».

«Эти машины перевозились на верхней палубе, ничем не прикрытые, с незадраенными люками. В результате машины были подвержены действию морской воды. Когда танки прибыли в порт назначения, у них внутри был слой воды толщи — ной девять дюймов».

Специалистам пришлось работать четырнадцать дней, чтобы устранить неисправности электро- и радиооборудования, причиненные попавшей соленой водой, и лишь после этого можно было приступить к испытаниям танков в боевых условиях. Донесение заканчивалось словами: «Все американские танки поступают со. щелями и люками, заклеенными специальной лентой…»

В следующем донесении отмечалось, что при погрузке танков на борт транспортных судов не присутствуют представители заводов-изготовителей. В порту прибывшие танки не осматривает представитель артиллерийско-технической службы. Сержант, принимавший поступившую технику, заметил отсутствие смазки во многих узлах, но никому об этом не доложил

В дополнение к широкомасштабному воровству военного снаряжения, которым занимались местные жители, тыловые части крали то, в чем остро нуждались солдаты на передовой. Наиболее желанной добычей были компасы и бинокли. Дезертиры, собиравшиеся в бандитские шайки, поставляли местным торговцам сигареты, продовольствие и виски целыми грузовиками. Грузовые и легковые машины исчезали сотнями. Стен-форд упоминает, что в результате одного расследования, проведенного его инспекционной группой, была выявлена пропажа 6000 грузовиков. Большой вред наносило и нецелевое использование различных мелочей.

«Для того чтобы смягчить кровать, на нее, бывало, укладывалось до тринадцати одеял, покрывал и простыней. Одеяла использовались в качестве занавесок, ковров и скатертей или прибивались к стенам, чтобы развешивать на них форму. Солдаты забирали ящики из-под патронов, чтобы складывать туда туалетные принадлежности; посуду из столовой использовали для личных нужд; снимали с машин поисковые фары и делали из них ночники; слушали с помощью радиостанций музыку и запирали замками свои тумбочки…»

И все же несмотря на крайнюю неэффективность служб снабжения и самоубийственную тактику командиров, у англичан оставалось много танков. Восьмая армия начала операцию «Крестоносец», имея тяжелых и средних танков втрое больше, чем Роммель. В резерве (частично в Египте, частично в прифронтовом тылу) у англичан имелось 216 тяжелых, 129 средних и 150 легких танков. Было подсчитано, что англичане смогут потерять средние и тяжелые танки в соотношении четыре против одного немецкого, и все равно у них останется вчетверо больше танков, чем у Роммеля!

Тактика англичан не претерпела сколько-нибудь существенных изменений. Постоянно откликавшиеся на действия германо-итальянских войск с запозданием, они никак не могли понять, что даже несмотря на практически неограниченные поставки боевой техники, лихие кавалерийские наскоки танковых подразделений в, конце концов неизбежно закончатся неудачей. Роммель сохранил свою армию нетронутой и, отступив на базы в Триполитании, был готов продолжать войну в Северной Африке.

Однако, в то время как сухопутная армия снова и снова повторяла одни и те же ошибки, Военно-воздушные силы пустыни постоянно совершенствовались. Новых самолетов поступало все больше и больше. Звезды «Люфтваффе» начинали тускнеть, поскольку катастрофическая нехватка наземного грузового транспорта не позволяла подбирать неисправные и подбитые самолеты. К середине декабря 1941 года перебои с горючим привели к сокращению боевых вылетов до одного в день, и корпус «Африка» вкусил, каково вести боевые действия с противником, имеющим преимущество в воздухе.

Угроза Каиру

Роммель угрожал Египту так, как ему никогда не угрожали итальянцы. В 1941 году операция в Северной Африке была единственным сухопутным сражением, в котором англичанам противостоял противник, полный решимости победить. Британцы, по словам одного из историков:

«…по-прежнему считали Ближний Восток эпицентром борьбы. Суэцкий канал стал, если не в действительности, то по крайней мере теоретически, точкой опоры британского владычества во всем мире: снабжение нефтепродуктами, связь с Индией, господство над странами арабского мира — казалось, все зависело от того, смогут ли англичане сохранить свою власть в Египте».

В довоенный период единственный британский экспедиционный корпус, постоянно готовый к выдвижению, предназначался для действий в Египте, а не во Франции. Даже в начале 40-х годов, когда немецкие силы вторжения угрожали Великобритании с другого берега Ла-Манша, Черчилль послал в Египет бронетанковую бригаду и 100 боевых самолетов, причем направил эти силы через Средиземное море, не обращая внимания на руководство сухопутных сил и флота, решительно выступавшее против.

В 1940 и 1941 годах Каир — в не меньшей степени, чем Лондон, — превратился в место, откуда Великобритания управляла военными действиями. Формально Египет продолжал оставаться нейтральным государством. Молодой пухлый король Фарук, унаследовавший трон в 1936 году, сосредоточился всецело на экономическом развитии страны и реформе сельского хозяйства. С началом войны он практически безвылазно находился в своем дворце, окруженный итальянской свитой, и выслушивал постоянные нравоучения со стороны британского эмиссара. Внешняя политика Великобритании на Ближнем Востоке, во многом определяемая обменом любезностями между королем Египта и британским посланником, была начисто лишена предвидения. Проблемы, возникшие на Ближнем Востоке с началом войны, были творением чиновников из Уайт-холла, чья «политика канонерок» к 40-м годам устарела как минимум на столетие.

Каир в 1940 и 1941 годах предоставил дипломатам со всего света удобные места, с которых был прекрасно виден поединок величайших тяжеловесов этого века. Военные корреспонденты всех ведущих мировых газет, вернувшись с передовых, получали в свое распоряжение телеграф, номера с горячей водой и виски. Главнокомандующий британскими силами на Ближнем Востоке, выслушав от Черчилля поток советов, из своей ставки в Каире отдавал приказы солдатам, сражающимся в Ливии, Греции, Югославии, на Крите, в Итальянской Восточной Африке, Персии, Сирии, Ираке и в океанах.

«В первые годы войны в Каире можно было встретить военных во всех мундирах империи. Здесь были шотландские юбки и тюрбаны, фески и пробковые шлемы, широкополые фетровые шляпы и шпоры. Тут попадались кенийские саперы, индийские погонщики мулов, австралийские танкисты, английские артиллеристы, новозеландские летчики-истребители и южноафриканские военные инженеры. Молодые штабные теоретики, только что из колледжей Оксфорда, перемежались с заносчивыми практиками, вернувшимися с секретной миссии на Балканах, и шумливыми призывниками, еще совсем недавно пасшими овец или нежившимися на пляжах».

Для Великобритании потеря Египта означала поражение в войне. Вот почему подобные мысли никогда не всплывали в разговорах в военных учреждениях, барах, борделях, танцевальных залах, ночных клубах, открытых кинотеатрах, казино, дорогих ресторанах и элитных клубах этого поразительного города Каир, еще перед войной ставшего столицей сплетен всего мира.

Раненые

Возможно, война в пустыне не была современной. В 1941 году во время боевых действий в пустыне почти не применялись уловки и новшества современной войны. Даже транспортеры для перевозки танков были редкостью, а без них гусеницы быстро изнашивались, что создавало новые проблемы для служб снабжения. Вся военная техника, и в первую очередь двигатели, страдала от абразивного действия песка. Немцы показали пример, оборудовав передвижные ремонтные станции, возвращавшие к жизни прямо на поле боя подбитые танки.

Массированные бомбардировки и артобстрелы, предварявшие наступательные операции, приводили к большому количеству раненых. Ни у одной из противоборствующих сторон не было ни пенициллина, ни сульфамидных препаратов. Постоянную угрозу представляли собой обширные минные поля, а сама природа боевых действий в условиях «рая для полководца» требовала постоянного передвижения войск. Поэтому солдаты оказывались не защищенными от пуль, снарядов и осколков. Следствием этого были многочисленные ранения, приводившие к осложнениям. Естественно, среди танкистов были распространены ожоги. Дополнительные мучения раненым причиняла долгая дорога до медицинской помощи:

«В среднем цепочка звеньев пути раненых в то время включала в себя 8—12 миль от полковой (батальонной) санчасти до передового пункта сбора раненых; затем 80–90 миль до главного сборного пункта; еще 80 миль до полевого госпиталя и чуть ли не 250 миль до главного военного госпиталя. Все эти мили раненым предстояло преодолеть в грузовиках, рессоры которых не заслуживали чести носить это название, в условиях палящего зноя или ледяного холода, под постоянной угрозой воздушных налетов».

Отступающие армии вынуждены были бросать раненых на произвол судьбы, поэтому потери отступающих войск были всегда гораздо выше, чем наступающих. Во время боев в районе Сиди-Резех в ноябре 1941 года два новозеландских батальона потеряли 450 человек, из них 120 убитыми, что явилось одним из самых высоких показателей относительных потерь за всю войну. Войска доминионов несли более высокие потери, чем английские (или, позднее, американские), так как они состояли в основном из строевых солдат и практически не имели тыловых служб.

Подводные лодки и морские коммуникации

Во время Средиземноморской кампании обе противоборствующие стороны зависели от морских конвоев, осуществлявших снабжение боевых частей, и в ее исходе важную роль сыграли подводные лодки. 100 подводных лодок итальянского флота действовали относительно неэффективно, но в сентябре 1941 года через Гибралтар в Средиземное море вошли первые шесть немецких субмарин, и уже 13 ноября одна из них потопила английский авианосец «Арк-Ройял». Меньше чем через две недели «U-331» поразила тремя торпедами линкор «Бархэм». Шедший полным ходом огромный корабль перевернулся, и последовал взрыв крюйт-камеры. Этот страшный взрыв, заснятый на любительскую кинокамеру, является одним из самых ужасных зрелищ этой войны.

Полноценные большие итальянские подводные лодки добились меньших результатов, чем их собратья, крошечные «подводные велосипеды» с экипажем из двух человек, одетых в гидрокостюмы. Имеющие в длину около 20 футов, эти лодки приводились в движение двумя винтами, вращаемыми электрическим мотором. Передняя часть этого устройства, прозванного итальянцами «maiale» («свинья»), представляла собой боевую головку, содержащую 550 фунтов взрывчатого вещества высокой разрушительной силы. Пилот с помощью штурвала управлял горизонтальным и вертикальным движением лодки, пользуясь компасом и простейшими приборами. Сидевший у него за спиной второй член экипажа обслуживал балластные цистерны, обеспечивая погружение и всплытие. Подобные дерзкие и индивидуальные средства ведения подводной войны как нельзя лучше соответствовали итальянскому темпераменту. В ночь на 18 декабря 1941 года итальянская подводная лодка «Скире» под командованием принца Боргезе, преодолев минные заграждения, выпустила три «подводных велосипеда». Те, пристроившись за двумя эсминцами Королевского флота, прошли через противоторпедные сети в Александрийскую бухту. Водолазы под предводительством Тененте Луиджи де ла Пенна «спешились» со своих «свиней» и прикрепили боевые заряды под днища линкоров «Куин Элизабет» и «Велиэнт», а также к танкеру. Схваченные и поднятые на борт одного из обреченных кораблей, итальянцы отказались говорить и пошли на дно вместе со своей жертвой, но глубина под килем была лишь шесть футов. Командование Королевским флотом, чтобы скрыть известие об успешных действиях итальянцев, сделало вид, что с кораблями ничего не произошло. В рождественский вечер на борту «Куин Элизабет» даже был устроен праздничный бал.

Через много месяцев, когда Италия уже сражалась на другой стороне, адмирал Морган, бывший во время нападения командиром «Велиэнта», присутствовал при награждении де ла Пенна итальянской «Золотой медалью за храбрость». Повинуясь порыву, Морган шагнул вперед и лично прикрепил награду на грудь человека, потопившего его корабль.

Английские подводные лодки, действовавшие на итальянских коммуникациях, всецело зависели от своей базы на Мальте. Мальту помимо того, что она являлась противолодочной базой, часто называли «непотопляемым авианосцем», однако после того, как местные жители насчитали за две недели 115 воздушных налетов, они задались вопросом, известно ли об этом летчикам бомбардировочных соединений держав «Оси».

Пять островов Мальтийского архипелага — всего 125 квадратных миль суши — расположены в 22 милях от ливийского порта Триполи и в 60 милях от Сицилии. Корабли, подходившие к островам в войну, часто еще издалека замечали дым и пепел пожаров, вызванных бомбардировками. Еще в стародавние времена в известняковых скалах под главным городом Ла-Валлетта были высечены подземные галереи, и сейчас они были расширены, и многие мирные жители проводили в них все ночи. Некоторые семьи перебрались в подземелье вместе с мебелью и домашней утварью.

Когда войскам на Мальте или армии, воюющей в пустыне, срочно требовалось снабжение, снаряжался конвой под сильным прикрытием, которому предстояло пройти через Гибралтар. Издалека такие конвои производили впечатление банок с вареньем в праздничный день, так как вокруг них постоянно кружили истребители с авианосцев, отражавшие непрекращающиеся атаки бомбардировщиков и торпедоносцев. Когда конвой прибывал на Мальту, казалось, не меньше половины острова высыпало в порт, чтобы пересчитать корабли, понимая, что каждая коробка с продовольствием, спускаемая на берег, означает гарантию питания на следующую неделю.

История войн полна примеров, когда непрерывные атаки наполняют население осажденного города упрямой гордостью и решимостью. Подобно большинству военных гарнизонов, Мальта терпела Королевский военно-морской флот, но не любила это соседство. Бомбардировки продолжались месяц за месяцем, но мальтийцы не выказывали признаков того, что готовы опустить руки. После окончания войны было подсчитано, что острову досталось 16 тысяч тонн бомб, и вся гавань была заполнена остовами погибших кораблей. Мальте принадлежит не вызывающий зависти рекорд места, подвергавшегося самым сильным бомбардировкам за всю историю. Весь остров был награжден высшей наградой Великобритании за доблесть, орденом «Георгиевский крест» — беспрецедентный жест уважения[51].

Пути снабжения войск Роммеля подвергались постоянным атакам английских ВВС и флота с баз на Мальте и в Египте. Осенью 1941 года Роммель обвинил во всех своих неудачах итальянских моряков, убедив берлинское руководство, что война в пустыне была проиграна на море. Хотя действительно были дни отчаяния, как, например, конец октября, когда морские потери достигли 75 процентов, эти цифры свидетельствуют об отваге и решимости итальянских моряков. Если изучить данные за более продолжительный период, окажется, что во второй половине 1941 года войска Роммеля недополучили 16,4 процента горючего и 26,8 процента других припасов из тех, что были им отправлены. Несомненно, большие потери, однако благоразумный командующий должен был заложить не меньшие с учетом того, что все снабжение осуществлялось через море, где постоянно вел активные действия неприятельский флот.

Легко представить, как воспринимали в Берлине донесения Роммеля, порывистого протеже фюрера. Опытный штабист Паулюс посоветовал Роммелю не распылять силы и остановиться. Его опасения оказались не напрасными. Для того чтобы показать неправоту Паулюса, Роммелю требовалось ввести жестокую экономию топлива, уделить много внимания снабжению и тылам, а затем захватить порт Тобрук, чтобы сократить коммуникации. Ничего этого он не сделал.

По мере того как в Берлине доверие к Роммелю становилось все менее безграничным, сомнения начинали появляться и у тех, кто служил под его командованием. Непосредственным подчиненным Роммеля пришлось в спешном порядке отводить танковые дивизии из Египта, куда их загнало плохо спланированное наступление. Простые солдаты, становившиеся свидетелями слишком уж частых отступлений, совершавшихся в строгом порядке, но тем не менее оказывающих деморализующее действие, уже не считали своих командиров непогрешимыми. В новогоднее утро 1942 года генерал фон Верст, командир 15-й танковой дивизии, отправился лично осматривать передовые позиции.

«В каждом окопе солдаты рапортовали ему согласно уставу. Только один часовой молча поднес бинокль к глазам. «В новом году вам обязательно станет лучше», — сказал генерал, пытаясь его подбодрить. «Надеюсь, и вам также, господин генерал», — последовал ответ. Старик фон Верст только рассмеялся».

Если согласиться с утверждением, что решающие сражения Роммеля вели итальянские моряки, доставлявшие снабжение его войскам, то в ночь с 8 на 9 ноября 1941 года он потерпел серьезное поражение. Два крейсера и два эсминца Королевского флота, вышедшие из Мальты, в ночном нападении на конвой потопили все транспортные суда и один корабль сопровождения. Это, а также нападение на другой конвой, последовавшее через две недели, вынудило итальянцев временно прекратить отправку морских конвоев в Северную Африку.

После этого Берлин предпринял решительный шаг. Восстановить снабжение войск Роммеля должен был фельдмаршал Альберт Кессельринг. «Улыбающийся Альберт» был назначен Верховным командующим Силами Юга («Oberbefehlshaber Sud»); под его начало попали войска «Люфтваффе», находящиеся в Ливии, Греции, Италии и Сицилии, усиленные частями с Русского фронта, где активность авиации заметно снизилась вследствие наступления зимы. Эти опытные войска состояли из пяти полков дальней бомбардировочной авиации, полка пикирующих бомбардировщиков, ночных истребителей и истребителей дальнего сопровождения. Задачей Кессельринга было установление полного господства на воздушных и морских путях сообщений между Италией и Африкой.

Вот когда надо было бы осуществить высадку на Мальту, ключ к коммуникациям Роммеля. Но было уже слишком поздно; воздушно-десантная армия «Люфтваффе», понесшая огромные потери во время вторжения на Крит, так и не смогла оправиться. Война с Советским Союзом с каждым днем все меньше и меньше походила на блицкриг. Отчасти кампания в Северной Африке была проиграна на судостроительных верфях (где на каждое транспортное судно, построенное державами «Оси», союзники отвечали десятью), но от кораблей было мало толку в отсутствие грузовиков, которые подвозили бы все необходимое на передовые. Мольбы Роммеля о 8000 грузовых машинах остались не услышанными в Берлине — в это время все германские части, сражающиеся на Восточном фронте, испытывали острую нехватку транспортных средств.

Прекращение наступления Роммеля на Каир означало конец притязаниям Гитлера в Африке и на Ближнем Востоке. Один выдающийся военный историк заключает:

«Если бы Роммель в ноябре 1941 года был на пятьдесят процентов сильнее, весьма вероятно, что он захватил бы Тобрук; Окинлек не осмелился бы начать контрнаступление; а после захвата Тобрука Роммель завоевал бы весь Египет».

Если бы! На самом деле североафриканские порты, находящиеся под контролем Роммеля, не обладали достаточным грузооборотом, чтобы обеспечить снабжение армии таких размеров, какие требовались для завоевания и удержания Египта. Сухопутный транспорт германской армии — который мог бы склонить чашу весов — ни количественно, ни качественно не соответствовал требованиям, и подкрепления, прибывавшие к Роммелю, каждый едок, каждое орудие и каждый танк еще больше ухудшали ситуацию со снабжением!

Роммелю было известно, что учебники истории распухли от имен полководцев, захвативших большие города, однако ему следовало заткнуть уши и не слушать песни сирен, доносившиеся из Каира, уводившие его далеко от родного дома навстречу лишениям. Роммель представляет собой великолепный пример «Правила Питера» (человек, компетентный в определенных делах, получает повышение и занимает пост, который ему не по силам). Роммель был превосходным, дерзким и смелым командиром дивизии, но ему требовался начальник, который контролировал бы его действия и заставлял понимать всю важность черной работы снабжения и тылов.

Муссолини: триумфов больше нет

Все высшие итальянские военачальники поняли, что назначение Кессельринга знаменует собой конец Италии как самостоятельной державы. В июне 1940 года Муссолини вступил в войну, уверенный, что Великобритания находится на грани капитуляции. Таким образом, задача состояла лишь в том, чтобы разделить заморские владения Великобритании и Франции. Однако после полутора лет военных действий в действительном проигрыше оказалась Италия. В стране возникли серьезные трудности с зерном и нефтепродуктами, и к концу 1941 года валютные запасы настолько оскудели, что зарплату дипломатическому корпусу пришлось выплачивать частично в лирах. Могучий итальянский флот — гордость каждого гражданина страны — получил серьезную взбучку, и в Средиземном море теперь командовали немецкие подводные лодки. Англичане завоевали Итальянскую Восточную Африку, а греки раскровили нос итальянской армии. Войсками в итальянской Ливии командовал немецкий генерал, а назначение Кессельринга означало, что на священной итальянской земле появились германские сухопутные и авиационные базы. Граф Чиано, министр иностранных дел Италии, записал в своем дневнике 5 ноября 1941 года:

«Муссолини молча проглотил горькую пилюлю. Он осознает истинный смысл назначения Кессельринга — как для страны, так и для ситуации в целом, — но, подобно хорошему боксеру, он, получив удар, не показывает, что чувствует его».

К этому времени Муссолини настолько разочаровался, что постоянно разражался антигерманской бранью в присутствии своего окружения, злорадствовал по поводу неудач немецкой армии в России и заявлял, что если даже Германия не будет побеждена силой оружия, в конце концов она рухнет сама. В то время многие итальянцы считали неизбежной перспективу революции в Германии. Немцы думали то же самое насчет Италии и Великобритании. Англичане были уверены, что бомбардировки немецких городов неминуемо ускорят революцию в Германии. Все стороны спешили выдать желаемое за действительное.

3 декабря 1941 года японский посол сказал Муссолини, оказавшемуся втянутым в войну с советской Россией, что, согласно условиям Тройственного союза, Италия будет обязана объявлять войну Соединенным Штатам. Муссолини спокойно отнесся к идее войны с Америкой, однако, когда он обратился с речью с балкона, толпа приняла это известие «без особого воодушевления». Было три часа дня. Чиано отметил в своем дневнике, что погода стояла весьма холодная и люди проголодались. «Эти обстоятельства не слишком способствуют энтузиазму».

Будущее

Толпа, «без воодушевления» выслушавшая новость о том, что Муссолини объявил войну Америке, была проницательнее дуче. Многие итальянцы имели родственников в Новом Свете и гораздо лучше представляли себе потенциал Соединенных Штатов, чем Муссолини, король и Чиано. Вскоре им предоставилась возможность встретиться с американцами и познакомиться с ними очень близко. Победоносные американские армии, сконцентрировавшиеся в Северной Африке, пересекли море и высадились на европейский континент с юга, то есть на Сицилии, а затем в Италии. Италия перешла с одной из противоборствующих сторон на другую, и каждой миле этой страны пришлось перенести страшные мучения. Ни памятники истории, ни культурные сокровища, ни люди не смогли выйти из войны нетронутыми. Муссолини был расстрелян итальянскими партизанами и вместе со своей любовницей повешен вверх ногами, словно мясная туша, на центральной площади в Милане.

