Электронная библиотека
Форум - Здоровый образ жизни
Саморазвитие, Поиск книг Обсуждение прочитанных книг и статей,
Консультации специалистов:
Рэйки; Космоэнергетика; Биоэнергетика; Йога; Практическая Философия и Психология; Здоровое питание; В гостях у астролога; Осознанное существование; Фэн-Шуй; Вредные привычки Эзотерика




Зимин А.А
Реформы Ивана Грозного
Очерки социально-экономической и политической истории России середины XVI в.


ОТ АВТОРА

Середина XVI в. ознаменована серьезными сдвигами в социально-экономическом и политическом строе Русского централизованного государства. Это было время Экономического подъема страны, выражавшегося в росте производительных сил и углублении общественного разделения труда. Отчетливо наметились предпосылки всероссийского рынка, начальный этап складывания которого относится примерно к XVII в. Обозначалась специализация ряда районов страны на производстве определенных продуктов. Появляются элементы территориального разделения труда.

Рост товарно-денежных отношений в стране приводил к усилению эксплуатации крестьянства. Широкое распространение с середины XVI в. приобретает барщина. Ухудшение положения крестьянства и посадской бедноты обусловило резкое обострение социальных противоречий. Как город, так и деревня в середине XVI в. были охвачены пламенем народных движений. Городские восстания, реформационные движения, локальные выступления крестьянства — таковы формы классовой борьбы этого времени.

Среди класса феодалов интенсивно шел процесс перераспределения земельной собственности. Средний и мелкий дворянин постепенно занимал все более видное место в феодальной среде и устами своих идеологов заявлял о своих требованиях, с которыми вынуждены были считаться и боярская аристократия, и духовные феодалы.

В обстановке широкой волны народных движений представители различных прослоек класса феодалов вынуждены были на время прекратить распри и консолидировать свои усилия, с тем чтобы укрепить свое господство над массами непосредственных производителей.

Перед исследователем реформ правительства Ивана Грозного середины XVI в. встает целый ряд важных задач. Необходимо вскрыть классовую направленность государственных преобразований 50-х годов XVI в., выяснить, в чьих интересах были проведены политические и социальные реформы того времени.

В литературе до настоящего времени ясности по этому вопросу нет. В последней, вышедшей совсем недавно монографии И. И. Смирнова о политической истории России 30—50-х годов XVI в. подчеркивается чисто дворянский характер правительственных мероприятий середины XVI в., тогда как в трудах С. В. Бахрушина и некоторых других советских историков говорится о компромиссном характере реформ, проведенных в интересах господствующего класса в целом. Для решения этой центральной проблемы следует конкретно изучить ход правительственных преобразований в различных областях жизни — судебную, административную, военную и финансовую реформы. Нужно показать связь реформ Избранной рады с напряженной классовой борьбой того времени, а также с перипетиями борьбы внутри господствующего класса. Без понимания сдвигов в социально-экономической и политической жизни России середины XVI в. нельзя разобраться в сложном узле противоречий, приведших в конечном счете к учреждению опричнины.

Таков круг проблем, которые являются предметом рассмотрения в настоящей работе. При этом совершенно естественно, что в рамках одной книги невозможно более или менее равномерно и углубленно рассмотреть все вопросы, касающиеся истории Русского централизованного государства. За пределами данной книги остается история общественно-политической мысли, которой автор посвятил особое исследование, а также внешняя политика России середины XVI в., изученная в трудах Е. Н. Кушевой, Г. А. Новицкого, С. О. Шмидта и других советских историков. Сложные процессы социально-экономического развития в русском городе и деревне рассматриваются лишь в той мере, в какой позволяют выяснить причины роста классовых противоречий и предпосылки общественно-политических преобразований 50-х годов XVI в. Поэтому главы вторая и третья книги в известной мере носят итоговый характер, суммируют результаты наблюдений виднейших советских ученых — С. В. Бахрушина, С. Б. Веселовского, Б. Д. Грекова, П. П. Смирнова, М. Н. Тихомирова и других, много сделавших для изучения экономических и социальных отношений XVI в.

В дальнейшем изложении автор считал необходимым останавливать внимание читателя на важнейших моментах истории Русского централизованного государства середины XVI в., особенно на малоизученных или тех, трактовка которых остается спорной.

Настоящая монография представляет собою первую часть задуманного автором исследования по истории России времен правления Ивана Грозного. В дальнейшем автор предполагает подготовить к изданию книгу, посвященную опричнине Ивана Грозного.

* * *

Большую товарищескую помощь автору оказали в подготовке рукописи к изданию И. В. Ледовская, К. В. Миронова, В. М. Покровская, Н. Я. Трофимова, В. Г. Шерстобитова, Л. И. Ивина, которым автор считает своим приятным долгом выразить глубокую благодарность.

Иллюстрации подобраны Н. А. Баклановой.

Указатели составлены И. В. Ледовской.





Глава I
ИСТОРИОГРАФИЯ. ОБЗОР ИСТОЧНИКОВ

Дореволюционная историография

Первую развернутую оценку событиям политической жизни России середины XVI в. дали в своих сочинениях Иван Грозный и Андрей Курбский. Страстная полемика этих двух виднейших политических деятелей своего времени, остро чувствовавших и зорко всматривавшихся в российскую действительность, оказала сильнейшее воздействие на всю последующую историографию. При этом позднейшие историки не всегда давали себе отчет в том, что пристрастные суждения обоих публицистов рождены были суровой обстановкой опричных лет, которая расцвечивала различными и порой причудливыми красками воспоминания прежних соратников по борьбе за сильное и единое государство.

Говоря, что русские самодержцы «изначяла сами владеют своими государьствы, а не боляре и не вельможи», Иван Грозный в первом послании Курбскому (1564 г.) подвергает язвительной критике всю совокупность мероприятий, осуществлявшихся правительством 50-х годов XVI в. Оказывается, поп Сильвестр и Алексей Адашев лукавством и чародейством на время подчинили своей власти царя. Таков тот несложный прием, применяя который Грозный пытается снять с себя ответственность за преобразования 50-х годов XVI в.[1] Мало того, бояре, виновные во всех злодеяниях, творившихся в малолетство царя, «наустиша народ» во время московского восстания 1547 г. Когда пришли к власти Сильвестр и Адашев, то и они «всех бояр начаша в самовольство приводити». Царь негодует, что правители раздавали вотчины, «ветру подобно», ставили своих «угодников» на государственные должности, «все строения» проводили «по своей воле»[2]. Сторонник самодержавия, отвечавшего в целом дворянским интересам, Иван Грозный выступал против всяких попыток ограничения царской власти.

Совершенно иную картину рисует Курбский в своей «Истории о великом князе московском», написанной к лету 1573 г., когда стоял вопрос о кандидатуре Ивана на польский престол. Беспросветному мраку, террору «кромешников», бессмысленному «мародерству» периода опричнины Курбский картинно противопоставляет идиллически лучезарное время правления Избранной рады. Это название правительственного кружка (полонизированный вариант Ближней думы) позднее широко вошло в научный обиход. Князь Андрей отнюдь не защитник боярского самовольства, как такового. Недвусмысленно осуждая боярских правителей «несовершенных лет» царя, он вместе с другими дальновидными представителями боярства склонен был идти на компромисс с дворянством в целях укрепления централизованного аппарата власти. Его идеал — Избранная рада во главе с Адашевым и Сильвестром и их «разумными советниками». «Суд праведный» (т. е. Судебник 1550 г.), устроение «стратилатских чинов» (военные преобразования), присоединение Казани — вот те стороны деятельности правительства 50-х годов, горячим сторонником которых выступает Курбский[3]. Начало заката Рады публицист связывает с 1553 г., когда Иван Грозный побывал у «прелукавого осифлянина» Вассиана Топоркова, нашептавшего царю, чтобы тот не держал около себя «советника ни единаго мудрейшего собя, понеже сам еси всех лутчши». Окончательно были устранены от власти Адашев и Сильвестр уже после смерти Анастасии, в 1560 г., когда их обвинили в «очаровании» и в убийстве царицы[4].

После того как отгремели битвы с иноземными полчищами, налетевшими с запада и севера на Русь в начале XVII в., после того как были подавлены основные очаги крестьянской войны, современники попытались найти ответ на волновавший всех вопрос о причинах «смутного времени». И совершенно понятно, что их взоры обратились к годам правления царя Ивана Васильевича, когда завязывались те узлы противоречий, которые остро проявились в их время.

Официальную трактовку правления Избранной рады дает Хронограф 1617 г., сложившийся в кругу деятелей Посольского приказа. В этом памятнике царствование Ивана Грозного резко делится на две половины: до и после смерти царицы Анастасии Романовой. Пророма-новский привкус опенки событий в Хронографе сочетался с вельможно-боярской ее сущностью. Если для Курбского смерть Анастасии была лишь внешним поводом. положившим конец правлению Избранной рады, то по Хронографу Анастасия наставляла царя «на всякия добродетели», а потому ее смерть оказала самое решающее воздействие на исторические судьбы России. Потеряв столь «мудрую» супругу, верную опору в жизненных бурях, царь «нача сокрушати от сродства своего многих, такоже и от велмож синклитства своего». В Хронографе при рассказе о событиях 50-х годов XVI в. главным образом подчеркиваются воинские подвиги Ивана IV, его благочестие и мудрость.

Панегирик деятельности Адашеву содержит так называемый Пискаревский Летописец, составленный в первой четверти XVII в. Период фавора Адашева («как он был во времяни») автор считает временем расцвета страны: «в те поры Руская земля была в великой тишине и во благоденстве и управе». Начало всех бед, постигших Русскую землю, летописец связывает с учреждением опричнины и с опалой Адашева[5]. Заслугу Адашева и Сильвестра автор Пискаревского Летописца видит в том, что они упорядочили судопроизводство, ведали приемом челобитий и боролись с судебной волокитой бояр.

По весьма правдоподобной гипотезе М. Н. Тихомирова, автора сведений середины XVI в. Пискаревского Летописца следует искать в среде, близкой к Шуйским и враждебной к Романовым (которым летописец вменяет в вину учреждение опричнины)[6]. Если это так, то и апология деятельности Адашева понятна: Адашев пришел к власти после того, как Шуйским в ходе восстания 1547 г. удалось отстранить от дел родичей молодого царя Ивана — Глинских.

Если v писателей XVI — начала XVII в. события середины XVI столетия проходили перед глазами или волновали их воображение в рассказах очевидцев, то уже в начале XVIII в. Иван IV был в полной мере героем исторического повествования. В. Н. Татищев в своей «Истории Российской» создал законченную схему русского исторического процесса, альфой и омегой которого было русское самодержавие, воплощавшееся в мудрой деятельности монархов. Время правления Ивана IV должно было, по его представлению, включаться в четвертую часть истории России, начинающуюся княжением Ивана III, который «прежде падшую монархию восставил»[7]. Иван IV, продолжая деятельность своего деда и отца, привел монархию «в лучшее состояние»[8]. Для Татищева Иван IV был одним из идеальных монархов. Он «Казань и Астрахань себе покорил… и есть ли бы ему некоторых беспутных вельмож бунты и измены не воспрепятствовали, то бы, конечно, не трудно ему было завоеванную Ливонию и часть немалую Литвы удержать»[9]. Современник победоносной Северной войны, Татищев обращал внимание читателя на то, что вопрос о присоединении Прибалтики встал еще во время войны Ивана IV за Ливонию.

К сожалению, изложение истории России XVI в. не было доведено Татищевым до конца и осталось в виде предварительных материалов, не вполне обработанных автором. В основу своего рассказа он положил конспективное изложение текста Львовской летописи, внеся в нее только небольшие изменения. Очень интересна лишь вставка под 1544 г. об издании Судебника (1550 г.), которое Татищев объяснял тем, что великий князь стремился искоренить «в судех неправды и грабления». для чего собрал «от городов добрых по человеку» и Боярскую думу (т. е. Земский собор). Усилил Татищев и оценку боярского мятежа 1553 г., введя характеристику бояр как отступивших «от правды»[10].

Очень интересовал В. Н. Татищева, занимавшегося более 15 лет изучением и подготовкой к печати «древних законов», Судебник 1550 г.[11] Тщательно выполненный комментарий к Судебнику дает прекрасный образец рационалистической критики исторических источников. Здесь мы находим и объяснение терминов («боярин», «окольничий» и др.), для чего привлекаются различные дополнительные материалы; перевод и истолкования неясных оборотов. В комментарии к статье о крестьянском отказе В. Н. Татищев «выступает с рассуждениями в защиту крепостничества»[12]

Различные оценки деятельности Ивана Грозного, а именно к ней тогда сводили важнейшие перемены в истории России XVI столетия, впервые в историографии непосредственно столкнулись друг с другом в конце XVIII в.

Представитель вельможной аристократии князь М. М. Щербатов дал противоречивую характеристику времени правления Ивана IV, выделяя этот период в особый (пятый) том своей «Истории Российской». Середина XVI в. рассматривается автором в первой части тома (от вступления на престол Ивана IV до присоединения Астрахани). Щербатов высоко оценивает стремление Ивана Грозного укрепить самодержавие. Он осуждает «беспорядки», происходившие в малолетство царя «от распри и злобы боярской»[13]. Царь Иван, по его мнению, имел дальновидный разум, достиг крупных внешнеполитических успехов и ввел справедливое законодательство[14]. Но, как бы продолжая линию Андрея Курбского, Щербатов считал, что самодержавная власть должна считаться с требованиями аристократии и с законностью, «ибо всякие законы суть лучше, нежели самовластно употребляемые обычаи». Он, в частности, подчеркивал, что Иван IV сочинил Судебник «не самовластием своим», а созвав родичей и бояр[15]. Смысл ограничения местничества Щербатов усматривал не в ущемлении прав княжат, а в стремлении паря «привести младых людей к повиновению чиновным людям»[16]. Он оправдывал деятельность бояр в 1553 г., которые, «яко рожденные советники царские и блюстители престола», выдвигая кандидатуру князя Владимира Старицкого, хотели избежать повторения распрей, происходивших в малолетство царя. Казни и ужасы периода опричнины Щербатов объясняет непомерным честолюбием царя Ивана и «низостью его сердца»[17].

Безоговорочно позитивную оценку деятельности Ивана Грозного дал дворянский историк И. Н. Болтин, который резко выступил против исторической концепции Щербатова. Впервые в русской историографии Болтин сравнил Ивана IV с французским королем Людовиком XI[18]. У Болтина, защитника абсолютной власти монарха, положительное содержание мероприятий Грозного сводится к уничтожению «самодержавных владений» вельмож, присоединению обширных владений, введению единого судопроизводства — Судебника 1550 г.[19]

Взгляды Н. М. Карамзина (1766–1820 гг.) на русский исторический процесс складывались в обстановке растущего крестьянского движения и представляли собою попытку обосновать необходимость для России крепкой самодержавной власти, как надежной опоры дворянства. Россия, по мнению Карамзина, всегда спасалась «мудрым самодержавием». Но если «без монарха — нет дворянства», то и «без дворянства — нет монарха»[20]. С этих консервативно-охранительных позиций он и подходил к оценке событий XVI в. Для него история России сводится прежде всего к истории самодержавия, воплощенного в деяниях монархов. Примыкая по своим основным оценкам деятельности Ивана IV к Щербатову, Карамзин облекает их в такую образную и эмоционально убедительную форму, что они долгие годы продолжали влиять на умы многих историков и литераторов.

У Карамзина более четко, чем у Щербатова, изложена мысль, встречающаяся еще в Хронографе 1617 г. и лишь отчасти у Курбского, о делении времени правлении Ивана Грозного на два периода: до и после смерти Анастасии Романовой. После борьбы властолюбивых бояр Шуйских, правление которых было наполнено всевозможными беззакониями, с князем Бельским, отличавшимся человеколюбием и справедливостью, после боярского мятежа 1547 г. началась «эпоха Иоанновой славы» — ко власти пришли «смиренный иерей» Сильвестр и «прекрасный молодой человек» Адашев, которые не жалели своих сил ради пользы отечества: «мудрая умеренность, человеколюбие, дух кротости и мира сделались правилом для царской власти»[21]. Судебник 1550 г., ограничение местничества, Стоглав, присоединение Казани — вот неполный перечень тех славных деяний, которые совершены были в эти счастливые дни Иоанна да и всей России. Затем, по смерти Анастасии, когда Иван Грозный лишился «не только супруги, но и добродетели», началась мрачная пора в русской истории. Как и Щербатов, Карамзин рисует «загадочный образ» Ивана Грозного, в котором сочетались страсти «неистового кровопийцы» и недюжинные способности государственного преобразователя.

Но карамзинская концепция уже в начале XIX в. вызывала к себе настороженное отношение представителей нарождающейся буржуазной историографии. Так, Н. С. Арцыбашев, подвергнув критике источниковедческую базу Карамзина (его излишнее доверие к сказаниям иностранцев и к сочинениям князя Курбского)[22], писал, что Иван IV был вынужден прибегнуть «к излишней строгости» для обуздания своевольных бояр и их поборников. Бояре были «причиною слабостей государя, бессмертия достойного»[23].

Непосредственным предшественником так называемого государственного направления в историографии был Иоганн Густав Эверс (1781–1830 гг.), рассматривавший историю как процесс развития человечества от семьи и рода к государству. В отличие от дворянских историографов Эверс сравнительно большое место уделял истории права, в частности изучению Судебника 1550 г., законодательству о крестьянах, и другим явлениям внутренней жизни России XVI в. Он отметил исторические заслуги Ивана IV, содействовавшего развитию русской торговли, культуры и просвещения.

Законодательные нововведения Ивана Грозного и меры по укреплению самодержавия, говоря словами Эверса, доставили серьезные неприятности боярам и духовенству[24].

Если М. М. Щербатов и Н. М. Карамзин осуждали крайности борьбы самодержавия с княжеско-боярской аристократией XVI в., то с совершенно иных позиций выступили представители передовой исторической мысли конца XVIII — начала XIX в. — А. Н. Радищев и декабристы. В историческом прошлом нашей страны дворянские революционеры искали примеры, которые могли бы служить делу борьбы с самодержавием и крепостничеством. Борьбу Ивана Грозного с боярством они рассматривали как проявление тирании кровожадного монарха, осуждая которую, они произносили приговор и самодержавию вообще[25]. Это не мешало им видеть и положительные стороны в борьбе Ивана IV за укрепление единого государства.

Радищев осуждал политику Ивана Грозного по отношению к Новгороду, рассматривая ее как проявление деспотизма в борьбе с новгородским народоправством[26]. «Неистовым тираном» называет Ивана Грозного К. Ф. Рылеев[27], осуждают его деятельность М. С. Лунин[28] и М. А. Бестужев[29]. Движимые чувством глубокой любви к русскому народу и ненавистью к угнетателям, декабристы гневно говорили об ужасах «неограниченного самодержавия»[30], а не только осуждали его «излишества».

Вместе с тем в делах и днях Ивана IV, этого «зверского, но умного властителя», Радищев усматривал и положительные черты, к которым он относил присоединение Казани и Астрахани, преодоление боярских усобиц, наведение порядка в суде и в воинских делах. Благодаря всему этому Иван «положил основание того величества, которого Россия достигла»[31]. А. О. Корнилович писал, что «Иоанн Грозный прилагал более стараний, нежели все его предшественники, к образованию народа»; он набирал за границей зодчих, оружейников, содействовал развитию медицины, создал в 1553 г. типографию и т. п.[32] Н. А. Бестужев признавал большое Значение для России завоевания Казани и Астрахани, а Н. М. Муравьев отметил, что Иван IV созвал первые земские соборы, дав им право решать вопросы о войне и мире[33].

В 40-е годы XIX в. стало складываться буржуазно-либеральное так называемое государственное направление в русской историографии, к которому принадлежали К. Д. Кавелин, Б. Н. Чичерин и частично С. М. Соловьев. Стремясь рассмотреть исторический процесс как явление закономерное, Кавелин (1818–1885 гг.) и Соловьев (1820–1879 гг.) считали, что в XVI в. происходила борьба государственного начала с родовым, окончившаяся победой первого из этих начал во время правления Ивана Грозного[34]. Поэтому и столкновение царя Ивана с боярством являлось не проявлением личной тирании грозного правителя, а закономерным результатом возвышения «служилого сословия»[35].

Правда, отказ от карамзинской концепции исторического процесса был делом трудным, поэтому в «Истории России» Соловьева легко обнаруживаются следы психологического объяснения поступков Ивана IV. По мнению Соловьева, в 1547 г. под влиянием боярских свар, во время которых интересы государственные жертвовались во имя личных, после инспирированного боярами выступления «черни» в молодом Иване происходит «нравственный переворот»: он решил «покончить окончательно с князьями и боярами, искать опоры в лицах другого происхождения»[36]. Окончательно порвал Иван с прошлым только в 1550 г., когда наступил конец боярского правления. Соловьева, как и дворянских историков XVIII — первой половины XIX в., интересуют по преимуществу вопросы политической борьбы и внешних сношений. Недаром «дела внутренние» он отделил от истории Ивана IV, поместив их отдельно от прагматической истории XVI в. Говоря о падении Адашева и Сильвестра, Соловьев в отличие от Карамзина центр тяжести переносил со смерти Анастасии (1560 г.) на боярский мятеж 1553 г.: во время болезни царя, по его мнению, выяснилось, что Адашев и Сильвестр не оправдали надежд Ивана IV, что предрешило их падение[37].

Общая схема истории XVI в., данная Соловьевым, представляла собою значительный шаг вперед по сравнению с дворянской исторической мыслью, но она все же оказалась недостаточно связанной с конкретным изложением событий.

После выхода в свет VI тома «Истории России» Соловьева, в котором давалась характеристика истории России XVI в., в 1856 г. выступил с рецензией на этот труд идеолог славянофильства К. С. Аксаков (1817–1860 гг.). В силу своей идеалистической концепции Аксаков представлял историю России как некое единение царской власти и народа: «Правительству — сила власти, Земле — сила мнения» — таково было соотношение основных моментов и в русской истории середины XVI в., когда «при первом русском царе созван был первый Земский собор»[38]. Понятно, что при таком подходе не оставалось места ни для классовой, ни для политической борьбы в истории России XVI в. «Бояре, — писал Аксаков, — противупоставляли Иоанну одно терпение» и вообще «ничему не противодействовали»[39]. Борьба с ними была порождена лишь «художественной натурой» Грозного.

При всей надуманности исторической схемы Аксакова в его критике Соловьева был один момент, который заслуживал внимания. Это — упрек в невнимании Соловьева к истории народа, ко внутренним процессам, происходившим в XVI в. в русском обществе. Аксаков верно подметил слабость «государственного направления», сводившего исторический процесс к изложению событий политической истории. Капитальный труд другого славянофильского историка, И. Д. Беляева (1810–1873 гг.), о крестьянах на Руси[40] в какой-то мере заполнял имевшийся в историографии существенный пробел по истории основного производящего класса XVI в.

Историки официального направления в XIX в. при освещении событий середины XVI в. продолжали карамзинскую традицию. Это относится прежде всего к М. П. Погодину (1800–1875 гг.), неоднократно писавшему о деятельности Ивана IV. По его словам, Иван Грозный «никогда не был велик». Государственные преобразования 50-х годов XVI в. были проведены не им, а Адашевым и Сильвестром, которые руководствовались «чувством любви к отечеству»[41] «Причудливость нравов» в деятельности Ивана Грозного видел Н. Г. Устрялов (1805–1870 гг.)[42].

Дворянской и либеральной буржуазной исторической науке второй четверти XIX в. противостояла революционно-демократическая историография.

Подвергнув решительной критике взгляды дворянских историков и в первую очередь Карамзина на историю России XVI в., В. Г. Белинский подчеркнул прогрессивный характер борьбы Ивана IV с боярством. Значение Ивана IV он усматривал в том, что во время его правления в стране довершалось уничтожение уделов[43]. Сам Иван, несмотря на бездну совершенных им преступлений, был душою энергичной, глубокой и даже гигантской, стремившейся воплотить идею самовластия и самодержавия[44]. Находясь на идеалистических позициях в вопросе о роли личности в истории, Белинский непомерно преувеличивал исторические заслуги Ивана IV, видя в нем то «падшего ангела», то человека с «колоссальным характером». Адашев и Сильвестр, эти «люди народа», якобы действуют «благородно и бескорыстно, умно и удачно, но они оковывают волю царя»[45]. События 1553 г. и смерть Анастасии произвели сильное воздействие на Ивана IV, а в последовавших жестокостях Ивана Грозного оказались повинными «крамольные» бояре[46].

Более разносторонней была характеристика Ивана IV, содержавшаяся в трудах А. И. Герцена. И для него Грозный, как завоеватель Казани, — «герой и предтеча Петра»[47], «самое трагическое лицо в истории человечества», в котором сочетался великий ум с сердцем гиены[48]. А. И. Герцен отмечал стремление Ивана IV в 50-е годы XVI в. использовать общинные учреждения в местном управлении, исправить Судебник «в духе старинных вольностей». Общинные свободы, однако, не возрождались по зову всемогущего, но жестокого царя[49]. В событиях середины XVI в. большую роль сыграл Сильвестр, который, по словам Герцена, «пересоздал на двадцать лет гениального изверга»[50].

У Герцена нет того безоговорочного оправдания всех поступков Ивана IV, которое мы встречаем у Белинского. Герцен стремился показать как позитивные, так и негативные стороны деятельности Ивана. Двойственность оценки процесса укрепления самодержавия звучит и в словах о том, что тирания Ивана Грозного может «оправдаться государственными целями»[51]. «Москва, — пишет Герцен, — спасла Россию, задушив все, что было свободного в русской жизни»[52]. Постепенно все более и более Герцен стал подчеркивать безграничный деспотизм Ивана IV как одно из ярких проявлений ужасов самодержавия вообще[53].

Остановившись в изучении общественной жизни перед историческим материализмом[54], Герцен, как и Белинский, непомерно преувеличивая роль личности в истории, не смог понять основных причин, вызвавших укрепление Русского государства в XVI в.

Н. Г. Чернышевский и Н. А. Добролюбов в своих сочинениях выдвигали на первый план народ в качестве творца исторического процесса. Н. Г. Чернышевский отмечал стремление русского народа к национальному единству как одну из важных причин, способствовавших созданию централизованного государства[55], причем установление единовластия на Руси он относил ко времени Ивана IV[56]. Он понимал также, что «всегдашним правилом власти было опираться на дворянство». Большое внимание революционные демократы уделяли вопросу о вековой эксплуатации русского крестьянства. Ссылаясь на Судебник 1550 г., Добролюбов ярко изобразил систему гнета и насилия, которой опутывали князья и бояре народные массы Руси[57].

Чернышевский высмеивал концепцию С. М. Соловьева, якобы открывшего «гениальность и благотворность в действиях Иоанна IV Васильевича»[58].

Справедливо критикуя концепцию Соловьева, сводившего по существу историю России к истории Русского государства, Чернышевский и Добролюбов вместе с тем не сумели понять прогрессивного значения политики Ивана IV, направленной на укрепление централизованного аппарата власти. Оставаясь еще на уровне домарксовой социологии, они переносили свое отношение к самодержавно-крепостническому строю России XIX в. на оценку деятельности Ивана Грозного. Правильно изображая царскую власть как носительницу гнета и насилия, чуждую народным массам, революционные демократы в то же время упускали из поля зрения относительно прогрессивную роль самодержавия на определенном этапе его развития.

Своеобразными были взгляды на русский исторический процесс Н. И. Костомарова (1817–1885 гг.), во многом близкого к славянофильскому направлению в историографии, которое объясняло историческую судьбу народа его духовными свойствами[59]. За яркими характеристиками отдельных исторических деятелей, за художественным воспроизведением эпохи у Костомарова не чувствуется стремления изложить закономерный ход исторических событий. Так, в борьбе Ивана IV с боярством, в событиях середины XVI в. он усматривал в первую очередь столкновение отдельных исторических личностей. Тирании Ивана IV он противопоставлял деятельность Адашева («человек большого ума и в высокой степени нравственный и честный») и Сильвестра, с которыми он связывает преобразования, проведенные Избранной радой[60]. Реформы середины XVI в., по его мнению, отличаются «духом общинности, намерением утвердить широкую общительность и самодеятельность русского народа». В частности, в Судебнике 1550 г., где «являются две отличные, хотя взаимно действующие стихии— государство и земщина», проявилось стремление Избранной рады обеспечить народ от произвола[61]. Падение Рады Костомаров объяснял деятельностью ее врагов, главным образом Романовых[62]. Буржуазный либерал по политическим взглядам, Н. И. Костомаров в своих сочинениях давал много материала для критики русского самодержавия. В его специальных работах о «еретике» Матвее Башкине и его сподвижниках были нарисованы образы передовых русских деятелей середины XVI в.

В ряде исторических трудов, вышедших в 60–80-х годах XIX в., давались различные оценки событий середины XVI в., но эти оценки не опирались на специальное изучение эпохи и не были подкреплены фактическим материалом. Так, Н. И. Хлебников (1840–1880 гг.) называл период с 1547 г. по 1560 г. временем владычества церкви, когда «духовенство овладевает государственной властью и пытается устроить теократию»[63] С другой стороны, для Е. А. Белова, стремившегося доказать прогрессивный характер деятельности Ивана IV, Сильвестр был лидером боярской партии, а Иван IV «отвратил от России опасность господства олигархии»[64].

В 70–80-х годах XIX в. сложилась концепция одного из крупнейших буржуазных историков — В. О. Ключевского (1841–1911 гг.). Пытаясь дополнить соловьевскую схему истории России XVI в. указанием на роль экономического фактора, Ключевский оставил в центре внимания все же проблему развития великокняжеской, а позднее царской власти. Создание национального великорусского государства представлялось Ключевскому, как и Соловьеву, по существу процессом превращения «вотчины» в «государство». Русское государство в XVI в. было, по мнению Ключевского, абсолютной монархией, но с аристократическим управлением[65]. В середине XVI в. по указанию «умных руководителей царя» — Макария и Сильвестра из среды боярства была создана Избранная рада, которая провела ряд важных государственных мероприятий[66]. В творчестве В. О. Ключевского наибольший интерес представляет не его общая схема исторического процесса, а его конкретные исследования. Труды по истории землевладения, холопства и крестьянства, по истории государственных учреждений (Боярской думы и земских соборов), обстоятельные разборы монографий Н. А. Рожкова и Н. Д. Чечулина содействовали освещению важнейших вопросов социально-экономической и политической истории середины XVI в.

Период империализма в России был временем глубокого кризиса буржуазной исторической науки. Этот кризис, в частности, выражался в воскрешении старых концепций, в возврате к так называемому государственному направлению, в уходе от широких обобщений, в исследовании малозначительных тем и т. д.

Идейный тупик, в который зашла буржуазная историография в конце XIX — начале XX в., сказался в трудах С. Ф. Платонова. Выступая с попыткой обосновать на историческом материале незыблемость самодержавия, испытывая страх перед нараставшим революционным движением, реакционная дворянская и либерально-буржуазная историография все чаще обращала свое внимание ко времени укрепления централизованного государства.

Создавая свою апологию опричнине и деятельности Ивана Грозного, который якобы отстаивал «принцип единовластия, как основание государственной силы и порядка»[67], Платонов черными красками рисует боярское правление и деятельность Избранной рады. При этом он исходит из той характеристики, которая была дана правлению Адашева и Сильвестра самим Иваном IV. Платонов не видит никаких закономерных предпосылок для тех боярских усобиц, которыми заполнены 30–40-е годы XVI в. Столкновение бояр «представляются результатом личной или семейной вражды, а не борьбы партий или политических организованных кружков»[68]. Избранная рада, по Платонову, — «боярский кружок, захвативший в руки всю власть»[69]. Адашев и Сильвестр видели «наиболее пригодную для государственного управления среду… в потомстве удельных князей». Опека тяготила царя, и после расхождений с Радой по внешнеполитическим вопросам он к 1557 г. освободился от ее влияния[70].

Представления С. Ф. Платонова о событиях середины XVI в. повторяют наиболее идеалистические представления дворянско-буржуазных апологетов самодержавия.

В трудах Н. П. Павлова-Сильванского (1869–1908 гг.) был поставлен вопрос о том, что Россия, подобно другим европейским странам, пережила стадию феодализма. Но Павлов-Сильванский рассматривал феодализм на Руси в формально-юридическом аспекте, прежде всего как раздробление верховной власти, систему вассальной иерархии и господства крупного землевладения[71]. Конкретное изучение русского исторического процесса он зачастую подменял механическим сопоставлением русских феодальных институтов с западноевропейскими. Период феодализма на Руси историк искусственно доводил лишь до середины XVI в., когда якобы он был заменен сословной монархией[72]. Верное наблюдение об утверждении сословно-представительной монархии в России сочеталось у Павлова-Сильванского с историческим противопоставлением этой монархии «феодальному порядку». Известный интерес представляли специальные исследования Павлова-Сильванского о составе господствующего класса XV–XVI вв. и о кабальных людях[73].

В борьбе с буржуазной историографией несомненная заслуга принадлежит М. Н. Покровскому (1868–1932 гг.). Однако взгляды самого Покровского на историю России середины XVI в. не отличались достаточной четкостью и их методологической основой был скорее экономический материализм, чем материализм исторический. Признавая наличие на Руси XVI в. феодальных отношений, Покровский двигателем русского исторического процесса в этот период считал торговый капитал. В первой половине XVI в., по его мнению, складывались экономические предпосылки опричнины, происходил «аграрный переворот», сущность которого сводилась к переходу «феодального вотчинника к денежному хозяйству»[74].

Уже в 30–40-е годы XVI в., в годы выступления князей Шуйских, тесно связанных с посадом, сложился «союз посадских и боярства»[75] Во время реформ середины XVI в. установился «компромисс между феодальной знатью, буржуазией и мелкими помещиками», державшийся примерно до 1560 г.[76]. Сильвестр у Покровского выступал как «представитель буржуазного течения», выдвинутый посадом после событий 1547 г.[77]. Если губная реформа соответствовала интересам служилых людей, то земская реформа выросла из посадской программы[78]. Падение Адашева Покровский связывал с тем, что он «обоярился» после событий 1553 г., стал идти «на поводу за своими родовитыми коллегами»[79]. Сильвестр потерял популярность тем, что протестовал против выгодной для торговцев Ливонской войны[80]. Несмотря на ряд верных наблюдений (в частности, о компромиссном характере политики Избранной рады), в целом концепция Покровского отдавала вульгарным социологизмом, непомерным преувеличением степени развития денежных отношений в XVI в.[81]

Почти одновременно с Покровским Г. В. Плеханов в июне 1914 г. опубликовал свой первый том «Истории русской общественной мысли», где высказал сходную оценку деятельности Избранной рады как компромиссной. Время господства Избранной рады в управлении государством, по мнению Плеханова, «было временем компромисса между боярством, духовенством и дворянством». Боярству этот компромисс был выгоден во всяком случае потому, что «отсрочил наступательный против него союз духовенства и дворянства с царем». С другой стороны, представители духовенства и дворянства могли рассматривать этот союз с боярами полезным «для вразумления Ивана». Этот компромисс был нарушен происками «осифлянского» духовенства. Он не был прочным, потому что Россия «все более и более превращалась в вотчинную монархию восточного типа»[82]. Существо «компромисса» середины XVI в. Плеханов объясняет не сложными условиями обострения классовой борьбы, а переплетением отношений внутри самого господствующего класса.

С позиций экономического материализма освещал ход исторического процесса Н. А. Рожков (1868–1927 гг.). Чисто экономический фактор, механически понимаемый им вне рассмотрения взаимодействия базиса и надстройки, выдвигался в качестве ведущего при изучении явлений общественной жизни. «Н. Рожков, — отметил В. И. Ленин, — … заучил ряд положений марксизма, но не понял их»[83]. Этим в частности, объясняется то, что вслед за Павловым-Сильванским Рожков ограничивал период феодализма на Руси серединой XVI в. Конец феодализма и начало периода «дворянской революции» Н. А. Рожков относил ко времени опричнины и связывал их с переходом от натурального к денежному хозяйству[84].

Вслед за Соловьевым Рожков видел в борьбе Шуйских и Бельских не просто борьбу за власть, а проявление центробежных и центростремительных сил. Шуйские, по его мнению, умели связаться с посадскими людьми, а Бельские тяготели к родовому дворянству. Политику Избранной рады Рожков рассматривал, ссылаясь на Покровского, как компромиссную. Феодальная аристократия вынуждена была в середине XVI в. делиться властью с дворянами (Адашев) и нестяжательским духовенством (Сильвестр). Как компромисс между дворянством и знатью расценивал Рожков земскую реформу и преобразования центрального государственного аппарата[85].

В конце XIX — начале XX в. вышел в свет ряд больших монографий, освещающих разнообразные вопросы Экономической жизни и политического строя Русского государства XVI в. Для них, как правило, характерно было широкое привлечение архивных материалов и сравнительно узкая постановка темы, не содержавшая широких исторических обобщений. Н. А. Рожков обстоятельно исследовал сельское хозяйство России[86]. После краткого рассказа о климатических и почвенных условиях различных районов страны автор рассматривает сельскохозяйственное производство, цены на продукты сельского хозяйства, распределение продуктов и торговлю ими, наконец, делает интересные наблюдения о составе населения и распределении земельной собственности. Работа Рожкова, основанная на большом актовом и писцовом материалах, при всех ее недостатках (гипотетичность выводов, полученных из сравнения часто несопоставимых данных, относящихся к разным районам страны) сохраняет свое научное значение и до настоящего времени.

В исследовании Н. Д. Чечулина о русских городах XVI в. содержится тщательно обработанный материал писцовых книг и сотных записей[87]. Автор отметил особенности состава городского населения новгородских и псковских пригородов, городов по южной и юго-восточной окраине страны. Поскольку Чечулин не использовал приходо-расходных книг монастырей и актовый материал, торговля и городское ремесло были раскрыты им явно недостаточно.

Историю служилого землевладения избрал предметом своей монографии С. В. Рождественский[88]. Автор подробно анализирует правовые формы поместного и вотчинного землевладения, разбирает земельное законодательство XVI в., состав и распределение землевладения в разных районах Русского государства. Однако в силу буржуазной методологии С. В. Рождественский не ставил вопроса о феодальной земельной собственности как основы производственных отношений при феодализме.

Работы Рожкова, Чечулина, Рождественского и некоторые другие[89] при всем их положительном значении имели серьезные недочеты еще и потому, что не выделяли этапов в развитии экономики и социальных отношений в русской истории XVI в. В частности, сведения о первой половине и середине XVI в., как правило, тонули в общей массе данных, относящихся ко второй половине и в особенности к концу века[90].

Наиболее остро ощущается этот недостаток в исследованиях по истории государственного аппарата. После книги В. О. Ключевского о Боярской думе и его статьи о земских соборах XVI в. появился ряд обстоятельных монографий о центральных и местных правительственных учреждениях.

Особенно надо отметить труд Н. П. Лихачева о разрядных дьяках XVI в., вышедший еще в 80-х годах XIX в.[91] Для написания этой монографии автор привлек огромный материал, в значительной степени неопубликованный (разрядные книги, родословцы и т. п.), и сделал ряд ценных наблюдений по истории Разрядного приказа. Историки продолжают обращаться и по настоящее время к конкретным материалам Лихачева. К книге Лихачева близки по своему характеру исследования В. И. Сергеевича о государственных учреждениях древней Руси[92], С. А. Белокурова и В. И. Саввы о Посольском приказе XVI в.[93], С. А. Шумакова о губных учреждениях[94]. Весьма интересны исследования о русских финансах (организация обложения, состав налогов и т. п.)[95]. В этих работах содержалось много интересных архивных данных, до тех пор неизвестных исследователям. Но представление о государстве как о надклассовом явлении помешало авторам исследований о русских финансах понять классовый смысл тяжелого податного гнета, который ложился на плечи трудящегося населения страны.

Советская историография

Основоположниками научного социализма К. Марксом и Ф. Энгельсом было дано всестороннее подлинно научное освещение важнейших проблем истории образования централизованных государств в Европе. Этот процесс в конечном счете объясняется социально-экономическими предпосылками, выражавшимися в росте производительных сил, общественного разделения труда, товарно-денежного обращения и подъема городов. Складывавшиеся и укреплявшиеся в XV–XVI вв. феодальные монархии отражали интересы дворянства и находили поддержку со стороны городов, заинтересованных в прекращении феодальных усобиц. «Объединение более обширных областей в феодальные королевства являлось потребностью как для земельного дворянства, так и для городов»[96].

Развивая марксистское учение о причинах образования централизованных государств, В. И. Ленин показал исторические особенности этого процесса в России, где очень долго сохранялась экономическая раздробленность. Характеризуя «эпоху московского царства», В. И. Ленин писал, что тогда «.. государство основывалось на союзах совсем не родовых, а местных: помещики и монастыри принимали к себе крестьян из различных мест, и общины, составлявшиеся таким образом, были чисто территориальными союзами. Однако о национальных связях в собственном смысле слова едва ли можно было говорить в то время: государство распадалось на отдельные «земли», частью даже княжества, сохранявшие живые следы прежней автономии, особенности в управлении, иногда свои особые войска (местные бояре ходили на войну со своими полками), особые таможенные границы и т. д.» [97]

Эта яркая ленинская характеристика России накануне «нового периода» ее истории позволяет понять основную линию исторического развития страны в XVI в., которая связана с борьбой с остатками феодальной раздробленности.

Появление и распространение марксизма произвело переворот в исторической науке.

Советские ученые в основу изучения истории Русского централизованного государства положили важнейшие марксистско-ленинские положения о классовой природе и социально-экономических корнях феодального государства, являвшегося орудием угнетения помещиками-крепостниками крестьянства. Это — коренное отличие от всей предшествующей буржуазно-дворянской историографии, которая, сосредоточивая свое внимание на надстроечных явлениях, рассматривала государство как некий надклассовый орган.

Классики марксизма-ленинизма подчеркивали, что в период разложения феодализма создание централизованных монархий по сравнению с феодальной раздробленностью было прогрессивным явлением в жизни стран Восточной и Западной Европы. В том, чтобы «централизовать», сломать многочисленные феодальные перегородки, мешавшие экономическому и политическому развитию страны, и состояла, по словам Маркса, «цивилизаторская деятельность» абсолютной монархии[98].

Рассматривая события русской истории середины XVI в., Маркс подчеркивал большое значение активной внешней политики правительства Ивана IV, явившейся результатом проведения государственных преобразований. Он писал, что «весь период этих успехов, так же как и в области законодательства, совпадает со временем управления Адашева [99]»[100].

Создание централизованного государственного аппарата, имея в виду укрепление власти господствующего класса над эксплуатируемым населением, отражало резкое обострение социальных противоречий. «Мы всегда учили и учим, — писал В. И. Ленин, — что классовая борьба, борьба эксплуатируемой части народа против Эксплуататорской лежит в основе политических преобразований и в конечном счете решает судьбу всех таких преобразований»[101].

Изучение хода реформ середины XVI в. раскрывает во всем многообразии это важнейшее ленинское положение о решающем влиянии антифеодальной борьбы крестьянства и посада на ход и исход государственных преобразований.

Становление централизованного государства в России, как неоднократно отмечали классики марксизма-ленинизма, имело свои специфические черты, ибо происходило еще в обстановке неликвидированного феодализма. Далее, здесь, как и в ряде других стран Восточной Европы, сложилось не национальное, а многонациональное государство. Роль объединителя национальностей в России выпала на долю русского народа, находившегося на более высокой ступени социально-экономического и культурного развития; в руках феодалов находился довольно развитый государственный аппарат.

В результате ликвидации Казанского и Астраханского ханств в середине XVI в. к России были присоединены чуваши, мари, татары и башкиры. Народы Поволжья попали под тяжелый гнет царизма. Вместе с тем появились новые возможности для их дальнейшего экономического и культурного развития в единении с русским народом. «…Россия, — писал Энгельс, — действительно играет прогрессивную роль по отношению к Востоку». «…Господство России играет цивилизующую роль для Черного и Каспийского морей и Центральной Азии, для башкир и татар…»[102]

Вооруженная марксистско-ленинским историческим материализмом советская наука достигла значительных успехов в изучении истории России середины XVI в. В первую очередь это относится к вопросам социально-экономического развития страны, которые в дореволюционной историографии, как правило, оставались в тени, когда дело заходило о реформах Ивана Грозного.

В диссертации Н. А. Горской тщательно и всесторонне изучены вопросы истории земледелия и зернового хозяйства второй половины XVI — начала XVII в.; есть в этой работе сведения, относящиеся и к середине XVI в.[103] В отличие от книги Н. А. Рожкова в работе II. А. Горской широко привлечены к изучению ужинно-умолотные книги XVI в. и другие документы вотчинных монастырских архивов, что обогатило ее исследование ценным фактическим материалом.

В капитальном исследовании академика Б. Д. Грекова по истории крестьянства до XVII в. получили отражение кардинальные проблемы по истории крестьян XVI в.[104] Б. Д. Греков установил, что в середине XVI в. происходил рост собственно барского хозяйства, увеличение господской запашки и барщины в условиях распространения поместного землевладения. Он показал формы зависимости отдельных разрядов сельского населения в XVI в. К сожалению, для первой половины века им было использовано сравнительно мало материала, причем далеко не равномерно по различным категориям населения. Так, например, сведения о холопьем труде им, как правило, опускались. Это тем более досадно, что в большой монографии А. И. Яковлева о холопстве[105] из материалов XVI в. использованы в основном законодательные источники, а актовые (главным образом духовные грамоты) также выпали из поля зрения исследователя[106].

Б. Д. Греков и другие советские историки положили в основу своих исследований ленинскую концепцию исторических судеб крепостного права в России. Это позволило им на большом конкретно-историческом материале показать, как жило и боролось за свою свободу русское крестьянство — основной производящий класс феодального общества.

Для того чтобы выяснить конкретные черты состояния экономики России XVI в., советские историки обратили свое внимание на развитие производительных сил и производственных отношений в феодальной деревне. Одной из особенностей сохранившихся источников этого периода экономического характера является то, что большинство из них относится к фондам монастырей-вотчинников. Поэтому изучение экономики XVI в. в советской науке в значительной степени основывалось на исследовании монастырского хозяйства[107].

Б. Д. Греков продолжил начатые им еще до Великой Октябрьской революции исследования хозяйства крупнейшего новгородского феодала — Софийского дома[108].

Очень полезное исследование о хозяйстве Соловецкого монастыря XVI–XVII вв. написано А. А. Савичем, который основное внимание уделял промысловой деятельности этого вотчинника, в широких размерах занимавшегося соледобычей[109].

Небольшую, но весьма содержательную статью о хозяйстве Иосифо-Волоколамского монастыря XVI в. на новых материалах написал М. Н. Тихомиров[110]. Вышли в свет также работы по истории вотчинного хозяйства Кирилло-Белозерского и Болдина-Дорогобужского монастырей[111].

В результате всех этих изысканий картина состояния русского вотчинного хозяйства XVI в. в значительной степени прояснилась. Особенно важным была постановка советскими историками вопроса о формах феодальной ренты как в России XVI в. в целом, так и в отдельных ее районах.

Основой производственных отношений при феодализме является собственность феодала на землю. В XVI в. происходили серьезные изменения в структуре феодального землевладения. Все это заставило советских историков обратить самое серьезное внимание на изучение землевладения светских и духовных феодалов.

Судьбы феодального иммунитета в первой половине XVI в. прослежены в монографической работе С. М. Каштанова, пока еще в значительной части не опубликованной[112]. Автор выявил более 600 жалованных и указных грамот за указанный период и показал основные этапы развития иммунитетной политики русского правительства. Анализ Книги ключей Волоколамского монастыря дал возможность автору установить, как феодалы в повседневной жизни пользовались своими иммунитетными привилегиями. Впервые в исторической литературе С. М. Каштанов изучает финансовую и судебную политику не по законодательным актам или летописям, а по массовому материалу, показывающему эту политику в действии.

Большой научный интерес представляет обширная монография А. И. Копанева по истории землевладения Белозерского края XV–XVI вв.[113] Автору удалось на основании комплексного анализа писцовых книг и актов архива Кирилло-Белозерского монастыря нарисовать картину развития различных форм феодального землевладения на Белоозере в XV–XVI вв. А. И. Копанев разносторонне показал наступление феодалов на крестьянские земли и борьбу черносошного крестьянства с феодалами. Специальное исследование картографического материала позволило автору сделать его выводы более наглядными и убедительными.

Начато изучение землевладения XVI в. и других монастырей-вотчинников (в том числе Антониева-Сийского и Иосифо-Волоколамского)[114].

Крупнейшим специалистом по истории феодального землевладения XVI в. был С. Б. Веселовский. В его обобщающем исследовании на эту тему, основанном на тщательном изучении богатого архивного материала, содержатся ценные наблюдения над историей княжеско-боярского землевладения XIV–XVI вв., над складыванием поместной формы земельной собственности. Автор дал обстоятельный разбор этапов земельной политики великокняжеской и царской власти и т. п.[115] Перу С. Б. Веселовского также принадлежит ряд интересных работ и по отдельным вопросам политической истории XVI в.3 Однако освещение многих вопросов истории землевладения и особенно феодального иммунитета автор ведет с позиций буржуазной историографии[116]. Автора в истории землевладения интересует по преимуществу формально-юридическая сторона; он переоценивает роль государства как творца иммунитетных норм и созидателя различных форм землевладения.

К центральным проблемам истории России XVI в., разрабатываемым советскими историками, принадлежит проблема истории ремесла, торговли и города. В своих замечательных трудах — «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?», «Развитие капитализма в России» и других — В. И. Ленин выяснил, какую громадную роль в истории России сыграло образование всероссийского рынка, сплотившего воедино разрозненные земли и княжества феодальной Руси. Опираясь на труды В. И. Ленина, видный советский историк С. В. Бахрушин сделал важный вывод о том, что уже в XVI в. складывались предпосылки всероссийского рынка[117]. В своей оставшейся, к сожалению, незаконченной монографии на эту тему Бахрушин уделил большое место территориальному разделению труда в XVI — начале XVII в., выделив районы железоделательного производства, выделки сукон, кожевенного производства и т. п. С. В. Бахрушин показал пути возникновения городских поселений в XVI в. и дал яркую характеристику Москве как ремесленному и торговому центру XVI в.

Впервые в работе Бахрушина содержится глубокий анализ классовой борьбы в русском городе[118]. Несмотря на незавершенность работы и отдельные ее недочеты (переоценка роли товарного обращения), монография С. В. Бахрушина представляет собою весьма значительный вклад в изучение экономики России.

Во многом спорны, но безусловно интересны наблюдения над историей русского города в XVI в. П. П. Смирнова, сделанные им в монографии по истории посадских людей и их классовой борьбы[119]. П. П. Смирнов дал тонкий анализ законодательства 50-х годов о городских дворах и слободах и проследил пути ограничения тарханов во время проверки иммунитетных грамот 17 мая 1551 г. Возражение вызывает трактовка Смирновым русского города XVI в., как раннефеодального. Интересна, но не вполне доказана мысль автора о тесном союзе боярства с верхушкой Московского посада в первой половине XVI в.[120].

Для понимания уровня развития товарного производства в XVI в. большое значение имеет исследование А. Г. Маньковым движения цен[121]. На огромном и тщательно проработанном архивном материале автор выяснил закономерности развития цен на различные товары в связи с ростом внутреннего рынка в России в XVI в. Одновременно А. Г. Маньков сделал интересные наблюдения о степени распространения различных товаров на русском рынке, о размерах торговли хлебом и т. п.

Складывание предпосылок всероссийского рынка происходило в обстановке укрепления межобластных связей. В обстоятельных работах А. В. Арциховского, А. П. Пронштейна и Н. Н. Масленниковой[122] установлено, что присоединение Новгорода и Пскова к Российскому государству имело большое прогрессивное значение, привело к дальнейшему подъему экономики в этих районах, содействовало складыванию предпосылок всероссийского рынка. Раскопки археологов на территории Москвы и других городов обогатили нашу науку памятниками материальной культуры русских посадских людей, дали ценные данные о планировке городов и городских укреплений[123]. В настоящее время установлено и примерное число городов в России XVI в., выявлены интересные факты из истории русских городов и отдельных представителей купечества[124].

Если торговля России со странами Запада для XVI в. изучена явно недостаточно[125], то гораздо лучше исследована торговля с Востоком. М. В. Фехнер выпустила уже вторым изданием работу, где на основании разнообразных источников (в том числе и архивных) показала, что в русской экономике торговые связи с восточными странами играли крупную роль. Автором выяснен ассортимент ввоза и вывоза, характер торговли. Прослежены основные торговые пути и центры торговых операций русского купечества[126].

Движущей силой общественного развития при феодализме является классовая борьба народных масс против крепостнического гнета. В. И. Ленин не раз подчеркивал, что, «когда было крепостное право, — вся масса крестьян боролась со своими угнетателями, с классом помещиков, которых охраняло, защищало и поддерживало царское правительство»[127]. Ленинская характеристика особенностей классовой борьбы задавленных нуждою и нищетою народных масс в феодальную эпоху помогла советским историкам создать полноценные труды по истории крестьянских войн и городских восстаний.

Исследователями освещены разные стороны истории классовой борьбы в первой половине и середине XVI в.[128] Правда, до недавнего времени внимание уделялось главным образом городским движениям[129]. Только недавно появился ряд специальных работ по реформационному движению середины XVI в.[130] Формы и характер борьбы крестьянства против крепостного гнета в середине XVI в. еще изучены недостаточно и ждут своего исследователя.

Большой интерес в советской исторической литературе вызвала проблема создания и укрепления централизованного аппарата власти. Уже П. А. Садиков показал, что изучить ее можно только на основании максимально полного привлечения актового материала. Садикову удалось решить вопрос о происхождении финансовых приказов — четвертей, изучить функции и установить время создания приказа Большого прихода. Заслуживает внимание его мысль о возникновении ряда приказов из государевой казны, т. е. из великокняжеской канцелярии[131]. После монографии П. А. Садикова появился ряд работ, в которых изучались отдельные стороны проблемы становления приказной системы и ее оформления в середине XVI в. Особенно важной является постановка вопроса о складывании сословно-представительной монархии и о земских соборах как центральном представительном учреждении[132].

В обстоятельной книге Н. Е. Носова изучены основные моменты перестройки местного управления к середине XVI в.: создание института городовых приказчиков и начальный этап губной реформы[133]. Несмотря на имеющиеся недочеты (некоторая статичность в освещении истории введения городовых приказчиков, придающая изложению юридический оттенок и др.), книга Н. Е. Носова сохраняет научное значение, ибо фактически является первым монографическим исследованием местного управления XVI в.

Впервые советскими историками специальному углубленному исследованию был подвергнут Судебник 1550 г. и вопросы истории права середины XVI в. (работы Б. А. Романова[134], И. И. Смирнова[135] и А. Г. Поляка[136]). Если Романов и Поляк подчеркнули, что в Судебнике 1550 г. отразился компромиссный характер политики Избранной рады, то И. И. Смирнов настаивает на дворянской сущности важнейших статей этого кодекса[137].

Создание стрелецкого войска, история и организация вооруженных сил в XVI в. изучались специально историками военного искусства[138]. В. И. Буганов недавно опубликовал статью, в которой подверг источниковедческому анализу важнейшие источники по организации русских вооруженных сил — разрядные книги XVI в. и установил, что «Государев разряд» 1556 г. представлял собою итоговую обработку разрядного материала за 80 лет, отразившую компромиссный характер деятельности Избранной рады[139].

Одним из основных источников для изучения политической истории 40–50-х годов XVI в. являются вставки в Лицевой летописный свод, содержащие красочный рассказ о мятеже 1553 г., восстании 1547 г., выступлении пищальников 1546 г. и некоторые другие интересные сведения. Д. Н. Альщиц благодаря тонкому источниковедческому анализу выяснил, что составителя всех этих приписок следует искать в канцелярии Ивана Грозного. Он также весьма убедительно показал, что приписки имеют тенденциозную направленность, связанную с событиями 60–70 годов XVI в.[140]

Основным направлением русской внешней политики середины XVI в. была борьба за присоединение Казани и за установление тесных экономических и политических связей со странами Востока. Если в работе С. О. Шмидта изучены предпосылки «Казанского взятия», то в ряде статей М. Н. Тихомирова и других историков, а также в обобщающих трудах по истории Татарии и Мордовии показано прогрессивное значение присоединения народов Поволжья и Северного Кавказа к России[141].

В связи с той же проблемой внимание Исследователей привлекали различные аспекты русской восточной политики середины XVI в.: будь то русско-турецко-крымские отношения[142], будь то отношения с народами Северного Кавказа[143].

Обобщающую характеристику внутриполитической борьбы в Русском государстве середины XVI в. дали Р. Ю. Виппер, С. В. Бахрушин и И. И. Смирнов.

Р. Ю. Виппер рассматривал события, происходившие в России XVI в., на широком всемирно историческом фоне[144]. Наиболее удачные страницы его небольшой, но запоминающейся книги об Иване Грозном посвящены международным связям и внешней политике Русского государства. Интересны также сопоставления отдельных сторон русского исторического процесса с аналогичными явлениями в истории Западной Европы. Наряду с этим книге Р. Ю. Виппера присущ ряд серьезных недостатков. Это относится в первую очередь к отсутствию классового анализа царской политики XVI в. и непомерной идеализации самого Ивана Грозного.

Неудачна и оценка событий политической истории 30–50-х годов XVI в., данная Р. Ю. Виппером. Автор считает, что в малолетство Ивана IV наряду с боярской распрей шла борьба между вельможами типа Шуйских и духовенством. «В результате, — пишет он, — церковники одержали победу: с 1542 г. начинается митрополитство знаменитого Макария, вышедшего из школы Ивана III»[145] В этом выводе цепь недоразумений. Макарий как раз был возведен на престол Шуйскими, а не был их противником; не мог он выходить и из «школы» Ивана III, ибо начало его деятельности относится ко времени, последовавшему за смертью этого великого князя. Десятилетие 1542–1553 гг. Р. Ю. Виппер называет «эпохой клерикальной политики»[146]. Это опять-таки совершенно неверно, ибо реформы середины века во многом были направлены как раз против осифлянской церкви.

В популярной книге «Иван Грозный» (первое издание вышло в 1942 г., второе — в 1945 г.) С. В. Бахрушин в целом удачно показал общий смысл происходивших событий в середине XVI в.

Он верно подметил, что в «несовершенные годы» Ивана IV реакционным тенденциям боярской группировки во главе с Шуйскими противодействовали князь И. Ф. Бельский и его окружение, пытавшееся опереться на деятелей, вышедших из состава правительства Василия III, Митрополит Макарий, который «не отличался ни политическим мужеством, ни настойчивостью в проведении своих взглядов», принадлежал к числу ставленников Шуйских, но по своим убеждениям «был горячим сторонником сильной самодержавной власти»[147].

После московского восстания 1547 г. создается новое правительство во главе с Адашевым и Сильвестром — Избранная рада, в составе которого были как руководители дворянства, так и дальновидные представители бояр. В силу компромиссного характера деятельности Избранная рада остановилась на полпути, не доведя дворянской программы до логического конца. И в этом следует искать причину ее неудачи[148]. В специальной статье «Избранная рада Ивана Грозного», вышедшей в 1945 г., Бахрушин подробно развернул свою оценку деятельности Избранной рады, попытался восстановить ее состав, как царской Ближней думы. Избранная рада осуществила, по его мнению, реформы, «имевшие целью укрепление централизованного государства и отвечавшие всецело интересам дворянства»[149]. Вместе с тем в ее политике обнаруживаются «уступки компромиссного характера в пользу феодальной знати»[150]. Разнородность состава правительства Адашева, особенно ярко проявившаяся во время споров по вопросам внешней политики, и была причиной его падения[151].

Выяснение компромиссного характера деятельности Избранной рады — важнейший вывод работы Бахрушина, позднее широко вошедший в научный оборот[152]. К сожалению, этот вывод больше основывался на изучении биографий деятелей правительства Адашева, чем на анализе основных аспектов самой политики 50-х годов XVI в., которая была нарисована Бахрушиным еще очень эскизно.