В середине 1942 года штаб службы перехвата Роммеля был захвачен англичанами, а ее начальник убит. Из захваченных документов союзники узнали, как много информации Роммель получал из их беспечных радиопереговоров, в результате чего была введена строгая дисциплина радиосвязи. В повседневные переговоры вставлялись сообщения, зашифрованные с помощью новых шифров, а также дезинформация. Кроме того, летом 1942 года из Каира был отозван американский посол, и этот ни с чем не сравнимый источник информации также иссяк. Военному гению Роммеля предстояли серьезные испытания.

Самые ожесточенные бои были еще впереди. Титанический натиск Германии на Советский Союз показал всем тем, кто хотел видеть, какими крошечными резервами располагает Великобритания. До конца 1942 года английским войскам не приходилось иметь дело больше чем с четырьмя неполноценными дивизиями из 200, имевшихся в германской армии. Однако последние слова нужно посвятить людям, сражавшимся в пустыне. Официальная британская история военной медицины позволяет взглянуть в самые сокровенные мысли солдат, воевавших в 1941 году на Ближнем Востоке:

«Среди военнослужащих вооруженных сил на Ближнем Востоке было распространено опасение, что им предстоит разделить судьбу своих отцов, которым в свое время обещали «жить в стране, достойной героев», и которым впоследствии пришлось многие годы жить на пособия по безработице… Людей беспокоило то, на какие деньги живут их близкие; они не имели никакой уверенности по поводу того, получат ли их близкие хоть какую-нибудь помощь от родины, если им будет суждено погибнуть, защищая ее, и они постоянно обращали внимание на те многочисленные преимущества, которыми пользуются солдаты из других частей Британской империи и Америки».


ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
ВОЙНА В ВОЗДУХЕ


17. ВОЙНЫ ПЕРЕД ВОЙНОЙ

Я всегда рассматривал инструкцию как унижение, как признание того, что человек как летчик кончился, что на фронте от него больше не будет толку и он навсегда обречен день за днем гонять молодых курсантов вокруг аэродрома на безбожно устаревших самолетах.

Сесил Льюис, летчик-истребитель Первой мировой войны

Многие черты предшествующих столкновений предвосхитили то, что происходило во Вторую мировую войну. Это верно и относительно военно-воздушных сил. Англичане: импульсивные, плохо подготовленные, упорно сопротивляющиеся новым методам ведения военных действий и технике, всецело зависящие от своей способности с грехом пополам доводить дело до конца. Немцы: уверенные в том, что всякая импровизация должна быть основана на подготовке и тренировке, относящиеся с благоговейным почтением к науке и технике и, следовательно, с готовностью воспринимающие все новое.

В воздушных боях Первой мировой войны особенно преуспели канадские летчики. Канадцы явились становым хребтом Королевского авиационного корпуса, впоследствии переименованного в Королевские ВВС. Двадцать пять британских летчиков одержали по тридцать и больше воздушных побед, и десять из них — канадцы[52].

В условиях такой ужасной экономии катастрофы не были редкостью. По утверждению одного из летчиков, «аварии при летной подготовке происходили каждый день, и в каждой летной школе был специальный фонд на организацию похорон, составленный за счет еженедельных взносов курсантов».

За весь период Первой мировой войны английских летчиков во время обучения в школах погибло больше, чем в боевых действиях, в то время как число немецких летчиков, погибших во время обучения, в четыре раза меньше, чем боевые потери. Министр авиации Великобритании в 1918 году в ответ на вопрос о причинах такой удручающей статистики обвинил во всем отсутствие дисциплины в летных школах, упомянув при этом высокий уровень подготовки «самоучек» канадцев.

Англичане никак не желали расставаться с убеждением, что выдающийся вклад, который канадские, австралийские и новозеландские летчики внесли в войну, является следствием того, что они наслаждаются в колониях здоровым образом жизни на свежем воздухе. Ведущий британский специалист в области авиационной медицины объяснил, что летчикам из заокеанских колоний идут на пользу «суровые условия жизни, холодные ванны по утрам и скачки верхом по пересеченной местности в любую погоду». Однако подобные упражнения удивительно похожи на режим большинства британских элитных частных школ. На самом деле правительство путем подобных рассуждений пыталось принизить важность обучения и технического оснащения. Большинство канадских летчиков-асов родилось и выросло в городах.

Несмотря на то что верховное командование английской армии придавало большое значение аэрофотосъемке, в Королевском авиационном корпусе не готовили фотографов-наблюдателей. Еще долгое время после того, как стало очевидно, что съемка качественных фотографий с высоким разрешением — сложная задача, требующая высокого профессионализма, в двухместных английских самолетах-разведчиках в заднее кресло садился любой желающий, случайно оказавшийся поблизости. Французы были в этом отношении ничуть не лучше; в качестве примера можно привести признание, что аэрофотосъемка не позволила обнаружить в марте 1918 года осуществленную в течение пяти дней переброску 23 дивизий.

Командование германских ВВС не разделяло подобные нехитрые убеждения. Разведывательные самолеты вылетали тогда, когда возникала необходимость именно в разведданных; истребители поднимались в воздух для того, чтобы сбивать неприятельские самолеты, появившиеся над позициями, германских войск. Англичане прикрепляли эскадрильи к сухопутным частям, вследствие чего самолеты были равномерно распределены по всей линии фронта. Немцы использовали самолеты там, где они были нужны. Используя в качестве ангаров брезентовые палатки, они быстро концентрировали «авиационный цирк» в неожиданном месте, добивались превосходства в воздухе на данном участке фронта и перебазировались в другой район. Англичане всегда гордились своим любительским подходом к делу, и это особенно верно в отношении авиации. К командиру-эксцентрику все относились с благоговейным почтением. Яростные потасовки в столовой и импровизированное оборудование считались неотъемлемой частью английского метода ведения войны.

Военно-воздушные силы Германии, как и ее сухопутная армия, были построены на чисто профессиональной основе. Подготовка летчиков была очень тщательной. Для достижения максимальных результатов воздушной разведки наблюдатель часто назначался командиром самолета. Летчики истребительной авиации отбирались из числа пилотов, имеющих опыт полетов на двухместных самолетах. В войне, в которой преимущество в высоте, как правило, обеспечивало победу над противником, германские летчики уже к началу 1917 года имели комбинезоны с электрическим подогревом. Постоянно совершенствовались аэронавигационные приборы и парашюты.

Командование британских ВВС упорно сопротивлялось парашюту на том основании, что это понизит боевой дух летчиков. По сути дела подразумевалось, что английские летчики вместо того, чтобы вступать в бой, будут выпрыгивать с парашютом. Лишь в 1935 году в Королевских ВВС начались серьезные испытания парашютов.

Статистические данные Первой мировой войны раскрывают всю важность тщательной подготовки германских летчиков. Согласно цифрам, опубликованным в прессе в феврале 1919 года (и впоследствии повторенным официальной историей), британцы потеряли 6166 летчиков убитыми, в то время как немцы — 5853. Если учесть, что британские летчики делили Западный фронт с французской авиацией, а немцы одни сражались против этих двух противников и, помимо того, воевали и на Восточном фронте, это соотношение является ужасным. Однако официальный историк британской авиации считал, что истинное соотношение еще хуже. Подобно многим своим коллегам, он полагал, что обнародованные в Потсдаме германские архивы верны в отношении германских военных потерь, а в этом случае получалось, что потери летчиков германской авиации были в четыре раза меньше, чем британской. (См. таблицу 4. Разумеется, каждая из противоборствующих сторон располагала точными данными о собственных потерях, но потери противника вынуждена была оценивать.)

Таблица 4.
Численность погибших летчиков (согласно потсдамским архивам)

Те, кто считал, что британская военная статистика подправлена, получили новые основания думать так после того, как в 1922 году Министерство статистики Его Величества опубликовало весьма противоречивые данные, из которых, в частности, следовало заключение (совершенно невозможное), что 44 процента потерь личного состава британской авиации пришлись на семь последних месяцев войны.

В последние месяцы войны совершенствовавшаяся техника привела к изменению тактики ведения боевых действий, что явилось предвосхищением Второй мировой войны. Во время «Битвы Кайзера» — массированного германского наступления в марте 1918 года — в германской авиации были созданы «Schlachtstaffen» («боевые отряды»). Это были эскадрильи двухместных самолетов, вооруженных пулеметами и небольшими бомбами, атаковавшие неприятельскую пехоту на бреющем полете, чтобы «расшатывать противнику нервы». Такие подразделения подчинялись сухопутному командованию и использовались на решающих направлениях наступления. Им не приходилось рыскать по всей линии фронта, как это вынуждены были делать британские летчики.

Летом 1918 года англичане переняли германские идеи, заставив авиацию действовать на небольшой высоте, поддерживая танки. Главной задачей самолетов стала борьба с полевой артиллерией, злейшим врагом бронетанковых сил. В тот первоначальный период использования этого нового вида оружия специальной противотанковой артиллерии еще не было. Радиосообщение между землей и воздухом оставалось еще очень примитивным, поэтому связь между авиацией и сухопутными войсками осуществлялась преимущественно посредством световых сигналов. В 1939 году все эти идеи, только на принципиально новом техническом уровне, с учетом значительно усовершенствованных средств связи были воплощены в германскую теорию блицкрига.

Цеппелины и стратегические бомбардировки

Развитие транспортной и пассажирской авиации шло очень медленно. Самая первая пассажирская авиалиния открылась в 1914 году. Укутанный в теплую одежду, единственный пассажир за рейс перелетал из города Тампа в штате Флорида в соседний Сент-Питерсберг.

К этому времени дирижабли графа Цеппелина перевезли уже 37 250 пассажиров по сети воздушных маршрутов общей протяженностью 90 тысяч миль — без аварий и происшествий. Дирижабли открыли эпоху воздушного сообщения в 1900 году, задолго до первого полета братьев Райт. В германских сухопутной армии и военно-морском флоте были в короткие сроки созданы эскадрильи дирижаблей, которые с самого начала войны использовались в целях разведки и нанесения бомбовых ударов как на Западном, так и на Восточном фронтах. В ноябре 1914 года гросс-адмирал Альфред фон Тирпиц написал, что если цеппелинам удастся зажечь в Лондоне тридцать пожаров, «то, что является ужасным при близком рассмотрении, отступит перед чем-то могущественным и грозным». Другими словами, цель оправдывает средства. К началу 1915 года военные дирижабли германского флота были готовы к первому налету на Англию.

Приблизительно в 8 часов вечера 19 января два дирижабля достигли побережья Великобритании в районе городка Ингхэм в графстве Норфолк. Цеппелин «Л-3» повернул к югу и сбросил семь бомб на Ярмут, в результате чего погибли два и были ранены три человека. Тем временем «Л-4» повернул в противоположную сторону и, проследовав вдоль побережья к району Болот, сбросил семь 50-килограммовых бомб, начиненных взрывчатым веществом высокой разрушительной силы, на Кингс-Линн. Погибли мужчина и женщина, и тринадцать человек получили ранения.

По мере улучшения погоды подобные налеты стали осуществляться все чаще, и германские дирижабли появились в небе над Лондоном. Эффект, произведенный бомбардировками на британское правительство и, в меньшей степени, на население, значительно превосходил истинные масштабы разрушений. Борьбе с угрозой авиационных налетов было посвящено много времени и усилий. Усовершенствованные истребители получили возможность подниматься на ту же высоту, что и дирижабли, и зажигательные пули воспламеняли наполнявший дирижабли водород. Немцы построили новые цеппелины, имеющие еще больший потолок. Вскоре противовоздушная оборона Великобритании стала ареной борьбы за высоту.

Большие потери дирижаблей вынудили Германию начать производство тяжелых бомбардировщиков с дальним радиусом действия, таких, как «Гота» и «Штаакенс». Название «Гота» (как «цеппелин» и «субмарина») внушали ужас и отвращение жителям Великобритании. За время войны на Лондон было сброшено около 280 тонн бомб, в результате чего погибли 1413 человек, в основном мирных жителей. В то время как людские жертвы и материальные разрушения не сыграли никакой роли в решении исхода войны, германские воздушные налеты на Лондон имели серьезные и далеко идущие последствия.

В качестве прямого следствия бомбардировок Лондона летом 1917 года было в спешном порядке создано министерство авиации Великобритании. Министр получил задание слить воедино Военно-воздушные силы Королевского флота и Королевский авиационный корпус. В докладе, предписывающем подобные действия, отмечалось: «Авиация может использоваться как независимое средство ведения боевых действий… И, быть может, недалек тот день, когда опустошительные действия авиации на территории государства противника и крупномасштабные разрушения промышленных центров и крупных городов станут основными операциями войны, а традиционные виды вооруженных сил станут второстепенными и вспомогательными».

Англичане не оставили без возмездия воздушные налеты на свои города. В октябре 1917 года был создан союзный бомбардировочный полк, целью которого были бомбардировки германских городов. В июне 1918 года этот полк, включавший в себя также французские, итальянские и американские самолеты, получил название Независимых военно-воздушных сил. Эти силы были детищем главнокомандующего Королевским авиационным корпусом во Франции генерал-бригадира сэра Хью «Бума» Тренчарда, ставшего начальником штаба созданных 1 апреля 1918 года Королевских военно-воздушных сил. С окончанием войны Независимые ВВС прекратили свое существование, но отныне политикой Королевских ВВС и затратами на производство самолетов распоряжались «бомбардировочные бароны».

Герман Геринг

Летчик-истребитель Герман Геринг закончил Первую мировую войну в должности командира эскадрильи в войсках Рихтгофена, имея высшую награду Германии за воинскую доблесть, орден «За храбрость». Геринг гордился своей дружбой с самым удачливым летчиком-истребителем войны, и гораздо позднее, когда он достиг высот в Третьем рейхе, в его личном распоряжении были три совершенно одинаковых авиалайнера Ю-52, выкрашенных в красный цвет, на каждом из которых было начертано имя Манфреда фон Рихтгофена. Уважаемый представитель среднего класса, как член нацистской партии Геринг был очень ценен Гитлеру. Получив ранение во время неудавшегося нацистского путча в ноябре 1923 года в Мюнхене, Геринг был вынужден тайно переправиться через границу в Австрию. Не оказанная вовремя медицинская помощь привела к за-гноению раны и лихорадке, сопровождающейся сильными болями, для облегчения которых использовался морфий. У Геринга выработалась зависимость от этого наркотика, сохранявшаяся до конца его жизни, хотя бывали времена, когда он перебарывал свое пристрастие. Когда Геринг после войны попал в плен к американцам, тюремный врач доктор Дуглас М. Келли подсчитал, что Геринг принимал около сотни таблеток паракодеина в день. Он держал их в большом флаконе на столе и постоянно принимал по нескольку штук в течение дня, как выкуривает сигареты курильщик. Ежедневная доза равнялась приблизительно трем-четырем гранам морфия. Если сравнивать с другими наркоманами, это не очень большая доза, и врач, постепенно уменьшая ее, в конце концов полностью избавил Геринга от зависимости.

Геринг был эксгибиционистом, возможно, трансвеститом, любившим одеваться в вычурные мундиры и в странные, похожие на женские, «охотничьи костюмы». Он не делал секрета из своих привычек, и многие обращали внимание на то, что лицо у него покрыто слоем косметики. Большинство нацистских лидеров жаловалось на то, что Геринг ленив, что еще больше усугублялось его пристрастием к наркотикам и обжорством. Во время Второй мировой войны он, несомненно, гораздо больше времени уделял покупке, обмену и присвоению картин и произведений искусства, чем управлению «Люфтваффе».

Историки, как правило, характеризуют Геринга как буффона, однако на людей, имевших случай близко познакомиться с ним, он произвел совершенно иное впечатление. Сэр Норман Беркетт, судья на Нюрнбергском процессе, писал:

«Не вызывало сомнения, что на скамье подсудимых сидит человек выдающихся личных качеств, хотя, быть может, и направленных на службу злу. Кажется, никто не был готов к тому, что Геринг продемонстрировал обширные знания и способности, а также великолепное знание и владение документами суда. Вкрадчивый, проницательный, ловкий, изворотливый, он быстро проникал во все тонкости ситуации, и по мере того как росла его самоуверенность, все больше проявлялись его повелительные замашки. Следует также отметить выдержку Геринга, и в довершение ко всему он мастерски пользовался звучным голосом и сдержанными, но красноречивыми жестами».

Придя к власти, Гитлер поручил Герингу руководство гражданской и военной авиацией Германии. Подобная концентрация власти практически не вызвала удивления в Европе, где авиация после окончания войны находилась под строгим политическим контролем. В 1919 году по инициативе Франции на мирной конференции была подписана Конвенция о регулировании воздушной навигации. Эта конвенция показала решимость правительств всех европейских государств контролировать все аспекты воздухоплавания. Перспектива «открытого неба» вселяла ужас в Европу, сохранявшую феодальный менталитет. Воспользовавшись этой самопровозглашенной свободой, летчики иностранных государств получили бы возможность увидеть с воздуха города, военные верфи и склады оружия; поэтому каждое правительство натянуло на авиацию смирительную рубашку строгих лицензий и разрешений. Это положило начало политике субсидий, картелей и фиксированных цен, до сегодняшнего дня мешающей настоящей конкуренции европейских авиалиний.

Однако власть Геринга не была ограничена авиацией. Когда в 1933 году нацисты сформировали свое первое правительство, Геринг — к тому времени уже министр внутренних дел Пруссии — занялся созданием концентрационных лагерей, в которые без суда и следствия бросались противники режима. Он взял под контроль своего министерства управление политической полиции Пруссии, получившее впоследствии название «Гестапо». Не меньшее значение имела созданная Герингом «Forschungsamt» («Служба разведки», ФА), организация, занимавшаяся прослушиванием телефонных разговоров. Неистощимым источником ценной информации были посольства иностранных государств, располагавшиеся в Берлине. Некоторые донесения ФА позволили изменить ход истории: в частности, из перехватов Гитлеру стало ясно, что англичане решили не вступаться за Австрию, а затем решили оставить без помощи и Чехословакию.

ФА использовала «Магнитофон», первый в мире магнитофон, а также набитый на перфокартах ссылочный каталог, для обработки которого использовались «машины Холлерита», первые устройства обработки данных. Подслушанные переговоры классифицировались и сортировались. Напечатанные на машинке копии перехваченных разговоров попадали в руки тех, кому они были нужны, через считанные минуты. Никто не был защищен от прослушивания. Телефонные разговоры Геббельса с его любовницей Лидой Бааровой, чешской актрисой регистрировались так же тщательно, как и «похождения» американских послов.

Служба подслушивания позволила Герингу обрести огромную власть над своими собратьями по партии и придала ему такой вес в глазах Гитлера, каким не обладал ни один из нацистских вождей. Именно осуществленные ФА перехваты убедили Гитлера в том, что Эрнст Рем и его армия коричневорубашечников СА замыслили заговор против него. С заговором был покончено летом 1934 года, когда Рем и другие противники режима стали жертвами головорезов Гиммлера в «Ночь длинных ножей». Многие поговаривали, что Геринг и его союзник Гиммлер (а также их помощники Бломберг и Мильх), обманув Гитлера, уничтожили политических соперников и обеспечили себе главенствующее положение в нацистской иерархии.

За свои заслуги перед Гитлером и нацистской партией Геринг был вознагражден сполна в декабре 1934 года, когда Гитлер объявил его своим первым заместителем и преемником. Вскоре в дополнение к руководству гражданской авиацией и военно-воздушными силами (запрещенными согласно условиям мирного договора) Геринг получил в свои руки управление промышленностью по производству газолина и синтетического каучука. Также к нему перешел (от Ялмара Шахта, президента Рейхсбанка) контроль над всеми золотовалютными резервами, а также производство стали, минеральных удобрений и маргарина. Не прошло много времени, как для импорта таких стратегических материалов, как вольфрам, хром и никель, стало требоваться личное разрешение Геринга.

В конце 1936 года расширение Герингом сферы контроля над экономикой Германии было узаконено секретным меморандумом, подписанным Гитлером. Оно давало в руки Герингу руководство «Четырехлетним планом» и, таким образом, делало его повелителем всей экономики Германии. Письменные распоряжения Гитлера требовали, чтобы по прошествии четырех лет государство и армия были готовы к войне. А тем временем руководители промышленности, которым требовались контракты, лицензии на импорт и валюта, вынуждены были обращаться к Герингу. И они выяснили, что внушительные взятки неизменно пробуждают у него сочувствие к их нуждам.

Однако роль руководителя германской экономики, возложенная на Геринга, ничуть не означала ослабления его интереса к авиации. Огромное здание министерства авиации, построенное в Берлине по его приказу, состояло из 2800 комнат, которые в самое короткое время наполнились шумливыми офицерами и честолюбивыми чиновниками.

Гражданская война в Испании

История гражданской войны в Испании началась в конце июля 1936 года. Генерал Франсиско Франко, уволенный с должности начальника генерального штаба и сосланный на Канарские острова, заручился поддержкой испанских воинских частей, расквартированных в Марокко. После того как практически вся испанская армия перешла в оппозицию против только что избранного левого правительства, Франко, одолжив у Гитлера транспортные самолеты, перебросил из испанской Африки на континент мавританские части и начал борьбу за свержение республиканского правительства. Пол Фасселл объяснил суть гражданской войны в Испании следующими сардоническими словами: «В испаноязычных странах есть такая традиция… если демократическое правительство заходит с реформами слишком далеко, армия вступается за церковь, частную собственность и порядок».

Несомненно, именно таким было описание конфликта в Испании в освещении прессы и радио Великобритании, Франции и Соединенных Штатов. В настоящее время учебники истории рисуют более сложную картину, в которой далеко не так просто разобраться. Республиканское правительство, «Народный фронт», или «лоялисты», как его иногда называли, представляло собой пеструю противоречивую коалицию коммунистов, анархистов, «радикалов» и социалистов, в чьи программы входили требования коренного перераспределения собственности. Помимо аграрной реформы и борьбы за права рабочих, правительство также намеревалось осуществить значительное сокращение вооруженных сил и уменьшить влияние армии на государство, а также уменьшить роль католической церкви, особенно в образовательной сфере. Имеющему такую программу новому правительству не пришлось далеко ходить за врагами, особенно если учесть, что на выборах его поддержало меньше половины населения. В довершение ко всему реформы начались буквально через несколько часов после выборов в феврале 1936 года.