В дальнейшем выводы Бахрушина получили развитие в работах ряда советских историков. Так, С. О. Шмидт характеризует правительство середины XVI в. как правительство компромисса между всеми прослойками класса феодалов — боярством, дворянством и церковными феодалами (как осифлянами, так и нестяжателями). Однако, по его мнению, компромисс существовал только в конце 1540-х и начале 50-х годов. В отличие от С. В. Бахрушина С. О. Шмидт исключает посадских людей из числа участников этого компромисса. Деятельность Макария и церковных феодалов С. О. Шмидт рассматривает в качестве «одной из серьезнейших помех в деле централизации страны». Разносторонней деятельности главы правительства компромисса — Алексея Адашева посвящено специальное исследование С. О. Шмидта[153] Перу одного из видных советских историков, изучающих проблемы истории России середины XVI в., И. И. Смирнову, принадлежит много специальных трудов, касающихся вопросов политической истории и классовой борьбы XVI в. Первая работа И. И. Смирнова, посвященная классовой борьбе в России первой половины XVI в., вышла еще в 1935 г. и носила явные следы влияния школы М.Н. Покровского[154]. Наряду с очень интересными замечаниями о классовой борьбе в период малолетства Ивана IV работа содержала общую оценку происходивших тогда событий, с которой согласиться нельзя. Процесс складывания Российского многонационального государства, по мнению автора, носил «реакционный характер»[155]. Тот же характер имели якобы и завоевание Москвой Новгорода и Пскова. Отмечая, что уничтожение феодальных перегородок, тормозящих экономическое развитие, представляло собою положительную сторону происходившего процесса образования единого государства, И. И. Смирнов противопоставляет прогрессивный путь создания национальных государств, во главе которых стояла нарождающаяся буржуазия, реакционному, с его точки зрения, пути создания многонационального государства в России, возглавлявшегося дворянской военной бюрократией[156]. В конкретных социально-экономических условиях России XV–XVI вв. путь создания многонационального государства был единственной возможностью преодолеть феодальную раздробленность и создать наиболее благоприятные условия для экономического развития страны, т. е. был исторически прогрессивным.

Характеризуя события 30–40-х годов XVI в., И. И. Смирнов считал, что боярские междоусобия были формой, «в которой осуществлялось разрушение централизованного аппарата власти Московского государства в направлении восстановления феодальной раздробленности удельных времен»[157]. Весь период малолетства Ивана IV автор делит на три этапа: время правления Елены Глинской (1532–1538 гг.), когда правительство еще пыталось противостоять наступлению княжеско-боярской реакции; второй этап (1538–1542 гг.) — время «наибольших успехов боярской реакции»; третий этап (1542–1547 гг.) — «время ликвидации боярской реакции. Крупнейшей политической фигурой этого периода является Макарий»[158]. Основной движущей силой переворота 1542 г. являлось дворянство, которое было использовано в своих групповых интересах Шуйскими[159]. После коронации Ивана IV и восстания 1547 г. к власти приходит новая группа, «опирающаяся на дворянство и посадскую буржуазию», лидерами которой являлись Макарий, Сильвестр, Адашев и др.[160]

В 1944 г. И. И. Смирнов выпустил в свет небольшую книгу, содержащую характеристику жизни и деятельности Ивана IV[161]. Не касаясь идеализации деятельности Ивана Грозного, имевшейся в этой книге, отметим, что И. И. Смирнов уже говорил об образовании в XV–XVI вв. «национального централизованного государства», а не многонационального, как ранее[162] Московские государи якобы в своей борьбе с княжатами и боярами за создание и укрепление Русского национального государства «опирались на поддержку самых широких народных масс». По И. И. Смирнову, это была борьба «старого и нового, прогрессивных и реакционных сил, носителей национального развития и представителей феодальной реакции»[163]. Только в середине XVI в. произошел процесс превращения национального государства в многонациональное, который «имел прогрессивный характер»[164]. Общая оценка процесса создания централизованного государства претерпела, как мы видим, сильные изменения.

После опубликованных исследований о классовой и политической борьбе, а также о законодательстве первой половины XVI в.[165], И. И. Смирнов выпустил в свет обобщающую монографию, посвященную политической истории 30–50-х годов XVI в.[166] Книга И. И. Смирнова — важный этап в изучении истории России середины XVI в.[167] Автор собрал и тщательно изучил большой материал по борьбе боярских группировок в 30–40-е годы XVI в. Ему удалось нарисовать яркую картину московского восстания 1547 г. Очень интересен тонкий анализ отдельных статей Судебника 1550 г. и ряд законодательных мероприятий середины XVI в.

Монография состоит из трех частей: часть первая содержит оценку событий в годы боярского правления 30–40-х годов XVI в., вторая часть посвящена правительству 50-х годов и характеру его деятельности и третья — реформам 50-х годов. Книга не лишена слабых сторон, а отдельные выводы автора носят дискуссионный характер. Так, в книге политическая история 30–50-х годов XVI в. рассматривается без достаточного внимания к проблемам социально-экономических отношений того времени. Это не всегда дает автору возможность правильно вскрыть существо явлений, происходивших в политической жизни страны. Из событий боярского правления И. И. Смирнов рассматривает главным образом борьбу между отдельными группировками бояр, оставляя в тени саму политику боярских правительств. Он в своей работе обычно не использует жалованных и уставных грамот, т. е. основного источника для этой цели. Раздел о реформах середины XVI в. носит незавершенный характер, ибо ряд важнейших преобразований того времени им не рассматривается; в частности, в его книге нет анализа Стоглава и церковных реформ, учреждения стрелецкого войска. Государственные преобразования второй половины 50-х годов XVI в. фактически в книге Смирнова отсутствуют (за исключением земельного законодательства). Автор не говорит о становлении сословно-представительной монархии, в частности о земских соборах. В его книге нет специальных разделов ни об оформлении приказной системы управления, ни о земской и губной реформе. Однако без рассмотрения всех этих вопросов нельзя всесторонне оценить значение преобразований середины XVI в. в истории укрепления централизованного аппарата власти.

Общую оценку событий 30–50-х годов И. И. Смирнов оставил ту же, которая была дана им еще в книге об Иване Грозном[168]. Правда, в отличие от предшествующих работ на эту тему И. И. Смирнов всю историю России с конца XV по начало XVII в. рассматривает как период образования Русского государства, не говоря о его многонациональном характере[169].

В ходе дальнейшего изложения все спорные вопросы будут предметом специального рассмотрения[170].

Таким образом, советская историческая наука достигла значительных успехов в изучении истории России середины XVI в. В дореволюционной историографии время правления Избранной рады рассматривалось лишь как прелюдия к опричнине и поэтому оно не было предметом специального исследования. Только советские историки показали, что в 50-е годы XVI в. происходили события, сыгравшие большую роль в дальнейших исторических судьбах России. За последние годы вышел в свет ряд больших специальных трудов, в которых получили освещение различные стороны русского исторического процесса того времени. Но не все вопросы изучены равномерно, а по ряду проблем первостепенного Значения в исторической литературе существуют серьезные разногласия. В настоящем исследовании автор пытается подвести некоторые итоги изучения социально-экономической и политической истории России середины XVI в. и дать посильное решение вопросов, остающихся еще дискуссионными.

Обзор источников

Сложность изучения истории России середины XVI в. во многом объясняется состоянием документальной базы — скудостью сохранившихся источников по решающим проблемам этой темы. Так, досадным обстоятельством, затрудняющим исследование вопросов социального и экономического строя в 50-е годы XVI в. является почти полное отсутствие писцовых книг для основных территорий Русского государства (известна только книга, относящаяся к Тверскому уезду 1548 г.). Наличие сотных грамот для отдельных владений тех или иных монастырей-вотчинников, дающих трудно сопоставимый материал, лишь в малой степени восполняет этот зияющий пробел. Даже по Новгороду и Пскову, писцовые книги которых конца XV–XVI в. представлены сравнительно хорошо, за середину XVI в. не имеется достаточных материалов. Известны только писцовые книги Вотской (1539 г.), Бежецкой (1544/45 г.) и Обонежской пятин (1563 г.)[171]. Не издано еще подробное описание Торопца 1540/41 г., хранящееся в Центральном государственном архиве древних актов (ЦГАДА). Судьбы землевладения духовных корпораций могут быть изучены по многочисленным актам, хорошо сохранившимся в архивах. В настоящей работе привлекается ставший уже классическим фонд грамот Коллегии экономии ЦГАДА[172], а также фонды Троице-Сергиева (рукописный отдел Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина), Симонова (Рукописное отделение Государственного Исторического музея), Спасо-Ефимьева (ЦГАДА и отдел письменных источников Государственного Исторического музея), Макарьева-Калязинского (ЦГАДА) и некоторых других монастырей. Наличие копийных книг актов этих монастырей в какой-то мере гарантирует исследователя от случайных пропусков, ибо основная масса грамот на Земельные владения Троице-Сергиева, Симонова, Спасо-Ефимьева и Макарьева-Калязинского монастырей была тщательно переписана писцами XVI–XVII вв. в сборники копий (копийные книги), которые и сохранились до нашего времени[173].

Уже в дореволюционной историографии в серийных публикациях актов, предпринятых Археографической комиссией[174], а также в отдельных актовых сборниках и описаниях актов Н. П. Лихачева, С. А. Шумакова и др.[175] было положено начало широкому изданию актовых источников XVI в. Однако, как правило, эти издания носили выборочный характер, что снижало их ценность. К систематической публикации актов феодального землевладения и хозяйства историки приступили только после Октябрьской революции. В 20-е годы были опубликованы грамоты основного фонда земельных актов — Коллегии экономии по северным уездам[176], а в последнее время изданы акты двух крупнейших феодалов XVI в. — Московского митрополичьего дома и Волоколамского монастыря[177]. Ведется работа над подготовкой к изданию собранных академиком С. Б. Веселовским актов Троице-Сергиева монастыря, составляющих основной массив актовых материалов XVI в. Л. И. Ивиной подготовляется издание актов фонда Симонова монастыря.

Хуже обстоит дело с землевладением светских феодалов, которое может быть изучено главным образом сквозь призму документов, попавших в церковно-монастырские фонды.

Для характеристики условий экономической жизни середины XVI в. некоторые данные дают хозяйственные монастырские книги (например, Книга ключей и денежных оброков и Долговая книга Волоколамского монастыря)[178]. Но подобные документы, к сожалению, для Этого времени единичны[179]. Из неизданных нами используются книги Николаевского-Корельского монастыря, хранящиеся в архиве Ленинградского отделения Института истории (ЛОИИ)[180]. Крестьянские и бобыльские порядные грамоты для первой половины XVI в. отсутствуют полностью, а полные, кабальные и докладные известны главным образом в составе так называемых «ретроспективных» кабальных книг по Великому Новгороду (две из них, хранящиеся в фонде Новгородской приказной избы ЦГАДА, остаются все еще неизданными)[181].

Таможенные книги для первой половины XVI в. отсутствуют, а число уставных таможенных грамот для середины века не превышает 5[182] (три из них, хранящиеся в разных фондах ЦГАДА, не опубликованы, но привлекаются нами к исследованию)[183].

Таковы основные материалы для характеристики социально-экономического строя России середины XVI в. Их крайняя неполнота не позволяет провести хоть сколько-нибудь точных статистических вычислений и в какой-то мере определяет иллюстративность в аргументации тех или иных, подчас важных, выводов по данной теме. В таких условиях необходимо было привлечь к анализу максимум сохранившихся источников и координировать наблюдения над ними с общим ходом исторического процесса как до середины XVI в., так и в последующие десятилетия.

Некоторые дополнительные и весьма интересные источники используются в настоящей работе для изучения политического строя Русского государства. Это в первую очередь разрядные книги, содержащие погодные записи распоряжений русского правительства о назначении на военную службу. Изданная так называемая Древнейшая разрядная книга (середины XVI в.), как показало исследование В. И. Буганова, не является ни древнейшей, ни полной[184]. Поэтому в какой-то мере для нашей работы использованы материалы так называемой пространной редакции; лучшие списки хранятся в Государственном Историческом музее (собрание Щукина, № 496) и в Государственной публичной библиотеке имени М. Е. Салтыкова-Щедрина (№ 390)[185]. К сожалению, до сих пор плохо изучены многочисленные родословцы, сохранившиеся во многих списках XVI–XVIII вв., хотя они содержат интересные сведения не только о генеалогии знатнейших дворянских фамилий, но и о службах их наиболее видных представителей.

О разнообразных документах «Царского архива» середины XVI в. сообщает его опись[186].

Немногочисленные, по весьма колоритные наместничьи, указные и кормленые грамоты (большинство из которых опубликовано)[187] дают возможность составить общее впечатление об особенностях местного управления к середине XVI в. Значительно хуже обстоит дело с материалами по истории центрального правительственного аппарата. Они сводятся главным образом к отрывочным сведениям в актовой документации, в жалованных и указных, таможенных и других грамотах, в разрядах и посольских книгах (польско-литовские книги за интересующий нас период)[188] Не опубликованы крымские и турецкие посольские книги[189], плохо изданы (с купюрами и частично в пересказе) ногайские (все они хранятся в ЦГАДА). К числу особенностей русского законодательства следует отнести почти полное отсутствие отдельных законов между Судебниками 1497 и 1550 гг. Объяснить это «случайностью», конечно, нельзя. Дело, очевидно, заключается в том, что централизованный аппарат власти еще только складывался, сильны были следы феодальной раздробленности, правительственные распоряжения касались отдельных районов и поэтому фиксировались в тех или иных грамотах (указных, наместничьих, жалованных) местного, а не общегосударственного характера.

Сущность социально-политических позиций Шуйских, Бельских и других временщиков может быть наиболее отчетливо прослежена по немногочисленным губным грамотам и по обширному комплексу жалованных и указных грамот. Совсем недавно С. М. Каштановым выявлено и исследовано более 600 документов этого рода, что, конечно, явилось ценным подспорьем и для автора настоящей работы[190].

С теми же трудностями, что и при обращении к социально-экономическим сюжетам, исследователь встречается и при работе над вопросами истории борьбы крестьянства и посадских людей в середине XVI в. против феодального гнета, т. е. с недостаточностью сохранившихся источников. В то же время нигде, пожалуй, не проявляется так недвусмысленно классовая тенденциозность составителей документов, как в губных и указных грамотах, а также в летописях, содержащих сведения о подъеме классовой борьбы в конце 30–50-х годах XVI в. В источниках, вышедших из-под пера представителей господствующего класса, эта борьба тенденциозно рассматривается как «разбойные» и «татиные» дела «лихих людей». Поэтому необходим тщательный анализ всех этих сведений с целью установления, где речь должна идти о борьбе народных масс против эксплуататоров (в какой бы «разбойной» форме она не протекала), а где мы имеем дело с обыкновенными уголовными преступлениями, которые могли совершать и представители класса феодалов.

Сравнительно благополучно обстоит дело с материалами по истории правительственных реформ середины XVI в. Законодательные памятники, летописные и публицистические сочинения того времени в основном изданы.

Капитальная академическая публикация судебников XV–XVI вв., содержащая наряду с другими законодательными кодексами комментированное издание Судебника 1550 г. (подготовка к изданию Р. Б. Мюллер, комментарий Б. А. Романова), дает возможность монографического изучения этого основного памятника русского права середины XVI в.[191]

Новые сведения о реформах середины XVI в. содержатся в последнем издании Тысячной книги 1550 г. и Дворовой тетради 50-х годов XVI в.[192], в найденной А. И. Копаневым земской грамоте 1552 г.[193], в Уставной книге Разбойного приказа 1555–1556 гг. и в некоторых других источниках, ставших известными совсем недавно[194].

Политическую историю в годы малолетства Ивана IV обычно изучали по летописным источникам, основная масса которых издана.

К числу наиболее значительных летописей 30–50-х годов XVI в. относятся Воскресенская летопись[195] и Летописец начала царства. Особый интерес представляет редакция Воскресенской летописи, составленная около 1542–1544 гг. кем-то из сторонников боярской группировки Шуйских[196]. Примерно в 1553–1555 гг. в кругу Алексея Адашева был написан Летописец начала царства — широкое историческое повествование, охватывающее рассказ о первых десятилетиях правления Ивана IV[197]. Дополнения и исправления в тексте этого Летописца, сделанные около 1558 г., наглядно отражают сдвиги в политике и идеологии правительства Алексея Адашева. В конце прошлого года под редакцией М. Н. Тихомирова была издана крайне интересная Вологодско-Пермская летопись. Летописный рассказ этого памятника за 30-е годы XVI в. содержит много совершенно оригинальных известий, в том числе о монетной реформе Елены Глинской, о «мятеже» Андрея Старицкого и некоторые другие[198].

Найденные и изданные за последние годы летописные памятники также вносят много нового в понимание событий середины XVI в. А. Н. Насоновым выполнена новая публикация псковских летописей XV–XVI вв.[199]. М. Н. Тихомиров нашел записки о регентстве Елены Глинской, представляющие собою своеобразные мемуары современника боярских распрей 30–40-х годов XVI в.[200] Опубликованное С. О. Шмидтом Продолжение Хронографа 1512 г. содержит новые подробности о Земском соборе 1549 г., о московском восстании 1547 г.[201] Наконец, в изданном О. А. Яковлевой Пискаревском Летописце начала XVII в. содержится новая характеристика деятельности Адашева и Сильвестра, раскрывающая обстановку начального этапа в истории Избранной рады[202].

Для изучения так называемого «боярского мятежа» 1553 г. основным источником являются приписки к Лицевому (иллюстрированному) своду второй половины XVI в.[203], сделанные, очевидно, самим Иваном Грозным в годы кануна и первого периода опричнины. Эти приписки крайне тенденциозно отразили события середины XVI в.

Продолжается, наконец, и издание записок иностранцев о России XVI в., из которых для изучения социально-экономического и политического положения страны в середине века особенно важны записки английских путешественников и Генриха Штадена[204].

Из памятников публицистики, освещающих историю России середины XVI в., следует назвать послания Ивана Грозного.

Трудность заключается уже не столько в привлечения новых памятников (основные архивохранилища в этой связи уже обследованы), сколько в их истолковании, В частности, очень важно установить, в какой мере реформы, провозглашенные в указах и приговорах, в дальнейшем были осуществлены. Это относится и к Судебнику 1550 г. (например, к статье 43 об отмене тарханов), к указу 1550 г. об испомещении тысячников и к некоторым другим памятникам середины XVI в.

Краткий обзор состава использованных в настоящей работе опубликованных и архивных материалов, конечно, не заменяет их источниковедческого анализа, к которому автор неоднократно прибегает в ходе дальнейшего изложения.


Глава II
РОСТ ФЕОДАЛЬНОГО ЗЕМЛЕВЛАДЕНИЯ И УСИЛЕНИЕ ЭКСПЛУАТАЦИИ КРЕСТЬЯН

Создание Русского централизованного государства, подготовленное развитием экономики нашей страны и ускоренное потребностями обороны от нашествия татаро-монголов и других народов Востока, было важным фактором, содействовавшим дальнейшему хозяйственному и культурному росту феодальной России.

К середине XVI в. Русское централизованное государство простиралось от Белого и Баренцова морей на севере до Чернигова, Путивля и рязанских земель на юге; от берегов Финского залива и Смоленска на западе до Северного Урала и нижегородских земель на востоке. В это большое многонациональное государство входили земли, населенные русским народом, народами европейского Севера и частично Сибири (карелы, коми, ханты, манси и др.)» а также Поволжья (мордва и удмурты).

Размеры территории Русского государства возросли с 430 тыс. кв. км (в начале 60-х годов XV в.) до 2800 тыс. кв. км к 30-м годам XVI в.[205]

Для того чтобы в полной мере понять характер социально-экономического развития Русского государства к середине XVI в., необходимо учесть особенности природных условий Восточной Европы того времени.

Природные условия и особенности исторического развития отдельных русских земель в феодальную эпоху делили к середине XVI в. огромные просторы Российского государства на ряд частей, важнейшими из которых были:1) Замосковный край, куда входили центральные области Северо-Восточной Руси; 2) Новгородско-Псковский край; 3) Северный край, ограниченный водоразделом между реками Северного океана и системой Волги и Камы; 4) Приднепровье, охватывавшее район так называемых городов от Литовской Украины и Северских; 5) Степной край, распространявшийся на рязанские, украинные города, с севера ограниченный 55-й параллелью[206]. Территория эта в целом представляла собою равнину, пересеченную рядом возвышенностей. Она изобиловала реками, являвшимися удобными путями сообщения.

В первой половине XVI в. произошло усиление континентальности климата, повлекшее за собою более суровые зимы, засухи, чередующиеся с сильными ливнями. Климат в XVI в. был близок к современному, хотя отличия вызывались обширными лесными пространствами, которые в дальнейшем основательно поредели. Благоприятные климатические условия способствовали развитию сельского хозяйства на Руси. Лучшими почвами (в значительной части черноземом) обладала степная область с примыкающими к ней районами Приднепровья и Замосковного края. Зато Север и пограничные с ним районы изобиловали, как правило, болотистыми, каменистыми и песчаными почвами, мало удобными для земледелия. Огромные лесные массивы находились в Северном крае, Каргопольской и Вологодской землях. Изобиловали лесами Прикамье, Вятский и Пермский край[207].

К середине XVI в. на Руси намечается значительный рост народонаселения. Население России к этому времени насчитывало около 9 млн. человек, тогда как в начале века оно исчислялось 5–6 млн.[208]

В середине XVI в. растет число жителей в русских городах, увеличивается плотность населения, заселяются окраины государства. Следствием роста населения в Северо-Восточной Руси было укрупнение сельских поселений (сел, деревень) к середине XVI в.[209] Показателем прочного освоения новых районов Русского государства является основание в XVI в. значительного числа (до 100) новых монастырей, сыгравших значительную роль в колонизации страны. Выходцами из центральных уездов был основан ряд крупных монастырей на севере страны — в Белозерском, Вологодском, Двинском крае и на юго- и северо-востоке Перми и т. д. Так, например, в 1520 г. был основан Антониев-Сийский монастырь в Двинском крае[210]. К числу наиболее густонаселенных районов страны в середине XVI в, принадлежал Замосковный край. Высокой плотностью населения отличались Псковская и Новгородская земли. По вычислениям А. И. Копанева, в Новгородской земле к середине XVI в. насчитывалось до 1 200 000 жителей, а в Псковской до 300 000[211].

Основная масса населения жила в селах и деревнях. Процент городского населения был еще незначительный. Он составлял около 3–4 % для Новгородской земли. Но в городах население увеличивалось быстрее, чем в деревне. Если численность населения России выросла с конца XV до середины XVI в. примерно на 40 %, то в городах прирост превышал 60 %[212].

Рост населения в центральных районах страны сопутствовал его отливу в малонаселенные части Русского государства. Колонизационный поток устремлялся на Север, к Уралу, в Прикамье и в южные степные районы страны. Колонизация Юго-Востока сыграла существенную роль в подготовке присоединения Казани к Русскому государству.

Основным занятием сельского населения к середине XVI в., как и раньше, оставалось земледелие.

Важнейшими посевными злаками на Руси в это время были озимая рожь и яровой овес, которыми обычно платился оброк феодалам. На Севере, в Новгородском крае и на Двине, нередко употреблялся в качестве основного злака ячмень («жито»). Ячмень, впрочем, в ряде районов страны сеялся довольно часто. Также высевались на Руси, хотя и в сравнительно небольших количествах, пшеница и гречиха. В начале 60-х годов XVI в. из 466 четвертей хлеба, поступавших в Кирилло-Белозерский монастырь с вытей, плативших денежный и натуральный оброк, было 167 четей ржи, 163 овса, 69 пшеницы, 67 ячменя[213]. Приведенный пример показывает соотношение различных культур, высевавшихся в центральных районах страны.

Из технических культур в первую очередь следует отметить лен, который в XVI в. был особенно распространен в Псковском крае и новгородских пятинах, составляя существенную часть натурального оброка. Лен сеяли также на севере центральных областей Русского государства (в Пошехонье, Ярославском, Углицком и других уездах). На приусадебных участках и в хмельниках культивировались конопля (особенно в Ростовской области, новгородских пятинах и в Приднепровье) и хмель (в северных, западных и центральных уездах)[214].

Из овощей часто упоминается репа, капуста, морковь, свекла, огурцы, лук, чеснок. В середине XVI в. костромской Ипатьевский монастырь покупал «семяни росадного и родковнаго, и свеколнаго, и огурешнаго и всякых семян огородных», «насады (рассады.—А. 3.) чесноку да луку»[215]. Постепенно совершенствовалась сельскохозяйственная техника обработки почвы под огороды. Для орошения огородов в Кирилло-Белозерском монастыре, например, прорывались специальные канавы и прокладывались трубы для воды[216]. В различных областях Русского государства встречались сады, где сажали яблони, сливы, вишни, дыни, арбузы[217]. С. Герберштейн рассказывает о высокосортных дынях, разводившихся «с особой заботливостью и усердием» на Руси[218]. Плодовыми деревьями изобиловали уже в первой половине XVI в. берега Дона[219].

В XVI в. сеялось обычно на одну десятину по 2 четверти ржи, пшеницы и ячменя, и по 4 четверти овса. В сотной грамоте дворцового села Буйгород, Волоколамского уезда, 1543/44 г. указывалось, что крестьянам нужно сеять на десятину (в 2400 сажен) «по две четверти ржи, а овса вдвое»[220]. Урожайность в XVI в. была сравнительно невелика. Правда, имперский посол Сигизмунд Герберштейн, побывавший на Руси в начале XVI в., сообщал, что Владимиро-Суздальские места до такой степени плодородны, что «из одной меры пшеницы часто произрастает 20, а иногда 30 мер». Но он же отмечал, что «область Московская… не плодородна»[221]. Гораздо более определенны свидетельства русских источников. Так, в 1542–1543 гг. в Ярославском уезде урожай ржи колебался от сам-3,5 до сам-10, овса — около сам-10, ячменя — от сам-5 до сам-15, пшеницы — от сам-3 до сам-5[222]. В конце XVI в. (1592 г.) в вотчинах Волоколамского монастыря, расположенных главным образом в Волоцком и Рузском уездах, урожайность была несколько ниже и доходила в среднем у ржи всего до сам-2,8, жита — около сам-8, ядрицы — от сам 1,3 до сам — 5,3, гороха — от сам 3,1 до сам-5,9, пшеницы — от сам-1 до сам-2,4[223] более северных районах страны, где почвенные и климатические условия были хуже, урожай был еще меньше.



В среднем же для XV–XVI вв. акад. С. Г. Струмилин принимает урожайность сам-3[224]. В целом, следовательно, сельское хозяйство на Руси к середине XVI в. продолжало носить экстенсивный характер. Причину этого следует видеть прежде всего в жестокой феодальной эксплуатации крестьянина-земледельца.

Система земледелия на Руси к середине XVI в. не отличалась однородностью. В центральных уездах и в Новгородско-Псковском районе господствовала паровая система хозяйства с более или менее правильным трехпольным севооборотом[225]. На Севере и Северо-Востоке трехполье сочеталось с пестропольем и подсекой (например, в Коми крае)[226]. Подсечное земледелие долгое время сохранялось в Олонецком, Холмогорском и Вологодском районах[227]. По мере освоения южных районов страны продвигалась туда и трехпольная система земледелия, которая, впрочем, даже к концу XVI в. в районах так называемого «дикого поля» не вытеснила переложную. Здесь особенно часто отдаленные участки земли обрабатывались не регулярно, а «наездом», после чего они забрасывались, зарастали порослью.

При обработке земли в районах распространения трехполья обычно употребляется удобрение, что является показателем развития земледелия. Среди повинностей зависимых крестьян частновладельческих и дворцовых сел встречается повинность «навоз возити». Иногда эта повинность строго регламентировалась. Так, судя по грамоте 1543–1544 гг., крестьяне дворцового села Буйгород, Волоколамского уезда, должны были «навоз… возити на великого князя пашню [из] своих дворов по тритцати колышек на десятину, а мера колышке: в длину и поперег четыре пяди, а вверхь две пяди»[228].

На Руси в XVI в. при обработке почвы в условиях трехполья пользовались в основном сохою[229]. О широком распространении сохи в сельском хозяйстве свидетельствует существование в XVI в. особых ремесленников-лемешников, производивших для нее лемехи[230].




Вопрос о степени распространенности плуга еще недостаточно исследован. Чаще всего плуг встречался в степных пространствах, да и то в наиболее передовых хозяйствах[231]. Применялся плуг также на плодородных землях Владимирского ополья и на Белоозере[232]. Сохи в XVI в. обычно бывали двузубые с железными сошниками (ральниками) и отвалами (полицами), хотя гужи и подвои делались из лыка[233]. Двузубая соха ведет свое начало от древнего однозубого рала (сохи-суковатки)[234]. В различных условиях на Руси постепенно вырабатывались различные виды этой сохи — «владимирка», «костромская косуля», «вятка» и т. д.[235] Но в целом особенности русской сохи были связаны с характером среднерусской лесистой и неглубокой почвы. Наряду с сохою в сельском хозяйстве использовались и другие орудия — бороны, косы, серпы и т. д. Все это характеризует дальнейшее постепенное развитие производительных сил на Руси.

Скотоводство в XVI в. не было ведущей отраслью сельского хозяйства в силу того, что основу последнего составляло мелкое крестьянское хозяйство, которое по своей природе исключало возможность разведения скота в крупных размерах[236]. Отсутствовали в пределах Русского государства в то время и сколько-нибудь значительные степные пространства, защищенные от набегов кочевников. К середине XVI в. скотоводство получило некоторое развитие в северных районах страны. Этому способствовали их экономико-географические условия. Писцовые книги XVI в. отмечают наличие значительных сенокосных угодий, лугов в Новгородско-Псковском крае, Вологодском уезде, а также на Двине (обычное отношение пашни и сенокосов в XVI в. составляло 10:1).

Главным видом рабочего скота в это время была лошадь. Крупные феодалы обладали значительными табунами лошадей[237]. В некоторых уездах, особенно южных, наряду с лошадьми для полевых работ использовались и волы.



Из других видов скота разводились коровы, козы, бараны, свиньи и т. п. Частично скот попадал на рынок. Разводилась и домашняя птица (куры, гуси и утки). По свидетельству очевидцев, скот обычно был мелкий[238]. Экстенсивность скотоводства объяснялась в первую очередь тяжелыми условиями жизни основной массы непосредственных производителей того времени — крестьянства, которое не имело достаточных возможностей для разведения высокопродуктивных пород скота.

По сравнению с земледелием и скотоводством охотничьи и рыболовные промыслы отошли уже давно на задний план, сохранив значение лишь в качестве подсобной отрасли народного хозяйства. Только крайние северные и южные районы почти не знали земледелия и скотоводства в XVI в. Жители Северо-Востока, бассейна р. Печоры, Мурманского берега и северо-восточной части Терского берега занимались в основном рыбным к бобровым промыслами, солеварением и добыванием жемчуга. Свидетельством слабого развития хлебопашества на Севере являлось резко выраженное преобладание закупок хлеба над его продажей в торговом балансе Соловецкого, Николаевского-Корельского и Антониева-Сийского монастырей[239]. Почти не было земледелия в районах южнее Орла и Новосиля[240].