Отряды левацких экстремистов принялись сжигать церкви и отнимать собственность; правительство — слабое и разрозненное — не предприняло практически никаких шагов, чтобы прекратить эти эксцессы. Вместо этого армия была отправлена в отпуска, а Национальная гвардия не выходила из казарм. Ответ правых экстремистов был не менее жестоким, и в некоторых областях страны воцарилась анархия. В Мадриде каждое утро лучи восходящего солнца освещали новые трупы, сброшенные в сточные канавы: это были жертвы противоборствующих группировок.

Тогда 17 июля 1936 года высшее руководство армии устроило попытку государственного переворота. В Мадриде мятежники потерпели неудачу, но некоторые важные центры Испании перешли под их контроль. В ночь с 18 на 19 июля премьер-министр подал в отставку, и сформировать правительство было предложено Мартинесу Баррио, умеренному политическому деятелю, известному своим умением достигать компромисса. Баррио позвонил по телефону генералу Эмилио Моле, предводителю правого крыла военных, и предложил ему место в правительстве. Мола ответил:

«Все готово к сражению. Если я скажу этим людям, что договорился с вами, первой падет моя голова. То же самое произойдет в Мадриде и с вами. Ни вы, ни я больше не контролируем своих людей».

В этот же день, в воскресенье 19 июля, в день начала гражданской войны, генерал Франко отправил Муссолини послание в Рим с просьбой выделить ему бомбардировщики. Через три дня он попросил немцев дать ему транспортные самолеты для переброски войск из Тетуана в Испанском Марокко в континентальную Испанию. Другой возможности переправить их через Гибралтарский пролив не было. Моряки испанского военно-морского флота взяли боевые корабли в свои руки и, подчиняясь республиканскому правительству, вывели в море два крейсера и два эсминца, чтобы не позволить Франко перебросить войска по морю.

В то время как военно-морской флот поддержал республиканцев, сухопутная армия, в том числе и рядовой состав, преимущественно выступили против, поэтому правительству пришлось создавать свою армию. Армия эта состояла в основном из отрядов необученных людей, вооруженных самым разнообразным оружием, использовавших вместо формы нарукавные повязки. Политические партии и профсоюзы организовывали местные вооруженные силы. Политические взгляды сторонников республиканцев были настолько различными, что в мае 1937 года республиканской армии пришлось, продвигаясь к Барселоне, преодолевать вооруженное сопротивление троцкистских сил ПОУМ и анархистов ФАЙ.

Весь мир разделился в своих симпатиях. Республиканцев поддержало правительство Советского Союза. Около 40 тысяч иностранных добровольцев, представлявших собой самый широкий спектр антифашистских и демократических сил, приехали со всего мира, чтобы сражаться за республику. Среди них было 10000 французов, 5000 немцев и австрийцев и 5000 поляков. Небольшое количество добровольцев прибыло из Италии, Великобритании и Соединенных Штатов. Добровольцами вызвались также около 10 тысяч медицинских работников, и в них была острая необходимость, так как добровольческие войска несли большие потери. Писатели и ученые Запада практически единодушно поддержали республиканцев. Опрос 145 таких людей, проведенный в 1937 году, показал, что лишь пятеро поддерживают Франко.

Всю жизнь Франко сопутствовала удача, и она не подвела его, когда он попросил помощи у Германии. Военное ведомство и министерство иностранных дел отказались принять прибывших в Берлин эмиссаров Франко (двух немцев в сопровождении испанского офицера). Проявив похвальное упорство, эти люди отправились искать Гитлера на Вагнеровский фестиваль в Байрейте. Они обратились к фюреру, когда тот выходил из концертного зала, и он, «подчиняясь минутной эйфории, не проконсультировавшись с министерствами, принял решение об оказании активной помощи Франко».

Геринг, также присутствовавший на фестивале, получил приказ оказать помощь испанским мятежникам, и, надо отдать должное, эта помощь оказалась неоценима. Двадцать транспортных трехмоторных самолетов Ю-52 вылетели в Севилью. Встретивший там летчиков офицер «Люфтваффе» сказал им: «Никаких карт нет. Я произвел кое-какие расчеты относительно маршрута и времени полета до Тетуана; следуйте за мной и приземляйтесь там, где приземлюсь я!»

В Марокко самолеты ждали солдаты испанского Иностранного легиона. Набивая солдат по тридцать пять человек в самолет, предназначенный для перевозки всего двенадцати пассажиров, немецким летчикам удалось переправить в Испанию 3000 человек всего за один день! Через некоторое время из Гамбурга в Кадис вышло судно «Усарамо» с запасными частями для «Юнкерсов», обслуживающим персоналом «Люфтваффе» и шестью истребителями-бипланами «Хейнкель» Хе-51 на борту. В конце ноября в путь двинулось значительно более крупное немецкое авиационное соединение: истребительный полк (три эскадрильи истребителей Хе-51), четыре эскадрильи транспортных самолетов Ю-52, переоборудованных для использования в качестве бомбардировщиков, и разведывательная эскадрилья, укомплектованная самолетами «Хейнкель» Хе-70. Затем в Испанию были направлены летающие лодки, подразделения противовоздушной обороны и обслуживающий персонал. Существование легиона «Кондор» старались держать в тайне как можно дольше. На бумаге персонал «Люфтваффе» был гражданскими лицами, добровольно вызвавшимися помогать Франко.

В августе 1937 года на помощь Франко прибыла первая «Casa Legionara», группа итальянских летчиков-«добровольцев». Вместе с ними прибыли девять трехмоторных бомбардировщиков «Савойя-Марчетти СМ-81 Пипистрелло», несколько истребителей-бипланов «Фиат» и двухместных самолетов-разведчиков.

В середине сентября в Картахену начала прибывать помощь республиканцам. Первым делом в Испанию прибыл отряд русских истребителей-бипланов «Поликарпов И-15» и скоростных бомбардировщиков «Туполев СБ-2», отправленных Сталиным по морю. Вскоре после этого в Бильбао прибыла укомплектованная эскадрилья ВВС Красной армии, оснащенная истребителями-монопланами И-16, прозванными испанцами «Рата» («крыса»). К началу ноября большинство этих самолетов уже принимало участие в военных действиях, и крупные воздушные бои стали распространенным явлением. За время гражданской войны Россия поставила в Испанию около 1000 боевых самолетов, по сравнению с 600, поставленными Германией, и 660 — Италией.

Уроки усваивались очень быстро. Крупные плотные боевые построения республиканцев оказались крайне уязвимы перед агрессивной тактикой летчиков Франко. Немцы, первыми применившие тактику действия свободных пар, обнаружили, что их бипланы «Хейнкель» уступают «Ратам» и с очень большим трудом справляются с русскими бомбардировщиками СБ-2. Вскоре эти истребители Хе-51 были оснащены креплениями для подвески бомб и использовались в качестве истребителей-бомбардировщиков.

Подобно Германии и Италии, Советский Союз посылал в Испанию самое лучшее военное снаряжение. Истребитель И-16 «Рата», моноплан с низким расположением крыла, убирающимся шасси и закрытой кабиной, явился первым в мире современным истребителем. Английский пилот, которому довелось полетать на нем, описывает его так:

«Несмотря на толстый фюзеляж, кабина оказалась тесной и неудобной. Приборы имелись только самые основные — и расположенные в полном беспорядке… Органы управления были очень чувствительные, и легкие как пушинка элероны постоянно сильно вибрировали. «Рата» оказался очень маневренным и обладал непревзойденной скороподъемностью. На высоте 10 тысяч футов он развивал максимальную скорость 283 мили в час, однако ускорение в пикировании было на удивление небольшим. Нос самолета все время норовил задраться, а жестко закрепленный двигатель на больших оборотах вызывал вибрацию всего корпуса. Это весьма затрудняло ведение прицельного огня».

Несмотря на эти недостатки, «Рата» — его двигатель и вооружение постоянно модифицировались — не только прекрасно справлялся с немецкими и итальянскими бипланами, но и оказался достойным противником нового «Мессершмитта Me-109Б». Хотя на сухопутном фронте счастье постоянно отворачивалось то от одной, то от другой из сторон, весной 1937 года «Рата» и скоростные бомбардировщики Туполева обеспечили республиканцам практически полное господство в воздухе. Появились первые истребители-асы: американцы Альберт Дж. Баймлер и Франк Дж. Тинкер имели на своем счету по десять побед. Русские пилоты также вписывали свои имена в историю, и многие из героев Испании — как, например, Анатолий Серов — впоследствии стали асами Второй мировой войны. Не отставали и немцы — Адольф Галланд и Вернер Мелдерс из легиона «Кондор», по возвращении в Германию преподававшие в летных школах основы тактики и боевых построений, многие из которых не потеряли свою актуальность и поныне.

Иностранные добровольцы, воевавшие за дело республиканцев, были объединены в несколько батальонов Иностранной бригады. Эти подразделения состояли по большей части из идеалистов, не знакомых с военным делом, но в политических советниках они недостатка не испытывали. В каждой части был свой политический комиссар, и туда частенько заглядывали представители левых партий. Один из английских добровольцев записал в своем дневнике:

«Вторник, 9 марта. Подъем в 4.30 утра. Построились, молча выступили в поход. Шел сильный дождь. Но, несмотря на это, все были веселые и опрятные. Заняли позиции в резерве. Нас посетил редактор «Новых масс» и четверо американских товарищей.

Среда, 10 марта. Утро хорошее. Обстрел не слишком интенсивный, но снаряды падали совсем близко. Нас посетил поэт Стивен Спендер. Я был весьма удивлен, прочтя «Дейли уоркер» от 4 марта. Там сообщено о моей гибели.

Суббота, 13 марта. Очень трогательно слышать, как промокшие до нитки люди поют «Интернационал».

Однако широкое освещение действий Иностранной бригады в прессе имело и обратную сторону. Добровольцы несли очень большие потери. Один из участников боев вспоминает: «Там, где на этой же дороге три недели назад в двух американских батальонах было 900 человек, сейчас осталось только 280. Уолли Тэпсолл вывел остатки английского батальона, состоявшего из 360 человек, навстречу англичанам — их осталось всего 37, едва на один взвод. В 15-й интернациональной бригаде из почти 2500 человек осталось меньше 600.

Самая известная воздушная операция гражданской войны произошла 26 апреля 1937 года, когда немецкие самолеты совершили жестокий массированный налет на городок Герника неподалеку от Бильбао. Герника, город, священный для басков, был совершенно беззащитным. Налет произошел в ярмарочный день, и погибло много мирных жителей. «В течение целого часа эти восемнадцать самолетов, не поднимавшихся над землей выше чем на насколько сот метров, сбрасывали на Гернику бомбу за бомбой, — написал молодой баскский священник, находившийся в момент бомбардировки в городе. — Самолеты улетели около семи часов, и тотчас же появилась новая волна, на этот раз на большой высоте. Они сбросили на наш искалеченный город зажигательные бомбы. Новый налет продолжался тридцать пять минут — и этого оказалось достаточно, чтобы превратить город в одну огромную жаровню».

Герника находилась далеко от линии фронта. В окрестностях города оказались репортеры, и бомбардировка получила огромную огласку. Кое-кто утверждал, что этот налет был хладнокровным экспериментом, проведенным немецкими летчиками. До сих пор чувства не остыли, но в одном из самых полных исследований этого события, которое мне удалось найти, утверждается, что немцы скорее всего считали город оправданной военной целью, местом, где осуществляют перегруппировку силы республиканцев-басков. Бомбардировка Герники явилась событием, оказавшим самое большое международное влияние за всю войну. Репортажи о налете сыграли главную роль в том, что симпатии всего мира стали на стороне республиканцев. Публикации в журналах «Тайм», «Лайф» и «Ньюсуик» присоединились к голосам, выступавшим в поддержку республиканской идеи.

В отправленном в Берлин офицером штаба военно-морского флота секретном докладе говорилось, что подобные нападения на объекты, имеющие небольшое военное значение, вместо того, чтобы сломить решимость неприятеля, только еще больше укрепляют ее. Он заканчивался словами: «Память о воздушном налете на Гернику самолетами легиона «Кондор» еще и сегодня [в июле 1938 года] сильна среди населения, в результате чего среди басков, до этого бывших настроенными крайне благожелательно к немцам и ни в коей мере не симпатизировавших коммунистам, невозможны дружеские чувства к Германии».

Специалисты «Люфтваффе» критиковали операцию в Гернике по другой причине. В ее планировании и осуществлении проявилось столь часто встречающееся в германских ВВС разгильдяйство. Большинство штурманов просто сбрасывало бомбы в облака дыма и пыли, поднимавшиеся от пожаров, вызванных первыми взрывами в центре города. Цели, которые они должны были поразить — мост и железнодорожный узел в восточной части города, — остались нетронутыми.

В последние недели войны в Испанию прибыли первые новые истребители «Мессершмитт». Модификация машины Me-109 «Эмиль» была сделана в свете того, как великолепно проявили себя в испанском небе русские «Раты». Me-109 во многочисленных модификациях выпускался до конца Второй мировой войны, и всего было выпущено свыше 33 000 машин. Эрик Хартманн, летчик-истребитель, одержавший наибольшее число воздушных побед за всю историю, летал исключительно на этом самолете.

В первую очередь испытательный полигон для «Люфтваффе», гражданская война в Испании использовалась в качестве лаборатории всего вооружения германской армии. Немцы постоянно меняли личный состав, ведущий активные действия в Испании, для того, чтобы как можно больше человек набрались боевого опыта. Одновременно в Испании находилось до 10 000 немецких военных специалистов. Было испытано большое количество вооружения и методов ведения войны. Во время наступления в Каталонии на заключительном этапе войны 8 8-миллиметровые зенитные орудия (показавшие себя эффективным оружием борьбы с самолетами противника) транспортировались на буксире за танками и использовались для борьбы с наземными целями.

Документы свидетельствуют, что Гитлер в то время вовсе не собирался помогать Франко как можно скорее одержать победу. Гражданская война в Испании стала причиной нестабильности; симпатии западного мира разделились. Гитлер пожинал плоды разногласий политиков.

Пришла весна 1939 года, и гражданская война в Испании завершилась победой Франко. Первыми среди потерь этой войны были надежды и идеалы тех, кто отправился воевать в Испанию. Война явилась противоборством тоталитарных сил правого и левого толков; причем обе стороны одинаково запятнали себя отвратительными жестокостями по отношению как к своим врагам, так и к невиновным. Людей убивали за то, кто они, а не за то, что они сделали. Тех, кто требовал хлеба для своих семей, убивали как красных агитаторов. Рабочих, у которых были книги, убивали как коммунистов. Крестьян, возделывавших крошечные клочки собственной земли, убивали как капиталистов. Республиканцы убивали военнопленных, обвиняя их в вооруженном мятеже. Со священниками расправлялись за то, что они священники, а с прислугой священников — за то, что она прислуга священников. Во главе обеих противоборствующих сторон стояли люди, не оставлявшие на земле места своим политическим противникам.

Для тех, кто верил в силу богатства, результат был предсказуем. Республиканцы начали войну, обладая многими преимуществами, в том числе стабильной валютой и золотым запасом в 700 тонн (стоимостью свыше 788 миллионов долларов). У Франко не было другого выбора, кроме как воевать в кредит. Одна техасская нефтяная компания поставила ему нефти на 6 миллионов долларов, а после предупреждения о том, что этим она нарушает Закон о нейтралитете США, продолжила поставлять нефть через Италию. К концу войны Франко был должен 225 миллионов долларов Германии и 273 миллиона — Италии. Республиканцы же, с другой стороны, заплатили за русское вооружение Сталину 600 миллионов долларов (преимущественно золотом). Таким образом, Германия и Италия инвестировали победу Франко; только в этом случае они могли рассчитывать вернуть свои деньги. Сталин, чья тайная полиция и отряды наемных убийц постоянно терроризировали республиканское руководство, манипулируя им по собственному усмотрению, мог философски пожимать плечами при каждой неудаче республиканцев. В ноябре 1938 года он в конце концов решил предоставить Испанию самой себе. Военные советники и твердокаменные сталинисты из интернациональных бригад покинули страну. Морские поставки вооружения прекратились.

К 30 мая 1939 года авиация Франко торжествовала повсеместно, и ведущим асом войны был Гарсия Морато, который, совершив свыше 500 боевых вылетов, одержал 36 воздушных побед над республиканцами. 4 апреля Морато получил приказ отправиться в Гриньон, город к югу от Мадрида, для того чтобы принять участие в съемках фильма о легионе «Кондор». Во время показательного воздушного боя самолет Морато при крутом наборе высоты сорвался в штопор и разбился. Морато погиб.

22 мая 1939 года легион «Кондор» на торжественной церемонии был распущен и вернулся в Германию. До новой войны оставалось всего три месяца, и у летчиков легиона едва хватило времени, чтобы сменить форму и приготовиться к сражению с новым врагом.

Немецкие летчики, вернувшись домой, принесли поразительные новости, что бомбардировщики за счет скорости могут ускользать от истребителей и огня зенитных орудий. Это продемонстрировали и Хе-111, и СБ-2, хотя в последний период войны потери среди СБ-2 были высокими. Гораздо большие последствия имели сложившиеся у них убеждения, что максимального эффекта авиация достигает в случае тесного взаимодействия с сухопутными войсками. В Испании возможностей для стратегического бомбометания не было. Испанцы всеми силами противились разрушению городов, ради которых сражались. Вольфрам фон Рихтгофен, начальник штаба легиона «Кондор» и двоюродный брат аса Первой мировой войны, не имел иного выбора, кроме как выполнять то, что от него требовали сухопутные войска. Действуя по собственной инициативе и часто преодолевая сильное сопротивление окружения, он подчинил своих летчиков требованиям сухопутных командиров. В первое время не было даже самой примитивной связи между сухопутными и авиационными частями, но к концу войны офицеры «Люфтваффе» находились на передовых позициях и направляли удары с воздуха, тесно взаимодействуя'с наземными частями. Все эти методы были внимательно изучены в Берлине, и результаты были отражены в программах обучения.

Министр обороны Великобритании Лесли Гор-Белиша предположил, что гражданская война в Испании продемонстрировала важность тесной авиационной поддержки. Но начальник штаба Королевских ВВС и слушать его не захотел. Он немедленно обвинил эту теорию в пустых растратах авиационных сил, и даже после молниеносной кампании Германии в Польше штаб Королевских ВВС продолжал прятать голову в песок. Авиационные генералы выпустили меморандум, в котором хитроумно повторили «взгляды командования ВВС — основанные на внимательном изучении вопроса на протяжении многих лет»: авиация ни в коем случае не должна использоваться для поддержки сухопутной армии. Подобные действия, утверждали высокопоставленные авиаторы, «не только приводят к очень большим потерям, но также являются неэкономичными и неэффективными». Истина заключается в том, что подобные негативные взгляды на использование авиации во время сухопутных операций и такие же негативные взгляды на ее использование для защиты морских коммуникаций просто были следствием опасений высокопоставленных авиационных чинов лишиться части своей власти, что могло бы произойти вследствие более тесного взаимодействия с армией и военно-морским флотом.

Самым большим неприятным откровением для германской авиации в Испании явился тот факт, что, как выяснилось, даже самые опытные экипажи бомбардировщиков не могут обнаруживать цели ночью или в условиях плохой погоды. Настоятельное требование каких-либо радионавигационных приборов привело к немедленной адаптации системы захода на посадку «Лоренц» для задач обнаружения целей. Но потребовалось еще очень много времени, прежде чем Королевские ВВС признались в подобных недочетах.


18. ПРИГОТОВЛЕНИЯ

Я не раз был свидетелем того, как рейхсмаршал [Геринг] в середине совещания начинал клевать носом — например, если совещание затягивалось или действие морфия прекращалось. И это был главнокомандующий наших ВВС!

Генерал «Люфтваффе» Гельмут Форстер

Строительство боевых кораблей — простая задача в сравнении с созданием военно-воздушных сил. Авиация должна начаться с разработки и строительства учебных самолетов. После этого следует набрать и подготовить инструкторов и учителей. Затем потребуется создать авиационную промышленность и проводить научные исследования. Понадобится строить аэродромы со всеми наземными службами. Только после этого военно-воздушные силы будут обладать современными постоянно совершенствующимися машинами и притоком обученных людей, умеющих на этих машинах летать.

Гитлер и нацисты пришли к власти в 1933 году. Они не смогли бы всего через шесть лет ввергнуть Германию в войну без предварительной подготовки, осуществленной во времена Веймарской республики (под таким названием известны демократические правительства периода с 1919 по 1933 год). Именно в до-гитлеровскую эпоху Германия подписала договор в Рапалло, по которому Красная армия в обход условий Версальского мирного договора развернула сотрудничество с немцами. Секретные полигоны в Советском Союзе использовались для испытаний новых видов оружия и подготовки в условиях строжайшей секретности немецких военных летчиков и танкистов. Именно там с 1924 по 1933 год, когда Гитлер в одностороннем порядке отказался от соглашения, опытные летчики получали навыки боевых стрельб и бомбометания. Гитлеровские «Люфтваффе» родились в советской России, и их отцом была Веймарская республика.

Военачальники в авиации Геринга

С приходом Гитлера к власти завеса секретности, окружавшая военные приготовления, была снята. Руководить всей авиацией был назначен Геринг, и для того чтобы в кратчайшие сроки построить мощные нацистские военно-воздушные силы, он получил право отбирать офицеров в других родах войск. Своим начальником штаба Геринг назначил полковника Вальтера Вевера, полковник Альберт Кессельринг стал начальником администрации, а полковник Ганс-Юрген Штумпфф получил ответственный пост начальника по кадрам. Никто из этих людей прежде не имел ни малейшего авиационного опыта.

Однако истинным создателем нацистских «Люфтваффе» был Эрхард Мильх. Во время Первой мировой войны он служил разведчиком-наблюдателем в авиации поддержки сухопутных сил. (До самого начала войны в 1939 году в немецкой авиации командиром двухместного самолета, как правило, назначался не пилот, а наблюдатель.) Поднимаясь по служебной лестнице, Мильх стал заместителем командира эскадрильи, затем после небольшого перерыва, во время которого он командовал пехотной ротой, он к концу войны дослужился до должности командира 6-й эскадрильи, так и не научившись управлять самолетом. Хотя на фотографиях Мильх выглядит пухлым коротышкой, те, кто был лично с ним знаком, сказали мне, что он был красивым мужчиной, пользовавшимся успехом у женщин, и вообще производил сильное впечатление.

В мае 1922 года Мильх поступил на работу в авиакомпанию «Юнкерс», дочернюю фирму самолетостроительной компании, и вскоре показал себя безжалостным и беспринципным взяточником. В возрасте 36 лет Мильх стал главой «Люфтганзы», германской государственной авиакомпании, созданной Веймарским правительством, заставившим всех мелких авиаперевозчиков объединиться в один национализированный конгломерат. Маршруты «Люфтганзы» простирались от Китая до Южной Америки. По мере усиления нацистов Мильх становился все более и более замешан в темных махинациях с их участием. Именно он организовал бесплатные перелеты Гитлера по городам Германии во время предвыборной кампании. Полетам Гитлера на трехмоторном авиалайнере «Юнкерс» придавала особое значение нацистская пропаганда, придумавшая амбициозный лозунг: «Гитлер над Германией».

С приходом нацистов к власти Мильх был вознагражден за свои старания. Он стал вторым человеком, сразу за самим Герингом, в империи, вобравшей в себя все стороны военной и гражданской авиации, а со временем и противовоздушные силы Рейха, воздушно-десантные войска и даже сухопутные части.

Доживший до преклонного возраста и переговоривший с бесчисленным количеством историков, Мильх сумел подправить послевоенные отчеты в свою пользу. Опытный чиновник, обладавший выдающимися организаторскими способностями, он совершенно не разбирался в сути дела. Подчиненность «Люфтваффе» сухопутной армии, пренебрежение нуждами производства и науки, закрытие программы строительства стратегического бомбардировщика, отсутствие истребителей сопровождения с дальним радиусом действия, катастрофическая неудача установления воздушных сообщений с окруженным Сталинградом — вот неполный перечень грубых просчетов Мильха.

Такое же пренебрежение своими обязанностями продемонстрировали Геринг и его военный товарищ генерал-полковник Эрнст Удет, отвечавший за техническое обеспечение «Люфтваффе». Удет чувствовал себя по-настоящему счастливым в кабине самолета, а Мильх в основном был занят воплощением в жизнь своих грандиозных амбиций — одно время он даже думал о том, чтобы занять место Геринга. С началом войны власть Мильха стала ослабевать, но к этому времени исправить нанесенный им вред уже было невозможно. После войны Мильх за военные преступления был приговорен к 15 годам тюремного заключения. Освобожденный в 1955 году, он был принят на работу в качестве авиационного консультанта в «Фиат» и «Тиссен Стил».

Рождение реактивного самолета

Самую роковую ошибку Мильх совершил 27 августа 1939 года, когда первый в мире реактивный самолет «Хейнкель» Хе-178 — с установленным на нем двигателем, созданным доктором Пабстом фон Охайномо, — совершил свой первый полет.

Мильх присутствовал при этом, но реактивный самолет не произвел на него никакого впечатления. Даже когда Хейнкель усовершенствовал свою машину и 2 апреля 1941 года предложил «Люфтваффе» Хе-280, первый в мире реактивный истребитель, Мильх не проявил к этому никакого интереса. Как и Удет, отвечавший за научно-исследовательские работы, Мильх не видел необходимости в реактивных самолетах.

Великобритания была единственным в мире государством помимо Германии, где проводились работы по созданию реактивного самолета. Министерство авиации Великобритании отнеслось к этому с тем же безразличием, что и Мильх с Удетом. Франк Уиттл, молодой офицер Королевских ВВС, запатентовал свой реактивный двигатель в 1930 году. Четыре года спустя официальная позиция министерства авиации была изложена в письме, написанном заместителем министра:

«Мы с интересом следим за всеми работами по созданию реактивного двигателя, проводимыми в других странах, но научные исследования показывают, что нет оснований считать подобный метод серьезной конкуренцией традиционному воздушному винту. Поэтому мы считаем, что не имеем права тратить на подобные работы ни время, ни деньги».

Несмотря на такую позицию официальных властей, Уиттл в 1937 году построил свой первый действующий реактивный двигатель. В мае 1941 года «Глостер» Е-28/39 с этим двигателем, установленным на нем, стал первым реактивным самолетом, поднявшимся в воздух за пределами Германии. Америка не проявляла интереса к реактивной авиации до тех пор, пока в октябре 1941 года двигатель Уиттла не был доставлен в Соединенные Штаты, где он был изготовлен в нескольких экземплярах. Дальше работы развивались стремительно. На самом деле вполне можно сказать, что американская реактивная авиация родилась из английского двигателя[53].

За период с 1918 по 1939 год материальная база и техническое оснащение боевых флотов изменились самым незначительным образом. Многие военные корабли, принимавшие участие во Второй мировой войне, бороздили просторы океанов и в Первую. В авиации о подобной экономии нечего было и думать. Конструкция аэропланов изменилась кардинальным образом. Истребители-бипланы, сделанные из дерева и ткани, уступили место цельнометаллическим монопланам. Все более и более тяжелые самолеты несли все больше и больше возрастающую бомбовую нагрузку. В теоретиках грядущей войны не было недостатка, и масса книг была написана про стратегию боевой авиации, наносящей бомбовые удары по главным городам противника и вынуждающей его сложить оружие. Никто, утверждали эти теоретики, не укроется от «войны в воздухе».

Стратегический бомбардировщик: Великобритания

В 1917 году английские летчики, принадлежавшие до этого времени к Королевскому авиационному корпусу, стали совершенно самостоятельной службой, на которую с завистью смотрели летчики армий всех других государств. Когда в конце войны Уинстон Черчилль получил под свое начало оба министерства — военное и авиации, — кое-кто решил, что он распустит Королевские военно-воздушные силы и вернет авиацию пехотинцам и морякам. Вместо этого Черчилль назначил начальником штаба Хью «Бума» Тренчарда. Тренчард был талантливым организатором, так и не успевшим к тому времени переварить все уроки, полученные им во время командования Независимыми военно-воздушными силами, бомбившими Германию в 1918 году. Он понял, что поддержка теории стратегических бомбардировок является лучшим, если не единственным способом превратить Королевские ВВС в род войск, не уступающий по значимости сухопутным силам и военно-морскому флоту.

Перспектива стратегических бомбардировок неизбежно привела к вопросу о моральном духе рабочего люда, который этим бомбардировкам подвергнется. Чьи рабочие сдадутся раньше: их или наши! В 20-е годы, когда Германия еще не оправилась от поражения в войне, главным потенциальным врагом Великобритании стала Франция. Во всех английских теориях просвечивает национальная гордость: «в бомбовой дуэли французы скорее всего застонут раньше нас», — заявил в июле 1923 года Тренчард, добавив, что потери среди личного состава военно-воздушных сил произведут больший эффект на французских летчиков, чем на английских.

К этому времени истребитель, показавший себя решающим оружием в небе Первой мировой войны, был преждевременно списан в отставку. В меморандуме штаба ВВС, выпущенном в марте 1924 года, говорилось, что «главное оружие, бомбардировочные эскадрильи, будут как можно более многочисленными, а истребительные соединения сокращены до той степени, как того позволят общественное мнение и необходимость защиты самых важных объектов».

Тренчард позаботился о том, чтобы Королевские ВВС все свои силы направили на строительство бомбардировочного флота, даже несмотря на то, что в межвоенное время они в основном выполняли полицейские, функции в колониях. Сотрудничество с армией и флотом было отвергнуто. Парашютно-десантные части не нужны, решительно заявили начальники штабов ВВС в 1938 году, ибо это отвлечет самолеты от бомбардировок.

Однако в то же время к началу войны у Великобритании не было дальних бомбардировщиков, а конструкции средних бомбардировщиков оставляли желать лучшего. Только «Веллингтон», построенный фирмой «Виккерс» — планер самолета был разработан Барнсом Уоллисом, — был готов вступить в противоборство с системой противовоздушной обороны Германии. «Хэмпден» от «Хендли-Пейдж» и «Уитли» от «Авро Уитворт» вскоре были разжалованы до постановки минных заграждений и выполнения учебных полетов.

Конструкциями гражданских самолетов Великобритания также не могла похвастаться. В 1918 году авиастроительная промышленность переживала пик, и само существование Британской империи делало необходимыми авиационные маршруты во все точки земного шара. Но самолета, который бы воспользовался этой золотой возможностью, в Великобритании так и не появилось. В 1926 году, когда в других странах на авиалиниях уже летали великолепные трехмоторные цельнометаллические монопланы, такие, как, например, «Форд Три-мотор», «Фоккер» Ф-VII/Зм и «Юнкерс» Г-31, на воздушных трассах Великобритании появились «Армстронг Уитворт Аргоси» и «Де-Хэвиленд» ДХ-66 «Геркулес». Обе машины были неуклюжими бипланами с открыто установленными двигателями- и квадратными фюзеляжами, обтянутыми перкалью.

30-е годы были отмечены метанием министерства авиации из стороны в сторону и неудачной попыткой создать летающую лодку, способную совершать трансатлантические рейсы. Та же участь ожидала появившиеся в 1938 году проекты создания сухопутного лайнера, обладающего большой дальностью полета. Британские вооруженные силы были разбросаны по всему свету — в большей степени, чем это можно сказать о любой другой стране, однако Королевские ВВС не проявляли никакого интереса к транспортной авиации. Новая тактика переброски по воздуху пехоты и вооружения не находила поддержки. Даже блестящая операция по переправке войск Франко, в континентальную часть Испании не подтолкнула министерство авиации начать работы в этом направлении.

После начала войны Королевские ВВС были вынуждены прибегнуть к позорным и унизительным мерам реквизиции «практически всех английских гражданских самолетов» для снабжения Британских экспедиционных сил во Франции. Привожу слова военного корреспондента Би-би-си Чарльза Гарднера:

«Величественно, хотя и со стыдливым покашливанием, у авиакомпании «Империал Эйруэйз» были похищены все авиалайнеры «Энсайн» и даже допотопные «Хендли-Пейдж 42». «Де-Хэвиленд Альбатрос», «Рапид», «Дракон» и ДХ-86, набранные в местных авиакомпаниях, призваны были усилить жидкий транспортный флот Королевских ВВС… Провиант, полевые телефоны, одеяла, палатки, кабели, запасные части для двигателей, карты, люди, военная форма, орудия, боеприпасы, оборудование аэродромов — все это, а также еще сотни других вещей были переброшены по воздуху из Англии, и без единого происшествия».

Отсутствие современных самолетов дальнего радиуса действия собственной разработки вынудило Королевские ВВС во время войны и после ее окончания пользоваться американскими самолетами. Историки постоянно повторяют миф о том, что первому месту в послевоенной гонке транспортной авиации Соединенные Штаты обязаны тайному соглашению, по которому Великобритания занималась созданием бомбардировщиков, а Америка — транспортных самолетов. Подобного соглашения не существовало в природе.

Прогресс Великобритании по части создания тяжелых бомбардировщиков был немногим лучше, чем ее успехи в области гражданской авиации. Когда Великобритания вступила в войну, в Королевских ВВС все еще состояли на службе причудливые с виду бомбардировщики «Хендли-Пейдж Хейфорд»: бипланы с огромными неубирающимися шасси. Один историк заметил: «Если учесть, что «стратегические» бомбардировки были смыслом существования Королевских военно-воздушных сил, просто удивительно, как мало они сделали, чтобы подготовиться к выполнению этой задачи». Английские прицелы для бомбардировщиков были очень плохого качества, и точность бомбометания, по словам помощника начальника штаба ВВС, была «просто отвратительная».

Когда войной уже запахло в воздухе, Королевские ВВС выдвинули идею создания флота новых тяжелых бомбардировщиков. В качестве прообразов будущих стратегических самолетов компания «Хендли-Пейдж» предложила «Галифакс», а «Авро» — «Манчестер». Вмешавшийся премьер-министр Чемберлен остановил оба проекта. Он сказал, что создание бомбардировщика «Галифакс» спровоцирует немцев приступить к разработке «супер-Галифакса». К тому же, как всегда, остро реагирующий на стоимость работ, Чемберлен добавил, что тяжелый бомбардировщик дороже четырех истребителей.

Решающим в создании самолетов были авиационные двигатели. Превосходный двигатель может превратить посредственный самолет в загляденье, но из великолепного планера, на котором установлен плохой двигатель, никогда не получится хороший самолет. В Великобритании производилась только одна отличная авиационная тяговая установка: двигатель с жидкостным охлаждением «Мерлин», и то в очень ограниченных количествах. Этими двигателями в первую очередь комплектовались истребители «Спитфайр» и «Харрикейн», но после того как четыре «Мерлина» были установлены на весьма ненадежный «Манчестер», он превратился в хороший «Ланкастер».

Первыми четырехмоторными бомбардировщиками, поступившими в действующие части, стали «Шорт Стирлинги», заказанные прямо с чертежной доски, без пробных испытаний.

На них были установлены не «Мерлины», и в результате получилась наименее удачная модель тяжелого бомбардировщика, состоявшего на вооружении в Королевских ВВС. В полете этот самолет имел опасную тенденцию заваливаться вправо, а воздушное сопротивление шасси и хвостового оперения было таким, что даже при слабом боковом ветре эта тенденция приводила к печальным последствиям. Неразумные требования, выдвинутые министерством авиации, ограничили размах крыла этого самолета 100 футами, следствием чего стала большая нагрузка на крыло и маленький потолок. Стойки шасси пришлось делать очень высокими, чтобы придать самолету больший угол атаки и позволить ему подниматься в воздух после разбега по взлетно-посадочной полосе нормальной длины. В результате эта неуклюжая машины с непрочным шасси несла очень большие потери, так как не могла подниматься высоко, выходя из зоны досягаемости немецких зенитных орудий.

Политика Тренчарда состояла в том, чтобы убедить всех и вся в решающей роли бомбардировок в современной войне, поэтому высокопоставленные авиационные чины вынуждены были рисовать бомбардировочные силы неприятеля такими же жуткими красками. Все это привело к тому, что, по сделанным в декабре 1938 года официальным оценкам, в первые три недели войны в Великобритании из 14 миллионов жилых домов будет уничтожено полностью около 465 тысяч, а частично разрушено — свыше 5 миллионов. Имперский комитет безопасности в 1937 году, оценивая размеры компенсационных выплат пострадавшим, начал с цифры 1 800 000 пострадавших в первые восемь недель, из которых не меньше трети убитыми. Цифры, принятые британским кабинетом министров в октябре 1938 года, оценивали уничтожение в течение первых трех недель войны 5 процентов всего государственного состояния общей стоимостью 550 миллионов фунтов. Подобные предсказания придавали весомости лживым аргументам сторонников умиротворения Германии и позволяли Гитлеру действовать безнаказанно.

Стратегический бомбардировщик: Германия

Геринг добился того, чтобы его только что созданные «Люфтваффе» стали независимым родом войск, однако немецкой авиации была отведена узкая и строго определенная роль. Военно-воздушные силы должны были стать чем-то вроде дальнобойной артиллерии, обеспечивающей поддержку сухопутных войск в коротких стремительных войнах, которые только и могла вынести очень чувствительная экономика Германии.

Один дотошный американский историк, цитируя немецкие источники, обвиняет экономику Германии в отсутствии стратегического бомбардировщика. Мировой экономический кризис, начавшийся в 1929 году в Соединенных Штатах, больно ударил по Германии. Даже после того, как в середине 30-х экономика страны начала поправляться, нехватка валютных средств оставалась очень острой. Все импортируемое сырье строго распределялось, и приоритет, разумеется, получала армия. Так что ресурсов, необходимых для строительства мощного бомбардировочного флота, никогда не было; туманными были и перспективы обеспечить подобный флот горючим.

Однако прежде чем безоговорочно согласиться с этим утверждением, неплохо было бы вспомнить, что по власти, сосредоточенной у него в руках, Геринг в нацистской Германии стоял на втором месте после самого Гитлера, и экономика полностью подчинялась ему. Если бы влияние Геринга и организаторские способности и энергия Мильха были направлены на создание стратегических бомбардировочных сил, можно ли сомневаться, что результат был бы достигнут, какими бы ни были его последствия для германской экономики? Факт остается фактом: работы по созданию стратегического бомбардировщика были остановлены потому, что он не был нужен никому из военно-политической верхушки Германии.

Но дела не всегда обстояли именно так. В 1933 году, когда появились сведения, что Сталин строит заводы в глубине территории СССР, министерство авиации Германии начало работы по созданию «Уральского бомбардировщика». Руководителем проекта был подполковник Вильгельм Виммер, глава авиационно-технического ведомства, и он пользовался поддержкой генерал-майора Вальтера Вевера, бывшего офицера сухопутной армии, ставшего начальником штаба «Люфтваффе». Эти двое поручили создание двух проектов четырехмоторных самолетов фирмам «Дорнье» и «Юнкерс». Через два года Виммер уже смог показать министру обороны (генералу фон Бломбергу) деревянный макет «Юнкерса» и на вопрос, когда самолет будет готов к боевому применению, ответил: «Через четыре-пять лет». «Что ж, это будет достаточно скоро», — сказал Бломберг.

Однако генералу Веверу не было суждено прожить так долго. Подобно большинству бывших старших армейских офицеров, он прошел курс летной подготовки, и теперь, находясь на высоком посту, использовал в личных целях скоростной самолет «Хейнкель» Хе-70 «Блиц». Вевера подвела нетерпеливость. Прождав слишком долго своего механика, Вевер, как только он появился, раздраженно приказал ему подниматься в самолет и последовал за ним, забыв, что не произвел предполетный осмотр. Самолет разбился из-за того, что у него заклинило элероны, и Вевер погиб. В 1936 году его пост занял генерал-майор «Улыбающийся Альберт» Кессельринг. Одновременно с этим по личному распоряжению Гитлера Виммер был переведен на другую работу, а руководителем технического ведомства стал полковник Эрнст Удет.

Стратегический бомбардировщик лишился всех своих сторонников. Удет не обладал качествами, требующимися для его новой должности, и не хотел ее занимать, но слово Гитлера было законом. В довершение ко всему чиновники министерства авиации начали организационные преобразования в результате которых техническое ведомство оказалось разделенным на тринадцать отдельных ведомств, к которым они добавили девять служб снабжения и управление всеми испытательными полигонами. Удет попытался было установить контакт с таким великим множеством своих подчиненных и попытался разобраться в сложных технических вопросах, выходящих за рамки его понимания, но скоро сдался. Большую часть времени на своем новом посту он проводил, предаваясь воспоминаниям со старыми боевыми друзьями. Подчиненным иногда приходилось по нескольку месяцев ждать его решений, в том числе и по поводу создания «Уральского бомбардировщика». 29 апреля 1937 года, через десять месяцев после гибели Вевера, Удет издал распоряжение о прекращении работ по созданию стратегического бомбардировщика. Кессельринг и Мильх убедили его, что это будет пустой тратой средств.

Королевские ВВС искусно помогали немцам отказаться от строительства стратегического бомбардировщика. Во время официального визита в Великобританию в конце 1937 года Удет имел личную встречу с сэром Виктором Годдардом, главой европейской разведки Королевских ВВС и ярым сторонником стратегического бомбардировщика. Позднее Годдард вспоминал, что Удет признался ему, что «промышленность и коллеги из министерства авиации подталкивают его к идее создания стратегического бомбардировщика, но сам он настроен решительно против… Он даже начал перечислять недостатки тяжелой машины: низкая маневренность, трудности в управлении, частые отказы двигателей. Он находил все новые и новые причины, а я с готовностью ему поддакивал…»

Когда вышло решение о прекращении работ по созданию «Уральского бомбардировщика», первые прототипы уже были выкачены из ангаров. Оба самолета получились весьма неуклюжими на вид, и их энерговооруженность оставляла желать лучшего. «Дорнье» передала свой экспериментальный образец армии, и он использовался для транспортировки войск, но «Юнкерс» проявила настойчивость и построила 40-местный транспортный самолет, «Юнкерс» Ю-90. Позднее, во время войны улучшенная модификация этого самолета Ю-290 совершала регулярные перелеты между Одессой и японскими аэродромами в Китае, доставляя туда радиолокационные установки и реактивные двигатели и возвращаясь с каучуком и «экзотическими металлами». Еще более крупный самолет был оснащен шестью радиальными двигателями «БМВ». Вылетев из Монмарсана во Франции, этот самолет, не долетев всего 12 миль до Нью-Йорка, благополучно вернулся на базу.

Германская авиационная промышленность была знакома с самолетами, способными совершать дальние перелеты. Перед войной авиалайнер «Фокке-Вульф Кондор» установил мировой рекорд, пролетев без посадки от Берлина до Нью-Йорка. (Эти самолеты впоследствии оказали неоценимую помощь в проведении разведки над Атлантикой.) Странно, но единственным четырехмоторным бомбардировщиком, на котором настояло германское министерство авиации, был «Хейнкель» Хе-177. Заказ на его разработку поступил всего через несколько дней после прекращения работ по созданию «Уральского бомбардировщика». «Хейнкель» имел очень сложную конструкцию: установленные попарно двигатели вращали одну ось. Это создавало многочисленные технические проблемы, и неудача, постигшая Хе-177, ознаменовала окончательную смерть германской программы строительства стратегического бомбардировщика[54].

Пикирующий бомбардировщик

Люди, подобные Герингу и Удету, испытывавшие ностальгию по непритязательным самолетам дней их молодости, согласились с отведенной «Люфтваффе» ролью ограничиваться поддержкой сухопутных сражений. Они не желали забивать себе голову такими проблемами, как всепогодные полеты, навигационное оборудование дальнего действия, ночные перехватчики и прицелы, необходимые для прицельного бомбометания с большой высоты.

Основой авиационной поддержки сухопутных войск является пикирующий бомбардировщик, однако изобрели его не «Люфтваффе». Считается, что бомбометание из пикирования впервые осуществил в 1917 году летчик 84-й эскадрильи Королевского авиационного корпуса лейтенант Гарри Браун. После войны Королевские ВВС провели несколько испытаний, но в конце концов отказались от этой тактики.

Целенаправленное применение пикирующих бомбардировщиков берет начало в 1928 году, когда летчики американской морской пехоты бросали бомбы со своих самолетов «Кертисс» ОС-1 (модифицированный вариант двухместного истребителя Ф8С-1). Фирма «Кертисс» назвала вторую модификацию своего самолета «Хеллдайвер» («ныряющий в ад»), и это название закрепилось за новым классом самолетов[55].

Эрнсту Удету, любившему все показное, пикирующий бомбардировщик пришелся по вкусу. Установив на моноплане с верхним расположением крыла «Фокке-Вульф» ФВ-56 импровизированное крепление для подвески бомб, он устроил показательные бомбометания с использованием бетонных болванок на аэродроме в Бремене. Один английский летчик рассказывал:

«В 1936 году я посетил Берлин во время Олимпийских игр и впервые познакомился с новыми «Люфтваффе» в лице полковника Эрнста Удета, горячего проповедника идеи пикирующего бомбардировщика, а впоследствии главы технического ведомства министерства авиации Германии. В начале 30-х годов Удет был свидетелем демонстрации «Кертисс Хеллдайвер» из состава американского флота в Кливленде, штат Огайо, и это произвело на него такое впечатление, что 27 сентября 1933 года он разместил контракт на создание подобного самолета. Результатом этого явился «Юнкерс» Ю-87: опытный образец совершил первый полет в конце осени 1935 года, в присутствии гордого Удета».