Являясь подсобной отраслью народного хозяйства, рыболовство в XVI в. было особенно развито в больших и малых озерах, а также по течению рек. Организацией рыбной ловли широко занимались большие монастыри-вотчинники. Получая от верховной власти жалованные тарханные грамоты на беспошлинную ловлю и провоз определенного количества рыбы, предприимчивые монахи организовывали бойкую торговлю рыбой, дававшую им значительные барыши. Так, Волоколамский монастырь в XVI в. обладал правом рыбной ловли на озере Селигер «двема неводы да пятью керегоды»[241]. В Оке и Волге вылавливались в XVI в. белуга, стерлядь, севрюга, осетр, белорыбица (особенно известна была рыба, добывавшаяся у Мурома)[242]. Издавна ловили рыбу в Переяславском озере. Среди сортов рыб, водившихся в озере Селигер в середине XVI в., известны щуки, судаки, лещи, язи, сиги, снетки и иная мелкая рыба[243]. На р. Варзуге неводами при помощи «заборов» (езов) ловили разную рыбу, в том числе «красную» (семгу)[244]. В Северном Поморье рыбной ловлей занимались черносошные крестьяне; иногда они сообща владели долями ловли в реках. «Рыбные ловища» — один из обычных объектов сделок, фигурирующий в актах двинских поморов)[245]. На Севере преимущественно ловили семгу[246]. «Государевы



тони» были и на озере Селигер и в дворцовой волости Иванов Борок Белозерского уезда, где в 50-х годах XVI в. крестьяне зимой «били ез», т. е. ловили рыбу для царя[247]. Казна получала рыбу как в счет оброков натурой, взимавшихся с дворцовых и черносошных крестьян, так и за пользование государевыми рыбными угодьями.

Основная часть продуктов сельскохозяйственного производства потреблялась внутри феодальной вотчины. Лишь незначительная часть из них шла на рынок. Хозяйство феодальной деревни середины XVI в. на Руси оставалось натурально-замкнутым. В средние века прибавочный продукт, выколачивавшийся феодалами из крестьян, не использовался, как правило, на организацию расширенного воспроизводства, а предназначался прежде всего для удовлетворения потребностей феодалов.

Таковы данные, характеризующие развитие производительных сил в феодальной деревне середины XVI в. Но производительные силы составляют лишь одну сторону способа производства вообще и феодального в частности; другую сторону составляют производственные отношения людей. Для того чтобы вскрыть отношения, которые складывались в деревне на Руси середины XVI в., необходимо прежде всего изучить формы феодальной земельной собственности, господствовавшие тогда, ибо Это поможет нам понять, в чьем владении находились тогда важнейшие средства производства. Феодальная собственность на землю является основой производственных отношений при феодализме.

В Русском государстве XVI в. земля находилась в руках господствующего класса — феодалов и носила сословный (корпоративный) характер, причем формы феодальной земельной собственности были различны. Среди Этих форм следует отметить землевладение вотчинное и поместное (т. е. землевладение светских феодалов), монастырское и церковное (т. е. землевладение духовных феодалов).

В разных областях страны наблюдалось различное соотношение форм феодального землевладения. Некоторых успехов достигло помещичье землевладение в центре страны, где все-таки наиболее значительные территории принадлежали вотчинникам и монастырям. В 1548 г., например, в Тверском уезде земли церковно-монастырские составляли 32,5 %, вотчинные — 36,3 %, поместные и дворцовых слуг — 27 %[248]. Таков же был процент помещичьих земель Звенигородского уезда в 60-х годах XVI в. Зато здесь на долю церковно-монастырских земель приходилось 45,3 %, а на вотчины служилых людей — 27,7 %[249]. Вопрос о необходимости дальнейшего земельного обеспечения помещиков оставался по-прежнему чрезвычайно острым. В большинстве новых уездов, вошедших в состав Русского государства в первой половине XVI в., боярское, вотчинное и тесно связанное с ним монастырское землевладение, не были развиты. Русское правительство стремится укрепить там поместное землевладение. На основной территории новгородских пятин в результате проведения Иваном III политики разгрома боярского и церковного землевладения безраздельно господствовали поместья служилого люда. Не было боярских вотчин в Псковской земле, где основная масса земель находилась у помещиков, хотя здесь велики были и владения крупных монастырей-вотчинников (в первую очередь Псковско-Печерского монастыря)[250]. В Тысячной книге 1550 г. «помещиками» именовались землевладельцы Новгорода, Пскова, Торопца и Ржева, а служилые люди других городов носили старое название «дети боярские»[251]. О южных (степных) районах страны сведений для первой половины века нет, позднее там также преобладали поместья.

Черные (государственные) земли в центральных районах были в основном расхищены феодалами, однако на окраинах, в недавно присоединенных частях Русского государства, они сохранились[252]. Фонд черных земель еще до начала XVII века не был исчерпан на значительной части территории Белозерского уезда[253].

Яркую картину черносошного землевладения на русском Севере рисует Судебник 1589 г. (статьи 149–177). Здесь волость в поземельном отношении выступает как единое целое. Вместе с тем крестьяне имеют право на отчуждение своей надельной земли[254]. К волостному землевладению Руси XVI в. вполне применима характеристика форм крестьянского землевладения, данная В. И. Лениным: «Формы крестьянского землевладения — компромисс между общинным и частным землевладением. В частной собственности: усадьба, дом; полосы земли в различных «концах» поля. В общинной собственности: выгон». «Эта консервативная система хозяйства преобладает везде, все равно и у свободных и у зависимых крестьян»[255].

Боярские вотчины достигали иногда крупных размеров. Так, село Воскресенское (Ерга) на Белоозере, принадлежавшее в середине XVI в. боярину И. П. Федорову, насчитывало более 120 деревень и занимало более 100 кв. км[256].

К середине XVI в. крупная боярская вотчина с широкими иммунитетными правами, являвшимися до известной степени осколками эпохи феодальной раздробленности, становится все больше и больше помехой социально-экономическому развитию страны. В то время как в 1544 г. в вотчине Кирилло-Белозерского монастыря было около 35 % починков, что свидетельствовало о быстром экономическом развитии этой вотчины, в вотчинах князей Кемских на Белоозере имелось уже 6 пустых деревень, но только 2 починка, что объясняется замедленностью экономического развития княжеско-боярских земель[257].

Судьбы монастырского и вотчинного землевладения теснейшим образом связаны между собою. Неслучайно оба они получили развитие в одних районах. Монастыри пополняли свои богатства к середине XVI в. как за счет освоения черных земель, фонд которых в центральных уездах, где концентрировались их вотчины, был к этому времени почти исчерпан, так и за счет отчуждения земель (вклады, покупка, мена) у светских феодалов и в первую очередь вотчинников, ибо служилые люди были лишены права передавать в монастыри земли, пожалованные им на поместном праве[258]. Стимулируя развитие поместной системы, русское правительство стремилось подчинить своему контролю владения потомков удельных князей и бояр[259].

Политика русского правительства, направленная к ограничению боярского землевладения, отражала реальные явления социально-экономической жизни Руси XVI в. К середине XVI в. заметно обнаруживается мобилизация служилого вотчинного землевладения. В условиях развивающихся товарно-денежных отношений постепенно происходит разорение старинных княжеских и боярских фамилий. Их владения нередко закладываются и перезакладываются, иногда просто продаются, дробятся на части[260]. Конечно, наряду с этим явлением происходил и другой процесс: многие удачливые представители боярско-княжеских фамилий сумели приспособиться к новым условиям жизни. Наряду с раздроблением боярско-княжеских вотчин происходил и процесс роста крупного феодального землевладения как за счет черных, так и за счет покупки частновладельческих земель. Особенно интенсивен был рост землевладения феодальной аристократии в годы боярского правления, когда боярские временщики пользовались всеми средствами для стяжания земельных богатств.

Не менее остро, чем проблема боярского землевладения, стоял вопрос и о судьбах землевладения церковно-монастырского. Достаточно вспомнить, что в 1553 г., по свидетельству Адама Климейта, треть населения земель принадлежала духовенству[261]. Еще правительство Василия III пыталось положить предел дальнейшему росту церковно-монастырских земель, издав Уложение, в котором запрещались земельные вклады в монастыри Тверского, Белозерского, Оболенского, Рязанского и Новоторжского уездов[262]. Однако это постановление фактически не соблюдалось. В годы боярского правления духовные феодалы «насильством поотнимали» земли у многих детей боярских (за долги), а также у черносошных крестьян[263].

В результате стяжательской деятельности церковников к середине XVI в. монастырское землевладение резко возросло. Так, например, в 1546–1552 гг. резкий скачок числа земельных вкладов обнаруживается при анализе хозяйства Волоколамского монастыря[264]. Вотчины отдельных монастырей достигали огромных размеров. В 60-х годах XVI в. вотчина Иосифо-Волоколамского монастыря состояла более чем из 30 тысяч десятин пахотной земли[265]. Примерно тогда же Кирилло-Белозерский монастырь имел в своем распоряжении от 13 до 19,6 тыс. десятин пахотной земли с 23 селами, 3 приселками и 892 деревнями[266]. В 1562 г. в одном Переяславском уезде Троице-Сергиев монастырь располагал 13,2 тыс. десятин пахотной земли с 25,5 селами и сельцами и 150 деревнями[267]. Савво-Сторожевский монастырь в 1558/59 г. владел в Звенигородском уезде 10 селами и 121 деревней с 1100 десятинами пахотной земли, в Рузском уезде у него было (по данным 1567/68 г.) 5 сел, 31 деревня и 2504,5 десятины пахотной земли[268].

По неполным данным, у 15 монастырей в их вотчинах, расположенных в восьми центральных уездах, в 1556–1569 гг. крестьянской пашни было 57,6 тыс. десятин[269] (последняя цифра не указывает землевладения Московского, Белозерского, в значительной части Волоколамского и ряда других уездов, изобиловавших монастырскими вотчинами). Все это вызывало резкое недовольство со стороны дворянства. К середине XVI в. споры монастырей с помещиками о землях были обычным явлением. Длительную тяжбу в 1548 г. вел Троице-Сергиев монастырь с помещиком С. П. Дементьевым и его братьями[270]. В июле 1551 г. разбиралось дело Калязинского монастыря с И. Ф. Воронцовым[271]. В таких условиях русское правительство в поисках земельных резервов ставит вопрос о необходимости проведения секуляризации (т. е. ликвидации) монастырских земель.

Первая половина XVI в. была временем развития поместного землевладения. Поместное землевладение — одна из форм условной феодальной земельной собственности. «.. Отдача земли в ленное владение за определенную личную службу и поборы…», по словам Энгельса, представляет собой одну из примечательных особенностей феодального хозяйства[272]. Условное землевладение — одно из звеньев иерархической структуры феодальной собственности, когда права собственника расчленены между сюзереном и вассалом.

Существование условной формы собственности объясняется сравнительной неразвитостью социально-экономических отношений на той стадии феодализма и прежде всего слабым уровнем развития товарного производства. Критикуя Михайловского, В. И. Ленин писал: «До сих пор все думали, что если, например, в России в эпоху процветания поместной системы земля не могла переходить по наследству (так как она считалась только условной собственностью), то объяснения этому нужно искать в особенностях тогдашней общественной организации»[273]. Рост поместного землевладения к середине XVI в. объясняется экономическими и политическими условиями того времени.

Мелкие и средние феодалы, не обладавшие сколько-нибудь значительными латифундиями, приспосабливались к развивающимся товарно-денежным отношениям. Недавно Л. В. Черепнин высказал мысль о том, что экономическое значение поместной системы заключалось «в хозяйственном освоении все большей земельной площади»[274]. Если для южных (степных) районов, где помещик обычно получал во владение землю, лежащую «в пусте», наблюдение Л. В. Черепнина может считаться бесспорным, то для центральных районов страны ввиду отсутствия достаточных данных его вывод остается еще гипотетичным. Так или иначе, но хозяйственная инициатива среднего и мелкого землевладельца в XVI в., изыскивавшего всевозможные средства для своего обеспечения, очевидно, больше соответствовала экономическим условиям своего времени, чем прежние приемы ведения хозяйства, характерные для крупной боярской вотчины. Путем усиления эксплуатации крестьянства помещики добивались интенсификации своего хозяйства и освоения новых земель. Вместе с тем воздействие феодальной надстройки в условиях еще безраздельного господства феодальных отношений приводило к развитию мелкого и среднего землевладения в форме поместья, обусловленного военной службой[275].



К середине XVI в. в основных чертах отливается поместная система землевладения и связанные с нею военно-служилые обязанности дворянства. Военная служба тогда была не только пожизненной, но и наследственной. Обычно поместье отца наследовали сыновья или близкие родственники (племянники и др.)[276] Еще при жизни отца по достижении 15 лет (а иногда и 10–12 лет)[277] сыновья могли служить «в припуск», т. е. с отцовского поместья, если оно было достаточно большое, или верстались «новичным» (первоначальным) окладом и получали поместья в стороне («отвод»). В случае увечья, болезни или старости служилый человек получал «в прожиток» обычно часть своего поместья, все остальное оставалось его сыновьям или отбиралось вовсе. За исправную службу «оклад» помещика повышался, а за неисправную (неявку на смотр, побег со службы и т. д.) поместье могло быть отписано на государя.

Наконец, последние широко распространенные виды феодального землевладения — дворцовое и черное — в XVI в. значительно уменьшались в размере в результате наступления феодалов на крестьянскую общину. Раздавались черные земли и монастырям. Так, в 1545–1546 гг. одно сельцо и 12 деревень волостных получил Киржацкий монастырь[278]. 40 деревень волости Суземья Тверского уезда, бывшие в 1540 г. черными, в 1548 г. передаются в поместье «по наказу царскому» князю И. М. Шуйскому[279]. В первой половине XVI в. поместья получали из дворцовых земель не только за военную службу. Одним из источников поместной системы было условное держание земли дворцовыми слугами, часто происходившими из несвободных «людей» князя. Это «служнее» землевладение еще в полной мере нельзя назвать поместным, поскольку оно далеко не всегда было сопряжено с исполнением военных обязанностей и поскольку его условия не были строго регламентированы, а целиком зависели от воли феодала. Землевладение слуг (конюхов, псарей, ключников и др.), непомеченных на дворцовой земле, отмечается в писцовой книге 1548 г. Тверского уезда, причем такие слуги там уже именуются помещиками. Эта форма условного держания земли в связи с реорганизацией поместной системы к середине XVI в. была ликвидирована. Тогда же постепенно исчезают и другие архаические формы условного землевладения, довольно распространенные в XV в., в том числе прекарное держание земли монастырскими слугами и боярскими послужильцами из числа свободной и несвободной челяди[280]. Зависимое землевладение слуг Калязинского монастыря середины XVI в. являлось уже анахроническим фактом[281]. В 1539/40 г. слуга Калязинского монастыря П. Лодыгин купил у монастыря деревню Протусово, Кашинского уезда, с тем чтобы по смерти эта деревня вновь отошла к калязинским старцам[282]. В 1540–1541 гг. один из слуг дал запись монастырским властям служить «с вотчиною», которая также должна была после его смерти поступить в Калязинский монастырь[283]. Митрополичьи, архиепископские и епископские дети боярские и слуги исполняли государеву службу, но в меньшей мере, чем другие дворяне-помещики[284].

Феодальная земельная собственность сочеталась с мелким крестьянским землевладением. В условиях крепостнической системы надел крестьянина, являвшийся своеобразной «…натуральной заработной платой…»[285], служил в то же время средством обеспечения помещика рабочими руками. ««Собственное» хозяйство крестьян на своем наделе было условием помещичьего хозяйства, имело целью «обеспечение» не крестьянина — средствами к жизни, а помещика — рабочими руками»[286]. Размеры надельной крестьянской пашни, впрочем, в середине XVI в. были еще сравнительно велики, поскольку к этому времени относится самое начало процесса расширения барской запашки за счет захвата крестьянских земель. Так, в 1539/40 г. в черных деревнях Тверского уезда на один крестьянский двор приходилось около 8,3 четверти земли в поле[287]. Примерно такие же размеры были в 1562 г. на землях Волоколамского монастыря Дмитровского уезда (8,5 четверти)[288]. Согласно подсчетам И. И. Смирнова, в 50–60-х годах XVI в. средняя величина запашки на один крестьянский двор в вотчинах ряда монастырей, расположенных в центральных уездах, составляла 7,8 четверти[289]. На поместных землях новгородских пятин надел колебался от 7,1 четверти (в 1539 г. в Вотской пятине) до 4,7 (в 1544/45 г. в Бежецкой пятине)[290].

Такова в общих чертах структура феодального землевладения, сложившаяся к середине XVI в. На одном полюсе находился сравнительно небольшой слой феодалов-вотчинников и помещиков, концентрировавших в своих руках основную часть земель Русского государства; на другом полюсе — масса непосредственных производителей материальных благ — крестьянства, населявшего эти земли и угнетенного эксплуататорским меньшинством.

* * *

История феодальной собственности на землю теснейшим образом связана с историей ее реализации, т. е. с изменением в формах докапиталистической земельной ренты.

К середине XVI в. происходило развитие денежной ренты, появляющейся на Руси уже в конце XV в. На черносошных землях этот процесс можно проследить по писцовой книге Обонежской пятины 1563 г. В среднем с обжи (5 десятин) здесь платилось от 6 до 8 гривен[291] хотя нередко величина оброка колебалась от полутора гривен до рубля и больше на обжу[292]. Переводится на деньги и так называемый «мелкий доход» и «волостелин дар»[293]. Однако наряду с денежным оброком с целого ряда деревень брался хлеб «посопом», т. е. взималась рента продуктами. В Шунгском погосте обычно шло 2 четверти ржи и столько же овса с обжи[294].

В Двинском крае подати начислялись с сошки. Согласно писцовым книгам 1552/53 г., оброк определялся чаще всего около 18 алтын 2 деньги с сошки. В этот оброк входила обежная дань и «горностаи» (по 7 денег за горностая) в равных долях и карельская белка с морским оброком (иногда 1 алтын). 6 алтын платилось за ямские деньги, 15 денег пищальных (в писцовых книгах 1558/59 г. 10 денег за ямчужное дело и 5 денег приметных), 2 деньги за вытные деньги и доставлялся посопом хлеб: по осьмине ржи и по четверти ячменя. В писцовых книгах 1558/59 г. еще упоминается налог за городовое и засечное дело по 5 алтын с сошки. Таким образом, с сошки на Двине платилось 1 рубль без 1 алтына и 1 деньги да наместничий корм, который, согласно Уставной грамоте 1556 г., платился в размере 20 рублей с сохи (2 рубля 4 алтына с сошки), с пошлинами (2 алтына с рубля), т. е. всего 3 рубля 2 алтына 5 денег. Кроме того, крестьяне платили с выти денежный оброк, состоящий из дани, посошного корма (1 алтын и 1/2 деньги), мелкого дохода (за полоть барана, сыр, яйца и т. д.) с выти по 4 алтына, т. е. всего по 5 алтын и 1/2 деньги[295].

На дворцовых землях в целом отмечаются те же явления, что и на черных, хотя и с некоторыми отличиями. Поскольку дворцовые земли обеспечивали государев двор хлебом и другими сельскохозяйственными продуктами, то часто дворцовые крестьяне были обязаны обрабатывать дворцовую пашню. Так, в 1543/44 г. крестьяне Буйгородской волости, Волоколамского уезда, пахали на выть[296] по десятине, всего 170 десятин в поле[297]. Кроме того, они платили с выти денежный оброк, состоявший из дани, посошного корма (1 алтын 1/2 деньги), мелкого дохода (за полоть мяса, барана, гуся, курицу, масло, сыр и яйца — 4 алтына), т. е. всего по 5 алтын 1/2 деньги. Дворцовые крестьяне села Борисовского, Владимирского уезда, в 1554/55 г. не пахали государевой пашни, но платили денежный оброк с выти за мелкий доход 8 алтын 1 деньга, за солому 1 алтын, посельскому по 4 деньги (не считая судебных пошлин), которые иногда шли дворецкому (10 денег с рубля). За посошный корм платилось с сохи по 21 алтыну 2 деньги. Итого с сохи (считая в сохе 800 четвертей, а в выти 12 четвертей доброй земли) получается 21 рубль 13 алтын. Вместо дани крестьяне платили ямские и полоняничные деньги — «по разводу», т. е. в зависимости от обложения на данный год. Кроме того, крестьяне были обязаны «городовое дело делати и посошная служба служити». Наконец, посопного хлеба (натурального оброка с выти) шло по 8 четей ржи и 12 четей овса, т. е. около 536 четей ржи и 804 четей овса с сохи[298].

Сходные черты, характеризующие формы докапиталистической ренты середины XVI в. на Руси, мы встречаем и в хозяйствах духовных и светских феодалов. Так, в 1532 г. крестьяне Иосифо-Волоколамского монастыря платили денежный оброк обычно «с десятины по чети рубля». Впрочем, рента продуктами в какой-то мере еще сохранялась (обязанность поставлять яйца, сметану и т. д.), хотя ряд повинностей переведен уже на деньги (вместо дров платилось с десятины го 10 денег, вместо овчины 3 деньги и т. д.)[299]. Очевидно, крестьяне поставляли монастырю оброком и хлеб (хотя прямых данных, к сожалению, у нас не сохранилось). Дело в том, что даже в 70–80-х годах XVI в. меньшинство селений Волоколамского монастыря платило один денежный оброк (от 30 алтын до 1 рубля с выти); большинство доставляло оброк хлебом с небольшим денежным дополнением (4 алтына)[300]. На монастырскую пашню в середине века волостные крестьяне не привлекались, поскольку она обрабатывалась «детенышами».

В 50–60-х годах XVI в. происходит «дереоброчка», т. е. рост денежного оброка и в новгородских поместьях[301].

Таким образом, к середине XVI в. на Руси происходило развитие денежной формы докапиталистической ренты. Это обстоятельство показывает уже известную степень развития товарно-денежных отношений на Руси, роста ремесленного производства и складывания предпосылок всероссийского рынка, хотя, конечно, нельзя преувеличивать значения денежной ренты в это время. Рента продуктами не только сосуществует с денежной, но зачастую является ведущей формой ренты. Так, например, в начале 60-х годов XVI в. почти 2/3 крестьян крупнейшего монастыря-вотчинника — Кирилло-Белозерского платили оброк натурой — «посопным» хлебом (из 1463 1/2 вытей —1070 2/3), причем они доставляли монастырю около 10,5 тыс. четвертей в год. Это были крестьяне владений, находившихся неподалеку от монастыря на давно освоенной им территории. Вместе с тем 1/3 вытей, главным образом из числа недавно присоединенных к монастырю или находившихся далеко от него, платила денежный оброк и небольшой оброк хлебом (464 вытей доставляли свыше 157 рублей и 466 четвертей хлеба)[302]. Всего в Кириллове монастыре на долю натурального оброка приходилось свыше 80 % общего размера ренты[303].

Рост денежного и натурального оброка и усиление крепостничества к середине XVI в. нашли свое выражение в послушных грамотах. Если ранее крестьяне должны были платить оброк «по старине», то теперь им предписывалось выплачивать оброк в соответствии с распоряжением помещика («чем вас изоброчит»).

Наряду с развитием денежной ренты в середине XVI в. мы можем отметить и новые явления, которые к концу века получат особенное значение, — это постепенное увеличение собственной запашки у феодалов и в связи с этим рост барщины. Этот процесс был характерен не только для одной России. Во всей Европе к востоку от реки Эльбы в XVI в. происходило расширение площади барской запашки и переход к отработочной ренте[304]. Россия, следовательно, переживала в экономике явления, сходные с процессами, происходившими в Польше, Венгрии и других восточноевропейских странах.

Переход от оброка к отработочной ренте вызывался стремлением помещиков увеличить массу получаемого ими от крестьян прибавочного продукта путем увеличения эксплуатации. Все возраставшая потребность феодалов в деньгах заставляла повышать доходность их вотчин и поместий за счет увеличения оброков, введения собственной запашки, перевода крестьян на барщину. Средние и мелкие землевладельцы, возможность которых повышать оброки была ограничена уже самой тяглоспособностью крестьянского хозяйства, встали первыми на путь расширения барщины. Распространение среднего и мелкого землевладения в поместной форме в условиях развития товарного производства в первой половине XVI в, повлекло за собой рост барщины. Уже в статье 88 Судебника 1550 г. появляется сравнительно с аналогичной статьей 57 Судебника 1497 г. характерная новость — указание на барщину («боярское дело»), которого не было раньше[305]. Развитие барщины ярко прослеживается и по сохранившимся данным и закладным грамотам[306]. Так, например, по закладной грамоте 1549 г. Н. Л. Глухов получил право «за рост пахати и в дворех жити и землю пахати» во владении, которое он получил в качестве залога[307].

В исторической литературе было высказано предположение, что упоминание о барщине появляется в послушных грамотах лишь в 1562–1570 гг.[308] Однако этот вывод основан на локальном (новгородском) материале[309] и поэтому не может быть признан вполне убедительным. В центральных районах Русского государства уже в 40–50-х годах XVI в. в послушных грамотах появляется предписание «пахати пашню» феодалов, адресованное крестьянам[310].

Середина XVI в. была временем наибольшего расширения барской запашки на землях новгородских помещиков[311]. По наблюдениям А. Г. Манькова, в вотчинах краснохолмского Антониева монастыря на территории Еежегкого Верха в первой половине 60-х годов XVI в. баршина составляла не менее 2/3 общей массы повинностей[312].

Рост внутреннего рынка, превращение хлеба в заметный объект купли-продажи привели к тому, что крестьянин и землевладелец начинают увеличивать производство товарного хлеба[313]. Еще в первой половине XVI в. в различных районах страны, особенно в вотчинах служилого люда и частично в вотчинах монастырей, мы встречаемся с господской запашкой, которая обеспечивалась светскими феодалами главным образом за счет труда их «людей» — полных, докладных, старинных, т. е. холопов, а духовными феодалами за счет эксплуатации труда кабальных и наемных людей. Однако относительные размеры этой запашки еще не были велики. В вотчине Ю. В. Кокошкина Глебова, Дмитровского уезда, переданной им в 1543–1544 гг. в Троице-Сергиев монастырь, она равнялась 16,6 % всей запашки[314]. Несколько более была монастырская запашка в Двинском крае. Так, в подмонастырных деревнях Николаевского-Корельского монастыря в 1554 г. четыре обжи пахали монастырские детеныши и две — крестьяне, т. е. монастырская запашка доходила до 66,7 %[315]. Такое соотношение, конечно, существовало лишь в деревнях, расположенных поблизости от монастыря; крестьянская запашка в отдаленных владениях была больше. Серединой XVI в. следует датировать расширение господской запашки, что стимулировало рост барщины как формы эксплуатации.

Уже в 30–40-х годах XVI в. возникает барская Запашка, обрабатываемая трудом наемных людей в хозяйстве новгородского архиепископа[316]. Наличие значительного количества детенышей в Волоколамском монастыре, отмеченное Книгой ключей 1547–1561 гг., также весьма характерно: детеныши обычно обрабатывали монастырскую пашню. Появление запашки отмечено и в Уставной грамоте Соловецкого монастыря 1561 г. Здесь наряду с оброком натурой с выти по 4 четверти ржи и 4 четверти овса указана обязанность «пашню пахати на монастырь в селе в Николском, а сеяти семяны монастырьскими, с выти по четверти ржи да по две четверти овса»[317]. В селе Пантелеймонове Кирилло-Белозерского монастыря крестьяне вместо уплаты хлебного оброка пахали «десятины на всякую выть по 3 осьмины ржи да по 3 чети овса»[318]. В краснохолмском Николаевском-Антониеве монастыре (Бежецкий Верх) чисто оброчных вытей было 7 (12 деревень), а 208 3Д выти (137 деревень) были пашенные, платившие также денежный и натуральный оброки[319]. Если в первой половине XVI в. в Кирилло-Белозерском монастыре сельскохозяйственная барщина полностью отсутствует (крестьяне выполняли только плотничьи работы), то уже в вытных книгах 1559–1561 гг. появляются первые сведения о полевых работах крестьян[320].

Те же явления мы встречаем, может быть, даже в более широком масштабе, на землях помещичьих. Уже писцовые книги Обонежской пятины 1563 г. отмечают явные признаки наличия помещичьей запашки. Так, в Никольском погосте в Ярославичах в поместье братьев Никиты и Вишняка Скобельциных было 205/6 обеж, причем «ис тех обеж пашет помещик на собя пол-3 обжы», а с 181/3 обеж идет хлеб посопом по 18 коробей с четверкой ржи и стольже же овса; 41/2 коробьи с третником пшеницы и столько же ячменя, 19 гривен 12 денег денежной дани «за мелкой доход»[321].



Если сначала для обработки собственной пашни светские феодалы использовали труд так называемых «людей» купленных, полных, докладных и кабальных, то уже с середины XVI в. помещики все шире прибегали к переводу своих крестьян на барщину; причем в новгородских поместьях первым видом барщины был «закос». Развитие барщины было, как правильно отмечает Р. Г. Скрышшков, главным условием резкого сокращения применения труда холопов в феодальном хозяйстве XVI в.[322] Размеры помещичьей запашки сначала были еще небольшие. В новгородских пятинах они обычно колебались в это время от 12 до 15 %. Так, в Бежецкой пятине в 1544–1545 гг. помещики со своими людьми пахали 14,7 % всей пашни[323].

Организация и расширение барской запашки были формой захвата крестьянской земли внутри феодального владения, приводившей к сокращению крестьянского надела и общинных угодий. Десятинная пашня в 40-х годах XVI в. встречается и в дворцовых землях. Так, в селе Буйгороде, Волоколамского уезда, в 1543 г. пахали на государя с выти по десятине[324], что, по вычислениям В. И. Корецкого, составляет примерно 14,3 %, по отношению ко всей пашне[325]. Основной крестьянской повинностью в дворцовых и монастырских землях бывшего ханства Казанского в 60-х годах XVI в. также была десятинная пашня[326].