Пикирующие бомбардировщики «Ю-87» показали то, чего стоят, в Испании. «Юнкерс» бросал 500-килограммовую бомбу с точностью, достаточной для поражения небольшого объекта — моста или штаба. В то же время эти машины были дешевыми в производстве, и их было не жалко: небольшой самолет с экипажем, состоящим всего из двух человек, и неприхотливым надежным двигателем. Неубирающиеся шасси и толстые ломаные крылья делали «Юнкерс» очень прочным, и хотя с виду он выглядел достаточно грубовато, летать на нем было одно удовольствие, и он великолепно справлялся с задачей, для выполнения которой был предназначен.

Истребитель-моноплан

Еще пионеры авиации, начиная с Отто Лилиенталя, знали, что моноплан неминуемо станет основным видом будущих самолетов. Самые первые летательные аппараты тяжелее воздуха с крыльями, соединенными многочисленными расчалками, похожие на воздушных змеев, были такими потому, что подобная конструкция прочна и дешева в изготовлении. В 1912 году высшие руководители французской и английской армий сделали все, чтобы помешать прогрессу, и запретили использование монопланов в военных целях; вследствие этого во время Первой мировой войны только немцы сделали серьезные шаги в области прикладной аэродинамики. Хотя самый знаменитый моноплан той войны — укрепленный проволочными расчалками «Фоккер Айндекер» — являлся не чем иным, как немецкой версией моноплана Блерио, истребитель «Фоккер» Д-VIII, моноплан с верхним расположением крыла, закрепленного распорками, продемонстрировал, что готовит будущее. Не отставала и команда конструкторов под руководством профессора Уго Юнкерса, создавшего первый в мире цельнометаллический моноплан с нижним расположением крыла — конфигурацию, используемую до сих пор. «Юнкерс» Ю-1 впервые поднялся в воздух в декабре 1915 года. Всего было построено около 200 машин, и один из этих самолетов летал в Испании еще в 1956 году.

Немцы были нацией, мечтающей о небе. Опутанные условиями Версальского договора, они обнаружили, что планер может преподать хорошие уроки как летчику, так и конструктору, и свыше 15 тысяч немцев получили удостоверения на управление планером — гораздо больше, чем вся остальная Европа вместе взятая. Аэродинамика планера не оставляла сомнений в превосходстве моноплана. Для летательных аппаратов с движителем немцы также предпочитали монопланы. В 1922 году, когда 60 процентов немецких самолетов были монопланами, в Англии монопланы составляли лишь 6 процентов от общего числа машин, во Франции — 9, а в Америке — 27 процентов.

К 1927 году, когда уже 62 процента немецких самолетов были монопланами, политика руководства британской авиацией практически не изменилась: только 13 процентов английских самолетов были монопланами. Франция прозрела, и уже 36 процентов французских самолетов были монопланами. В Соединенных Штатах — вероятно, по той причине, что флот считал бипланы более подходящими для авианосцев — удельное количество монопланов сократилось до 21 процента. Даже в 1934 году единственными монопланами в Королевских ВВС оставались малочисленные специальные самолеты и учебные амфибии; все остальные воздушные машины были бипланами.

Королевские ВВС серьезно задумались о современном моноплане с нижним расположением крыла лишь после того, как компания «Фейри» попробовала установить американский двигатель «Кертисс» Д-12 на биплане «Фейри Фокс». Воодушевленные приростом в скорости, достигнутым в результате применения рядного двигателя, конструкторы «Роллс-Ройса» немедленно разработали такой же: «Кестрел». В 1933 году специалисты «Роллс-Ройса» уговорили установить «Кестрел» на изящный моноплан «Хейнкель» Хе-70. Ко всеобщему удивлению, этот большой шестиместный самолет оказался более скоростным, чем состоящий на вооружении Королевских ВВС в то время истребитель «Супер Фьюри». «Меньше чем за год министерство авиации составило первые требования на создание истребителя-моноплана с убирающимся шасси, и дорога «Харрикейну» и «Спитфайру» была открыта».

Разумеется, волшебное превращение привлекло внимание и немцев. «Мессершмитт», дожидаясь создания нового двигателя, установил на свой новый истребитель Me-109 «Кестрел». «Роллc-Ройс», не получив от правительства ни пенни, усовершенствовал «Кестрел», в результате чего получился «Мерлин». Вначале этот двигатель был установлен на «Харрикейне», первом моноплане в длинном ряду истребителей-бипланов компании «Хокер». Когда был готов более сложный «Спитфайр», на него был также установлен «Мерлин». Возможно, не будет преувеличением сказать, что англ о-германский гибрид, «Хейнкель» с двигателем «Кестрел», вдохновил и «Мессершмитт-109», и «Спитфайр» с установленным на нем «Мерлином», которому пришлось противостоять ему в военном небе.

Соединенные Штаты так и не смогли в предвоенные годы создать самолет, равный по качеству «Спитфайру» и «Мессершмитту». После Великой депрессии американская авиастроительная промышленность пребывала в плачевном состоянии. В 1938 году фирма «Пратт энд Уитни» находилась на грани банкротства, и ее спасли только заказы французского правительства. В это время во всей американской авиапромышленности работало лишь 36 тысяч сотрудников, меньше, чем в трикотажной отрасли.

«Спитфайр» и Me-109 ознаменовали собой разительную перемену в конструкции истребителя. Из большого просторного и маневренного биплана со стойками, расчалками, неубирающимся шасси и открытой кабиной он превратился в высокоскоростной, одетый в металл моноплан. Шасси стало убираться в крылья, вследствие чего самолет получил возможность быстро подниматься на недостижимые прежде высоты, а летчики, вынужденные привыкнуть к стесненным условиям новых кабин, стали связываться между собой посредством радио.

«Кабина «Спитфайра» обтягивает летчика словно перчатка. Вы только что не касаетесь плечами стенок по обеим сторонам.

Плексигласовый колпак почти касается вашей головы. Обутые в ботинки ноги можно передвинуть всего на несколько дюймов; руки можно вытянуть вперед или вниз, но если вытягивать их вверх, придется опустить плечи. Но это не имеет никакого значения; истребителем можно управлять, передвигая руки и ноги лишь на несколько дюймов».

Летом 1940 года на одноместном истребителе «Мессершмитт» был установлен двигатель «Даймлер-Бенц». Машины, воевавшие в небе Испании, уступили место новой модификации Ме-109Е, или «Эмилю». Этот самолет был во многих отношениях похож на состоявшего на вооружении Королевских ВВС «Супермарин Спитфайр II» фирмы «Виккерс». Соперники были достойны друг друга. Проведенные после войны испытания установили, что «Спитфайр» обладал большей скоростью на низких высотах, но на больших высотах уступал Me-109. Скороподъемность у «Спитфайра» также была чуть хуже. «Маневренность обоих самолетов оказалась практически одинаковой; быть может, у «Спитфайра» она была чуть лучше, но часто решающим фактором было мастерство летчика».

Поскольку очень немногие пилоты доводили свои самолеты до критических нагрузок, минимальный радиус имеющих большое значение в воздушном бою горизонтальных разворотов определялся не столько техническими характеристиками истребителя, сколько личными качествами летчика. Один из летчиков так описывает выполнение маневра при критических нагрузках:

«Необходимо правильно войти в поворот, а затем дать двигателю полный форсаж. Главное — нужно было чувствовать самолет. Заметив, что скорость становилась критической — самолет начинал вибрировать, — летчик должен был немного сбросить скорость, а потом снова дать газ, в результате чего хороший разворот был похож скорее на яйцо или горизонтальный эллипс, чем на окружность. Только так можно было перехитрить «Спитфайр» — и я сам за счет такого маневра сбил шесть английских истребителей».

Теоретики склонны уделять слишком много внимания способности самолета выполнять горизонтальные развороты. Асы считали иначе. Подполковник Адольф Галланд жаловался, что верховное командование «Люфтваффе» упрямо продолжало настаивать на том, что «горизонтальная маневренность истребителя является решающим фактором воздушного боя… Они не могли или не хотели видеть, что для современного истребителя горизонтальный разворот с небольшим радиусом как метод воздушного боя является исключением».

Вице-маршал авиации Дж. Э. Джонсон, ас Королевских ВВС, согласен с ним: «Такие развороты были скорее оборонительной, чем наступательной тактикой; не они приносили победу в воздушном бою». Учитывая схожие тактико-технические характеристики «Спитфайра» и Me-109, необходимо не упускать из виду то, что немцы во время Битвы за Британию использовали горючее с октановым числом 87, в то время как Королевские ВВС после внесения поправок в американский Закон о нейтралитете получали из Соединенных Штатов превосходный бензин с октановым числом 100. Это позволило значительно улучшить показатели двигателя «Мерлин», в особенности сказавшиеся на скороподъемности «Спитфайров». Их скорость также возросла. В «Люфтваффе» только небольшое число разведывательных самолетов пользовалось преимуществами высокооктанового топлива до того, как в конце 1940 года не появился Ме-109Ф.

«Спитфайры» и «Харрикейны» были вооружены каждый восемью пулеметами, по четыре в крыле. Этим они уступали «Эмилю», вооруженному двумя пулеметами и двумя пушками. Пулемет по наносимым им повреждениям не шел ни в какое сравнение с пушкой, снаряды которой имели большую дальность поражения и взрывались при попадании. Пуля, выпущенная из пулемета, если только не поражала летчика или важный механизм, просто пробивала в обшивке самолета маленькую дырку. Королевские ВВС пытались подготовить к летним сражениям вооруженные пушками «Спитфайры», но это им не удалось.

Английские историки часто изображают «Эмиль» как истребитель, значительно уступающий «Спитфайру» по всем показателям. Этим они допускают несправедливость по отношению к английским летчикам. В одном недавно вышедшем историческом труде утверждается, что основным недостатком «Мессершмитта» была недостаточная продолжительность полета, так как его бензобаки вмещали только 88 галлонов топлива. Бензобак «Спитфайра II» вмещал всего 85 галлонов.

Немецкие пилоты любили свои машины. Один из них говорил: «Мне кажется, если судить по содержанию «Летного наставления», управление «Спитфайром» в полете требовало всего внимания летчика. В этом отношении Me-109 гораздо проще».

В 1940 году число «Хокер Харрикейнов», стоявших на вооружении Королевских ВВС, значительно превышало число «Спитфайров». Для того чтобы ускорить темпы производства/ специалисты фирмы «Хокер» использовали часто компоненты своих истребителей-бипланов. Конструкция «Харрикейна» была значительно проще, чем «Спитфайра», и он уступал по боевым качествам «Эмилю», но «Харрикейны» были неприхотливыми. Техники и механики Королевских ВВС были знакомы с их устройством, и полученные в боях повреждения часто исправлялись прямо в мастерских эскадрилий, без отправки самолетов на завод. Темпы производства «Харрикейнов» были гораздо выше, чем темпы производства «Спитфайров». К началу войны было изготовлено 299 «Спитфайров» с общими трудозатратами 24 миллиона человеко-часов, в то время как на производство 578 «Харрикейнов» было затрачено только 20 миллионов человеко-часов. Небольшое количество имевшихся в строю «Спитфайров» обусловливало то, что эти самолеты практически не использовались за пределами Англии. Заморские части Королевских ВВС не получили ни одной такой машины, и даже Британским экспедиционным силам во Франции приходилось действовать без прикрытия «Спитфайров».

Рехлин — канун войны

Летом 1939 года, когда война уже была более или менее неизбежна, Геринг решил поразить Гитлера своими достижениями и устроил для фюрера демонстрацию авиационных достижений в исследовательском центре в Рехлине. «Хейнкель» Хе-176 с реактивным-ускорителем показал феноменальную скороподъемность. «Хейнкель» Хе-178, первый в мире реактивный самолет, также принимал участие в показательных полетах. На Гитлера увиденное произвело сильное впечатление, но ему не раскрыли, что от этих опытных образцов еще очень далеко до промышленного производства, в результате чего демонстрация еще больше убедила нацистского вождя, что вооруженные силы Германии непобедимы.

По иронии судьбы, реактивные самолеты произвели большее впечатление на Гитлера, чем на руководство «Люфтваффе», не желавшее тратить силы и средства на разработку новых волшебных самолетов. Мильх не координировал и не поощрял долгосрочные разработки, и министерство авиации, во главе которого он стоял, пользовалось печальной известностью своими бюрократическими проволочками и отсутствием четкого курса. Геринг мало того что ничего не делал, но и еще имел наглость жаловаться по поводу собственной некомпетентности: «Какие же шарлатаны наши фокусники в сравнении с теми, кто организовал эту демонстрацию! Мы все до сих пор ждем от них показанных трюков — прямо у нас на глазах и, что хуже, на глазах у фюрера».


19. СВИСТЯТ ПУЛИ

Спой мне песню про погибшего парня; Скажи, быть может, этот парень — это я?

Р. Л. Стивенсон. «Погибший парень»

Не заняв в 1933 году пост президента, Гитлер уклонился от президентской клятвы выполнять конституцию. Вместо этого он изобрел для себя должность фюрера, оставив пост президента Рейха свободным. В 1939 году он воспользовался этим трюком, чтобы нарушить конституцию, требовавшую одобрения рейхстага для объявления войны.

Ялмар Шахт (министр экономики и президент Рейхсбанка) заявил, что он направляется в ставку верховного командования, чтобы напомнить Вальтеру фон Браухичу, главнокомандующему сухопутными силами, и генералу Францу Гальдеру, начальнику штаба, о данной ими клятве соблюдать конституцию. Браухич ответил, что если Шахт появится в ставке, он его немедленно арестует.

1 сентября германская армия вторглась в Польшу. План вторжения был разработан при самом активном участии генерала Эриха фон Манштейна, 52-летнего командира дивизии, бывшего, по убеждению многих, самым выдающимся полководцем Второй мировой войны в армиях обеих противоборствующих сторон. Однако составленный им план не отличался никакими новшествами, и его успех определялся исключительно быстрой и эффективной мобилизацией, решившей в пользу Германии исход войны 1870 года. Германские войска были сосредоточены на железнодорожных узлах, как и в предыдущую войну, и основным направлением наступления был юг, где имелась более развитая сеть железных дорог. Задачей наступавших частей было стремительное пересечение границы, захват крупных железнодорожных узлов на территории Польши и препятствие мобилизации польской армии.

Хотя две немецкие танковые группы должны были наносить удар там, где никаких железных дорог не было, большая часть бронетехники была рассредоточена по всему фронту. Так или иначе, 90 процентов немецкой армии передвигались на конной тяге, и это необходимо было учитывать при составлении плана. Впоследствии проблеме подков было уделено гораздо больше внимания, чем чему бы то ни было еще.

Быстрым и легким победам в традиционных маневрах охвата и окружения немцы обязаны масштабам операций и помощи авиации. Именно «Люфтваффе» не позволили Польше отмобилизовать армию. Во вторжении принимало участие огромное количество немецких самолетов, и их основной целью были польские аэродромы. Массированные бомбовые удары наносились по мостам, железнодорожным и шоссейным узлам, при этом никто не заботился о возможных жертвах среди мирного населения. Некоторые польские авиационные части успели рассредоточиться по полевым аэродромам, но, несмотря на отвагу летчиков, поражение было предрешено возникшими трудностями с обслуживанием и снабжением.

Когда через три недели кампания приближалась к финалу, «Люфтваффе» устроили массированную бомбардировку Варшавы. Хотя германская пропаганда утверждала, что удары наносились исключительно по военным объектам, в действительности тридцать транспортных самолетов Ю-52, пролетая над городом, через грузовые люки разбрасывали зажигательные бомбы. Дым от возникших пожаров поднимался на высоту 18 000 футов, и ночами зарево от горящего города было видно за много миль. Утверждению о том, что «Люфтваффе» подчинялись законам войны, нисколько не помог снятый нацистами документальный фильм «Крещение огнем», показывавший разрушение города с высоты птичьего полета. После войны генерал Кессельринг, командующий «Люфтваффе», был обвинен в военных преступлениях за эту умышленную и не имевшую практических целей бомбардировку.

Огромные германские клещи сомкнулись южнее Брест-Литовска, окружив польскую армию. Борьба еще продолжалась, но ее исход был предрешен. Польша рухнула среди такого хаоса, что не осталось даже правительства, чтобы подписать соглашение о перемирии. Следом за германской армией шли части СС. Их задачей было систематическое уничтожение польского среднего класса. Учителя, врачи, чиновники местных органов власти убивались тысячами. Красная армия захватила восточную половину Польши, и советская тайная полиция стала заниматься тем же и приблизительно по таким же причинам. Польша была сожжена живьем.

Германская сухопутная армия была удовлетворена поддержкой, оказанной «Люфтваффе», и не скрывала этого. Не столько танки, сколько самолеты определили лицо этой кампании, и быстрая капитуляция Польши убедила немецких генералов в том, что надобности в стратегическом бомбардировщике нет. «Люфтваффе» были полны решимости стать самым преданным и любимым фюрером видом вооруженных сил.

Интеграция государства, вооруженных сил и промышленности давала бесчисленные преимущества. Еще во время войны в Польше «Люфтваффе» пришли к выводу, что быстрый ремонт на месте квалифицированными специалистами дешевле поставки новой техники. Немецкие авиастроительные заводы направили на передовую особые Werkstattszuge («поезда с мастерскими»). Эти «поезда» состояли из грузовиков, в которых были устроены мобильные мастерские с самым разнообразным оборудованием: токарными станками, сварочными аппаратами и тому подобным, обслуживаемым опытными рабочими.

Еще на уровне разработки немецкие конструкторы уделяли особое внимание возможности обслуживания и ремонта новой техники. Поддержание оптимального количества летчиков-истребителей позволяло авиационным частям максимально полно использовать поступающую с авиационных заводов технику.

Гельголанд: первый удар

К моменту вступления Великобритании в войну Берлин уже был под прицелом бомбардировщиков. В пятницу, 1 сентября 1939 года польские бомбардировщики получили приказ нанести удар по столице Германии, однако, согласно дневнику одного весьма известного жителя Берлина, не добились сколько-нибудь значительных результатов:

«Первый сигнал воздушной тревоги прозвучал в семь часов вечера… погас свет, и все сотрудники-немцы, взяв противогазы, спокойно направились в бомбоубежище… В темноте и суматохе мне удалось остаться на улице… Неприятельские самолеты над городом не появились».

Великобритания объявила войну

«Бленхейму» не удалось связаться с командованием по радио, поэтому налет был отложен до следующего дня, когда 15 «Бленхеймов» поднялись в воздух. Это был первый бомбовый удар, нанесенный Королевскими ВВС в войну. В условиях низкой облачности некоторые самолеты не смогли обнаружить корабли противника и сбросили бомбы в море. Однако группе бомбардировщиков удалось атаковать немецкие корабли: один из них рухнул на легкий крейсер «Эмден», другой добился прямого попадания в карманный линкор «Адмирал Шеер», но бомба — ее взрыватель был установлен на 7-секундную задержку — отскочила от бронеплиты и лишь потом взорвалась. Следом за «Бленхеймами» были отправлены шесть бомбардировщиков «Хендли-Пейдж Хэмпден», но уже в полете они получили приказ возвращаться, так как английское. командование испугалось, что бомбардировщики по ошибке нанесут удар по Гельголанду, в результате чего будут жертвы среди мирного населения. Четырнадцать самолетов «Виккерс Веллингтон», несмотря на плохие погодные условия, совершили налет на шлюз Брунсбюттель на Кильском канале. Были сбиты два «Веллингтона». Проблемы навигации даже днем были продемонстрированы тем фактом, что две бомбы упали на нейтральный датский город Эсбьорг в 110 милях к северу от Брунсбюттеля, в результате чего погибли два человека.

Эти операции, повлекшие большие потери, не дали сколько-нибудь значительных результатов, если не считать пропаганды. Однако дневные бомбардировочные налеты были основной тактикой Королевских ВВС, и в течение следующих недель было совершено еще несколько подобных атак. Немцы ответили, нанеся удары по военно-морским базам в Шотландии. Обе стороны принимали строжайшие меры, чтобы избежать жертв среди мирного населения.

«Донесение из Осло» и радар

Практически никто в Великобритании не знал и даже не подозревал, что подразделения Королевских ВВС, наносившие удары по немецким судостроительным верфям, заблаговременно обнаруживались-радиолокационными станциями. К ноябрю 1939 года оправданий неведению больше не оставалось. Профессор Р. В. Джонс из Центра научно-технической разведки вспоминал:

«Фред Уинтерботем, войдя ко мне в кабинет, бросил на стол небольшой пакет и сказал: «Вот тебе подарок!» Я спросил у него, в чем дело, и Фред ответил, что это пришло от нашего военно-морского атташе в Осло. Вначале атташе получил письмо, опущенное непосредственно в почтовый ящик, в котором говорилось, что если англичане хотят узнать о новых немецких научно-технических разработках, необходимо начать выпуск новостей по радио вместо обычной фразы словами «Hello, hier ist London…»

Поступивший пакет содержал то, что, по мнению большинства историков, является самыми поразительными разведданными, добытыми в войну: перечень секретных немецких научных разработок, получивший название «Донесение из Осло». Этот перечень поступил от немецкого ученого-антифашиста, попавшего затем в концлагерь Заксенхаузен, но выжившего и умершего в 1980 году. Его личность до сих пор не открыта. В восьмом разделе донесения говорилось:

«Во время налета английских бомбардировщиков на Вильгельмсхафен в начале сентября они были обнаружены еще в 120 километрах от побережья. Вдоль всего морского побережья Германии расположены коротковолновые передатчики мощностью по 20 киловатт, посылающие очень короткие импульсы длительностью 10 микросекунд».

Далее в донесении подробно описывалось устройство радиолокационной установки, но пользы от этого не было никакой. Чиновники Уайтхолла, среди которых почти никто не мог разобраться в научных терминах, отмахнулись от этого донесения, сочтя его состряпанной немцами дезинформацией. Они не могли поверить, что немецкие ученые смогли создать радиолокационное устройство, равное по возможностям, а то и превосходящее то, что сделали англичане. Отчасти благодаря нашей гениальной способности к самовосхвалению до сих пор большинство англичан пребывает в этом заблуждении.

После боя у устья реки Ла-Платы в 1939 году английский специалист по радиолокации отправился в южноамериканский порт Монтевидео, чтобы изучить странную на вид антенну, установленную на немецком линкоре «Адмирал граф Шпее». Он взобрался на легший на дно на мелководье корабль, и его доклад подтвердил, что на «Адмирале Шпее» действительно был установлен радар, действующий на волне длиной 80 сантиметров. Однако «докладу было суждено еще полтора года пролежать на полке, и в течение этого времени чиновники Уайтхолла спорили, есть ли у немцев радар».

В 1940 году служба радиоперехвата Королевских ВВС перехватила разговор немецкого летчика-истребителя с наземной радиолокационной станцией «Фрея», помогавшей ему найти его цель — английский бомбардировщик. В январе 1940 года немецкая радиолокационная станция была обнаружена и сфотографирована с воздуха. И тем не менее 24 февраля 1941 года — практически спустя полтора года после начала войны — состоялось заседание коллегии министерства авиации с единственным пунктом в повестке дня: «Обсуждение возможности существования радара в германской армии». Приблизительно в это время Деррик Гаррард, «ученая голова», дожидаясь, пока спецслужбы проверят его и позволят присоединиться к профессору Джонсу из Службы научно-технической разведки, разъезжал по южному побережью Англии с коротковолновым приемником. Гаррард был задержан по подозрению в шпионаже, но перед этим он успел засечь передачи немецкой радиолокационной станции «Фрея», расположенной во Франции, и даже сделал грубые прикидки относительно ее местонахождения. Нанеся эти линии на карту, профессор Джонс понял, что Гаррард засек станцию артиллерийской наводки, используемую для борьбы с английским судоходством в проливе Ла-Манш. В районе, указанном Гаррардом, в результате авиаразведки была сфотографирована большая антенна. Вот свидетельство самого Джонса: «Когда заседание началось, я дал высказаться сомневающимся в существовании немецкого радара, а затем показал фотографии и данные перехвата Геррарда». С этого дня немецкий радар официально начал существовать. Перед англичанами встала задача выяснить, как он работает и как с ним бороться.

Скандинавия

Одним из сюрпризов кампании в Норвегии — и предвестником того, что затем произошло на Тихом океане — было потопление крейсера водоизмещением 6000 тонн в результате великолепно осуществленной атаки 16 пикирующих бомбардировщиков, действовавших на расстоянии 300 миль от базы на предельной дальности. Каждый самолет нес по одной 500-фунтовой бомбе, и англичане добились трех прямых попаданий. Крейсер, получивший до этого повреждения и стоявший у дамбы, лег на борт и затонул.

Наверное, самое удивительное состояло в том, что это были немецкий крейсер «Кенигсберг» и пикирующие бомбардировщики Королевского военно-морского флота «Блекберн Скуа», вылетевшие с базы на Оркнейских островах. «Скуа» разрабатывались как морские истребители и пикирующие бомбардировщики, однако в первом своем качестве они смотрелись неважно. Немецкий крейсер пал первой жертвой воздушного налета.

Во время мрачной норвежской кампании морская авиация Великобритании одержала и другие победы. «Скуа», взлетавшие с борта авианосца «Арк-Ройял», поддерживали англофранцузские сухопутные части, и за время боев они сбили девять бомбардировщиков «Хейнкель» и два новых бомбардировщика «Люфтваффе» «Юнкерс-88». Именно в этих сражениях родился первый ас английской морской авиации лейтенант У. П. Люси, погибший в воздушном бою.

У берегов Норвегии также действовали английские авианосцы «Глориес» и «Фьюриес», доставившие английские истребители, которые взлетали с норвежских аэродромов. В последние часы эвакуации английских войск было решено перевозить истребители на авианосцах. Бипланы «Гладиаторы» могли без труда совершить посадку на палубу авианосца, но командир 46-й эскадрильи Кеннет «Бинг» Кросс получил приказ уничтожить свои «Харрикейны». Однако пилоты «Харрикейнов», не имевшие опыта посадки на авианосцы, пошли на отчаянный шаг и, несмотря на высокую посадочную скорость своих истребителей, решили попытаться посадить их на авианосец. Эти сухопутные самолеты не имели посадочных крюков, но невозможное было достигнуто за счет того, что авианосец шел против ветра в 40 узлов, в хвосте каждого истребителя был уложен мешок с песком весом в 14 фунтов, и колеса шасси были приспущены, чтобы облегчить торможение. В довершение ко всему посадка происходила ночью; седьмой и последний «Харрикейн» подлетел к авианосцу в 3 часа утра.

Основываясь на результатах радиоперехватов и воздушной разведки, немцы отправили отряд кораблей — линкоры «Шарнхорст» и «Гнейзенау», тяжелый крейсер «Адмирал Хиппер» и шесть вспомогательных кораблей — на поиски конвоев, принимавших участие в эвакуации союзных войск из Норвегии. В Блетчли-Парке были засечены радиопереговоры этих кораблей. Оперативный разведывательный центр адмиралтейства был предупрежден, что «несколько неприятельских кораблей, их число и класс неизвестен, движутся с Балтики через Скагеррак» и надо опасаться возможных- активных действий. Это донесение было отложено в сторону, и английские корабли, находящиеся в море, не получили никаких предостережений.

Самым уязвимым был «Глориес». Его командир, специалист по противолодочной борьбе, не имел опыта авиационных операций и не верил в них. По описанию знавших его, очень тщеславный человек, не желавший признать свое невежество в вопросах использования авиации, он в самый разгар Норвежской кампании списал на берег командира авиационного соединения своего корабля и предал его суду военного трибунала по обвинению в трусости. Команда авианосца, вернувшегося из длительного похода в Средиземное море, уже давно не отпускалась в увольнение. Боевой дух моряков был очень низким; по словам одного очевидца, «пахло бунтом». Несмотря на отсутствие на «Глориес» радара, не были выставлены наблюдатели, и один летчик, видевший авианосец за шестнадцать часов до гибели, сказал: «Они даже не могли выслать авиационные дозоры; верхняя палуба была заставлена «Харрикейнами»[56].

Немецкий отряд уже успел потопить танкер и пустой пассажирский транспорт, следовавший за воинскими частями. Наконец молодой мичман, несший вахту на фок-мачте «Шарнхорста», заметил в 28 милях от судна «Глориес». К тому времени немецкий радар «Зеетакт» уже дал более точное расстояние до цели, чем оптические дальномеры, к тому же его действие, разумеется, не зависело ни от тумана, ни от темноты. Немецкий линкор открыл огонь с расстояния в 28 000 ярдов, и «Глориес» получил попадания. На авианосце вспыхнул пожар, он перевернулся и затонул, унеся с собой на дно почти всю команду и две эскадрильи закаленных в боях летчиков. Большинство шлюпок английского корабля было повреждено артиллерийским огнем, многие из уцелевших опрокинулись на большой волне. В письме домой командир эскадрильи «Бинг» Кросс писал: «Мимо нашего плота проходил немецкий корабль. Он заметил нас, но, не снижая скорости, пошел дальше. Тогда я проникся ко всем немцам лютой ненавистью». На этом плоту было 29 человек, из которых к тому времени, как его подобрали через три ночи и два дня в штормовом море, в живых осталось только семеро, и из них еще двое умерли потом. Всего из экипажа в 1400 моряков в живых осталось 39 человек.

Во время этого боя два английских эсминца «Акаста» и «Ардент», бывшие единственным сопровождением авианосца, поставили дымовую завесу и попытались нанести по немецким кораблям торпедный удар, но были оба потоплены. И все же одна из торпед «Акасты», выпущенная, когда эсминец уже корчился в предсмертных судорогах, попала в «Шарнхорст», выведя из строя два машинных отсека из трех. В результате этого немецкому отряду пришлось ковылять назад в Тронхейм со скоростью 20 узлов. Из экипажей обоих английских эсминцев в живых осталось только три человека, однако их доблестный поступок, несомненно, спас многочисленные конвои, к которым так близко подошли немецкие корабли.

Потеря «Глориес» побудила адмиралтейство нанести по «Шарнхорсту», стоявшему на якоре в Тронхейме, авиационный удар возмездия. Для выполнения этой задачи был выбран авианосец «Арк-Ройял». Вместо того чтобы предоставить морским летчикам самим выбирать способ атаки, высшее командование флота приказало использовать пикирующие бомбардировщики «Скуа», а не торпедоносцы «Содфиш», что обрекло операцию на полную неудачу. 500-фунтовые бомбы не могли пробить палубную броню линкора, толщиной достигавшую местами 105 миллиметров. (Потопленный пикирующими бомбардировщиками 10 апреля «Кенигсберг» был легким крейсером, у которого толщина бронепалубы не превышала 20 миллиметров.)

Тронхейм расположен на берегу узкого фиорда, врезающегося на 50 миль в глубь побережья. Ровно в полночь в ночь с 12 на 13 июня 15 «Скуа», взлетев с «Арк-Ройяла», начали долгое путешествие в глубь материка, но немецкие наблюдатели заметили английские бомбардировщики еще тогда, когда им оставалось лететь до цели 20 минут. На таких северных широтах в июне темноты почти не бывает, а немцы всегда защищали имеющие большую ценность объекты умело расположенными зенитными батареями. Погода была совершенно безоблачная. «Скуа», устремившиеся вниз в атаку с высоты 11500 футов, встретили на своем пути заслон истребителей «Мессершмиттов». Хотя английские бомбардировщики заходили на цель поочередно с различных направлений, восемь «Скуа» были сбиты, а немецкие корабли не понесли сколько-нибудь значительного урона.

Проведенная операция явилась еще одним свидетельством неспособности чиновников адмиралтейства понять роль авиации — в разведке, обороне и нападении. После потери «Глориес» адмирал сэр Чарльз Форбс, главнокомандующий флотом метрополии, недовольно заметил, что, хотя «Люфтваффе» совершают регулярные частые налеты на базу флота в Скапа-Флоу, «мы, как правило, узнаем о местонахождении основных сил противника только тогда, когда он топит один или несколько наших кораблей».

Нет летчика отважнее и искуснее того, который летает над морем, поднимаясь с палубы авианосца, но бипланы «Скуа» и «Гладиаторы» не шли ни в какое сравнение с современными истребителями вроде «Мессершмитта». Даже когда в авиацию Королевского флота начали поступать «современные» истребители «Фейри Фулмар», вооруженные восемью пулеметами, это не смогло сколько-нибудь существенно изменить соотношение сил. «Фейри Альбакор» вообще оказались совершенно непригодными. Эти бипланы, пришедшие на смену «Содфишам», были таким разочарованием, что их в самом скором времени отозвали с боевой службы, вернув на авианосцы старички «Содфиши».

Был проведен подробный разбор печального фиаско в Норвегии. В частности, Королевские ВВС отправили истребители-бипланы «Глостер Гладиатор», которым предстояло использовать в качестве аэродрома замерзшее озеро, подвергавшееся непрерывным атакам неприятельских бомбардировщиков. История этого подразделения короткая, но от этого не менее трагичная. По возвращении в Лондон командир 263-й эскадрильи и его заместитель Стюарт Миллс были вызваны в министерство авиации для отчета. Вот рассказ Миллса:

«Когда мы рассказали о трудностях, с которыми нам пришлось столкнуться, — не тот сорт авиационного бензина, не тот сорт масла, отсутствие перезаряжаемых аккумуляторов, нехватка оборудования, полное отсутствие карт, недостаточное количество боеприпасов — руководство министерства не смогло дать нам никаких ответов. Нам просто сказали: «Вы должны понять, что ваша эскадрилья была отправлена в Норвегию в качестве жертвы».

Затем летчики были приглашены в палату общин, где их рассказ выслушал сэр Самюэль Хоур, государственный секретарь по делам авиации. Однако:

«В министерстве авиации нас предупредили, что мы ни при каких обстоятельствах не должны рассказывать государственному секретарю об ошибках, допущенных во время Норвежской кампании; скорее наоборот, нам следует нарисовать как можно более благоприятную картину… Мне показалось, что все эти попытки отмыться совершенно бесчестны».

Престиж «Люфтваффе» после Норвежской кампании укрепился еще больше. При захвате Осло решающим фактором стали действия немецкой авиации. Немецкие парашютисты захватили аэродром и удерживали его, дожидаясь переброски по воздуху подкреплений. Не позволяя Королевскому флоту активно участвовать в операции, помогая продвижению наступающих сухопутных частей и обеспечивая снабжение по воздуху изолированных соединений, «Люфтваффе» повсеместно склонили чашу весов на сторону Германии.

Наступление на запад — май 1940 года

Полицейские функции, осуществлением которых занимались Королевские ВВС в межвоенные годы в Ираке и на северо-западной границе Индии, обеспечили их кадрами, имеющими опыт взаимодействия с сухопутными подразделениями. Но когда в 1939 году во Францию были направлены Британские экспедиционные силы, ВВС выделили всего четыре эскадрильи поддержки. (Во время Первой мировой войны, когда Королевский авиационный корпус был частью сухопутных сил, участку фронта той же протяженности было выделено 20 эскадрилий.) Самолеты «Уэстленд Лайзандер», специально предназначенные для поддержки сухопутных частей, оказались настолько неприспособлены к использованию в условиях передовой, что с началом немецкого наступления их пришлось отстранить от участия в боевых операциях. «Я отправился во Францию с эскадрильей «Лайзандеров» — самолетов непосредственной поддержки пехоты, — говорит командир авиационного полка Кристофер Фоксли-Норрис. — Мы потеряли двенадцать машин — двенадцать из двенадцати. Часть летчиков погибла, другим удалось выпрыгнуть с парашютом и спастись. Но самолетов у нас не осталось ни одного».

В начале войны несколько эскадрилий легких бомбардировщиков «Фейри Бэттл» из состава бомбардировочных сил были направлены во Францию в качестве «ударных авиационных сил». В течение нескольких первых спокойных дней «Бэттлы» летали вдоль линии фронта без прикрытия, но после столкновения с немецкими истребителями им в поддержку были срочно приданы две эскадрильи «Харрикейнов». Помимо «Харрикейнов», в составе Британских экспедиционных сил во Франции были истребители-бипланы «Гладиатор», но ни одного «Спитфайра», а только «Спитфайры» могли сражаться на равных с «Эмилями».

Во время «странной» войны пилоты «Гладиаторов» эскадрилий номер 607 (графство Дарем) и номер 615 (графство Суррей) обнаружили, что их мало того что полностью превосходят в классе немецкие истребители, но они даже не могут догнать немецкие бомбардировщики. Как и многие эскадрильи Королевских ВВС, эти принадлежали ко Вспомогательным авиационным силам и были укомплектованы гражданскими вольнонаемными специалистами, обучившимися летать на боевых самолетах в свободное от работы время. После начала полномасштабного немецкого наступления «Гладиаторы» продержались всего одну неделю. Большие потери вынудили командование объединить две эскадрильи в одну, а после того как в результате налета немецких бомбардировщиков были, уничтожены последние запасы горючего, летчики подожгли пять или шесть уцелевших самолетов и вернулись в Англию на корабле.

Летчиков Королевских ВВС нельзя было обвинить в недостатке храбрости. Когда немецкие армии, прорвав оборону, двинулись на запад, ударные авиационные силы наносили бомбовые удары по наступавшим колоннам. Рано утром 12 мая девять бомбардировщиков «Бленхейм» вылетели для нанесения удара по бронетанковой колонне противника, находившейся в районе Тонжерана. Они встретили мощное прикрытие истребителей, сопровождавших танковую колонну, и на аэродром вернулись всего два самолета. После того как две эскадрильи «Бленхеймов» понесли большие потери, в бой пришлось отправлять более уязвимые «Фейри Бэттл». Из шести самолетов — экипажи вызвались добровольно, — отправившихся бомбить два моста в районе Маастрихта, вернулся только один. Хотя английским бомбардировщикам удалось разрушить один мост, всего за тридцать минут немецкие саперы навели рядом понтонную переправу. Немецкий офицер сказал одному из оставшихся в живых английскому летчику:

«Вы, англичане, — сумасшедшие. Мы захватили мосты в пятницу рано утром. Вы дали нам два дня — пятницу и субботу — на то, чтобы поставить вокруг мостов зенитные батареи, а затем в воскресенье, когда все было готово, прилетели на трех самолетах и попробовали нанести бомбовый удар».

Два дня спустя ударные силы задействовали все имевшиеся в наличии самолеты, чтобы остановить хлынувшие неудержимым потоком немецкие бронетанковые колонны. «Бэттлы» и «Бленхеймы» вылетели бомбить переправы через реку Маас в районе Седана. Английские самолеты уничтожили два понтонных моста и еще два повредили, но понтонные мосты ремонтируются быстро. Около 60 процентов бомбардировщиков были сбиты немецкими истребителями и грамотно размещенными зенитными орудиями. Это были самые тяжелые потери, понесенные Королевскими ВВС в подобной операции. Не приходится сомневаться, что известие о трагедии сыграло свою роль в отказе кабинета министров направить во Францию новые авиационные части.

До начала Битвы за Британию роль «Люфтваффе» как оружия тесного взаимодействия с сухопутными войсками в молниеносных победоносных войнах казалась полностью оправданной. Какой смысл иметь стратегические бомбардировочные силы, когда любое государство можно полностью разгромить быстрыми тактическими ударами?

И в то же время эта роль предусматривала также акты безжалостной жестокости. В испанской Гернике «Люфтваффе» не щадили беззащитное мирное население. В Варшаве и Роттердаме немецкие бомбардировщики оставили великое множество убитых и искалеченных среди дымящихся развалин.

Бомбардировка Роттердама позволяет заглянуть в ту темную область, где война становится терроризмом. Обороняющаяся голландская армия выдвинулась из города, чтобы разгромить отряд немецких парашютистов в районе Оверзие к северу от Роттердама. Наступающие немецкие части спешили, пытаясь как можно скорее прийти на выручку десанту, но сделать это было нельзя без того, чтобы сначала не захватить Роттердам. Получив ультиматум, голландцы попытались оттянуть время, заспорив о том, что под ультиматумом нет ни звания, ни должности, ни фамилии командующего, предъявившего его. Они попросили исправить это упущение, что требовало переноса срока ультиматума. Переговоры усугублялись тем обстоятельством, что время в Нидерландах на 20 минут опережало Гринвичское. В результате продвижение сухопутных немецких частей было приостановлено, но воздушный налет никто не отменил. Центр Роттердама был сметен с лица земли. Некоторые историки называют это умышленным варварством.

Когда я описал бомбардировку Роттердама в своей книге «Истребитель», некоторые голландские читатели обвинили меня в том, что я слишком снисходительно отнесся к «Люфтваффе». Один из очевидцев налета писал: «Я категорически утверждаю, что во время налета немцы использовали зажигательные бомбы; в пределах города не было никаких воинских частей; в километре от берега реки дома и целые улицы вспыхнули в считанные минуты после начала бомбардировки».

И все же необходимо уточнить, что город оборонялся, какими бы слабыми ни были защищавшие его силы. На Нюрнбергском процессе бомбардировка Роттердама была признана оправданной с военной точки зрения. С другой стороны, как можно вообще оправдать грубое вторжение в соседнюю нейтральную миролюбивую страну? Решить такие вопросы непросто.

Хотя «Люфтваффе» были предназначены исключительно для участия в коротких стремительных кампаниях, такие кампании непрерывно следовали одна за другой, и война в воздухе не прекращалась. Сухопутные войска могли останавливаться, перегруппировываться, отдыхать, но и в этом случае им все равно требовалось авиационное прикрытие. Авиации приходилось все труднее, во Франции воздушные части понесли большие потери. 10 мая, в первый день наступления, были сбиты 47 немецких бомбардировщиков, 25 истребителей и несколько транспортных самолетов. Эти потери за один день сравнимы по тяжести с теми, что бывали во время Битвы за Британию. На следующий день «Люфтваффе» потеряли еще 22 тяжелых бомбардировщика, 8 пикирующих бомбардировщиков и 10 истребителей.

В мае и июне в боевых действиях было уничтожено 1129 немецких самолетов и еще 216 были потеряны вследствие аварий.

Несколько сотен боевых машин получили настолько серьезные повреждения, что не подлежали восстановлению. За этими цифрами стоят и людские потери. А подготовить замену опытному летчику очень трудно.

Стремительное завоевание Франции, Бельгии и Голландии и поражение Британских экспедиционных сил заняло у немцев шесть недель и стоило им 27 074 убитых[57]. Апологеты молниеносного краха Франции оправдывают это тем, что немцы имели подавляющее превосходство в танках и авиации. В отношении танков это однозначно неверно, но то, что действительно представляли из себя французские военно-воздушные силы, оценить гораздо сложнее.

В 30-е годы французская авиационная промышленность представляла собой хаос некомпетентности и коррупции. В январе 1938 года новому энергичному министру авиации Ги Лашамбру пришлось иметь дело с многочисленными мелкими заводами, разбросанными по всей стране. Только один из них имел оборудование, необходимое для массового производства самолетов. Лашамбр параллельно с закупкой американских самолетов начал осуществление программы, целью которой был выпуск 200 самолетов в месяц. Вначале дело шло очень медленно, но уже в июне 1940 года каждый час с конвейера сходил «Девуатен» Д-520 — замечательный истребитель, ничем не уступающий «Спитфайру» и «Мессершмитту».

Генерал Жозеф Вюймен, главнокомандующий французскими ВВС, утверждал, что во время кампании 1940 года соотношение боевых самолетов было один к пяти. Однако, несмотря на то что во французской авиации было много устаревших самолетов, в количественном отношении Франция не уступала Германии. Всего в двух немецких воздушных флотах было 2670 самолетов, из них около 1000 истребителей. Французские ВВС насчитывали 3289 самолетов современных типов, из них 2122 истребителя. И это без учета авиации Британских экспедиционных сил и боевых самолетов Бельгии и Голландии.

Многие французские летчики сражались отважно, но после начала массированных бомбардировочных налетов большинство эскадрилий было переброшено из опасной зоны и размещено на учебных и гражданских аэродромах, при этом в большинстве случаев никаких данных в архивах не сохранилось. Один очевидец утверждал, что в аэропорту Тура видел не меньше двухсот боевых самолетов, в основном истребителей. К моменту подписания перемирия около 4200 французских боевых самолетов находились в неоккупированной зоне. Среди них было много старых машин, непригодных к военным действиям, но, по оценкам, свыше 1700 самолетов были вполне боеспособны. Итальянская контрольная комиссия по Северной Африке обнаружила в этой колонии 1648 французских самолетов современных типов. Из них около семисот истребителей, совершенно новых. Как ни относиться к этим цифрам, все равно не получается, что превосходство немцев в авиации было пять к одному.