Для того чтобы светским и духовным феодалам обеспечить поступление доходов с крестьян в виде докапиталистической ренты, необходима была «…личная зависимость крестьянина от помещика. Если бы помещик не имел прямой власти над личностью крестьянина, то он не мог бы заставить работать на себя человека, наделенного землей и ведущего свое хозяйство. Необходимо, следовательно, «внеэкономическое принуждение», как говорит Маркс, характеризуя этот хозяйственный режим..»[327] Экономическая и политическая власть феодала над крестьянами своего владения выражается в податном и судебно-административном иммунитете, основой которого является феодальная собственность на землю. В первой половине XVI в. происходил процесс укрепления Русского централизованного государства, в ходе которого иммунитетные права феодалов постепенно сокращались. Это сокращение в то же время означало дальнейшее усиление налогового пресса, ложившегося на плечи крестьянства. Крестьяне духовных и светских феодалов в той или иной мере принуждались к уплате основных поземельных налогов и повинностей (дани, яма, посошной службы, городового дела и др.) и таможенных пошлин (мыта, тамги и др.), из компетенции феодалов изымались важнейшие уголовные дела («душегубство», «разбой», «татьба с поличным» и др.). Систему внеэкономического принуждения начинает все более и более обеспечивать крепнущий государственный аппарат. Немаловажную роль в системе «внеэкономического принуждения» играл и аппарат непосредственного управления крестьянами отдельных вотчин и поместий. Книга ключей Волоколамского монастыря 1547–1561 гг. вводит нас в жизнь крупной вотчины. Управление селами вотчины здесь концентрировалось в руках приказчика и ключника, которые были подведомственны: первый — казначею, заведующему монастырской казной, а второй — келарю, главному распорядителю хозяйственной жизни монастыря. Двойное управление селами — нововведение в жизни Волоколамского монастыря в середине XVI в., складывавшееся на основе роста его земельных богатств и обострения классовой борьбы в феодальной деревне[328]. Приказчик ведал всеми административно-судебными делами в селе и тянувших к нему деревнях. Он собирал оброки и другие подати с крестьян. Ключнику была подведомственна вся хозяйственная жизнь села. В Кирилло-Белозерском монастыре деревенский ключник ведал межевыми делами, вопросами о потраве и т. д. В некоторых монастырях, кроме приказчиков и ключников, были еще и другие мелкие исполнительные судебные агенты (доводчики, праведчики и др.).

Судебно-административные пошлины, шедшие в значительной части самим приказчикам и ключникам, достигали порою больших размеров. По указной грамоте Волоколамского монастыря 1592 г.[329], это было въезжее (1 деньга), шедшее с «дыма», т. е. с хозяйства, при назначении в село нового приказчика и ключника; им же ежегодно поступали «праздничные» пошлины — на 3 праздника, на каждый по 3 деньги. Натуральное довольствие исчислялось четвертью ржи и овса с выти приказчику и «вполы» ключнику. С каждого суда приказчик получал по 1 алтыну с 1 рубля «по расчету». При покупке, продаже и мене крупного скота приказчик получал «явку»; при свадьбе получал «розвинское» (если брак совершался в монастырской волости) по 4 алтына с жениха и невесты или «выводную куницу» — 2 алтына, если невеста «выводилась» за волость[330]. С каждой свадьбы взималось блюдо пирогов (или 2 деньги). При межевых процессах приказчик получал «межной» или «протравной» баран (3 деньги) и т. д.[331] По Книге ключей судебные пошлины лаконично именуются «суд и довод». Во второй половине 50-х годов в связи с общегосударственными мероприятиями по ликвидации системы кормления власти Волоколамского монастыря стали переходить к взиманию части «приказных» пошлин «на себя», определяя ключникам и приказчикам определенный вместо разнообразных поборов единый денежный «указ»[332]. Исполнение обязанности приказчика и ключника, как мы видим, сулило большие доходы. Некоторые монастырские слуги сумели скопить значительные денежные суммы и сделали вклады в монастырь по 70–100 рублей (Казак Гридин, Андрей Щербинин и др.)[333]. В середине XVI в. в села ежегодно посылались приказчики (на «кормление») и ключники (на «ключи»). Вербовались они прежде всего из числа выслужившейся монастырской челяди, служебников (дьяков, иконников, поваров, иногда детенышей); часто они происходили из конюхов. Иногда слугами монастыря делались обедневшие мелкие землевладельцы. Слуги нередко имели свои дворы в крупных монастырских селах[334]. Приказчики и ключники строго контролировались монастырскими властями. Вся вотчина Волоколамского монастыря в середине XVI в. была разделена на 5 приказов, во главе которых стояли старцы посельские, осуществлявшие функции контроля над монастырскими слугами, пребывавшими в должностях приказчиков и ключников.

Некоторые отличия от управления частновладельческими вотчинами имелись в черносошных волостях. Здесь управление осуществлялось выборным аппаратом (старостами, десятскими и целовальниками) в основном из имущих слоев крестьянства.

* * *

Усиление крепостнической эксплуатации крестьян и прежде всего рост барщины и оброка потребовали укрепления власти помещиков-крепостников. Поэтому в России, как и в других странах к востоку от Эль6ы, XVI век был временем развития крепостничества, тяжело отражавшегося на положении различных категорий крестьянства.

Основную рабочую силу в хозяйствах светских и духовных феодалов составляли люди дворовые (зачастую холопы) и зависимые крестьяне. В середине XVI в. «люди» феодала, входившие в дворовую челядь, состояли из нескольких разрядов. Это были люди старинные, родившиеся в холопстве (статья 76 Судебника 1550 г.). Феодал мог также получить их в наследство от своих родителей по духовной грамоте (тогда они назывались духовными), или получал в приданое (тогда они именовались приданые), или приобретал благодаря вступлению их в брачные отношения с его холопами («по робе холоп, по холопе раба» — статья 76 Судебника 1550 г.), или захватывал в бою (тогда они могли называться полоняники), или покупал, фиксируя сделку в полной грамоте (тогда они назывались полными).

С конца XV в. покупка холопов чаще всего происходила «с доклада» наместнику или волостелю, поэтому они иногда именовались докладными. Довольно часто докладные составлялись при поступлении в сельское тиунство (статья 76 Судебника 1550 г.). С конца XV в. наряду с полными и докладными холопами в актах начинают упоминаться люди кабальные — серебряники, ранее входившие в состав полных холопов. Полные, докладные, кабальные люди, как правило, жили во дворе своего господина, получая поэтому наименование дворных, или дворовых. Могли они проживать за пределами господского двора, получая тогда прозвище задворных;[335] когда же они жили по деревням, то именовались деревенскими. В духовной грамоте 1545/46 г. князя Ивана Федоровича Судцкого различаются четко люди «деревеньские и дворные, старые и новые»[336].

Все эти группы дворни занимали подчас различное место в хозяйстве феодалов. Основную их массу составляли деловые люди, часть которых, как и раньше, использовалась в качестве дворовой челяди, т. е. поваров, конюхов, сапожников, хлебников, плотников и т. д. Упомянутый выше князь Судцкой имел значительное число «людей молодых, псарей, конухов и плотников». Но большинство деловых людей в середине XVI в. уже обрабатывало господскую пашню и носило именование страдных людей (в духовной князя Судцкого также упоминаются «люди деловые, страдные» — свыше 30 семей)[337]. Высшая прослойка дворовой челяди состояла из ключников, приказчикой сельских и городских дворов, военно-служилого люда. Дворня часто обеспечивалась «месячиной», т. е. помесячной выдачей натурального и, быть может, денежного довольствия[338]. К этой части дворни примыкал еще один привилегированный ее разряд — военные послужильцы, сопутствовавшие служилым людям в многочисленных походах XVI в. Вооружение своим военным слугам вотчинники доставляли сами. Перечисляя людей полных, старинных и кабальных в своем завещании 1562/63 г., князья Григорий и Иван Звенигородские приказали «отпустить, хто нам чем служил». Если бы у кого-нибудь из этих слуг не оказалось лошади, князья велели их пожаловать, «посмотря по человеку — иному дати конек, а иному мерина…»[339] Такие несвободные слуги до реформы 1555–1556 гг. нередко получали землю в условное держание от своих господ. Случалось, что по завещанию феодал передавал целые деревни своим слугам, которые таким образом могли сами стать землевладельцами. Так было, например, в 1560 г., когда окольничий С. Д. Сабуров завещал своему человеку Оксену деревню Мелехову, Костромского уезда[340]. Совершенно ясно, что подобные слуги, если и происходили от несвободных людей, переставали по существу быть холопами. Несмотря на то что по статье 6 °Cудебника 1497 г. установлено было правило «по тиуньству и по ключю по сельскому холоп», на практике в 40-х годах XVI в. сельские ключники могли и не быть холопами[341].

В середине XVI в. значительное число полных холопов, людей страдных обрабатывало господскую пашню. В вотчине князя Семена Мезецкого в 1538/39 г. было 10 дворов пашенных холопов и 86 — крестьянских[342].

В новгородских пятинах в 30–40-х годах XVI в. от 4,2 до 7,6 % всех дворов было «людских», в значительной мере страдных холопов, причем пахали помещики со своими людьми от 14,7 до 17,9 % всего количества помещичьей пашни[343].

Социально-экономическое положение людей страдных, обрабатывавших господскую пашню, уже не было похоже на положение холопов. Они часто наделялись средствами производства, имели принадлежащее им движимое и недвижимое имущество — «собину» или «данье» от господина, в состав которых входил рабочий скот, взятый иногда под условием уплаты господину оброка[344]. В духовных феодалов XVI в. часто встречаем такие замечания о полных, старинных и кабальных людях: «Деловым людем, у кого коровы нет, ино им дати по корове, да по шюбе, да по сермяги»[345]; или еще: «А что у людей у моих моего данья и их собины, — и у них того не отняти»[346]; или еще: «а что у них моего жалованья: лошадей и всякого живота, и хлеба земленого… того у них не взяти»[347] Бывали случаи, когда умерший вотчинник передавал своим деловым людям ту землю, которую они раньше обрабатывали на господина. Холопы, таким образом, превращались в крестьян. Около середины XVI в. некто Чебуков, согласно духовной грамоте, отпуская на свободу своих деловых людей, завещал им землю «на 4 части, а дела до них нет никому, а животов и хлебца их не вредить»[348]. Сажая своих людей на землю, наделяя их средствами производства, вотчинник тем самым содействовал превращению их в феодально зависимых крестьян. Сокращение применения рабского труда в хозяйстве феодалов выражается также и в хорошо известном уже с XV в. факте отпуска холопов на свободу, получившем особенно широкое распространение к середине XVI в. Редкий феодал, составляя завещание, не отпускал на свободу значительного числа холопов. Формула: «А что мои люди полныя и кобальные — все на свободу», — обычно встречается в духовных грамотах середины века[349]. Близкий к нестяжателям епископ рязанский Кассиан вообще возмущался теми, кто «холопством робят без кончины и после живота своего детям своим дают, а архиепископы приписывают»[350].

Церковно-монастырские хозяйства, отказываясь от применения труда холопов, постепенно начинали к середине XVI в. все больше использовать наем свободных людей; так было, например, в хозяйстве новгородского Софийского дома, где наемные люди обрабатывали барское поле, занимались рыбной ловлей и т. д.[351]

Кроме отпуска на свободу холопов, ограничения источников холопства, был и еще один путь изживания рабства на Руси — это выделение кабальных людей из состава полных холопов, происходившее уже в конце XV в. в связи с развитием товарно-денежных отношений на Руси. Правда, Судебник 1497 г. не знает еще служилой кабалы как формы феодальной эксплуатации. Но в духовной грамоте (до 14 марта 1482 г.) князя Андрея Федоровича Голенина среди «людей полных», холопов, завещанных им жене Марии и частично отпущенных на свободу, упоминаются две семьи, которые, если «възмогут с себя дати» определенную сумму денег «по кабале, — и они пойдут на слободу»[352]. В конце XV в., как мы видим, люди, жившие за феодалом «по кабалам», входили в состав его полных людей, холопов. Постепенно кабальные люди выделяются по своему социально-экономическому положению из числа полных холопов, приближаясь к зависимым крестьянам. Вместе с тем кабальное холопство было средством закрепощения «гулящих людей»[353].

Никак нельзя согласиться с утверждением Н. П. Павлова-Сильванского, которое разделял и Б. Д. Греков, о том, что до 1597 г. кабальные люди не были холопами, а были всего-навсего «свободные должники»[354]. Кабальные люди, судя по многочисленным упоминаниям о них в духовных грамотах феодалов, составляли один из разрядов холопства. Вместе с тем кабальная зависимость была определенной формой изживания полного холопства. Сущность отношений по служилой кабале состояла в том, что человек, одолжавший известную сумму денег (обычно 3–5 рублей), поступал в зависимость к феодалу, обязываясь выплатить свой долг. В течение всего времени, пока долг не погашен, кабальный человек обязывался «за рост служити» своему господину. Обычно он не имел средств выплатить взятую по кабале сумму денег и оставался пожизненно в составе дворовой челяди феодала.

Так, из 18 кабал 50–60-х годов XVI в., опубликованных В. Г. Гейманом, только на двух имеются пометы о частичной выплате долга (притом в одном случае спустя 13 лет после составления грамоты), зато в 9 случаях кабальные люди умерли, не уплатив долга монастырю. Обедневшие люди, поступая в кабальную зависимость к феодалам, входили в состав их дворовой челяди, жили «во дворе», часто сажались на землю и должны были «земля пахати и огороды разгородити и всякое дело пашеное делати» (1553/54 г.)[355], постепенно превращаясь в крепостных крестьян. Кабальный человек был больше заинтересован в труде, чем полный холоп; у него имелась хоть и иллюзорная перспектива выхода из зависимых отношений. Поэтому феодалы предпочитали в середине XVI в. держать в своих дворах кабальных людей, чем полных и докладных холопов. Если «страдные» люди в первой половине XVI в. были обычно полными и докладными холопами, то с середины XVI в. источники упоминают среди страдных или деловых холопов уже и кабальных людей[356]. О распространении кабального холопства к середине XVI в. свидетельствует появление специальной (78) статьи Судебника 1550 г., посвященной служилой кабале. Отчетливо обнаруживаемый уже в середине XVI в. обычай отпускать людей кабальных и полных на свободу по смерти их владельца являлся практическим основанием позднейших законов 1586 и 1597 гг., ограничивших кабальную зависимость лишь временем до смерти кабалителя.

Основную массу крестьян, живших на частновладельческих или государственных землях, составляли так называемые старожильцы [357]. Эти крестьяне обязаны были повинностями в пользу государства, если они населяли государственные земли, или в пользу владельца, если они жили на частновладельческих землях. Старожильцы в подавляющем большинстве искони «сидели» на земле своих отцов, дедов и прадедов[358]. Старожильцами также считались крестьяне, записанные в писцовых книгах, отчего они назывались иногда письменными людьми. Достаточно было крестьянину прожить известный срок за феодалом (судя по статье 88 Судебника 1550 г., — не менее пяти лет), как он становился старожильцем. Впрочем, детеныши, бобыли, новоприходцы могли быть посажены на пашню и сделаны старожильцами независимо от срока пребывания у феодала[359].

С течением времени стал слагаться обычай, что старожильцы, как тяглые люди, не могут покидать своих земельных участков, т. е. что они не пользуются правом перехода и считаются крепкими тяглу. В жалованных грамотах первой половины XVI в. все чаще появляются указания, запрещавшие феодалам перезывать и принимать к себе «письменных людей и тяглых из иных волостей»[360]. По Важской уставной грамоте 1552 г. предписывалось важским становым и волостным крестьянам «старых им своих тяглецов хрестьян из-за монастырей выводить назад безсрочно и безпошлинно и сажати их по старым деревням»[361]. Говорить о крестьянах, вышедших «не в срок, без отказа», уже специально не приходится: в случае их розыска они возвращались своим господам. В одной грамоте 1559 г. строго было наказано местным властям, чтобы черносошных крестьян Белозерского уезда, вышедших «не в срок, без отказу», «водворять» на их старое место в «черные волости»[362].

Монастыри и помещики пользовались всякими средствами, чтобы удержать за собою крестьян, не допустить их выхода вообще. В одной челобитной 1555 г. черносошные крестьяне жаловались, что ржевские, псковские, луцкие и другие дети боярские «хрестьян деи из-за себя не выпутают, да поймав деи их мучат и грабят и в железа куют и пожилое деи на них емлют не по Судебнику, рублев по пяти и по десяти, и отказати де им хрестьянина из-за тех детей боярских немочно»[363]. Публицист первой половины XVI в. Максим Грек в одном из своих сочинений говорит, что если изнуренный непосильным трудом и поборами монастырский крестьянин «восхощет инде негде переселитися, не отпущаем его, увы, аще не положит уставленный оброк, о нем же толика лета жил есть в нашем селе»[364]. Итак, крестьянин должен был выплатить годовой оброк, прежде чем выйти на свободу. Выполнение этого требования было непосильно бедному крестьянину, о котором писал Максим Грек, и в дальнейшем перед ним оставалась альтернатива — либо бежать от феодала, либо оставаться и впредь за ним: выйти законно он уже не мог. Следовательно, крестьяне-старо-жильцы, обязанные тяглом и попавшие в «письмо», т. е. писцовую книгу, на практике в XVI в. правом перехода не пользовались. Право выхода их детей, племянников и захребетников, не попавших в писцовые книги, было стеснено. Однако закон того времени отставал от сложившейся в течение ряда десятилетий практики. Еще по статье 57 Судебника 1497 г. допускался один срок в году (за неделю до и после Юрьева дня осеннего), когда крестьянам разрешено было переходить «из волости в волость, из села в село».

Картина приниженного положения крестьян в русском феодальном обществе была бы неполной, если б мы забыли упомянуть об их сословной неполноправности. Крестьяне фактически были лишены права собственности на основное средство производства — землю. Они устранялись от участия в органах центрального управления, их роль в судебных и финансовых учреждениях на местах была совершенно ничтожна. Весь аппарат власти находился в руках господствующего класса.

* * *

В XVI в., как и в более раннее время, крестьяне, в первую очередь черносошные, входили в общины-волости, где они были связаны целой системой взаимных обязанностей. Лучше всего жизнь крестьянской общины-волости рисуется по материалам, относящимся к истории Северного края (Новгорода, Двины и Белоозера). Волость являлась по существу владельцем занимаемой ею Земли. Она вела тяжбы о земле в случае возникновения каких-либо споров. Она распоряжалась землею, уступала ее другим лицам, заключала соглашения с крестьянами, берущими ее на «оброк». Крестьянская община во главе с выборным старостой отвечала за своевременный сбор оброка, государевых податей (тягла, или потуга), она же раскладывала их на отдельные крестьянские хозяйства, «посмотря по пашням и по животом и по промыслом»[365]. Раскладка податей по волостям называлась раз* метом, а внутри волости — разрубом. В ведении общины находился целый ряд уголовных дел. Члены ее были связаны круговой порукой и в случае совершения на ее территории убийства — «душегубства».

Могла пашня на отдельных участках обрабатываться «наездом волостью», т. е. всей волостью сообща[366]. В связи с мобилизацией земельной собственности, концентрацией земель у монастырей и обезземеливанием черносошных крестьян на севере Руси в XVI в. развивалась крестьянская аренда. Волостные люди — общинники на определенный срок нанимали землю за известную плату («празгу»).

В середине XVI в. все больше проявляется расслоение крестьянства Из состава крестьянской общины выделялось некоторое число богатых крестьян, которые имели подчас значительные денежные средства[367]. Так, например, один из крестьян Ивановской волости, Семен Филиппов, дал в конце 70-х годов XVI в. вклад в Волоколамский монастырь деньгами и хлебом на 40 рублей с полтиною. Другой крестьянин, Балашковской волости, Иван Пестрой, в 60-х годах XVI в. дал 17 рублей вкладу. Примерно тогда же крестьянин Спасской волости Лапа Васильев сын дал «на помин души» 36 рублей, а после дал дважды 9 рублей[368]. Некоторые из крестьян, связанные с торгово-промышленной деятельностью, превращались в видных предпринимателей-купцов[369]. Такими были, например, Строгановы, Кологривовы и др. «Лутчие», зажиточные крестьяне занимали важнейшие выборные должности в волости — сотских, десятских, пятидесятских, старост и целовальников[370].

Развитие товарно-денежных отношений в стране приводило к пауперизации и обезземеливанию значительных масс крестьянства. Уже в конце XV в. в результате расслоения деревни, роста внутреннего рынка и усиления податных требований государственной власти на Руси появляются бобыли. К середине XVI в. в связи с обеднением крестьян и усилением его феодальной эксплуатации бобыльство становится все более заметным явлением жизни русской феодальной деревни. «Бобыль, — пишет Б. Д. Греков, — зависимый от своего господина человек, по договору получающий право «жить за» господином и тем самым освобождающийся от тягла»[371]. Бобыль был обязан, согласно «бобыльской порядной», документу, которым оформлялись бобыльские отношения, платить феодалу оброк и выполнять ряд обязанностей; господин иногда давал ему участок нетяглой земли для обработки, а иногда использовал его для организации своей собственной запашки[372]. Как правило, в середине XVI в. бобыли еще не были прикреплены к определенному участку земли, а иногда просто являлись непашенными людьми. Среди бобылей нередко встречались кузнецы и другие мастеровые люди. В Поморском крае (судя по источнику еще до 1573/74 г.) бобыли «промышляли… в варницах, дрова секли, а летом ходили на море, на судех наймуючись»[373]. Промыслы иногда давали возможность бобылям скопить известные суммы денег. Так, например, в 1572/73 г. «бобылек» Кузьма Резвец дал в Волоколамский монастырь 10 рублей. Этот вклад обеспечивал ему возможность рассчитывать на пожизненный прокорм на монастырском дворе («И того Куземку, покаместа жив, пущати на монастырь и кормити его с нищими з записными»)[374]. Доходы Куземки были, впрочем, не столь велики, если он вынужден был довольствоваться одними условиями жизни с записными нищими. Бобыли могли жить и в собственных дворах. Такие бобыли («кои живут о себе (особе? — А. 3.) дворцами») в Соловецком монастыре в 1548 г. платили по сравнению с крестьянами половинный сбор в пользу приказчика[375]. Могли жить в одном дворе и несколько бобылей (в 1543/44 г. в сельце Вертолово, Волоколамского уезда, в одном дворе жило 3 бобыля)[376]; могли они жить в захребетниках у зажиточных крестьян, исполняя батрацкую работу. Бывали случаи, когда вотчинники превращали бобылей в старожильцев, сажая их на «пустых долях», давая им известные ссуды в «подмогу»[377].

Процесс обезземеливания и расслоения феодальной деревни в середине XVI в. проявляется также в развитии еще одного разряда зависимого крестьянства — новоприходцев. Новоприходцы — это обедневшие обезземеленные крестьяне, вынужденные искать «пристанища» у богатого хозяина, феодала. Обычно они заключали с господами договоры, согласно которым вступали в сеньориальную зависимость. До середины XVI в., очевидно, эти договоры в большей части были устными[378], но во второй половине XVI в. в связи с усилением крепостнического гнета складывается и развивается порядная, оформлявшая это поступление свободного человека в зависимые отношения. Новоприходец, так же как и половник, брал подмогу на обзаведение. В течение одного года он был или освобожден от платы оброка господину, или платил его «вполы», в уменьшенном размере[379]. За эту льготу и подмогу новоприходец обязан был «деревня розпахати и поля огородити и старые хоромы починити и новые поставити», как говорилось в одной порядной 1576 г.[380] Если он эти обязанности выполнял недостаточно, то платил «заряд» — неустойку, достигавшую иногда значительной суммы (5–10 рублей)[381]. По истечении льготных лет новоприходцы сливались с основной массой зависимых крестьян, выполняли барское «зделье» (работали на пашне), платили оброк и «тянули» государево тягло. Желавшие уйти от феодала новоприходцы до истечения льготных лет должны были вернуть «подмогу» и заплатить «пожилое» с «повозом» в размерах, предусмотренных статьей 88 Судебника 1550 г.: если крестьянин жил за феодалом 1 год, то он платил 1/4 пожилого и повоза, 2 года — половину, 3 года — 3/4, а если жил четыре года, то платил полную стоимость пожилого и повоза[382], т. е. рубль и два алтына, «в полех за двор» и в два раза меньше, если двор находился «в лесек». Крестьянская порядная в отдельных районах Русского государства имела черты, напоминающие служилую кабалу. Так называемые «деревенские кабалы» Спасо-Прилуцкого монастыря широко использовались как для установления кабальных отношений, так и для оформления крестьянского поряда[383]. Развивающиеся крепостнические отношения воспринимали некоторые юридические формы, свойственные холопьей кабале.

Новоприходцы — один из наиболее подвижных элементов феодальной деревни, представляли большой интерес для землевладельцев, хозяйство которых не было обеспечено в достаточной степени рабочими руками. Крупные вотчинники, как, например, новгородский владыка, имели в своем распоряжении особых специалистов «окладчиков», которые привлекали и переманивали крестьян от других феодалов, ссужая им в долг денежные суммы, необходимые для уплаты пожилого[384]. Так, например, 19 ноября 1573 г. из казны Волоколамского монастыря приказчику был дан 1 рубль, т. е. размер пожилого «крестьянину на выход, что ему отказывать из-за Бориса из-за Сукина»[385]. В отдельные годы этот монастырь отпускал до 30 рублей «крестьянам давати на выход». Вербовка крестьян принимала особенно широкие размеры в ноябре перед Юрьевым днем (26 ноября старого стиля), когда по Судебнику разрешен был крестьянский переход.

По социальному положению новоприходцев напоминают севернорусские половники. Развитие половничества в XVI в., особенно на севере Руси, где мобилизация крестьянских земель достигла значительных размеров, также связано с ростом крестьянского обезземеливания. Не имея средств для поддержания собственного хозяйства, лишенный достаточных для прокормления своей семьи земель, иногда крестьянин поряжался к феодалу или к зажиточному крестьянину на условиях работы «исполу», вынужденный отдавать половину урожая своему господину. Такой крестьянин-половник обрабатывал господскую пашню своими средствами производства («на конех на своих и снасть всякая древянная наша половничья»)[386]. Могли половники поряжаться не на землю, а на какие-либо угодья, в частности на рыбные[387]. Заключая договор-порядную на известный срок (обычно от 3 до 5 лет), половник мог в той или иной мере привлекаться, наряду с другими крестьянами, к отбыванию государева тягла[388]. Однако иногда он мог и освобождаться от выплаты государевых податей — его положение и без того было тяжело: он платил господину половину всего урожая, тогда как в 50–70-х годах XVI в. обыкновенный крестьянин на севере Руси доставлял землевладельцу и государству в общей сложности около 30 % его валового дохода, а иногда и еще меньше[389]. Нуждаясь в рабочих руках, северные монастыри и помещики стремились привлечь половников на свои земли разными способами, в том числе выдачей «подмоги» хлебом и деньгами на обзаведение, ссуд, которые должны были им возвращаться. После того как кончался указанный в условиях поряда срок пребывания у хозяина, половники могли уйти, погасив свою задолженность. Обычно же они возобновляли условия поряда, оставаясь в положении временно зависимого крестьянина или превращаясь в старожильцев.

Таковы важнейшие разряды зависимого населения, составлявшего основную массу непосредственных производителей материальных благ в феодальной деревне середины XVI в. В целом условия их жизни были чрезвычайно тяжелыми и имели тенденцию к постепенному ухудшению в дальнейшем. Это ухудшение выражалось прежде всего в постепенном сокращении черных крестьянских земель в результате захвата их феодалами и в уменьшении величины наделов зависимых крестьян за счет развивающейся барской запашки.

Уже в середине XVI в. наряду с уменьшением крестьянских наделов происходит увеличение повинностей крестьян, выражавшееся, в частности, в развитии барщины и в переводе натуральных поборов на деньги. Как свидетельствует Книга ключей Волоколамского монастыря, к середине XVI в. происходил пересмотр порядков административного обложения крестьян, в результате чего возросли пошлины, взимавшиеся монастырскими приказчиками, ключниками[390]. Кроме поборов в пользу феодала, с крестьян взимались различного вида подати, шедшие в пользу самого феодального государства.

Рост эксплуатации крестьян делал их положение невыносимым. Максим Грек писал, что крестьяне «во скудосте и нищете всегда пребывают, ниже ржаного хлеба чиста ядуще, многажды же и без соли от последния нищеты»[391]. В таких условиях они все чаще и чаще попадали в кабалу. Неслучайно особенное развитие служилая кабала получила во второй половине XVI в. Яркие материалы для характеристики крестьянской задолженности дает так называемая Долговая книга Волоколамского монастыря 1532 г. Сравнивая ее текст с сохранившимися «сотными грамотами», рисующими общую численность крестьянских дворов в отдельных селах и деревнях Волоколамского уезда, можно прийти к выводу, что подавляющее большинство монастырских крестьян были должниками монастыря. Так, в 1532 г. задолжало монастырю 63 домохозяина[392] села Зубова, Раховского стана, с деревнями[393]. Даже позднее, в 1543/44 г., т. е. когда количество дворов должно было возрасти, в указанных монастырских владениях насчитывалось только 77 дворов (не считая монастырского), из них 6 непашенных. Следовательно, основная масса крестьян была опутана сетью долгов. Записи о крестьянских долгах в тексте Долговой книги назывались «головное серебро». Термин «головное серебро» в литературе толкуется по-разному. Сочетание понятия «головного» с кабалою В. Г. Гейман связал с приобретением «головы» кабального человека[394]. Однако уже В. М. Панеях обратил внимание, что этот термин в актах Спасо-Прилуцкого монастыря означал «приобретение головы не всякого порядившегося крестьянина, а лишь такого, поряд которого сопровождался каким-либо видом займа»[395]. Вместе с тем В. М. Панеях высказывает предположение, что Долговая книга 1532 г. «различает какие-то два вида займа: один сопряженный с получением головного серебра, другой — с ним не сопряженный»[396]. С этим согласиться нельзя: записи, имеющие заголовок «головное серебро», ничем по характеру не отличаются от иных сведений о должниках. Кроме того, этим заголовком помечены записи на крестьян села Луковникова — в других частях книги никаких должников из этого села мы не встречаем. Следовательно, перед нами обычная запись о монастырских должниках: «головное серебро» как обычный долг крестьянина было настолько хорошо известно в вотчине, что этот термин, вероятно, не считали нужным каждый раз оговаривать, ограничиваясь указанием суммы денег, взятой крестьянином и его семьей[397].

Величина долга («головного серебра») колебалась обычно от четверти до рубля и ее выплата гарантировалась сложной системой поруки. Крестьяне брали у монастыря скотину, обязуясь выплатить в известный срок ее цену («взял жеребя, а цена ему две гривны, а срок деньгам Петров день»)[398]. Если должник умирал, его дети и жена, а иногда брат, внуки и т. д. должны были продолжать выплату долга[399]. Деньги давались крестьянам на покупку скотины, после стихийных бедствий (пожар и т. д.)[400]. Судя по пометам Долговой книги, мало кто из крестьян успевал погасить свою задолженность. Если кто-либо, пытаясь воспользоваться правом перехода, думал уйти из монастырской деревни, он должен был погасить долг или найти себе заместителя, который обязан был его выплатить («на Прохоре — четь, а снял тую четь с Клима с Фомина сына, а Клима спустил ж жеребья»)[401]. Кирилло-Белозерский монастырь получал в 60-х годах XVI в. своеобразные проценты в виде хлебного и денежного оброка с семенных ссуд, розданных крестьянам[402]. До двух третей крестьян брали ссуды семенами[403].