В Польше, в Скандинавии и в Западной Европе неотъемлемой составляющей побед немецкой армии были истребитель Me-109, пикирующий бомбардировщик Ю-87 и транспортный самолет Ю-52. Особенно ярко сверкала звезда трехмоторного «Юнкерса-52». За штурвалом большинства этих самолетов сидели летчики «Люфтганзы», знакомые с гражданскими маршрутами. Ю-52 сбрасывали парашютные десанты и садились на аэродромы, пляжи и широкие дороги, иногда в самой гуще сражений. Обслуживающий персонал истребительных эскадрилий и оборудование на этих самолетах перебрасывались вслед за наступающими сухопутными частями с одного прифронтового аэродрома на другой. Не отставала и армия: так, во время стремительного прорыва в северной Франции эскадрилья Ю-52 перебросила 2000 механиков в Шарлевиль, чтобы организовать там завод по ремонту танков.

В Голландии «Люфтваффе» потеряли около трети из тысячи участвовавших в операции самолетов. Большинство из них стало жертвой зенитных орудий. Парашютные десанты сбрасывались на высоте 400 футов, и тихоходные транспортные самолеты становились легкой добычей. Из 430 «тетушек Ю», задействованных в Нидерландах, было сбито около 230 самолетов, и две транспортные эскадрильи пришлось расформировать. Однако голландцы не сжигали и не уничтожали упавшие на землю самолеты. После окончания боевых действий 53 сбитых «Юнкерса» были восстановлены, а еще с 47 были сняты уцелевшие запасные части. Эти цифры показывают, насколько трудно оценивать военные успехи и неудачи.

Дюнкерк: операция «Динамо»

Впервые «Люфтваффе» столкнулись с проблемами в небе над Дюнкерком. Геринг предложил позволить пикирующим бомбардировщикам свободно выбирать цели среди прижатых к морю разрозненных частей, пытающихся переправиться домой на пестрой флотилии самых разнообразных судов. Однако для прикрытия эвакуации Британских экспедиционных сил из Дюнкерка Королевские ВВС выделили «Спитфайры», до этого использовавшиеся исключительно над Британскими островами. Первое время английские летчики, столкнувшиеся с тактикой немецких пикирующих бомбардировщиков, были в смятении, но они быстро усвоили уроки. Рассказывает ас Роберт Стэнфорд Так, летавший на «Спитфайре»:

«Мы летали вдоль побережья в плотном строю… Немцы придерживались гораздо более свободной тактики. Когда мы первый раз появились в районе Дюнкерка, они внезапно напали на нас, и мы потеряли одного летчика… Его самолет рухнул на землю, объятый пламенем. В следующий вылет в тот же день мы потеряли командира эскадрильи, командира звена и еще одного-двух летчиков… Неожиданно для самого себя я был назначен командиром эскадрильи. И я сказал себе и ребятам: «Все, хватит. Завтра мы летим на задание свободными парами».

В то время у «Люфтваффе» был только один одноместный истребитель, «Эмиль», узнать который было очень просто по прямоугольным, словно обрубленным крыльям. Эвакуацию Британских экспедиционных сил прикрывали «Спитфайры» и «Харрикейны», «Дефайанты» со стрелком, расположенным во вращающемся колпаке позади кабины летчика, и «Блекберн Скуа» морской авиации. Ошибки были нередки.

По словам одного морского летчика:

«Во время эвакуации 806-я эскадрилья, на вооружении которой состояли «Скуа» и «Роки», получила приказ 27 мая патрулировать побережье в районе Дюнкерка. Приблизительно в семь часов утра звено из трех «Скуа» было атаковано со стороны солнца эскадрильей «Спитфайров». Два сбитых «Скуа» упали в море недалеко от Дувра, при этом один летчик, мой близкий друг, погиб, и двое были ранены. Уцелевший «Скуа», пилотируемый младшим лейтенантом Хоггом, с трудом дотянул до Мэнстона. Самолет получил множество пулевых пробоин, стрелок был тяжело ранен. Продолжение этой истории таково. Хогг, прихватив парашют, единственное, что осталось нетронутым из снаряжения, в летном костюме поехал на поезде в город, где базировалась наша эскадрилья. На вокзале Виктория летчика задержал военный патруль, принявший его за вражеского парашютиста. После этого случая Хогг, которому тогда едва исполнилось восемнадцать, стал от волнения сильно заикаться. Когда он в штабе полка в Лондоне гневно выпалил свой рассказ, лощеный гвардейский офицер сочувственно похлопал его по плечу: «Что поделаешь, старина, война есть война!» Бесстрашный молодой Хогг впоследствии воевал на Средиземном море, где получил «Крест за боевые заслуги» и очередную лычку. К сожалению, он погиб — и совершенно напрасно — во время несчастного случая».

Несмотря на то что немецкие истребители, следуя за наступающими частями, перебазировались на аэродромы, расположенные у самой линии фронта, бомбардировщики «Люфтваффе» по-прежнему оставались на базах в Германии, и из-за этого до Дюнкерка им было не ближе, чем истребителям Королевских ВВС, летавших со своих баз по ту сторону Ла-Манша. Немецкие бомбардировочные эскадрильи не могли передвигаться так же быстро, как и истребители. Английские истребители старались вклиниться между немецкими бомбардировщиками и их целями. Как объяснял один пилот Королевских ВВС:

«Нашей задачей было встать на пути немецких самолетов. Нет смысла патрулировать вдоль побережья, если хочешь защитить тех, кто ждет эвакуации. Необходимо пролететь миль двадцать навстречу неприятелю, чтобы успеть атаковать его, прежде чем он достигнет побережья».

Подобная тактика английских летчиков приводила к тому, что солдаты, остававшиеся на берегу, практически не видели воздушных боев, поэтому многие из прошедших через Дюнкерк жаловались на бездействие Королевских ВВС. 31 мая старший лейтенант Р. Д. Дж. Уайт, летчик 213-й эскадрильи, сражавшийся на «Харрикейне», впоследствии погибший во время Битвы за Британию, написал своей матери:

«Если кто-нибудь будет тебе жаловаться на Королевские ВВС — думаю, солдаты БЭС в Дувре вспоминают нас самыми плохими словами, — передай, что мы делаем все что можем. Однако без самолетов мы можем мало что — то есть лучшее, на что мы способны, а это значит в пятьдесят раз лучше, чем немцы, хотя у них самые благоприятные условия. Так что не беспокойся, мы победим, даже если у нас останется только один самолет и один летчик, чтобы летать на нем, — пусть боши призовут хоть все «Люфтваффе», можешь не сомневаться, наш единственный летчик на последнем самолете вступит в бой».

Немцы были смущены тем, как отважно сражаются английские летчики, обеспечивающие воздушное прикрытие эвакуируемых частей. В боевом журнале 2-го воздушного корпуса отмечается, что всего за один день 27 мая было потеряно самолетов больше, чем за десять предыдущих дней. Истребители Королевских ВВС совершили 2739 самолето-вылетов, прикрывая эвакуацию из Дюнкерка. К этому надо добавить 651 самолето-вылет бомбардировочной авиации, непосредственно имеющий отношение к БЭС, и 171 разведывательный вылет. За девять дней с 26 мая по 3 июня на всей линии фронта Королевские ВВС потеряли 177 самолетов против 240 немецких.

«Морской лев»

Ни одного трезвомыслящего военного не прельщала идея вторжения сухопутными силами в Англию. Единственными водными преградами, которые форсировала немецкая армия, были реки, и, даже несмотря на весьма удачную переправу через Маас, они были от этого не в восторге. Германия не имела аналога американской или японской морской пехоте, подразделениям, приспособленным и обученным для морских операций. Если не считать паромов «Зибель» и небольших экспериментальных грузовиков-амфибий ЛВС, у немцев не было десантной техники, и они ничего не знали о том, как переправлять через водные преграды танки и бронемашины. Поскольку в то время немецкая армия передвигалась в основном на конной тяге, основной задачей было переправить через Ла-Манш несколько тысяч лошадей.

Трудности установки двигателей с гребными винтами на крупные суда привели к тому, что немцы стали оснащать большие десантные баржи авиационными двигателями с воздушными пропеллерами. Однако основу десантного флота должны были составить речные баржи «Prahme». Немцы начали собирать их по всей стране и подтягивать к портам на побережье пролива. Двигатели подобных судов не были предназначены для выхода в открытое море, а больше половины барж были вообще несамоходными. Потребовались буксиры, каждому из которых предстояло тянуть по две баржи. Было подсчитано, что максимальная скорость таких судов составит три узла, а некоторым частям вторжения предстояло пересечь участок пролива шириной от 40 до 50 миль при течении скоростью до 5 узлов. При подходе к побережью Англии буксиры должны были отцепить баржи, чтобы те на скорости выскакивали носами на берег. Носы всех барж должны были быть переоборудованы так, чтобы пологий пандус позволил осуществить высадку людей, лошадей и техники. Так предстояло пересечь Ла-Манш основным силам вторжения; впереди них должны были переправиться только штурмовые отряды на катерах и надувных лодках.

Если немецкая армия была плохо оснащена для выполнения операции «Морской лев» — такое название получил план вторжения в Англию, — то флот, похоже, вообще не думал о ней. После больших потерь, понесенных во время Норвежской кампании, у Германии почти не осталось боевых кораблей, способных выйти в море. Королевский военно-морской флот, с другой стороны, оголив на время конвои, собрал в проливе четыре флотилии эсминцев (общим числом 36). Линкоры и крейсеры Флота метрополии готовы были при необходимости помочь своей артиллерией.

Но все это ни в коей мере не принижает всю важность воздушных сражений лета 1940 года (которые немцы не отделяют от того периода, который мы называем «Битва за Британию»). Если бы «Люфтваффе» удалось полностью завладеть господством в воздухе и беспрепятственно рыскать по небу, засыпая каждую движущуюся цель бомбами и поливая ее снарядами, тогда отразить вторжение через пролив было бы очень трудно.

Именно потери, понесенные немецким флотом у берегов Норвегии, обусловили то, что «Люфтваффе» должны были завоевать абсолютное господство в воздухе во время Битвы за Британию. Только полное превосходство в небе над южной Англией и прибрежными водами могло позволить силам вторжения иметь хоть какие-то шансы на успех.

Битва за Британию

«Люфтваффе» потребовалось какое-то время, чтобы осознать, что поставленная перед ним задача — заставить Великобританию покориться с помощью исключительно одной авиации — практически неосуществима имеющимися в их распоряжении средствами. Me-109, ограниченного радиуса действия, мог участвовать в боевых действиях лишь над узкой прибрежной полосой на юге Англии, и эскадрильи немецких бомбардировщиков, рискнувшие проникнуть в глубь острова, без прикрытия истребителей становились легкой добычей «Спитфайров» и «Харрикейнов».

Таким образом, несмотря на массированные бомбардировки юго-восточных районов, базы бомбардировочных и истребительных эскадрилий Королевских ВВС оставались в безопасной зоне. Дополнительным радостным событием было то обстоятельство, что к этому времени английские заводы выпускали в месяц на 200 истребителей больше, чем немецкие. Надвигалась зима, а это означало, что штормовое море не позволит осуществить операцию «Морской лев», а плохая видимость будет мешать прицельному бомбометанию — следовательно, время было на стороне Великобритании.

Прежде чем перейти к обсуждению причин неудач «Люфтваффе» в Битве за Британию, мы должны задаться вопросом, почему Me-109 не были оснащены подвесными топливными баками. На истребителях-бипланах «Хейнкель» из легиона «Кондор» подобные дополнительные баки устанавливались еще в середине 30-х годов. Оборудованные такими баками «Мессершмитты» могли сопровождать бомбардировщики до любых целей на территории Великобритании. Несомненно, это упущение отчасти вызвано безосновательной верой руководства «Люфтваффе» (и в частности самого Геринга) в боевые возможности двухмоторного «Мессершмитта-110», который предполагалось использовать в качестве дальнего истребителя сопровождения.

Работа английской радиолокационной сети

Уже в первые часы войны эскадрильи бомбардировщиков Королевских ВВС, направлявшиеся к побережью Германии, были отчетливо видны на экранах немецких радаров. Радиоволны, распространяющиеся над гладкой поверхностью моря, не встречают на своем пути горы, деревья и строения, вызывающие помехи.

Устройство английского радара было очень простым — другого не могло и быть, ведь он был сделан буквально накануне войны. Висящая на стене Британского экспериментального центра радиолокации надпись гласила: «Завтра — уже посредственный», напоминавшая ученым, что доведенное до совершенства устройство ничего не стоит, если оно появилось слишком поздно. В сентябре 1939 года в Великобритании была развернута «Домашняя сеть» радиолокационных станций, «просматривавшая» море на глубину около 120 миль. В дополнение к ней была развернута «Домашняя сеть обнаружения низколетящих целей» — эти станции были специально предназначены для обнаружения летящих на небольшой высоте самолетов на расстоянии до 50 миль. Кроме того, в наличии имелось несколько передвижных радиолокационных станций, использовавшихся для временного замещения неисправных или поврежденных радаров.

Однако недостаточно лишь обладать радиолокационной сетью; не менее важно правильно использовать полученные с ее помощью данные, и одним из самых замечательных творений главного маршала авиации Даудинга была система противовоздушной обороны. Эта разветвленная сеть принимала сообщения со всех станций, результатом чего являлись постоянно обновляющиеся карты, так что все действия бомбардировочных соединений противника отслеживались, и немецкие самолеты встречали в нужном месте достаточные, но без излишков силы истребителей.

На этом этапе борьбы в распоряжении Даудинга практически не было полезной информации, полученной в результате перехватов «Энигмы». Его возможности, а также возможности его заместителя вице-маршала авиации Кита Парка, командующего Группой 11 в юго-западной части Англии, нельзя даже сравнить с теми, которые были у генералов в более поздние периоды войны, когда они были в курсе буквально всех намерений немцев. Но все же p распоряжении Даудинга была «Служба Уай», отслеживавшая тестовые сообщения, как речевые, так и телеграфные, которыми ежедневно обменивались подразделения «Люфтваффе», и позволявшая определить силы противника, имеющиеся у него в каждый конкретный день, и — изредка — его замыслы.

У английской радиолокационной сети было одно неоспоримое преимущество: вся южная граница Великобритании проходит по берегу моря. Операторы радаров, установленных вдоль побережья, связывались по телефону с центрами слежения. Точность определения расстояния радиолокационными методами значительно повышалась, если приближающиеся самолеты противника засекались двумя станциями и удавалось провести на карте пеленгационные линии.

Как только самолеты неприятеля оказывались над сушей, все зависело от «Сил визуального наблюдения»: в распоряжении этих людей имелись бинокли, примитивные «прицелы», позволявшие определить высоту, на которой летит самолет, справочники типов самолетов и телефон. В туман и облачную погоду наблюдатели могли докладывать только о шуме авиационных двигателей. В Центре слежения данные всех наблюдательных станций сверялись и наносились на карту.

Местные конвои

К счастью для Королевских ВВС, «Люфтваффе» начали с небольших налетов на местные конвои, следовавшие через пролив Ла-Манш, и это дало возможность английской радиолокационной сети и центрам слежения отработать взаимодействие с истребительными частями в лабораторных условиях. Даже на несовершенных электронно-лучевых трубках первых радаров данные о перемещении объектов над поверхностью моря считывались относительно просто. К тому времени, как «Люфтваффе» перешли к массированным бомбардировкам наземных целей, система ПВО уже работала с максимальной эффективностью.

Многие летчики, прибывавшие в истребительные эскадрильи, были плохо обучены. Один из них рассказывал: «Я прошел обычный курс подготовки на бипланах, а в июле был направлен в 1-ю эскадрилью. Мне еще ни разу не приходилось летать на «Харрикейне». Прибыв в эскадрилью, я всего сорок минут поупражнялся на тренажере «Майлз мастере», и на следующий день я уже взлетел на «Харрикейне». Летчикам, которым не посчастливилось быть сбитыми над морем во время воздушных боев над Ла-Маншем, практически не имели шансов выжить. На истребителях Королевских ВВС не было надувных плотов, а спасательные службы действовали в первое время крайне неэффективно и получили развитие только к концу следующего года.

В июле налеты на следовавшие через пролив конвои прекратились. К этому времени «Люфтваффе» вынуждены были прийти к заключению, что двухмоторные истребители «Мессершмитт-110» не могут сражаться на равных с «Харрикейнами» и «Спитфайрами». Это означало, что немцам необходимо заново переоценивать свои силы. Бомбардировщикам не приходилось рассчитывать на мощное сопровождение, а летчики Me-109 отныне не могли и думать об отдыхе.

Главный натиск: операция «Адлерангрифф»

После июньских воздушных боев над проливом (немцы назвали этот период «Война в канале») наступила вторая стадия битвы. Противник предпринял главный натиск, продолжавшийся с 12 (кануна «Адлертага», «дня орла») до 24 августа 1940 года.

Нацистская пропаганда назвала эту операцию «Адлерангрифф», «Орлиный натиск», и вскоре она превратилась в упорную ожесточенную схватку, в которой «Люфтваффе» попытались подавить истребительные части Королевских ВВС с помощью грубой силы. Большинство эскадрилий Me-109 были сосредоточены на небольшом участке вдоль побережья Па-де-Кале, чтобы немецкие истребители могли находиться максимально долго над территорией Англии.

Один летчик «Спитфайра», пустившийся в погоню за «Мессершмиттом» и сбитый над Францией, был захвачен в плен, и немецкие летчики угостили его водкой. Он так описывает свои впечатления:

«Это было очень впечатляющее зрелище: несколько сотен самолетов кружились в воздухе, выстраиваясь в боевой порядок. После этого меня увезли с аэродрома, и я целый день провел в штабе. Адъютант писал письма родственникам сбитых немецких летчиков. Он сказал мне: «Видишь, не ты один. У нас тоже большие потери».

Этого летчика не расспрашивали о радарах. «Немцам было известно о них, но они не сознавали, какое они имеют для нас значение. Один немец спросил меня: «Почему вы всегда уже заблаговременно нас встречаете?» Я ответил: «У нас очень хорошие бинокли, и мы постоянно ведем наблюдение». На этом расспросы закончились».

Похоже, такое отношение к английскому радару преобладало, ибо радиолокационные станции практически не подвергались бомбовым ударам, несмотря на то что высокие мачты с антеннами заметны издалека. Немцы знали о существовании английского радара, но не могли представить себе в полной мере, какие это дает преимущества. В этом отношении исход битвы решила система взаимодействия с истребительными частями, введенная Даудингом.

15 августа совершили налет немецкие бомбардировщики, размещенные на базах в Скандинавии. Одномоторные Me-109 не смели и мечтать о том, чтобы преодолеть такое расстояние, и воздушное прикрытие осуществляли двухмоторные Me-110. Немецкое командование надеялось, что Королевские ВВС подготовили противовоздушную оборону северного и западного побережий не так тщательно, как это было сделано на юге, где были сосредоточены основные силы английской авиации. Однако Даудинг был человек осторожный, и немцы понесли большие потери.

Несмотря на то что к налетам из Скандинавии обычно относятся как к глупым причудам «Люфтваффе», и в этом кажущемся безумстве была своя логика. Отныне Королевские ВВС вынуждены были относиться к бомбардировке северных районов Великобритании как к реальной возможности. Для обороны этой части страны приходилось отвлекать силы и средства, необходимые в других местах.

Критический период: с 24 августа по 6 сентября 1940 года

Теперь основной целью налетов «Люфтваффе» стали аэродромы английских истребителей, расположенные на юго-востоке Англии. «Орлиный натиск» не ослабевал, но сейчас концентрированные бомбовые удары с малой высоты были сосредоточены на местах базирования истребительных эскадрилий, которые стали нести большие потери. Большие и маленькие группы Me-109 прочесывали местность, отыскивая на земле «возможные цели». Порой они нападали на английские истребители, когда те возвращались домой с израсходованными боеприпасами и горючим на исходе. Было много жертв среди наземного обслуживающего персонала, бомбардировки выводили из строя аэродромное оборудование и ремонтные мастерские. Эскадрильи приходилось поднимать в воздух только для того, чтобы они не были уничтожены на земле. Это совершенно не вязалось с тактикой Даудинга беречь силы, но другой альтернативы, кроме как вести бой по правилам Геринга, у англичан не было. Некоторые авиационные части были практически полностью уничтожены. Прибывшая 28 августа из Шотландии к месту боевых действий 603-я эскадрилья (город Эдинбург) к 6 сентября потеряла 16 «Спитфайров» и 12 летчиков. 253-я эскадрилья, базировавшаяся в Кенли, за семь дней потеряла 13 «Харрикейнов» и 9 летчиков, а 616-я эскадрилья потеряла за восемь дней 12 истребителей и 5 летчиков. Подобная картина была во всех частях истребительной авиации, и вскоре в каждой эскадрилье оставалось в среднем по 16 летчиков против 26, положенных по штатному расписанию.

Дополнительные неприятности вызывались тем обстоятельством, что сражавшиеся на равных с Me-109 «Спитфайры» были слишком сложными машинами и осуществить их ремонт было гораздо труднее, чем восстановить поврежденные в боях «Харрикейны». Несомненно, одним из наиболее удивительных обстоятельств этой битвы было то, что только восемь аэродромов во всем районе, прикрываемом авиационными группами 10, Ни 12, были оснащены мастерскими, оборудованными для проведения ремонта «Спитфайров».

Летчиков одолевала усталость. Двух недель обыкновенно оказывалось достаточно для того, чтобы измучить молодого, уверенного летчика так, чтобы ему настоятельно требовался отдых. Даудинг был вынужден пойти на отчаянные меры: он рассортировал свои эскадрильи по качеству на три группы и использовал их в соответствии с этой классификацией. Отныне эскадрильи группы «Ц» превратились, по сути дела, в учебные центры, где молодые летчики — а также перешедшие из бомбардировочной авиации, флота и авиации берегового командования — набирались опыта, который позволил бы им выжить в боевых условиях.

Хотя основной проблемой оставалась нехватка летчиков, поставки техники также не были неограниченными. Были периоды, когда потери самолетов Королевских ВВС превосходили количество новых машин, поступавших с заводов, причем имевшихся запасов оставалось всего на три недели боев. Так продолжалось до тех пор, пока в эскадрилью не был доставлен первый «Спитфайр II», собранный на новом заводе в Касл Бромуич под Бирмингемом. Битва затягивалась, и поредевшие немецкие эскадрильи стали внимательнее присматриваться к противнику в надежде увидеть первые признаки того, что английская истребительная авиация начинает сдавать. Однако Даудинг и Парк мастерски вводили в бой свои скудные резервы. Немцы не находили никаких свидетельств того, что у англичан есть какие-то трудности с пополнением парка боевых машин, и те истребители, что поднимались на перехват, сражались отважно и решительно.