Задолженность крестьян не была специфическим явлением жизни монастырской вотчины, в долгах были крестьяне дворцовые и помещичьи. В духовной 1543/44 г. Г. М. Валуев писал, что получил «жалованье» от государя — село Мишютино; «и мне в том селе досталось государева серебра во крестиянех шесть рублев с четвертию, и те деньги все во крестиянех по кабалам и по списку в Мишютине. Да взяти мне в Мишютине ж на крестьянех по своим кабалишкам пять рублев»[404]. В долг крестьяне брали не только деньги, но хлеб и скот. Дворяне ссужали и своих крестьян и крестьян чужих, рассчитывая привлечь в конечном счете их в свое хозяйство. В 1562/63 г. князья Звенигородские отмечали, что у них имелись «кобалы денежный или хлебныя на наших хрестьян и на чюжих»[405].

Увеличение экономического гнета, ложившегося на плечи трудового крестьянства, к середине XVI в. сопровождалось усилением «внеэкономического» принуждения, крепостнической зависимости. Государственная власть, являясь проводником политики господствовавшего класса феодалов, по словам И. И. Смирнова, «активно вмешивалась в сферу социальных отношений и законодательством по крестьянскому вопросу создавала юридическую базу Для притязаний феодалов на землю и труд крестьянина»[406].

Усиление эксплуатации крестьянства явилось важнейшей причиной, вызвавшей обострение классовой борьбы в середине XVI в.


Глава III
РАЗВИТИЕ ТОВАРНОГО ПРОИЗВОДСТВА И РОСТ ГОРОДОВ

На фоне господства натурального хозяйства в России уже в первой половине XVI в. стали замечаться новые явления, свидетельствовавшие о росте товарного производства. Основу Этого процесса составляло общественное разделение труда. В первой половине XVI в. в России намечаются уже связи между небольшими местными рынками, сложившимися еще в период феодальной раздробленности. В условиях централизованного государства происходит изменение характера товарного обращения на местах: отдельные районы начинают специализироваться на производстве какой-либо ведущей группы товаров (что определялось географическими и производственными условиями этих районов). Это было новое явление. Феодально раздробленная Русь в сколько-нибудь широком масштабе территориального разделения труда не знала. Растет применение наемного труда в городе и деревне, хотя характер найма еще остается феодальным.

Первая половина XVI в. была временем бурного развития русских городов, становившихся уже заметной силой, с которой вынуждена была считаться в своей политике великокняжеская власть. Горожане в этот период активно борются против феодального гнета. Волна городских восстаний, прокатившаяся по стране в середине XVI в., свидетельствует о возросшей роли горожан в классовой борьбе трудящихся масс страны.

* * *

Необходимую принадлежность натурального хозяйства, господствовавшего при феодализме, составляла домашняя промышленность[407]. «Этот вид соединения крестьянских «промыслов» с земледелием наиболее типичен для средневекового хозяйственного режима…»[408]. Домашние промыслы в первой половине XVI в. наряду с земледелием обслуживали важнейшие нужды крестьянина: одежда и обувь изготовлялись самими крестьянами, которые часто выполняли строительные и другие работы. В счет оброка, шедшего с крестьянского хозяйства феодалу, включались холсты, нити и другие продукты домашней промышленности[409].

Однако целый ряд продуктов, необходимых для удовлетворения потребностей не только феодала, но и крестьянина, не мог быть получен путем переработки сырья в том хозяйстве, которое его добывало. Уже издавна на Руси существовало ремесло, т. е. производство изделий по заказу потребителя, Ремесленники составляли значительную часть городского населения. В деревне их было меньше, хотя и там встречаются кузнецы и кожевники. В хозяйстве многих феодалов имелись зависимые ремесленники, входившие в состав его «людей»[410] В монастырских хозяйствах в середине XVI в. работали «бочарники», «кожевенники», сапожники, портные, кузнецы и другие ремесленники, получавшие денежный оброк за свою работу[411]. В городах только незначительное количество портных работало на продажу[412]. Это показывает, что одежду в основном шили на дому. Соединение патриархального земледелия с промыслом в виде ремесла предполагало уже наличие товарного обращения: ремесленник иногда вынужден был появляться на рынке для закупки сырья и инструментов.

Для изучаемого времени патриархальное хозяйство, как крестьянина, так и феодала, дополнялось существованием мелкого производства промышленных продуктов на рынок, т. е. товарного производства. Именно эта форма соединения патриархального земледелия с промыслом к середине XVI в. обнаруживала явную тенденцию к развитию, тогда как удельный вес первых двух (т. е. домашней промышленности и производства на заказ) начинал постепенно уменьшаться. Ярким показателем этого процесса являлся отпуск на свободу холопов-ремесленников, труд которых не был производителен[413], а также развитие денежной ренты, дававшей феодалу средства для приобретения на рынке необходимых ему товаров. Развитие денежной ренты свидетельствовало также, что постепенно в рыночные отношения втягивается крестьянин, который вынужден продавать часть производимых им продуктов для уплаты оброка феодалу и приобретения необходимых ему продуктов добывающей промышленности (соль и др.) и ремесла.

Товарное производство, сосредоточивавшееся прежде всего в городах, существовало на Руси еще во время феодальной раздробленности. Однако в первой половине XVI в. в этом производстве замечаются новые черты. Совершенствуется прежде всего техника в ряде отраслей промышленности. В железообрабатывающей промышленности применяется механическая сила (вододействующие молоты)[414]. Широкую известность приобретают русские пушечники, вытеснившие из этой отрасли производства иностранцев (см., например, пушку, сделанную в 1542 г. Игнатием и др.)[415]. В солеваренной промышленности применяется техника глубокого бурения, повысившая производительность варниц[416]. Новые технические приспособления появляются и в мельничном деле. Так, у Спасо-Прилуцкого монастыря в 1543/44 г. была на Вологде мельница «на одной трубе, два колеса немецкие»[417]. Крупные достижения обнаруживаются и в строительной промышленности, обеспечившие широкое строительство крепостных сооружений, каменных церквей, среди которых были такие шедевры архитектуры, как собор Василия Блаженного, церковь в Коломенском и др.

Образование единого Российского государства создало условия, обеспечившие серьезный хозяйственный рост страны в целом и промышленности в частности. Только на основе развития общественного разделения труда в пределах централизованного государства, содействовавшего экономическим связям между разными землями, возможна была специализация районов преимущественно на производстве одного продукта. В первой половине XVI в. эта специализация уже намечается. Так, в добывающей промышленности прослеживается существование районов добычи соли и рыбной ловли на продажу[418]. Добычей и торговлей солью объясняется рост Старой Русы, превратившейся в первой половине XVI в. из небольшого поселения в сравнительно крупный город[419]. Развивалось с начала XVI в. посадское солеварение и в двинском Поморье (в Уне, Луде и других посадах)[420].

С начала XVI в. закладываются основы солеварения в Соли Вычегодской, где крупным промышленником был Аника Строганов[421]. Развивается также солеварение и в Соли Камской. Уже в XV в. добывалась соль в Соли Галичской; было солеварение и в Балахне[422], в Соли Переяславской, а также в Костроме и Нерехте[423]. Однако старые центры солеварения уступают по объему продукции и по ее товарности новым (Старой Русе, Поморью и в дальнейшем Соли Вычегодской)[424], а некоторые из них вследствие оскудения соляных источников приходят в запустение[425]. В солеваренную промышленность постепенно втягиваются зажиточные круги черносошного крестьянства, из среды которого вырастают видные торговцы и «лучшие» посадские люди (например, Строгановы в Соли Вычегодской, Кологривовы в Неноксе).

Высокосортная пушнина на продажу добывалась в Перми и на Печоре[426].

Новгородская и Псковская земли уже в первой половине XVI в. славились высококачественным льноводством и коноплеводством[427]. На этой сырьевой базе в Новгороде и Пскове складывалось производство полотна и холста[428]. Другим льноводческим районом был Ярославль. Здесь на продажу производили лен и полотна местные крестьяне. Так, у одного из них в 1543 г. было б коре-бей льна, 20 полотен, 7 холстов и 9 гребенин[429].

В первой половине XVI в. не прослеживается существование особых районов выделки сукна. Дешевое (сермяжное) сукно производилось домашней промышленностью. Специализации же какого-либо района на производстве дорогостоящих сукон не было. Не было и специальных районов гончарного производства. Глиняную посуду на заказ и частично на продажу производили в различных областях страны[430].

Развитие скотоводства вызвало рост кожевенного производства. В первой половине XVI в. крупным центром выделки кож был Ярославль[431]. Возможно, намечалось уже сложение центра кожевенного производства в Вологде[432], хотя Р. Ченслер в 1555 г. не упоминает кожи среди вологодских товаров[433]. Крупным центром обработки кож к середине XVI в. был Новгород. Во время пожара 1545 г. в Новгороде в одной только слободке кожевников сгорело 196 дворов[434]. По подсчетам А. П. Пронштейна, позднее, в 80-х годах XVI в., примерно 19,34 % посадских людей Новгорода были заняты в кожевенном производстве[435]. Кожевенное дело было ведущей отраслью городской промышленности. Большинство мастеров-кожевников селились в особом районе (Кожевники).

Степень дифференциации сапожного ремесла была высокой; так, среди ремесленников, изготовлявших обувь, были голенищники, каблучники, подошвенники и пр. Мастера, изготовлявшие промышленные полуфабрикаты, работали уже на рынок, часто при посредстве скупщика. Дробность специализации свидетельствовала о росте мелкотоварного производства. Развитие ремесла было тесно связано с ростом общественного разделения труда, с превращением ремесленника в мелкого товаропроизводителя.

По всей стране, изобиловавшей лесами, крестьяне занимались деревообделочным промыслом. Высококачественная деревянная посуда изготовлялась в Твери, в Вологде, на Белоозере[436]. Калуга славилась «искусно вырезанными деревянными кубками», вывозившимися даже за границу[437]. Наряду с русскими выделкой деревянных ложек и посуды занимались и карельские крестьяне[438].

С развитием животноводства и химических промыслов, в частности производства поташа, связано было и появление районов мыловарения[439]. К числу лучших сортов мыла относилось — вологодское и ярославское, т. е. тех мест, где получило распространение скотоводство[440]. В середине XVI в. мыло также производилось в Костроме[441].



Первая половина XVI в. была временем развития металлодобывающей и металлообрабатывающей промышленности. Необходимость развития оружейного дела особенно стимулировалась задачами обороны государства от набегов татар и других народов Востока.

При сравнительно слабом развитии рыночных отношений центры обработки металла обычно зависели от районов залежей железной руды. Характерной чертой для изучаемого времени, как установил А. Н. Насонов, было постепенное отделение металлообрабатывающей промышленности, кузнечного дела, от металлодобывающей[442] Крупным центром железоделательной промышленности был Новгород, снабжавшийся еще в конце XV в. железной рудой из Вотской и Ижорской земель[443]. В Новгороде к 80-м годам XVI в. среди посадского населения было 4,27 % кузнецов. Обработкой серебра, привозившегося из-за рубежа, там занималось 4,9 % этого населения[444]. Для металлообрабатывающей промышленности Новгорода также характерна дробность специализации (среди специальностей в этой области известны кузнецы, ножевщики, гвоздочники, замочники, игольщики, подков ники и др.).



На основе местного сырья развивается в первой половине XVI в. железоделательная промышленность Серпухова[445]. В 1552 г. там было 63 кузнеца (10 % посадского населения города)[446]. Значение Серпухова как оборонного пункта, защищавшего южные границы Русского государства, вызывало там развитие выделки оружия, которой, очевидно, занимались многие из серпуховских кузнецов.

В Твери, являвшейся заметным центром развития ремесла еще в XV в., мастерство кузнецов в первой половине XVI в. достигло сравнительно высокого уровня: здесь выделывались замки, гвозди, иглы[447].

Так, в одной только слободке тверского Отроча монастыря в 1543 г. было 6 гвоздочников, 3 ножевщика, замочник и игольщик[448]. Вологодские гвозди и топоры во второй половине XVI в. расходились по всей стране[449]. В середине и третьей четверти XVI в. складываются новые районы производства железа — Орешек[450], Устюжна Железопольская[451], Тихвин[452] в Карелии — Заонежье[453].




Уже в середине XVI в. в Холмогорах изготовлялись из местного двинского сырья гвозди, скобы и другие железные части, необходимые для ремонта и строительства судов[454].

Итак, в середине XVI в. постепенно складываются Элементы территориального разделения труда. Намечающиеся районы со специализацией на производстве определенных продуктов уже обладают известной устойчивостью; они получат развитие во второй половине XVI и в XVII в. Вместе с тем степень развития этих элементов нельзя преувеличивать. Сложение районов с профилирующим видом промышленного производства еще теснейшим образом связано с сырьевой базой (как, например, железоделательная промышленность)[455], с сельским хозяйством (с животноводством в частности). В том или ином районе часто основными товарами бывают не один, а несколько различных, связанных с обработкой продуктов сельского хозяйства (на Вологде — кожа и мыло). Крайне незначительна втянутость в товарное производство крестьянства. Ростки нового пробивались еще слабо, но им принадлежало будущее.

Углубление общественного разделения труда приводило к росту товарного обращения. ««Рынок» является там и постольку, где и поскольку появляется общественное разделение труда и товарное производство»[456].

В первой половине XVI в. складываются в различных районах страны мелкие сельские торжки, на которых торговали «…крохотные группы мелких производителей…»[457]. Широко известен в литературе торгово-промышленный торжок в селе Медне, Новоторжского уезда[458]. Торжки были и около села Веси Егонской Симонова монастыря[459]. Иногда около церковных погостов строились лавки и амбары для окрестных крестьян, которые по праздникам приезжали сюда для торговли[460].

Местные рынки охватывали еще население сравнительно небольшого района. Об этом свидетельствуют многочисленные жалованные грамоты, в которых обычно говорится о четырех видах торговых операций: 1) торговля крестьян одного вотчинника между собою («учнут их хрестияне монастырские в селах и в деревнях в монастырских по празником меж собя торговати»); 2) торговля с крестьянами, живущими за пределами владений данного феодала («торговати в их селе… люди… становые»); 3) торговля крестьян, в частности лошадьми, в уездном городе («человек тех крестьян манастырских в городе в Рузе или в волости продаст лошадь или купит или менит»); 4) торговля горожан уездного города в селах и деревнях, обычно по праздникам («торговати в тех их селах и в деревнях по празником городцкие люди ружене и стоновые»)[461].

На основе мелких местных рынков складываются уже областные рынки. Еще в период феодальной раздробленности центром большого рынка был Великий Новгород. К середине XVI в. этот крупный город укрепил свои торговые связи как с округой, так и с более отдаленными районами. В город стекались сельскохозяйственные продукты из ближайших сел и деревень; в большом количестве шла рыба из поселений у озера Ильмень. В тверском и псковском гостиных дворах останавливались иногородние торговцы, ведшие оптовую торговлю по преимуществу привозными товарами. Тесные торговые связи были у Новгорода и с пятинами, со Псковом, Вологдой, Холмогорами, Устюгом и другими северными городами[462]. На новгородском рынке можно было встретить вотское железо, вологодское сало и воск, псковский лен, устюжские меха, холмогорскую соль. Хлеб в Новгород поступал главным образом из Северо-Восточной Руси. В свою очередь и новгородских торговых людей можно было встретить в различных районах Русского государства: на Белоозере и в Орешке, в Пскове и Москве[463]. Одним из центров местных рынков был Волоколамск. Здесь Воскресенский собор уже до 1514 г. имел в своем распоряжении «весы серебряные» (эталон веса) и сбирал «пошлину с торговых людей на Волоце и в селских торгех… со всякого товару и з яшвотов» с 1 рубля по 4 деньги. Ежегодный сбор пошлин этого монастыря достигал 50 рублей[464]. Если считать, что в Волоколамске ходил московский рубль, то годовой оборот волоколамского рынка превышал внушительную сумму — 2500 рублей (в рубле 200 денег).

Постепенно намечались рыночные связи между отдельными рынками. В межобластной торговле появляются хлеб и другие продукты сельского хозяйства[465]. Хлебом на местных рынках торговали по преимуществу крестьяне[466]. Они же везли хлеб и в города (например, в Москву)[467]. В торговом обмене между областными рынками наибольшее значение имели продукты добывающей промышленности (соль, рыба и отчасти меха)[468].



А. Г. Маньков отмечает в XVI в. значительно меньшую товаризацию ремесла по сравнению с сельским хозяйством[469]. Этот вывод нельзя безоговорочно распространять на городское ремесло, степень товарности которого была, несомненно, больше сельского. Но в целом товарное производство, мало затронувшее основные отрасли народного хозяйства, было еще недостаточно развито.

Из намечающихся торговых связей все большее значение приобретали связи Новгорода с Москвою, а также поморского Севера с Центром[470]. От Холмогор путь в Москву шел через Вологду, Галич, Кострому и Ярославль[471]. По рекам Волге и Шексне торговые караваны направлялись из Москвы и центральных областей на Белоозеро. Налаживаются связи и между другими областными рынками[472]. Этому процессу содействовала ярмарочная торговля. Уже в первой половине XVI в. в отдельных городах и при крупных монастырях происходят ярмарки, торговля в дни местных праздников. Так, на белозерскую ярмарку приезжали «торговые люди» (волостные и посадские) уже в 30-х годах XVI в.[473] Во время трех праздников была в 30-е годы XVI в. ярмарка у Кирзкацкого монастыря[474].

Значительным центром ярмарочной торговли в первой половине XVI в. был городок Холопий на реке Мологе, находившийся на земле князей Прозоровских. Туда приезжали для продажи мехов и покупки топоров, иголок и других предметов русского ремесла[475]. Торговые люди Костромы, Углича, Ярославля, Переяславля и Каргополя бывали на ярмарке в Холопьем[476], Ненцы и другие народы Севера приезжали на ярмарку в Лампожню на устье реки Мезени[477].

В первой половине XVI в. происходит перестройка областных рынков: наряду со старыми рынками, сложившимися в период феодальной раздробленности (Новгород, Псков, Белоозеро и т. д.), появляются новые (например, Ярославль, Холмогоры, Вологда), которые отражали черты нарождавшегося территориального разделения труда.

Крупнейшим рынком страны являлась Москва, устанавливавшая торговые связи уже в первой половине XVI в. с отдаленными местами Русского государства[478]. Однако состояние товарного обращения в стране было таково, что еще говорить о сложении всероссийского рынка было нельзя; общерусские связи еще только намечались.

Показателем неразвитости товарного обращения был и характер торговых операций и состав общественных групп, участвовавших в торговле. Торговля в основном еще носила розничный характер; продавались товары на местных рынках небольшими партиями.

В середине XVI в. в сферу обмена начинает втягиваться, хотя и в ограниченной степени, крестьянство[479]. Крестьяне продают на местном рынке продукты сельского хозяйства (хлеб, скот) и добывающей промышленности[480]. Однако в условиях феодализма мелкая крестьянская торговля не могла получить сколько-нибудь большого развития. Наряду с крестьянами продуктами своего труда торговали на посаде ремесленники. Стали развертываться посреднические торговые операции. В роли посредников выступали часто зажиточные посадские люди, а также монастыри, обладавшие значительными торговыми привилегиями. Так, торговые люди в поморских посадах скупали. соль, везли ее в Холмогоры, а затем и в Вологду, откуда они привозили вверх по Двине хлеб[481].




В поморские районы ездили за солью также каргопольцы, онежане, устьмошане и мехренжане; приобретенную у солеваров поморских соль они отвозили в Каргополь, где продавали вологжанам, белозерцам и другим торговым людям[482].

В межобластной торговле большую роль играли привилегированные торговцы, в том числе монастыри. Так, в 1541 г. Соловецкому монастырю дано было право беспошлинного провоза с Холмогор в Устюг, Тотьму и Вологду 6000 пудов соли[483]. Волоколамский монастырь получил в 1527 г. льготную грамоту на беспошлинный проезд 150 возов (или 5 стругов) для проезда в Новгород, Дегунино, Белоозеро. Волоцкие старцы и их «кунчины» могли ежегодно привозить из Русы соль на 300 телегах без уплаты пошлин и продавать ее в Волоколамске, Ржеве и Дегунине[484].



В 1534 г. право на беспошлинный проезд для покупки рыбы в Дмитрове и на Белоозере получил Троице-Сергиев монастырь[485]. Беспошлинным проездом по Волге вплоть до Нижегородского уезда обладал московский митрополит (для провоза оттуда рыбы)[486]. Кирилло-Белозерский монастырь мог беспошлинно покупать ежегодно 20 000 пудов соли в Каргополе и торговать ею в Москве и других городах[487]. Посредническая торговля солью, по вычислениям А. X. Горфункеля, давала этому монастырю около 600 рублей годового дохода[488].

Русское правительство, выражавшее интересы господствующего класса, предоставляло еще достаточно широкие привилегии в торговле духовным феодалам. Впрочем, эти права и привилегии уже в первой половине XVI в. в связи с ростом экономического влияния торгово-посадских кругов русского города начинают постепенно сужаться.

Крупные торговые люди, гости, в товарном обращении занимали еще недостаточно видное место. Они принимали большее участие во внешнеторговых операциях и меньшее — в городской торговле и в торговле на местных рынках. Недостаточный уровень развития товарного производства служил серьезным препятствием развитию крупной оптовой торговли.

Наконец, в продаже на рынке продуктов сельскохозяйственного производства принимали участие крупные светские феодалы, роль которых в товарном обращении состояла по преимуществу в покупке предметов роскоши и ремесленных изделий[489]. Скудны сведения о торговле дворянства[490]. Натуральный характер хозяйства светских феодалов, несмотря на появление денежной ренты, был еще чрезвычайно ярко выражен.

Рост товарного производства к середине XVI в. давал возможность увеличивать количество товаров, предназначенных для вывоза за рубеж, и расширять их ассортимент. Укрепление международного авторитета России также содействовало развитию ее внешнеторговых связей с Западом и Востоком. При этом внешняя торговля с восточными странами в первой половине XVI в. имела большее значение для экономического развития России, чем торговля с европейскими странами.

Основная роль среди восточных государств в товарообороте с Русским государством во всяком случае до середины XVI в. принадлежала Турции[491]. Русское государство было заинтересовано в развитии мирных торговых сношений и противилось всем попыткам западных держав втянуть его в войну с Портой. В Турцию вывозились меха, кожа и изделия из нее[492], продукция русских серебряников[493]. Из Турции ввозились шелка, жемчуг, пряности[494]. Так, например, в завещании Г. М. Валуева 1543/44 г. упоминается: «тафта ала бурская» (из г. Брусы)[495]. В завещании другого феодала, князя Оболенского (середины XVI в.), среди многочисленных вещей князя были «епанча» бурского «дела», «опашен зуф… ангурская» (из г. Ангоры), «камка адамашна» (из г. Дамаска), «кафтан турской», «сабля турская»[496]. Попадало на Русь даже «струцево (страусово) перо»[497]. Отдельные партии шелковых тканей, шедших из Турции, доходили до 1000 аршин[498].

Посредническую роль в торговле Турции с Россией играл Крым. Так, в 1525 г. крымские купцы взяли в Москву партию тканей из 500 аршин тафты и 10 зуфей[499].

В начале XVI в. крупным торговым пунктом, в который съезжались турецко-татарские и русские торговые люди, был Азов[500]. Русские купцы нередко бывали в Стамбуле и в Кафе[501], причем в торговле принимали участие торговые люди ряда крупных городов, в том числе Москвы и Дмитрова[502]. Со своей стороны турецкие купцы посещали Москву и Новгород[503].

Значительной была русская торговля с Ногайской ордой, производившаяся иногда в форме обмена «поминками» (подарками). «Из Ногаев» на Русь вывозили прежде всего лошадей, а также луки и стрелы[504]. Только в 1529/30 г. «из Ногаев» на Русь привезли 80 000 коней, в 1530/31 г. — 30 000, а в 1533/34 г. — 50 000[505].

«В Ногаи» из России вывозили суконные и льняные одежды, собольи и беличьи шубы, изделия из железа (гвозди, топоры), оружие, моржовый клык, бумагу и хлеб[506].

Вели торговлю русские купцы и с Казанью[507]. Из русских земель в Казань шла соль, а казанские купцы получали значительные барыши за счет транзитной торговли восточными товарами[508]. Свидетельством широкой торговли с Россией является распространение кладов русской монеты на территории Казанского ханства[509].

Торговле с Ираном, Средней Азией и Кавказом, производившейся в основном по Волжскому пути, препятствовало Казанское ханство. Однако экономические связи с этими странами все же существовали. Из Ирана вывозились шелковые ткани (в том числе тафта шемахейская), жемчуг и др., с Северного Кавказа — искусно выделанное оружие. Так, в завещании князя Ю. А. Оболенского (середина XVI в.) упоминается «шолом черкасской», «юмшан шамахейской», «наколенки шемохейские», «жемчюги бурмышские»[510]: в другом завещании первой четверти XVI в. — «сабля черкасская»[511]. В Среднюю Азию шла русская деревянная посуда[512], а оттуда вывозились шелковые ткани[513].

Необходимость укрепления экономических связей с народами Кавказа и Средней Азии была одной из причин, вынуждавших русское правительство поставить вопрос о ликвидации Казанского ханства.

Торговля России с Молдавией осложнялась многочисленными препонами, ставившимися литовскими феодалами и крымскими ханами. Однако сохранившиеся сведения говорят, что уже к середине XVI в. из Молдавии на Русь поступали кони[514] и «лазарево сукно»[515]. Еще в 1529 г. молдавский посол вел с собою на Русь коней в качестве «поминков» (подарков), а быть может, и для торговли[516].

Торговля с западными странами шла как через Крым, так и через Литву и Кафу (итальянская колония в Крыму). В результате посреднической торговли турок на Русь проникали итальянские товары, прежде всего ткани и одежда. Так, например, в середине XVI в. у одного из князей Оболенских были «тафта ала, венецейская», «шубка фрясская», «однорядка фрязская»[517]

Из Западной Европы непосредственно через Литву также шли ткани (прежде всего сукна).



Сукно «ипское» (ипрское) и «лупское» (лондонское) даже переправлялось русским правительством в качестве поминков «в Ногаи»[518]. Попадали на Русь «шарлат»[519], «однорядки» из брюггского и лондонского сукна[520] некоторое количество «белого» немецкого железа[521]. Из Чехии попадало зеленое чешское сукно[522].

Наиболее тесные экономические связи были с Великим княжеством Литовским и прежде всего с русскими, украинскими и белорусскими землями, входившими в его состав. Власть литовских феодалов задержала сближение этих братских народов, но ликвидировать его она была не в состоянии.

Связи с украинскими и белорусскими торговыми людьми окрепли к середине XVI в. Этому содействовало вхождение Северской земли в состав Русского государства. В 1543 г. мещане Могилевские ездили «со многим товаром» в Стародуб[523]. Со своей стороны москвичи, тверичи, торопчане еще до 1532 г. приезжали в Витебск, Полоцк, Вильно и Шклов как для проезда в Стамбул, так и для торговли в этих городах[524].

В 1537 г. правительство Елены Глинской дало распоряжение возобновить торговлю литовских купцов на особом Панском дворе в Москве[525]. Еще около 1521 г. один из литовских мещан привозил в Москву сукно «лунское», «колтырь» и «дризу», закупая на Руси серебряную посуду, воск и другие товары[526].

Торговые операции с виленскими купцами с 1541 г. вел московский гость В. Сузин[527]. В середине XVI в. даже на белозерский рынок попадали сукна «ыпское», «лунское», «новгородское» (из Новогрудка) и «трекунское»[528], очевидно, через посредство торговых людей-суконщиков, ведших торговлю с Литвой. Из Литвы везли также олово и щиты[529]. В источниках упоминаются также косы литовские[530]. «Золотые» угорские, покупавшиеся во Пскове, попадали на Русь в результате посреднической торговли польско-литовских купцов[531]. В Литву и Германию шли из России воск, кожа, меха, моржовая кость[532].

Русские торговые люди проезжали Литву по дороге в Крым и Стамбул и торговали там с местными купцами. Они бывали в Вильно, Слониме, Киеве, Луцке, Гродно, Вельске, Бресте, Минске и других городах[533]. Так, караван в 100 человек главным образом из московских купцов прибыл в 1549 г. на ярмарку в Ровно[534]. В Литве торговали чаще всего московские купцы, затем гости из Новгорода, Пскова, Твери, Торопца и Можайска, а также из пограничных мест. Купцы из Великого княжества Литовского, главным образом виленские, посещали Москву, бывали даже на мелких русских рынках, в том числе в Орешке[535] и Торопце[536]. В торговле принимали участие главным образом виленские купцы, а чаще из Бреста и Бельска. Укрепление экономических связей, дополнявшееся налаживанием культурного общения подготавливало воссоединение Украины и Белоруссии с Россией.

Первая половина XVI в. была временем усиления торговых связей Русского государства с Прибалтикой. Из России в Нарву, Ревель и другие города вывозили лен, коноплю, сало[537]; из Прибалтики привозили серу, свинец, олово, медь[538] Крупным пунктом внешнеторговых операций с Прибалтикой становится Ивангород, построенный в начале XVI в. Развитию нарвской торговли препятствовали Ганза и Ливонский орден, запрещавшие вывоз ценных товаров на Русь[539]. Однако, видя выгоду в укреплении экономических связей, прибалтийские купцы продолжали вести торговлю с Россией, несмотря на все препятствия. Народы Прибалтики были кровно заинтересованы в дружественных связях с Россией.

Торговля с немецкими городами, входившими в Ганзу, после восстановления Ганзейского двора в Новгороде не налаживалась, ибо сама Ганза постепенно утрачивала свое былое значение. В 1548 г. Иван IV дал обширные привилегии ганзейским купцам, но и это не привело к оживлению торговли[540]. В Европу русские товары также проникали через Выборг, который до занятия русскими войсками Нарвы в 1558 г. был едва ли не крупнейшим центром русской торговли с Западной Европой[541].

К середине XVI в. постепенно завязывались торговые связи Польши с Россией. Из Кракова на Русь иногда привозили медь[542]. Упоминаются на Руси также «седла лядцкие»[543]. Доля России в торговле с Польшей и Литвой составляла от 30 до 50 % общей стоимости товаров[544].




После того как в 1553 г. английский мореплаватель Ричард Ченслер в поисках северного морского пути попал в Белое море и побывал при дворе Ивана IV, в 1555 г. в Англии создали Московскую компанию для ведения торговых операций с Россией. Завязались регулярные торговые англо-русские связи[545].

Внешняя торговля захватывала еще сравнительно узкий ассортимент товаров. Среди предметов вывоза еще небольшое место принадлежало ремесленной продукции.

Плодами внешнеторговых операций широкие народные массы по существу не пользовались. Иноземные товары попадали по преимуществу к представителям господствующего класса феодалов — боярству, дворянству, богатому духовенству и отчасти к торговым людям.

В системе товарного обращения основную роль играли не внешняя торговля, а местные рынки. Развитие товарного производства приводило к возникновению и росту ремесленно-торговых поселений — рядков, посадов и городов. Этот процесс происходил особенно интенсивно в первой половине XVI в.

В железоделательной промышленности, в районах распространения соляных и рыболовных промыслов в первой половине XVI в. обнаруживаются уже поселения, жители которых бросают сельское хозяйство, занимаясь только производством товара на продажу.

Кузнецы были одними из первых деревенских ремесленников, которые порывали с сельским хозяйством[546]. Так, в тверских писцовых книгах в 1539–1540 гг. упоминается починок Кузнечково, в котором жил только один коваль, и починок Ракулин, в котором жил Ракула кузнец[547].

К середине XVI в. появляются довольно крупные торгово-ремесленные села. В Новоторжском уезде Троице-Сергиеву монастырю принадлежали села Кунганово и Медна. В первом из них в 1543/44 г. было 9 пашенных и 16 непашенных дворов, в том числе не менее двух дворов кузнецов; там же были дворы швеца, овчинника, сапожника и колпачника. В селе Медна на 15 пашенных дворов было уже 56 непашенных, а в числе последних было не менее 9 дворов сапожников, 8 портных мастеров, 6 хлебников, 2 калачников, 4 кузнецов; там же были дворы плотника, овчинника, колпачника, горшечника, скомороха и смычника (мастер, изготовлявший лучину)[548].

Б. Н. Тихомиров сделал ряд наблюдений, показывающих, как уже в середине XVI в. села, расположенные около монастырей, становились центрами средоточия ремесла[549]. В слободках Лужниковского монастыря за Можайским посадом было уже много нетяглых дворов, принадлежавших кузнецам, кожевникам и другим ремесленникам[550]. В слободке Отроча монастыря под Тверью было 40 дворов ремесленников, занимавшихся обработкой кожи и изготовлением одежды, и 25 дворов, где производилось оружие и металлические изделия[551]. В двух селах Прилуцкого монастыря у Вологды в 1543/44 г. было 138 дворов «крестьянских торговых людей и мастеровых»[552].

В Новгородской земле особенное распространение получили рядки, торгово-промышленные поселения, имевшие в ряде случаев тенденцию к перерастанию в поселения городского типа. Здесь существовали рядки трех видов: а) рядок (ряд лавок, амбаров), предназначенный для торговли в определенные дни (обычно он пустовал); б) поселок промыслового характера (в Обонежье, например, рыболовецкий), иногда с дворами пашенных крестьян, а иногда без них; в) торгово-промысловый поселок, являвшийся как бы зародышем города (см., например, Сванский Волочек в Вотской пятине, Вышний Волочек в Бежецкой пятине)[553]. Распространение рядков в Новгороде было весьма значительно. Так, например, по реке Мете один рядок приходился на каждые 20 км, что превращало по существу побережье этой реки в цепь взаимосвязанных местных рынков[554].

Торгово-ремесленные поселения («посады», «рядки») иногда становились уже городами. Так было уже в первой половине XVI в., например, с посадами Каргополем и Турчасовым, а также со Старой Русой. Иногда, впрочем, посады не были в состоянии противостоять натиску феодалов. Так было с Неноксой — посадом со значительными соляными промыслами, который позднее (к началу XVII в.) был передан Кириллову монастырю.

Другой путь образования городских поселений — это основание промыслово-земледельческих слободок. Такие слободки основывались в Коми-крае и Перми. Еще до 1545 г. на реке Цильме такую слободку основал Иван Ластка. К 1564 г. там уже было 14 дворов[555].

В первой половине XVI в. были основаны Ижемская и Глотовская слободки в Коми-крае[556]. Правительство покровительствовало деятельности слободчиков, наделяя их широкими иммунитетными привилегиями. Так, в 1530 г. Василий III дал жалованную грамоту солеварам Новой Соли, Моревской волости, Деревской пятины с большими льготами (с запрещением феодалам светским и духовным основывать там варницы, со временным освобождением от уплаты пошлин для приезжих торговцев в слободе и др.)[557] Льготные грамоты имели упомянутый Ластка и жители Шестаковской слободки на Вятке. Уже вскоре после основания слободки в начале 40-х годов XVI в. Шестаков сделался городом, жители которого занимались промыслово-торговой деятельностью[558].

В условиях повторяющихся набегов сибирских и приуральских князьков на земли русского и коми народов крупные населенные пункты на Севере и, в частности, в Коми-крае превращались в укрепления. В середине XVI в. (после ликвидации Казанского ханства) укрепленные городища потеряли свое оборонительное значение и большинство их запустело. Однако некоторые из них (например, Еренское) позднее сделались городами с промыслово-ремесленным населением, административными центрами края.

Иногда к возникновению городов приводило и строительство русским правительством крепостей на рубежах страны[559]. Около новоотстроенных укреплений возникали посады, собиралось городское население. Часто бывало, что крепости возводились на удобных торговых путях и на месте запустевших поселений.

К середине XVI в. в России было уже до ста шестидесяти городов[560]. Крупнейшим из них была столица Русского государства — Москва. Летописец под 1547 г. сообщает о значительном росте ее населения в первые годы правления Ивана IV[561]. Территория Москвы уже охватывала огромный район в пределах нынешней линии Садовых улиц. Ченслер, побывавший в Москве в середине XVI в., считал ее больше Лондона с предместьями»[562].

Матвей Меховский в 20-х годах XVI в. писал, что Москва была «вдвое больше тосканской Флоренции и вдвое больше, чем Прага в Богемии»[563]. Герберштейн сообщал, что в Москве было 41 500 дворов[564]. Эта цифра преувеличена. Во всяком случае в 1547 г. выгорело в Москве 25 000 дворов[565]. Если брать коэффициент населепия не менее 3,2 чел. во дворе[566], то население только выгоревших дворов будет превышать 80 000 человек. Можно думать, что в столице проживало в середине XVI в. около 100 000 человек[567].

В Новгороде в то же время насчитывалось свыше 26 000 жителей[568]. По словам Меховского, Новгород «на много больше, чем Рим»[569]. Наличие в Новгороде «невероятного количества… зданий» отмечал П. Иовий[570].

В Коломне к середине XVI в. насчитывалось около 3200 человек; в Можайске — 5700 человек, в Малом Ярославце — около 800 человек[571]. «Славным и многонародным градом» в середине XVI в. был Ростов[572]. Переживали расцвет в XVI в. Дмитров[573] и Серпухов, в котором к 1552 г. проживало свыше 2500 человек[574].

Сильно вырос к середине XVI в. и Нижний Новгород, особенно после того как Василий III в 1525 г. перевел туда «торг» из Казани[575]. В 1531 г. во время пожара на Нижегородском посаде сгорело 1400 дворов[576].

Рост городов является, по словам В. И. Ленина, «самым наглядным выражением…» отделения промышленности от земледелия[577]. В 20-х годах XVI в. русские и иностранные современники писали о росте неземледельческого населения России. «Вси бегают рукоделиа, вси щапят торговании, вси поношают земляделателем», — писал митрополит Даниил[578].

Русские города изучаемого времени по составу населения отличались разнообразием. В центре страны преобладали города, в которых наряду с посадским населением имелась прослойка светских и духовных феодалов. В них получило значительное распространение дворовладение феодалов-беломестцев. Территория города делилась на крепость («город», по тогдашней терминологии) и посад. На русском Севере чаще всего встречались города-посады, в которых обычно отсутствовали крепостные сооружения. В них не было и дворов светских феодалов, хотя монастыри и церкви владели многими городскими участками. На Северо-Западе рядом с такими старинными торгово-ремесленными городами, как Псков и Новгород, располагались крепости, лишенные торгово-ремесленного люда (некоторые псковские пригороды).

Городки-крепости с незначительным ремесленным населением получили особенное распространение на юго-западе и юго-востоке страны, где они служили целям обороны от вторжения литовских феодалов, а также от набегов крымских и казанских ханов. В этих городках были расположены военные гарнизоны приборных людей (пищальников и др.). Постепенно и в них по мере продвижения русской границы на юг возрастала численность посадского населения.

К середине XVI в. произошли существенные изменения и в составе русских городов. Ряд старых городов, значение которых было велико в условиях феодально-раздробленной Руси, пришел позднее в упадок. К их числу относится Микулин, когда-то центр удельного княжества[579], Радонеж и некоторые другие. Запустел от постоянных войн ряд городов на Северщине (например, Острея и Перевитск). Впрочем, гораздо характернее было строительство новых городов. Целый ряд новых городов появился на русском Севере (в их числе Каргополь, Турчасов, Тотьма, Устюжна, Шестаков)[580]. Присоединение Новгорода и Пскова привело не к запустению этих городов, а к новому подъему их экономики[581], что свидетельствует о прогрессивном значении процесса создания Русского централизованного государства.

Воссоединение северских земель с Россией дало новый толчок к основанию новых и развитию старых городов на юге страны (восстановлены, укреплены и заселились города Пронск, Зарайск и др.). Новые города появились и в Поволжье (Темников).

Образование и укрепление Русского централизованного государства в условиях экономического роста страны привели к изменениям и в типах городов. Частновладельческие города, как пережиток феодальной раздробленности, постепенно ликвидируются. Уже С. Герберштейн сообщал о мероприятии правительства Василия III по уничтожению частновладельческих городов[582]. Правда, формы осуществления этого мероприятия не вполне ясны[583]. Во владении духовных и светских феодалов оставалось небольшое число городков (Алексин — митрополичий, Зарайск — у монастыря Николы Зарайского, Касимов — у татарских царевичей). Возможно, князьям Прозоровским принадлежал Холопий Торг, все более терявший свое экономическое значение. Ряд городов находился у северских князей (Воротынским, например, к 1562 г. принадлежали часть Воротынска, Одоев[584], Новосиль)[585].

К середине XVI в. основной формой собственности феодалов в городах были слободы и дворы. Размеры частновладельческих слободок были велики. Так, например, в конце 1519 г. в г. Переяславле в одной только слободке митрополичьего Борисоглебского монастыря было 18 дворов ремесленников (20 человек), среди них 6 сапожников, 6 ложечников, 2 гвоздочника, 1 ковшевник, 1 «укладиик»[586].

В том же городе Переяславле в 1543 г. у Троице-Сергиева монастыря было в слободке 12 дворов[587]. У крупнейших монастырей имелись дворы во многих городах.

К 1545 г. у одного только Троице-Сергиева монастыря было: двор и соляные варницы в Балахне[588], дворы во Владимире, Гороховце, Кашине, Костроме, в Москве (в Китай-городе и в Кремле), в Нерехте (двор, лавки и 3 варницы)[589], в Нижнем Новгороде (в «городе» и на посаде), в Переяславле (12 дворов), у Соли Переяславской (еще ранее там были варницы), в Ростове, Суздале, Соли Галицкой (ранее там были варница и двор), в Твери, Угличе, на Холуе (двор и варницы) и на Уготе[590], а также около этого времени — 2 двора в Дмитрове (на посаде и в «городе»)[591], двор в Кашине[592] и Коломне[593]. У Волоколамского монастыря были дворы в Волоколамске, Рузе, Старице[594], в Дегунине[595], Дмитрове[596].

Ликвидация частновладельческих городов в первой половине XVI в. дополнялась постепенным сокращением объема привилегий светских и духовных феодалов в остальных городах. Белые слободы и дворы служилых людей и духовенства все более и более включаются в тягло. Однако эти мероприятия правительства Ивана III и Василия III в период боярского правления не получили продолжения, что привело к новому росту белых слобод и дворов, наносившему серьезный ущерб посадскому населению городов.

Несмотря на засилье феодалов, основную массу населения русских городов составляли ремесленники и мелкие товаропроизводители и торговые люди.

Русские города середины XVI в. были центрами торгово-ремесленной деятельности. Весьма интересные наблюдения по составу населения Новгорода сделаны А. П. Пронштейном. По его подсчетам, в этом городе в середине XVI в. было служилых дворов 5,5 %, церковно-монастырских — 15 %, а посадских — 79,5 %. При этом среди посадского населения, судя по более поздним данным (80-х годов XVI в.), 66,32 % было ремесленников, 5,54 — торговцев, 13,8 — лиц, занимавшихся сельским хозяйством, и 14,34 % —лиц свободных профессий, а также занимавшихся извозом и пр.[597]

Ремесленно-торговый характер занятий городского населения в Новгороде не вызывает никакого сомнения.

То же можно сказать и о других русских городах изучаемого времени. Так, в Серпухове в 1552 г. было 214 ремесленников, 70 торговых людей. Там же находилось 250 лавок и 21 лавочное место. Большинство ремесленников занималось в железоделательной, кожевенной и пищевой промышленности[598]. В Торопце в 1540/41 г. было свыше 60 посадских людей ремесленников, что составляло около 10–12 % людей, живших в городе[599].

Крупнейшим ремесленным и торговым центром страны была Москва. Среди ремесленников Москвы были широко известны строители (в том числе плотники), кузнецы[600]. Целый район в столице был заселен кожевниками[601]. В Москве еще с конца XV в. существовала первая русская казенная мануфактура — Пушечный двор. Здесь же начинало складываться ведомство оружничего, позднейшая Оружейная палата.

В Москву поступали товары со всей страны. Ежедневно по ярославской дороге двигалось от 700 до 800 саней с продовольствием[602]; с Севера везли соль и т. д.[603] Со своей стороны Москва направляла в разные районы России продукцию своих ремесленников. В одном завещании 1543–1544 гг. назывались «шолом московскова дела» и «зерцала московские»[604]; в другом завещании первой четверти XVI в. были упомянуты «тебеньки московские»[605].

Своеобразные формы в русских городах принимала социальная организация посадского населения. Трудами советских ученых Б. А. Рыбакова, М. Н. Тихомирова доказано существование корпоративного устройства русских ремесленников в XII–XV вв.[606] Следы цеховой организации ремесленников можно обнаружить и в русском городе середины XVI в. На материалах Великого Новгорода это прекрасно показано А. П. Пронштейном[607]. Представители отдельных профессий селились здесь, как правило, компактно, на одной территории (улице), имели свою организацию во главе со старостой и патрональным храмом. Формой организации новгородских ремесленников были также торговые ряды[608].

Факт существования около 1523 г. в Новгороде особой организации носильщиков несомненен[609]. Есть предположение о том, что была корпорация литейщиков во Пскове (при Похвальной церкви), изготовлявшая с 20-х годов XVI в. колокола для ряда крупнейших монастырей[610]. Так, в 1551 г. Михаил Андреев с детьми отлил громадный колокол (в 400 пудов) для Кирилло-Белозерского монастыря[611]. Хотя прямых данных о корпорациях в других городах не сохранилось, трудно допустить, чтобы в этом отношении Новгород и Псков были каким-то исключением.

Рост товарного производства приводил к росту имущественного неравенства на посаде. Наряду с «серед-ними» посадскими людьми выделялась верхушка («лучшие» люди) и беднота («молодчие» люди). В Серпухове в 1552 г. было 514 дворов «молодчих» и 109 дворов «середних» людей[612].

Уже к началу XVI в. процент «лучших» и «середних» людей в городах Новгородской земли не превышал 20–25 %[613]. Основную массу городского населения, следовательно, составляла беднота. Расслоение посадских людей отразилось и в законодательстве середины XVI в. Если Судебник 1550 г. приравнивал черного городского «молодчего» человека к крестьянину (установив штраф ему за бесчестье в 1 рубль), то за оскорбление «середнего» человека платили 5, а за «больших» торговых людей даже 50 рублей.

В верхушку торгово-ремесленной части городов, своеобразный городской патрициат, наделенный особыми льготами и привилегиями, входили гости и торговые люди суконной и гостиной сотен.

Видными московскими гостями в 20–30-х годах XVI в. были: новгородский купеческий староста В. Н. Тараканов[614], а также Д. И. Сырков[615]. Сыновья последнего Федор и Алексей в середине XVI в. были очень крупными торговцами. Называя Федора Сыркова «знатным и именитым человеком», Альберт Шлихтинг пишет, что «можно видеть 12 монастырей, выстроенных и основанных им же на свой счет»[616]. В. Сузин вел долгие годы (во всяком случае с 1541 г.) торговые операции с торговыми людьми г. Вильно[617]. Нам известны и другие гости 30–40-х годов XVI в. Так, гость И. М. Антонов в 1534/35 г. дал в Троице-Сергиев монастырь двор в Москве[618].

Гости-сурожане, исчезающие в первой половине XVI в. в Москве в связи с упадком крымской торговли, продолжают еще встречаться среди новгородского купечества[619]. Еще в 1548 г., во время пожара на Нутной улице, сгорел один сурожский двор[620].

Являясь крупнейшими представителями русского купечества, гости вместе с тем были и своеобразными великокняжескими агентами по торговым делам. Именно поэтому многие из них вливались в состав господствующего класса феодалов, становились крупными землевладельцами, занимали видное место в правительственном аппарате, как это было не только с Головиными, Ховриными и Траханиотовыми, но и с менее знатными купцами — Дьяконовыми, сыном Сильвестра Анфимом[621], Алексеем и Федором Сырковыми и др.

Из числа торговых людей — сведенцев из Смоленска[622] образовалась к середине XVI в. часть столичного купечества — «суконная сотня», т. е. привилегированная торговая корпорация, ведшая торговлю с Западом («сукна» привозились именно оттуда). Во главе ее стоял особый «суконничий староста»[623]. Некоторые из видных купцов-смольнян брали на откуп взимание таможенных пошлин (например, Ф. Кадигробов в 1551 г. на рынке в Холопьем торгу)[624]. У торговых людей скапливались довольно значительные денежные средства[625].

В 20-х годах XVI в. жители Нарвы писали в Ревель, характеризуя несколько преувеличенно рост русских городов: «Вскоре в России никто не возьмется более за соху, все бегут в город и становятся купцами… Люди, которые года два тому назад носили рыбу на рынок или были мясниками, ветошниками и садовниками, сделались пребогатыми купцами и финансистами и ворочают тысячами»[626]. Но обогащение верхушки было лишь одной стороной процесса расслоения посадских людей.

Характерной чертой товарного производства в первой половине XVI в. было увеличивающееся применение наемного труда в промышленности. Этот факт, несомненно, связан с расслоением посадских людей и постепенным сложением своеобразного предпролетариата, лишенного средств производства и продающего свой труд. К середине XVI в. целый ряд отраслей промышленности пе обходился без наемного труда. Так, кузнечные «казаки» известны в качестве молотобойцев в кузнечном производстве Серпухова[627]. Л. В. Данилова и В. Т. Пашуто считают, что «наемный труд применялся главным образом не в промышленности, а в строительном деле, торговле и транспорте»[628]. Вследствие недостаточности сравнительного материала это утверждение остается гипотетичным, хотя фактов об участии «казаков» в транспортных операциях у нас немало. «Казаки» помогали погружать соль на судна и разгружать судна с товаром в Каргополе и в Турчасове, получая «наем». Они же взвешивали соль на весах. При этом казаков было в этих посадах примерно по 60 человек[629]; они были подведомственны таможникам. Очевидно, вербовались они из местного населения («А которые каргопольские казаки не похотят быти у таможников, и таможникам держати казаков белозерцев»[630]. В таможенной грамоте было указано, чтобы, «оприч каргопольцев — городских людей и посадских людей и становых и волостных, белозерцы и Вологодцского уезда крестьяне» не нанимались «соли во-зити в судех». В Устюжне в 1542/43 гг. товар взвешивали особые «робята»[631].

В 1521 г. «наймиты» работали на «паусках» (речных судах), приезжавших в Дмитров[632]. Казаки — «дрововозы», получавшие «наем», существовали в середине XVI в. и в Холмогорах и двинских посадах, где наемные люди сгружали там же хлеб из лодей и погружали на них соль[633].

Рост товарно-денежных отношений оказывал воздействие и на феодальную деревню. Здесь происходил процесс обезземеливания и обнищания крестьянства, приводивший к пополнению кадров наемных людей и к развитию применения наемного труда в хозяйствах крупных феодалов. «Детеныши» или «казаки» трудились как на монастырских промыслах, так и в сельском хозяйстве.

В середине XVI в. Николаевский-Корельский монастырь нанимал на посаде «казаков» для обработки своей пашни[634]. У этого монастыря были «наймиты» мельники и «жерновщики»[635]. Очевидно, они работали в течение сезона— лета (см. о плате «наймитам летовым»)[636]. В 1543/44 г. в селе Спасском Кирилло-Белозерского монастыря был «двор коровей монастырский, а живут в нем дети монастырские»[637]. Кирилловские детеныши выполняли основные сельскохозяйственные работы: «Весне дети ратаи взорют целизну яровое поле», затем «робята изборонят», после чего «в паренину ратаи взорют» и т. п. Это описание сельскохозяйственных работ, как установил А. X. Горфункель, относится примерно к середине XVI в.[638] Казаки из окрестных земель («выремские», «сумские») работали в 1548 г. в Соловецком монастыре. Были случаи, когда сюда приходили и казаки «незнаемые»[639].

Наемный труд применялся и Троице-Сергиевым монастырем при работе его варниц. Так, в 1545 г. в Нерехте были «варницы и двор монастырской и казачьи дворы и лавки на торгу», у Соли Переяславской и у Соли Галицкой тоже были «казачьи дворы»[640]. «Казаки» работали на постройке ограды Троице-Сергиева монастыря в 1540 г.[641] В 1548 г. в новгородском архиепископском доме для обработки пашни была наемная «мельнитцкая дружина», получавшая жалование[642].

В 1531 г. «казаки» за небольшую сдельную плату выполняли небольшие вспомогательные работы во псковской Завеличской церкви (чистили погреб и др.)[643] Около 1553 г. детеныши были в костромском Ипатьеве монастыре, где они получали «наем», «шубы», «сапоги»[644]. «Дети деловые», очевидно, работали на монастырской пашне.

Изучению характера феодального найма уделила внимание А. М. Панкратова[645]. Отмечая некоторый рост численности «наймитов» уже с XV в., она считала, что для XV–XVI вв. нельзя еще говорить об изменении характера эксплуатации наемного труда — его феодальная основа оставалась непоколебленной. Расширение применения наемного труда связано с ростом товарного производства, вызывавшего потребности в рабочей силе для ремесла, как и для хозяйства феодалов, приспосабливавшихся к товарным отношениям[646]. Вместе с тем рост товарного производства приводил к усилению имущественного неравенства на посаде и среди крестьянства. Происходит обезземеливание крестьянства и обнищание посадских людей; из этой среды и появляются «наймиты», «казаки» и «детеныши»[647]. Сфера применения наемного труда еще была узка. Из приведенного выше материала видно, что она ограничивалась хозяйством крупных феодалов[648] и посадом (соляная и железоделательная промышленность в первую очередь).

Вопрос о форме эксплуатации детенышей в Волоколамском монастыре по Книге ключей впервые был поставлен М. Н. Тихомировым. Он указал, что большинство «детенышей», несомненно, принадлежало к зависимым монастырским людям[649] Одним из доказательств зависимости является, по мнению автора, система поруки, гарантировавшая их службу за взятые вперед из монастырской казны деньги; они могли уйти до срока, только «уплатив полученные деньги»[650]. Эти выводы вызвали возражение Б. Д. Грекова, который утверждал, что мы имеем дело с «текучей массой монастырских работников»[651]. Детеныши — «одна из многочисленных категорий наемных людей». Зависимость их от господина была «очень относительна». Причем, как правило, замечал Б. Д. Греков, заработная плата детенышу выдается после выполнения работы, а не вперед[652]. Такая характеристика положения детенышей создает не вполне правильную оценку феодального найма.

Книга ключей Волоколамского монастыря рисует довольно полно условия жизни детенышей и «мастеров», ремесленников, работавших на заказ (портных, кузнецов, сапожников и др.) в крупной вотчине середины XVI в. (1547–1560 гг.). Все они обычно получали в октябре вперед на год денежный «оброк», называвшийся иногда «наймом»[653], определенную сумму (детеныши обычно 4 гривны), которую они должны были отработать своим трудом. Чтобы закрепить детенышей за монастырем, была создана сложная система поруки: если детеныш досрочно уходил или убегал, поручник возвращал в монастырь взятые им деньги[654]. Поручниками детенышей могли быть их отцы, ведшие самостоятельное хозяйство, т. е. имевшие дворы в монастырской вотчине; могли быть ими особо проверенные слуги, старцы. Если детеныш сам был домохозяином, то наличие двора у него могло засчитаться ему в поруку. Кроме платы деньгами, детеныши могли получать и натуральное довольствие. В Волоколамском монастыре им выдавалось питание в «чулане» вместе со всеми другими служебниками[655] Жили они обычно в самом монастыре на «детином дворце» (или детиной избе) и находились под контролем специально приставленного к ним слуги (в кабалах конца 60–70-х годов XVI в. Спасо-Прилуцкого монастыря этот слуга именовался нарядником)[656]. Могли они жить и по селам.

Основным занятием детенышей были сельскохозяйственные работы и в первую очередь обработка монастырской пашни в той же мере, как это делали деловые люди, основным занятием которых была обработка пашни светских феодалов[657]. Из детенышей или «делавцев черных», как их называет «Обиходник» Ефимия Туркова, вербовались многочисленные истопники, дворники, поваренки (ср. «поваренные детеныши» в Костромском монастыре), «мастера» — ремесленники, обслуживавшие различные нужды монастырского хозяйства (их встречаем на кузнечном дворце, в числе дворников и т. д.).

Детеныши в подавляющем большинстве своем происходили из крестьян подмонастырских сел и деревень (у Лариона Алексеева был двор в деревне Фадеевой, дядя Сергея Драничникова жил в деревне Чаще и т. д.)[658]. Если формально детеныши, отработав год, могли уйти, то по существу они были лишены этой возможности. Получив денежный оброк в виде задатка, они к концу срока службы снова вынуждены были идти в кабалу, поскольку в большинстве своем они собственного хозяйства, а отсюда, следовательно, и средств для собственного обеспечения не имели. Б Книге ключей Волоколамского монастыря зарегистрирована выплата оброков за 13 лет (1547–1559 гг.), причем ежегодно за монастырем было до 50 детенышей. Примерно половина этого числа служила, по имеющимся отрывочным данным, не менее десяти лет. Если бы у нас были сведения за больший отрезок времени и более исправные, то мы могли бы убедиться, что на монастырь работали детеныши из поколения в поколение. Характерно, что из 45 детенышей, получивших оброк на 1556/57 г., 40 человек работало на монастырь раньше или позже этого года и только 5 упомянуты в Книге ключей всего один раз. «Перехожие» детеныши из «гулящих» людей-казаков, представляют собою явление довольно редкое (их число увеличивается только в XVII в.). Появление детенышей как группы зависимых людей в русских монастырях XVI в. свидетельствовало о разорении крестьянства, ухудшении его материального положения. Задавленные феодальным гнетом крестьяне вынуждены были сами идти в кабалу или отдавать в кабалу своих детей.

Феодальный характер эксплуатации детенышей, таким образом, виден из анализа его условий. Даже в XVII в., по словам А. М. Панкратовой, наймиты «были ближе к феодально зависимым людям, чем к вольнонаемным рабочим позднейшего времени»[659]. Грань, разделявшая детенышей от кабальных людей, также была невелика. В нашем распоряжении имеются «кабалы» середины XVI в. обедневших людей, аналогичные служилым кабалам, заключая которые эти люди становились монастырскими детенышами. Так, Моисей Нифантиев с детьми в 1552/53 г., заняв у келаря Спасо-Прилуцкого монастыря 1 рубль денег на год, обязывался поставить избу в деревне Левашеве, «пахать… да и оброк мне дать по книгам»; он стал монастырским детенышем[660]. Иногда в кабале прямо оговаривалось: «за рост» закабаляемый обязан «служити в детех на дворце, всякое дело черное делати з детьми. А полягут деньги по сроце и мне служити по тому же за рост»[661]. Перерастание наемного труда в кабальный свидетельствовало о том, что этот труд не сделался основой для формирования капитализма[662].

Таким образом, к середине XVI в. в результате углубления процесса общественного разделения труда увеличилось значение ремесла и торговли в хозяйственной жизни страны. Росли города. Говоря о средневековой Европе, Энгельс отмечает, что «бюргеры стали классом, который олицетворял собой дальнейшее развитие производства и обмена, образования, социальных и политических учреждений»[663].

Сходные процессы происходили и в России. В русских городах происходит уже процесс расслоения посадского населения на «лучших» и «молодших» людей. Появление городского патрициата и рост посадской бедноты приводил к обострению классовой борьбы между ними, что ярко проявилось в городских движениях середины XVI в.


Глава IV
ПОЛИТИЧЕСКИЙ СТРОЙ РУССКОГО ГОСУДАРСТВА НАКАНУНЕ РЕФОРМ

Российское централизованное государство первой половины XVI в. представляло собой аппарат насилия господствующего класса феодалов.

К середине XVI в. в экономике страны явно обозначились серьезные сдвиги, которые, однако, еще не нашли достаточно полного отражения в надстройке и прежде всего в политическом строе общества. Командные высоты в государственном аппарате по-прежнему занимали представители княжеско-боярской аристократии, а сам этот аппарат сохранял многие черты старой дворцово-вотчинной администрации. Несмотря на то что к середине XVI в. все больше и больше проявлялись черты политического влияния дворянства (создание губных учреждений и т. д.), задачи перестройки государственного аппарата в целом не были еще решены.

* * *

Российское государство первой половины XVI в. распадалось на отдельные «земли», частью даже княжества, сохранявшие «живые следы прежней автономии», свои особенности в управлении. Страна еще не изжила экономическую раздробленность, что объясняло в конечном счете и существование пережитков раздробленности политической, наличие полусамостоятельных удельных княжеств, имевших свой аппарат управления, не всегда прочно связанный с великокняжеской канцелярией[664].

К середине XVI в. сохранялись удельные княжества брата Ивана IV Юрия Васильевича Углицкого, его двоюродного брата Владимира Андреевича (Старицкий удел), а также менее значительные уделы княжат Воротынских, Одоевских и Мстиславских. Впрочем, эти княжата постепенно из числа «слуг» — вассалов переходят на положение великокняжеских бояр, теряя остатки былой самостоятельности. Удел слабоумного князя Юрия фактически управлялся великокняжеской канцелярией, где существовал специальный Угличский дворец. Таким образом, процесс ликвидации уделов на Руси постепенно завершался.