Цель: Лондон

Обучить боевого летчика-истребителя — задача долгая и трудная. Известны случаи, когда опытные отважные пилоты так и не становились хорошими истребителями. Помимо летного мастерства, летчику-истребителю необходима агрессивная самоуверенность, а также редкая способность видеть все происходящее в воздухе и готовность опасно сближаться с самолетами противника. Но для того чтобы противника обнаружить, требуется какое-то шестое чувство, подсказывающее, где его искать, и помогающее правильно истолковать увиденное. Небо бескрайнее. По словам одного летчика-истребителя:

«Многих сбивали в первый же вылет, и эти летчики так и не понимали, что же произошло. Даже если выглянуть в крошечный иллюминатор пассажирского авиалайнера, поймешь, насколько огромно небо, где приходится искать вражеский самолет. А если еще добавить бесконечное пространство над головой и внизу, получится то бескрайнее небо, где может находиться противник».

За два месяца — июль и август — «Люфтваффе» потеряли 292 летчика, пилотировавших одноместные истребители, а Королевские ВВС — 321. В конце концов немцы поняли, что ключом к победе являются истребители сопровождения. У англичан, несмотря на то что продолжались действия авиации берегового командования и ночные вылеты бомбардировщиков, успех войны в воздухе определялся исключительно летчиками-истребителями, и их нехватка становилась катастрофической. За штурвалы истребителей пришлось садиться летчикам из бомбардировочных эскадрилий, из частей береговой авиации и авиации поддержки сухопутных сил. Сроки подготовки были сокращены: вместо положенных шести недель курсант уже через три недели вступал в бой.

Нехватка летного состава была в значительной степени обусловлена просчетами руководства министерства авиации. Несомненно, именно так считал Черчилль. Еще 3 июня 1940 года он направил письмо министру авиации, в котором передал, что кабинет министров «расстроен» известием о том, что нехватка опытных летчиков вынуждает ограничивать боевые действия:

«Впервые министерство авиации призналось в подобном. Нам известно, какое огромное количество самолетов используется для подготовки летчиков — намного больше, чем у немцев. Еще несколько месяцев назад нам докладывали о тысячах военных летчиков, которых, по заявлению министерства авиации, оно не может обеспечить боевыми машинами — их пришлось отправить на переподготовку: называлась цифра семь тысяч, и все эти пилоты налетали гораздо больше времени, чем немецкие летчики, которые в последнее время часто попадают к нам в плен. В таком случае как же можно объяснить внезапно возникшую нехватку летчиков-истребителей?»

Память не подвела Черчилля. В 1939 году Королевские ВВС не смогли должным образом организовать летные школы, и это означало, что многие летчики гражданской авиации и пилоты добровольного резерва, годные к прохождению курса переподготовки, были отправлены по домам и не приняли участия в Битве за Британию. Подготовка летчиков Королевских ВВС стала к этому времени немногим лучше, чем она была в Первую мировую войну. Например, в год, предшествующий началу Битвы за Британию, на 4000 учебных самолетов были подготовлены всего 2500 летчиков.

Даже в периоды самой острой нехватки летного состава Королевские ВВС упрямо придерживались принципа направлять в части больше летчиков, чем в них имелось пригодных к боевым действиям самолетов. В мирное время это позволяло отпускать личный состав в увольнения или использовать его для выполнения других задач. В разгар битвы подобное расточительство было крайне неэффективным. Летчиков было достаточно. Руководство Королевских ВВС неизменно требовало, чтобы даже административный состав имел летные навыки, и в 1940 году бесчисленное количество летчиков сидело в кабинетах. Многие из них имели большой практический опыт, но во время Битвы за Британию лишь 30 летчиков были переведены с административных должностей в боевые подразделения.

Вице-маршал авиации Кит Парк, командовавший во время этой битвы 11-й авиационной группой, отозвался о хронической нехватке летного состава так:

«…И только когда Битва за Британию была почти проиграна, штаб ВВС и министерство авиации пошли на уступку и перебросили в истребительные части летчиков из бомбардировочных эскадрилий и морской авиации. Совершенно случайно [уже после окончания Битвы за Британию] я, став начальником летных школ Великобритании, узнал, что в самый сложный период битвы, когда в истребительной авиации ощущалась особо острая нехватка летчиков, школы были загружены лишь на две трети от нормы и обучение велось в соответствии с нормативами мирного времени».

Если бы руководство Королевских ВВС использовало имевшихся в наличии летчиков более эффективно, можно было бы превратить эту битву в огромный триумф английской авиации. Однако в действительности дела обстояли так, что к концу августа 1940 года значительно поредевшая истребительная авиация была истощена до предела. Но в действиях английских летчиков по-прежнему было столько энергии и решимости, что немцы, как ни старались, не могли увидеть признаки того, что защита Англии начинает ослабевать. Геринг вынужден был кардинально изменить тактику боевых действий.

В субботу 7 сентября Геринг, облаченный в бледно-голубой фельдмаршальский мундир, шитый золотом и увешанный медалями, прибыл в Кале, чтобы взять на себя лично командование операцией. Целью «Люфтваффе» стал Лондон: точнее, лондонский порт.

Около 4 часов вечера, когда уже казалось, что в этот день немцы больше ничего предпринимать не станут, с радиолокационных станций начали поступать сигналы тревоги. Разноцветные фишки, появившиеся на карте, показали, что надвигается самый массированный на тот момент налет: 348 бомбардировщиков в сопровождении 617 истребителей. К половине пятого все истребители группы Парка или находились в готовности номер один, или уже были в воздухе. Но защитники, решив, что это еще один налет на авиационные базы, не догадались, что целью нового удара будет Лондон. Именно это позволило немцам беспрепятственно достичь города, и лишь когда бомбардировка уже началась, английские самолеты бросились им наперехват. Один из самых объективных историков Битвы за Британию описывает эту картину так:

«И тогда первые английские летчики увидели перед собой зрелище, которое те, кому посчастливилось выжить, не забыли до конца дней своих. Вынырнув над слоем облачности восточнее Шеппи, они увидели, что на них накатывается неудержимый вал самолетов, простирающийся больше чем на полторы мили в высоту и покрывающий площадь в 800 квадратных миль, застилающий все небо подобно бесконечной стае перелетных птиц».

Бомбовые удары немцев были точны. Хорошо узнаваемая береговая линия в районе устья Темзы является отличным ориентиром, и даже бомбы, сброшенные мимо цели, не пропали даром: река была забита кораблями. К 6 часам вечера немецкие самолеты повернули домой. В наступившей темноте были отчетливо видны поднимающиеся к небу языки пламени. Пожары не утихали до самого утра. Погибло много судов вместе с грузом. Горели склады с краской, спиртом, резиной и сахаром. Для борьбы с огнем были задействованы сотни пожарных машин, и никто из очевидцев не забудет эту ночь.

С этого дня и до 13 ноября в среднем по 160 самолетов каждый вечер налетали на английскую столицу — лишь однажды бомбардировка была отменена из-за плохих погодных условий. И все же, несмотря на жертвы и разрушения, причиненные бомбежками, переключение с военных целей на преимущественно гражданский объект Лондон явилось роковой ошибкой, ознаменовавшей собой крушение надежд на установление немецкого господства в воздухе над Англией.

15 сентября после относительно спокойной недели отражения вспомогательных налетов и ночных бомбардировок летчики 11-й группы снова поднялись в воздух, чтобы отразить еще один массированный удар, и снова наносимый средь бела дня. Однако теперь все сложилось для немцев по-иному. Английские летчики успели отдохнуть, их самолеты были отремонтированы — такими они не были уже несколько недель. Пилоты Королевских ВВС «показали, что к чему».

Воскресенье стало драматическим днем, и Черчилль, прибыв в штаб-квартиру Парка, наблюдал за ходом боев по карте. История свидетельствует, что Черчилль, спросив у Парка, какие у него есть в запасе резервы, «помрачнел», получив ответ: «Никаких». Однако командиры никогда не поднимали в воздух сразу все самолеты, поэтому более правдоподобным кажется объяснение, что только что приземлившиеся самолеты не были отмечены на карте как «имеющиеся в наличии»,

Так или иначе, ответ Парка зависел от того, что понимать под словом «резервы». Истребителей было достаточно, и честолюбивый вице-маршал авиации Т. Л. Лей-Мэллори, мечтавший сменить Парка в должности командира группы, сидел на своем командном пункте в северной части Лондона, изнывая от желания ввести в бой новые эскадрильи. К этому времени английские авиационные заводы на каждые два самолета, произведенные в Германии, отвечали тремя. После того как ремонтные службы были выведены из-под управления министерства авиации и переданы энергичному изобретательному газетному магнату Максу Бивербруку, возросло и количество самолетов, возвращаемых в строй. Несомненно, воодушевляемые кипящими над их головами сражениями, английские рабочие во второй половине 1940 года отремонтировали 4196 поврежденных самолетов. Из всех истребителей, поступивших в авиационные части за период с июля по октябрь, более 35 процентов составляли восстановленные машины.

Продолжение драмы последовало на другой день, когда Королевские ВВС, по их словам, сбили не меньше 183 вражеских самолетов. Истинная цифра значительно меньше, но проводимая министерством авиации политика щедро поощряла завышенные сведения, предоставляемые летчиками-истребителями. Правда, для того чтобы избежать возможной критики, министерство строго добавляло, что эти данные не являются официальными. Практически все воздушные бои происходили над территорией Англии, и обломки сбитых самолетов можно было без труда пересчитать. О каждом упавшем на землю самолете, своем или неприятельском, немедленно докладывалось в полицию, и возле него обязательно выставлялся вооруженный часовой. Точные данные фиксировались и доводились до сведения руководства страны, но в сводках Би-би-си за период с 16 августа по 6 сентября постоянно приводились искаженные сведения, вследствие чего потери Королевских ВВС были занижены на 15 процентов, а потери «Люфтваффе» завышены на 62 процента.

Дотошных американских журналистов эти цифры не вводили в заблуждение. Они просили разрешения посетить места базирования истребительных эскадрилий, чтобы лично ознакомиться со свидетельствами боев. Вмешавшийся Черчилль не позволил им этого. Он написал министру авиации сэру Арчибальду Синклеру: «Должен сказать, меня выводит из себя американский скептицизм. Главное — итог».

Черчилль был прав. Главным оказался итог. Победа в Битве за Британию была одержана беззаветно храбрыми усталыми молодыми летчиками, большинство из которых служили в Королевских ВВС и в мирное время, но многие пришли из «гражданских» Вспомогательных военно-воздушных сил и добровольного резерва. Каждый шестой летчик английских ВВС родился за пределами Соединенного Королевства. Как и в Первую мировую войну, большой вклад внесли летчики из стран Британского Содружества. Англию защищало много новозеландцев и 22 австралийца, из которых 14 погибли в воздушных боях. Бок о бок с ними сражались ирландцы, французы, южно-африканцы и канадцы. Поляки, уступавшие численностью только англичанам, снискали славу своей яростной отвагой, а самым результативным асом стал чех. Интересно также отметить то, что в списке десяти лучших асов летчики «Харрикейнов» ничуть не отстали от пилотов «Спитфайров».

Некоторые летчики на свои средства прибыли из самых отдаленных уголков земного шара. Один из пилотов вспоминает:

«В нашей эскадрилье было три американца: Ред Тобин, Энди Мамедофф и Шорти Key. Шорти Key в прошлом был профессиональным парашютистом и бродячим актером. Эти трое приехали добровольцами в Финляндию, чтобы воевать против русских в 1939 году, но Финляндия слишком быстро сдалась. Тогда они поступили добровольцами во французскую авиацию, но и Франция тоже сдалась. Кажется, после этого американцы попали в Бордо, где над ними сжалился один английский капитан, взявший их с собой в Англию… Они отправились заливать свое горе в пивную, где их вечером встретил наш командир звена. Они пожаловались на свою судьбу, и он сказал им: «Свяжитесь со мной завтра». Американцы связались с ним рано утром на следующий день. К полудню они уже были включены в состав Королевских ВВС, и им выдали деньги на покупку формы и всего остального… Это были очень колоритные личности. Ред Тобин, тощий долговязый парень, обычно бежал к своему самолету, размахивая руками и крича: «Седлайте его, ребята!»

Многие говорят, что апогей Битвы наступил 15 сентября, но на самом деле поворотной точкой стал налет на Лондон 7 сентября. В действительности немцев побеждала не техника, а время. Даже Гитлер, осознав это, отдал приказ, официально оформивший перенос операции вторжения на более поздний срок. Он все оттягивал и оттягивал принятие решения в надежде, что англичане согласятся на переговоры и вторжение не потребуется. Несомненно, немцам понадобилось бы приложить все силы, чтобы подготовить армию ко вторжению. Собрать необходимое количество больших судов и барж, подходящих для переброски войск и техники через пролив, было очень трудно. Затем этим плавсредствам предстоял долгий путь до портов на северном побережье Франции, а как только они оказались там, бомбардировщики Королевских ВВС принялись прилежно бомбить их каждую ночь. «Это мы одержали победу в Битве за Британию», — сказал один из этих летчиков, чьи заслуги обойдены вниманием во всех исторических трудах.

Теперь немцы могли выбросить за ненадобностью листовки, призванные подготовить немецкие оккупационные силы к запутанной общественной жизни Великобритании.

Основные правила поведения солдат оккупационных сил в Англии

1. Англичане, очутившись в незнакомой ситуации, испытывают определенные затруднения, вызванные отсутствием воображения. Поэтому они реагируют на вопросы и приказы гораздо медлительнее, чем большинство других европейских народов. Заторможенность не всегда является признаком дурных намерений.

2. Самая сильная сторона англичанина — изображать свое полное незнание (притворяться глупым). Англичане — мастера расспрашивать других, при этом они не выдают никаких сведений о себе. Если англичанин возражает, это практически всегда означает то, что у него есть какая-то тайная цель. Постоянно возражая, он пытается разговорить своего собеседника.

3. Англичане не любят говорить категорические «да» и «нет», они стараются не связывать себя словом и мастерски владеют искусством увиливать от ответов. Вместо четкого «да» англичанин скорее всего скажет: «Возможно», вместо «нет» ответит: «С этим возникнут определенные трудности». Англичанин никогда не скажет кому-либо, что тот ошибается, даже если его об этом прямо спросят. Англичане никогда никого не поправляют.

4. Англичане очень сдержанны. Настойчивость считается в Англии дурным тоном. Считается крайне бестактным влезать в чужие дела или навязываться кому-либо. Этим объясняется их прохладное отношение к иностранцам. Общепризнано, что по сравнению с англичанами шотландцы еще более молчаливы, а валлийцы гораздо более общительные и темпераментные. С валлийцами необходимо вести себя очень осторожно.

5. Англичане любят, чтобы даже приказы и распоряжения предварялись словом «пожалуйста», в то время как слово «verboten»[58] автоматически пробуждает у них желание сделать все наоборот.

6. Особенно хорошие результаты приносят дружелюбие и шутки, если они проявляются по отношению к представителям низших классов. Имея дело с рабочим, гораздо большего можно добиться шуткой, чем жестоким приказом.

7. Если подойти к рабочему с выдержкой и дружелюбием, его легко завоевать (заставить проникнуться к себе доверием). После этого ему можно до определенной степени доверять, а он будет признателен за то, что с ним хорошо обошлись.

8. Англичанки из всех слоев общества привыкли к необычайно вежливому и заботливому обхождению со стороны противоположного пола.

В некоторых из них утверждалось, что Черчилль умышленно спровоцировал немцев наносить бомбовые удары по Лондону. Якобы в ночь с 24 на 25 августа вследствие ошибки штурмана один из немецких самолетов сбросил несколько бомб на английскую столицу. Черчилль, не слушая своих помощников, приказал в следующую ночь нанести массированный бомбовый удар по Берлину, и за первой бомбардировкой последовали другие. Из всего вышесказанного следовало, что хитрый ход Черчилля вынудил немцев перенести основную тяжесть своих бомбежек на Лондон, и сам Черчилль счел это своей блестящей победой.

Со стороны может действительно показаться, что Черчилль добивался именно такого поворота событий, однако при более пристальном взгляде утверждение о том, что они были связаны, становится весьма сомнительным. Карта Лондона, на которой отмечены места, где в ночь с 24 на 25 августа упали бомбы, противоречит утверждению о том, что это был единичный случай, вызванный ошибкой штурмана, — по крайней мере, в ту ночь над столицей был не один самолет. Бомбы падали в различные районы города, расположенные далеко друг от друга, в промежутке времени начиная c 11 вечера до 3.40 следующего утра.

Что же касается ответного удара Королевских ВВС по Берлину, еще 19 июля Черчилль попросил Синклера подготовить план налета на столицу Германии — так, чтобы его можно было осуществить в течение 24 часов после принятия решения. Синклер, как выяснилось, вовсе не возражал против этого. Он обещал, что начиная со 2 августа Королевские ВВС будут готовы задействовать все бомбардировочные части, чтобы сбросить на Берлин 65–70 тонн бомб и продолжать налеты еще в течение недели.

Налет английских бомбардировщиков был осуществлен в ночь с 25 на 26 августа. Погода была облачная, и большая часть бомб упала на пустыри к югу от Берлина. Единственными пострадавшими были два случайных прохожих в северной части города, получивших легкие ранения. Налет был подготовлен настолько небрежно, что нацистские вожди сомневались, не явилось ли все случившееся следствием навигационной ошибки, в результате чего бомбы были сброшены куда попало.

Геринг отдал распоряжение ни в коем случае не бомбить Лондон, и он пришел в ярость, когда его приказ был нарушен. На следующее утро после налета он распорядился наказать экипажи, участвовавшие в нем. Он даже грозился послать командиров самолетов рядовыми в пехотные части. Возможно, именно этим и объясняется, что официальный документ «Люфтваффе» — полетная карта, — по которой можно было, определить, какие самолеты принимали участие в налете, пропал из архивов.

Все указывает на то, что первый налет «Люфтваффе» на Лондон был следствием неразберихи — ВВС нацистской Германии славились своей неорганизованностью — и начальство поспешно покрыло всех виновных. Черчилль поспешил ответить налетом на Берлин — однако это решение подверглось широкому обсуждению и было одобрено. Ответная бомбардировка Берлина никоим образом не сказалась на решении «Люфтваффе» сосредоточить всю силу удара на Лондоне. Только после того как бомбардировщики Королевских ВВС еще несколько раз посетили Берлин, Гитлер убедился, что это действительно сознательные налеты на столицу Германии.

И решение командующих немецкими воздушными флотами отказаться от бомбардировок аэродромов английской истребительной авиации и начать массированные налеты на Лондон не было необдуманной прихотью. Фельдмаршал Шперле хотел продолжать удары по аэродромам, но фельдмаршал Кессельринг возразил, что Королевские ВВС всегда могут отвести свои самолеты на север, так же, как вывел из-под удара свои корабли Королевский флот. Эти споры и решения были основаны на неточных цифрах, представленных разведслужбами. 30 августа командующие флотами получили данные, из которых следовало, что количество истребителей в Королевских ВВС сократилось до 420 машин, плюс еще около ста находятся в резерве. В действительности в то время английская истребительная авиация располагала 750 машинами и еще больше двухсот находились в резерве: В докладе немецкой разведки также сообщалось, что Королевские ВВС получают с английских и американских заводов меньше 650 самолетов в месяц. На самом же деле только английские заводы производили в месяц около 500 истребителей, а также 1000 бомбардировщиков и других самолетов.

Введенные в заблуждение этими оптимистичными цифрами, немцы решили, что пришло время уничтожить оставшиеся английские истребители, нанеся удар по цели, которую они будут защищать: по Лондону. Однако все произошло как раз наоборот. Налеты на Лондон вернули истребительной авиации — точнее, Парку — возможность вводить свои силы в бой так, как хочется ему.

Дневные налеты немецких бомбардировщиков становились все менее массированными, и в конце концов «Люфтваффе» совсем отказались от них. Планы операции «Морской лев» были отложены в долгий ящик. Впереди были долгие зимние месяцы ночных бомбардировок. И пусть сегодня немецкие историки отрицают это: «Люфтваффе» потерпели крупное поражение. И за ходом этой битвы мировая пресса могла наблюдать вблизи. Щелкали затворы фотокамер, и корреспонденты строчили на пишущих машинках статьи про тех, кто бомбит, и тех, кто под бомбами. Общий смысл публикаций сводился к тому, что «Великобритания выстоит»; поступающие из-за океана средства и техника идут на достойное дело. А смогут ли англичане расплатиться за военные поставки — это уже совершенно другой вопрос.

Самые далеко идущие последствия из событий сентября 1940 года имело распоряжение Гитлера сократить производство самолетов. К февралю 1941 года оно упало более чем на 40 процентов. Учитывая, что это решение было принято тогда, когда «Люфтваффе», по сути дела, потерпел поражение в Битве за Британию и потери за месяц превысили количество выпущенных заводами новых самолетов, оно кажется совершенно необъяснимым. Но просчеты руководства «Люфтваффе» — сонного, одурманенного наркотиками Геринга, близорукого Мильха и тупого начальника технического отдела Удета — стали следствием того, что так и не была сформулирована самолетостроительная программа, точнее, за первые два года войны были начаты и брошены не меньше 16 программ. Но так обстоят дела при любых диктаторских режимах, и никто не посмел оспорить приказ фюрера.

Даудинг, Парк и Лей-Мэллори

Главному маршалу авиации сэру Хью Даудингу по праву приписываются заслуги человека, одержавшего победу в Битве за Британию. Именно Даудинг, в качестве члена Совета по делам авиации, ответственный за поставки новой техники и исследовательские работы, принял большинство решений относительно боевой техники, которая участвовала в воздушных сражениях. В качестве командующего истребительной авиацией он устанавливал лимиты на переброску самолетов во Францию в мае 1940 года, и именно он командовал летом всеми истребительными частями, базировавшимися в Великобритании. Даудинг и его штаб принимали решение, сколько эскадрилий выделить каждой из авиационных групп; он распределял пополнение личного состава и техники и принимал все долгосрочные решения.

За тактику повседневных боев отвечал упорный новозеландец, сражавшийся под Галлиполи и на Западном фронте, а затем ставший одним из асов Первой мировой войны. Вице-маршал авиации Кит Парк командовал 11-й авиационной группой, в зону ответственности которой входила вся юго-восточная часть Англии, где проходили основные воздушные бои. Парк и его штаб решали, какой налет немецких бомбардировщиков является настоящим, а какой совершается лишь в качестве отвлекающего маневра. Они решали также, сколько эскадрилий нужно поднять в воздух и на каких высотах они должны патрулировать. Приказы о том, какие промышленные районы защищать и когда рисковать всеми имеющимися в его рас