Высшая власть к середине XVI в. в Российском государстве осуществлялась великим князем и Боярской думой. Образование Русского централизованного государства привело к значительному увеличению авторитета великокняжеской власти. Великому князю принадлежало право назначать на высшие государственные должности, в том числе в Боярскую думу. Он же возглавлял вооруженные силы страны и ведал ее внешнеполитическими делами. От его имени издавались законы. Великокняжеский суд являлся высшей судебной инстанцией[665]. При всем этом власть великого князя была ограничена Боярской думой, являвшейся сословным органом княжеско-боярской аристократии.

Боярская дума, как совет представителей феодальной аристократии, занимала важное место в правительственном аппарате[666]. Бояре не только участвовали в заседаниях великокняжеского суда, но часто «бояре введеные» вершили дела в суде последней инстанции[667]. Иногда решения («приговоры») принимались на заседании Боярской думы в целом[668].

Особенно увеличилось значение Боярской думы в годы малолетства Ивана IV. На ее заседании решался вопрос о «поимании» князя Андрея Старицкого, с «боярского совету» выступали против своих политических противников князья Шуйские[669], Боярская дума обсуждала в 1541 г. вопрос о походе против крымского хана[670], принимала решения по земельным и иным делам отдельных феодалов[671].



Бояре занимали важнейшие посты в центральном (дворцовом) и местном (наместническом) аппарате. Наряду с великим князем бояре рассматривали наиболее ответственные судебные споры феодалов[672]. Из их среды назначались крупнейшие военачальники. Велика была роль Боярской думы во внешнеполитических делах. Бояре ставились во главе посольских миссий[673] и вели переписку с панами рады Великого княжества Литовского. Все важнейшие внешнеполитические дела рассматривались великим князем совместно с боярами[674]. Присутствовали бояре и на аудиенциях, приемах послов[675].

Состав Боярской думы в первой половине XVI в. был невелик: так, к концу 1533 г. в нее входило всего около 12 человек бояр и трое окольничих[676]. Думные должности находились в руках у небольшого числа аристократических фамилий. Это были прежде всего группа чернигово-северских князей и «гедиминовичей» (Глинские, Бельские, Оболенские, Мстиславские и др.) затем потомки ростово-суздальских княжат (Ростовские, Шуйские, Горбатые и др.) и, наконец, представители старомосковского боярства (Морозовы, Шейны, Челяднины, Воронцовы). Кичливая феодальная знать вела между собой постоянную борьбу за земли, чины и звания.

Порядок назначения на думные, равно как и на другие высшие судебно-административные и военные должности, определялся системой местничества, т. е. положением феодала на сословно-иерархической лестнице. Это положение зависело от ряда обстоятельств и прежде всего от знатности «рода», т. е. от происхождения; имели значение «службы» данного лица и его предков при великокняжеском дворе[677]. Знатные княжеские и боярские фамилии имели преимущественное право на занятие высших должностей в государственном аппарате. С этим правом вынуждена была считаться даже великокняжеская власть, что приводило к засилью феодальной аристократии в высших органах власти и управления страной. Задачи укрепления централизованного аппарата власти настоятельно требовали ликвидации этого засилья.

К середине XVI в. все явственнее обнаруживалась тенденция к ограничению боярского своеволия. Это прежде всего выражалось в росте значения великокняжеской власти. Один из руководителей боярской оппозиции, И. Н, Берсень Беклемишев, говорил о Василии III, что «ныне, деи, государь наш запершыся сам третей у постели всякие дела делает»[678]. Яркой иллюстрацией к этим словам Берсеня была история составления Василием III своего завещания незадолго до смерти[679]. Постепенно происходят изменения и в составе Боярской думы. В связи с возросшей политической ролью дворянства в делах этого учреждения стали принимать большое участие дети боярские, «которые в Думе живут» (среди них, например, любимец Василия III И. Ю. Шигона Поджогин и др.)[680], и дьяки, взявшие в свои руки все делопроизводство Думы. Зарождались, таким образом, новые думные чины — думных дворян и думных дьяков[681].

В боярских комиссиях Думы наряду с боярами вид-ное место занимали казначеи, дьяки и неродовитые феодалы[682].

Но особенное значение для судеб правительственного аппарата имело увеличение роли дворцового аппарата и великокняжеской канцелярии. Создание централизованного государства привело к расширению великокняжеского хозяйства, управление которым было сосредоточено в руках у дворецкого[683]. Дворецкий не только ведал в судебно-административном отношении населением великокняжеского домена, но часто выступал и в качестве судьи последней инстанции. Вместе с тем дворецкие долгое время активно участвовали в решении ряда общегосударственных дел. В их распоряжении находился большой штат дьяков, постепенно специализировавшихся по выполнению различных государевых «служб». Наряду с казначеями дворецкие осуществляли контроль над деятельностью кормленщиков[684]. Дворецкие выдавали и скрепляли своей подписью жалованные грамоты феодалам[685]. Они же судили самого иммуниста или население его владений по спорным делам с другими феодалами, черносошными крестьянами или посадскими людьми[686].

Суд по наиболее важным уголовным делам (разбое и татьбе с поличным) также входил в компетенцию дворецких[687]. Суд дворецкого был вообще последней инстанцией: ему, как и «введеным боярам», докладывались все дела, не решенные судом низшей инстанции[688]. Н. Е. Носов считает, что до реформ середины XVI в. дворцовые ведомства и казна сосредоточивали в своих руках почти все основные отрасли государственного управления[689]. Если даже признать, что Н. Е. Носов несколько преувеличивает значение дворцовых ведомств, то и при этом условии дворец останется одним из основных правительственных учреждений конца XV — первой половины XVI в. (наряду с Боярской думой и др.).

Возникновение института дворецких, следовательно, тесно связано с процессом создания Русского централизованного государства. Великокняжеские дворецкие в своем большинстве вербовались из состава старинного нетитулованного боярства, с давних пор тесно связанного с Москвою. Конечно, при назначении на эту должность играли большую роль и другие не менее важные обстоятельства (служба при великокняжеском дворе, родственные связи с московским государем и др.).

К числу важнейших дворцовых чинов принадлежал «конюший» (упоминается в источниках с начала XVI в.). Позднее, в XVII в., Котошихин, вспоминая старину, писал, что «кто бывает конюшим, и тот первой боярин чином и честию»[690]. Даже дворецкий на местнической лестнице рассматривался «честию» вторым, т. е. «под конюшим первой»[691] Конюшими, как и дворецкими, назначались представители старомосковской аристократии (долгое время, например, ими были Челяднины). Возможно, еще в начале XVI в. появился чин кравчего, который обязан был во время пиров ставить на великокняжеский стол «яству» и подносить великому князю чаши с напитками[692]. О кравчих в первой половине XVI в. сохранились лишь неясные сведения; позже исполнение этой должности предшествовало получению боярского звания.

В начале XVI в. в связи с возросшим значением огнестрельного оружия появился чин «оружничего», которому были подведомственны «доспех» (т. е. вооружение) и «мастеры» (т. е. оружейники)[693]. Этот чин считался ниже конюшего, кравчего и дворецкого. Оружничими назначались менее знатные представители московского боярства, имевшие обычно титул окольничего (Салтыковы, Карповы и др.).

Ниже на иерархической лестнице дворцовых чинов находились ясельничие, сокольничие, ловчие и постельничие[694]. Они вербовались из среды дворянства, часто вышедшего из состава несвободных слуг. Ясельничие являлись помощниками конюших и ведали государевой конюшней. Принимали они участие и в организации дипломатических сношений с ногаями, доставлявшими в Россию коней. Постельничий ведал великокняжеской спальней[695]. Сокольничий и ловчий организовывали великокняжескую охоту. Мелким придворным чином был стольник, распоряжавшийся обеспечением княжеского стола (продовольственным снабжением)[696].

Средством обеспечения этих дворцовых чинов были кормления, сбиравшиеся с путей, т. е. административно-территориальных единиц, население которых было подведомственно феодалам, исполнявшим служебные обязанности по дворцовому управлению. «Сокольничий», «ловчий» и «конюший» пути известны еще с середины XIV в.[697]

Удельный вес перечисленных выше отраслей дворцового управления в общей системе централизованного аппарата власти по мере укрепления Русского государства уменьшался. Вместе с тем государев дворец все более и более использовался великокняжеской властью для борьбы с феодальной знатью. На дворцовые должности назначались наиболее преданные великому князю представители господствующего класса. Как правило, титулованная знать (в первую очередь княжата) была отстранена от занятия дворцовых должностей, которые замещались представителями боярских фамилий, издавна связанных с Москвою (Морозовы, Тучковы, Салтыковы, Челяднины, Воронцовы и др.).

Особенно важную роль в укреплении государственного аппарата сыграла система областных дворцов и государева казна.

По мере присоединения к Москве последних самостоятельных и полусамостоятельных феодальных княжеств, по мере ликвидации уделов в конце XV — первой половине XVI в. появлялась необходимость в организации центрального управления этими территориями. Включенные в состав единого Русского государства, уделы перестали быть источником для создания новых княжеств ближайших родичей московского государя, а постепенно становились неотъемлемой частью общегосударственной территории. Вместе с тем в изучаемый период еще была неизжита экономическая раздробленность страны, поэтому о полном слиянии новоприсоединенных территорий с основными не могло быть и речи. Этим и объясняется тот факт, что управление удельными землями в Москве сосредоточивалось в руках особых дворецких, ведомство которых было устроено по образцу московского дворецкого.

Присоединяя те или иные княжества к Москве, великие князья забирали в фонд дворцовых и черносошных земель значительную часть владений местных феодалов (например, в Новгороде). Система дворецких обеспечивала на первых порах управление этими землями на ново-присоединенных территориях.

История создания областных дворцов конца XV — начала XVI в. связана с уничтожением самостоятельности отдельных феодальных княжеств. Это можно проследить и на истории дворцов, возникающих по мере ликвидации удельных феодальных княжеств.

Присоединение Новгорода и создание там фонда великокняжеских земель вызвали необходимость сложения ведомства новгородского дворецкого[698].

После присоединения Твери к Москве (1485 г.) некоторое время тверские земли находились в уделе старшего сына Ивана III князя Ивана Молодого, в начале XVI в., около 1501 г., — в уделе наследника Василия Ивановича[699]. К 1504 г. уже сложился Тверской дворец[700]. После смерти князя Федора Борисовича Волоцкого волоколамские земли вошли в состав этого же дворца[701]. После окончательного присоединения Рязани в 20-х годах XVI в. образовался Рязанский дворец[702]. Уже издавна в Нижнем Новгороде были значительные земли, являвшиеся достоянием великого князя. Ведал ими дворский[703]. В связи с задачами организации обороны от нападений казанских татар и с увеличением роли Нижнего Новгорода управление этими землями было передано особому (нижегородскому) дворецкому[704].

20–30-е годы XVI в. были временем расширения состава областных дворцов. Вместе с тем усиливается руководящая роль московского дворецкого, который начинает теперь именоваться «большим», и великокняжеского дворца, который отныне получает название Большого дворца в отличие от областных[705].

После ликвидации Дмитровского удела князя Юрия Ивановича (1533 г.) образуется Дмитровский дворец[706]. После смерти углицкого князя Дмитрия Ивановича (1521 г.) некоторое время Углицкий удел находился во владении слабоумного брата Ивана IV — Юрия. Фактически управление этими землями осуществлялось в Углицком дворце, власть которого распространялась также на Галич, Кострому, Зубцов, Бежецкий Верх и, возможно, Переяславль Залесский.

На должности дворецких назначались представители княжеско-боярской знати из числа «введеных бояр»[707]. Функции областных дворецких были близки к компетенции дворецких Большого дворца. В их руках находился надзор над судебно-административной властью наместников, волостелей и городовых приказчиков[708]. Они творили высший суд над местными феодалами, черносошным и дворцовым населением[709]. Дворецкие контролировали выдачу иммунитетных жалованных грамот местным феодалам. Как показывают наблюдения Н. Е. Носова, из канцелярий областных дворцов выходили уставные губные грамоты. Так, вятская грамота дана была из Большого дворца, грамота троицким селам Тверского и других уездов — из Тверского дворца, а новгородские дворцовые дьяки подписывали грамоты Бежецкого и Белозерского уездов[710].

Когда мы говорим о круге дел, на которые распространялась компетенция областных дворцов, нужно иметь в виду, что в ряде случаев областные дворецкие делили свою власть с другими правительственными органами того времени (например, в губных делах большую роль с 1539 г. играла боярская комиссия по разбойным делам; боярский суд сосуществовал с судом дворецкого и т. п.).

Значение областных дворцов в централизации местного управления обычно исследователями игнорировалось. Однако именно в областных дворцах сосредоточивался высший контроль над деятельностью кормленщиков. Некоторые из этих дворцов, возможно, позднее трансформировались в четверти[711]. Согласно статье 72 Судебника 1550 г., для контроля над деятельностью наместников посылались «розметные книги» в Москву к тем «бояром и к дворецким и к казначеем и дьяком, у кого будут которые городы в приказе». Речь идет в данном случае об областных дворцах («которые городы в приказе»)[712].

Кормленые дьяки ведали делопроизводством в этих дворцах[713]. Из дворцов выдавались кормленые и жалованные грамоты на подведомственные наместникам и волостелям территории. В дворцы сбирались особые пошлины дворецкого и ключника[714].

Создание областных дворцов было одним из этапов преодоления феодальной раздробленности в управлении, замены удельно-княжеского управления великокняжеской администрацией[715].

В годы боярского управления уже ярко проявились слабые стороны дворцовой системы управления. Территориальный принцип организации центрального правительственного аппарата был недостаточно пригоден для дальнейшей централизации управления эксплуатируемым большинством населения. К тому же засилье в составе дворецких представителей боярства не позволяло правительству использовать эти органы для борьбы с боярской аристократией. Зародышем новых центральных органов управления страной, отвечавших интересам широких кругов дворянства, была государева казна[716] с ее штатом дьяков, размежевание дел которых уже строилось не столько по территориальному, сколько по функциональному принципу.

Являясь неотъемлемой частью дворцового аппарата, великокняжеская канцелярия — казна одновременно выполняла ряд общегосударственных функций. Она была центральным финансовым ведомством, государственным архивом, а также принимала самое деятельное участие в организации дипломатической службы. Казна ведала также делами, связанными с организацией вооруженных сил и обеспечением землею дворян-помещиков[717].

Видную роль в организации всей текущей работы казны играл казначей[718]. Казначеями назначались не представители княжеско-боярской знати, а лица, близкие великим князьям и хорошо знавшие финансовые вопросы и вопросы внешнеполитических сношений Русского государства. Должность казначея в первой половине XVI в. наследовалась представителями двух семей — Траханиотовых и Головиных (Третьяковых), тесными узами связанных с великокняжеским двором. Многие из Головиных и Траханиотовых были большими специалистами в области внешней политики и финансов[719]. Впрочем, постепенно благодаря родственным и иным связям Головины и Траханиотовы включились в состав московского боярства,[720] а в годы боярского правления принимали самое активное участие в феодальных усобицах. Дальнейшее сохранение должности казначеев в их руках уже служило препятствием задаче укрепления централизованного аппарата.

Уже в начале XVI в. помощником казначея был печатник, ведавший государевой печатью[721]. Печатник принимал самое деятельное участие во внешнеполитических сношениях[722]. Он же, очевидно, скреплял печатью важнейшие документы (в том числе жалованные грамоты).

Особенное значение в казне имел дьяческий аппарат, из состава которого уже к середине XVI в. начали формироваться будущие приказы. В литературе до недавнего времени не было сколько-нибудь полного и верного освещения начальной истории приказной системы. Долгое время общепринятой являлась точка зрения, согласно которой уже к началу XVI в. на Руси существовало «около десяти центральных приказов» с определенным составом и определенной областью управления[723].

На самом деле говорить о существовании приказов как учреждений можно лишь с середины XVI в., что связано с усилением Экономической и политической роли дворянства[724].

В первой половине XVI в. происходило еще только зарождение системы приказов внутри великокняжеской канцелярии. Этот процесс шел за счет формирования дьяческого аппарата казны и размежевания дел, подведомственных ему, по функциональному принципу.



Уже с конца XV в. дьяки государевой казны постепенно все более и более берут в свои руки участие во всех переговорах с иностранными державами. Такие дьяки, как Федор Курицын, Федор Мишурин, Меньшой Путятин и Елизар Цыплятев, бесспорно являлись крупными политическими деятелями своего времени[725].

Примерно с того же времени дьяки государевой казны уже ведут делопроизводство по военно-оперативным делам; «разряды» за конец XV — первую половину XVI в., сохранившиеся в позднейших разрядных книгах, уже своею точностью свидетельствуют об их современной записи лицами, имевшими самое прямое отношение к государственной канцелярии.

С конца XV в. обязанности дьяков пополняются еще одной — ведением дел, связанных с ямской гоньбой, т. е. службой связи. Уже в 1490 г. упоминается специальный ямской дьяк Т. С. Моклаков[726], который ведал ямским делом во всяком случае до 1505 г.[727] Появление специальных ямских дьяков связывается со строительством специальных княжеских ямов (станций для княжеских и посольских гонцов)[728]. Ямские дьяки состояли при казначеях, которые возглавляли руководство ямским делом[729]. Кроме основных своих функций, ямские дьяки заверяли и составляли акты на холопов, т. е. полные и докладные грамоты[730].

В 1496 г. впервые упомянут конюшенный дьяк[731]. К концу XV в. восходят ранние свидетельства о дьяках, ведавших земельными делами (будущие поместные дьяки)[732]. Поместные дьяки распоряжались испомещением служилых людей, столь широко проводившимся правительством Ивана III[733]. В конце 30–40-х годах XVI в. дворцовым дьякам иногда «придается» в качестве дополнительного поручения разбойное дело[734].

Если казна давала основные кадры аппарата складывающейся приказной системы, то Боярская дума была той средой, из которой часто выходили руководящие лица важнейших из центральных ведомств. Боярские комиссии, создававшиеся по мере надобности для ведения внешнеполитических переговоров[735] и для наблюдения над губными учреждениями (бояре, «которым розбойные дела приказаны»)[736], в дальнейшем своем развитии превратились в Посольский и Разбойный приказы[737]. Но боярскую комиссию по разбойным делам еще нельзя считать сложившимся приказом[738] ибо у нее еще отсутствует собственный штат дьяков[739].

Недавно новую схему возникновения приказной системы предложил Н. Е. Носов. Однако его выводы, изложенные в популярных «Очерках истории СССР», не сопровождаются необходимым обоснованием, и поэтому воспринимать их весьма трудно. По мнению Н. Е. Носова, уже Судебник 1497 г. «характеризует момент превращения «приказов» из личных поручений в правительственные учреждения»[740]. Но в словах статьи 2 Судебника 1497 г. о том, что жалобника следует послать к тому, «которому которые люди приказаны ведати», трудно усмотреть наличие «приказов» как государственных учреждений[741]. Поэтому прав Л. В. Черепнин, считающий, что в Судебнике 1497 г. нет данных, указывающих на «оформление приказной системы»[742]. По Н. Е. Носову, «приказы как определенные правительственные учреждения зародились в недрах княжеского дворца»[743]. Это по меньшей мере односторонне.




До сих пор не может считаться решенным вопрос об отношении дворца к казне. Но если даже считать казну дворцовой канцелярией, то и в этом случае формула Н. Е. Носова неудачна. Она не учитывает роль в формировании приказной системы Боярской думы и не показывает, что сложение приказов шло за счет сокращения компетенции чисто дворцовых ведомств.

Первые ростки приказной системы отнюдь нельзя преувеличивать. В первой половине XVI в. дьяки еще входили в состав казны и дворца, отдельные отрасли казенного управления еще не обособились одна от другой, еще не создался определенный штат для исполнения каждой из них.

Задача укрепления центрального аппарата власти, следовательно, до середины XVI в. в полной мере осуществлена не была.

* * *

В местном управлении, как и в центральном аппарате, к середине XVI в. наблюдается дальнейшая централизация, выражавшаяся в росте политического влияния дворянства и в постепенном вытеснении с ведущих позиций представителей боярской аристократии. Закладывались реальные предпосылки победы дворянской бюрократии.

Если в период единого Российского государства наместническая администрация представляла собою крупный шаг по пути подчинения бывших удельно-княжеских территорий центральной власти, то к середине XVI в. эта администрация уже изжила себя и не соответствовала новым задачам, вставшим перед русским правительством в деле укрепления власти на местах.

Наместник, будучи представителем великокняжеской власти в городе, как центре основной территориально-административной единицы страны — уезда, и волостель, ведавший волостью, полусамостоятельной единицей внутри уезда, осуществляли основные функции местного аппарата власти. Им как правило было подведомственно население в области суда, включая дела о разбое и убийстве (до проведения губной реформы)[744]. Еще Судебник 1497 г. (ст. 18) знал наместников «с судом боярским», т. е. имевших право окончательного решения по судебным делам, и «без боярского суда», докладывавших важнейшие дела великому князю и боярам, как суду высшей инстанции. Наместники часто ведали сбором таможенных, проездных и некоторых других пошлин; они контролировали заключение важнейших сделок (в том числе с «доклада» им составлялись акты на холопство)[745]. Наместник мог возглавлять местные дворянские ополчения. В крупнейших порубежных городах (в том числе Новгороде и Пскове) наместникам приходилось вести переговоры с соседними державами и заключать с ними соглашения[746]. Обеспечивался наместник с его штатом тиунов и доводчиков за счет «корма», собиравшегося с местного населения («въезжий» корм, а также корм в три праздника — рождество, пасху и Петров день), а также за счет судебных пошлин и некоторых других поступлений[747].

Основой обеспечения наместнического аппарата была таким образом система кормлений, при которой местные чиновники сбирали в свою пользу подати с населения натурой (или деньгами), а не получали их из государевой казны. «Кормлеными» были не только должности наместника, волостеля и тиуна[748], но и поручения по сбору отдельных податей (например, сбор «поворотного» московского и дмитровского[749], «бражного» в Кашине[750], «бобрового» в Калуге[751], «полавочного» в Костроме[752], «писчей» в Русе[753] и не вполне ясного «меха» в Твери, Калуге, Костроме, Коломне, Владимире, Новгороде и Дмитрове)[754]. В Новгороде в кормление отдавали «ямское»[755]. В кормленье попадали иногда только судебные дела («правда»)[756]; интересно, что иногда служилые люди предпочитали не брать в кормление большие откупа из-за связанных с ними финансовых обязанностей перед государевой казной. И. И. Ощерин, бывший при Иване III видным дипломатом и дворецким калужским, около 1505 г. получил «на любовь» Тверь, Коломну и Кострому, но отказался от них, заявив, что ему «теми жалованьи не откупитца», и предпочел получить наместничество в Кореле[757]. Наконец, кормлениями были пути, дававшиеся лицам дворцового ведомства[758], и т. д.[759] В новгородских землях кормленщики часто получали поместья на территориях, где им приходилось исполнять свои судебно-административные обязанности. Здесь же кормленщикам часто шли кормы с оброчных деревень[760]. Иногда крестьяне кормленых волостей исполняли барщинные повинности в пользу наместничьей администрации. Так, например, в 1538/39 г. в Бежецкой пятине крестьяне одной из волостей «всей волостью» пахали на тиуна местного волостеля[761].

Вся эта система бесконтрольного хозяйничанья на местах ложилась тяжелым бременем на население сел, деревень и городов и прежде всего на крестьянство и посадский люд. Она также не давала возможности сосредоточить финансы в центральном ведомстве — казне и мешала укреплению государственного аппарата. Наконец, система кормлений как своеобразная форма денежной компенсации дворянству за военную службу являлась серьезным препятствием, снижавшим боеспособность русского войска и отрывавшим значительные контингенты командного состава на выполнение административно-финансовых функций.

При назначении на должности наместнического аппарата правительство вынуждено было считаться с существованием местничества. Поэтому наместничества в наиболее крупных городах захватывали представители знатнейших княжеско-боярских фамилий. Так, среди новгородских наместников прежде всего мы встречаем князей Шуйских и их родичей (Горбатых, Ростовских и др.). Василий Васильевич Шуйский, например, был в Новгороде наместником в 1501–1506, 1510–1512, 1514 и 1518 гг., а в 1514 г. был первым смоленским наместником[762] Иван Васильевич Шуйский в 1512 г. — в Рязани, в 1514–1519 — в Пскове, в 1520–1523 — в Смоленске, в 1534 — на Двине, а в 1540 г. — в Москве. В 1535 г. на Двине, а в 1538, 1541, 1548 гг. в Новгороде на наместничестве сидел Иван Михайлович Шуйский. Неслучайно поэтому в годы княжеско-боярской реакции новгородские феодалы одно время поддерживали группировку Шуйских. В Новгороде и Пскове одновременно находилось по два наместника, обладавших равными правами. Засилье княжат и боярства на важнейших наместничествах отражало неизжитость элементов феодальной раздробленности в местном управлении и мешало централизаторской политике русского правительства.

В первой половине XVI в. уже предпринимались серьезные меры по ограничению власти наместников. Постепенно утверждается правило погодной смены наместников и волостелей. Из их юрисдикции изымалось население иммунистов (как монастырей, так и светских феодалов), «оприч душегубства и розбоя с поличным»[763]. Для решения тяжб «смесных» (особенно поземельных) великий князь часто назначал собственных представителей, таким образом сужая компетенцию наместнического суда и в этой области. Судом по делам, касающимся непосредственно светских и духовных феодалов, ведал теперь сам великий князь или «боярин введеный» (часто дворецкий)[764]. Суд наместника в черносошных волостях и на посадах ограничивался обязательностью участия в судопроизводстве старост и «лучших людей». При этом в специальных (наместничьих) грамотах, выдававшихся представителям местного населения, тщательно регламентировались как судебные штрафы, так и всякие иные поборы, шедшие с черных волостей и посадов в пользу наместников[765]. Размер наместничьего корма фиксировался и в «доходных списках», которые получали наместники и волостели, вступая в исполнение своих должностей[766].

Центральным органом, контролировавшим судебно-финансовую деятельность наместников, была государева казна (иногда областной дворец) с ее штатом дьяков, имевших иногда специальные «кормленые» функции (о них мы узнаем из статей 72, 75 Судебника 1550 г., основывающихся, очевидно, на практике предшествующего времени)[767]. Эти дьяки выдавали уставные грамоты и доходные списки, наблюдали за правильностью суда наместников и волостелей; получая от них «судные списки», подготовляли (в случае надобности) спорные дела для «доклада» государю или «введеному боярину» (или дворецкому).

Начало губной реформы (около 1538–1539 гг.), согласно которой дела о душегубстве и разбое передавались из рук наместников губным старостам, выбиравшимся из числа местного дворянства, было в то же время началом ликвидации наместничьего управления и зарождением местных органов сословного представительства[768].

В 30-х годах XVI в. в связи с осложнением внешнеполитического положения России (набеги крымских и казанских татар, война с Литовским государством) потребность обороны заставляла русское правительство отправлять чуть ли не ежегодно в порубежные города специальных воевод, возглавлявших гарнизоны городов-крепостей. Особенно часто посылались воеводы в Коломну, Каширу, Серпухов, Тулу, Рязань, Нижний Новгород, Муром, Кострому и другие города[769]. Воеводы руководили обороной крепостей и ведали вооруженными силами в города[770]. Часто они назначались из числа местных наместников и поэтому военная власть сочеталась иногда у них с гражданской. В ряде городов (как, например, в Рязани) иногда среди воевод были как наместники, так и специально присланные лица1, а в иных случаях (например, в Туле, Калуге) воеводы назначались только из числа наместников[771]. Таким образом, в порубежных городах подготовлялась замена власти наместников военно-административным управлением воевод.

Ограничение власти наместников было сопряжено и с увеличением политического влияния дворянства на местах и с усилением централизации местного управления (особенно ярко выразившимися в появлении в начале

XVI в. городовых приказчиков, вербовавшихся из состава провинциальных дворян)[772]. Городовые приказчики, пришедшие на смену многочисленных агентов дворцово-вотчинной системы в городах (городничих, даньщиков, ключников и др.)[773], осуществляли административно-финансовую власть на местах и прежде всего в городах, как административных центрах уездов. Им было подведомственно «городовое дело» во всех его видах. Городовые приказчики раскладывали эту повинность по сохам[774]. Они следили за выполнением «ямчужного дела» (варка пороха)[775] наблюдали за сбором посошных людей[776]. В их ведении находилась организация материального обеспечения обороны городов[777]. Городовые приказчики руководили строительством городских укреплений[778], отводили места под осадные дворы в городах тем или иным лицам[779], возглавляли постройки великокняжеских дворов, наблюдали за сбором в казну посошного хлеба и т. д.[780]

Круг функций городовых приказчиков не ограничивался рамками города, а распространялся и на земли, тянувшие к нему, т. е. на уезд. Городовые приказчики участвовали в размежевании земель феодалов, ведали оброчными угодьями, участвовали в составлении писцовых книг и в местном судопроизводстве (при решении спорных земельных дел)[781].

Особенно существенным было средоточие в руках городовых приказчиков финансовых функций; сбор оброчных денег с монастырей, ямских денег, примета и др.[782] Эти поборы наряду с торгово-проездными пошлинами являлись основным источником доходов великокняжеской казны. В грамотах иногда городовые приказчики рассматривались как один из разрядов «данщиков»[783].

Городовые приказчики наблюдали за функционированием великокняжеских торжков[784]. Если полномочия городовых приказчиков распространялись на город, черные земли, а частично на поместно-вотчинные и монастырские, то аналогичную роль в дворцовых селах играли посельские или дворцовые приказчики. В целом же расширение функций городовых приказчиков, как и начало губной реформы, свидетельствовало об укреплении политической роли дворянства на местах, о постепенном складывании элементов сословного представительства в местном управлении. Однако до полного торжества дворянской системы управления было еще далеко. Являясь централизованной монархией, Русское государство сохраняло еще значительные остатки государственного аппарата периода феодальной раздробленности[785].

* * *

Образование централизованного государства привело к серьезным сдвигам в составе и организации вооруженных сил на Руси. Однако создание централизованного государства на Руси происходило, как известно, в условиях еще не ликвидированного феодализма. Поэтому и вооруженные силы долгое время сохраняли еще черты войска периода феодальной раздробленности. В этом отношении особенно показательно наличие собственных войск не только у удельных княжат, но и у княжат «служебных». Характеризуя русские земли и княжества до XVII в., «сохранявшие живые следы прежней автономии», В. И. Ленин писал, что они имели «иногда свои особые войска (местные бояре ходили на войну со своими полками)». В процессе объединения земель Москвою многие княжества и бояре вошли со своими вотчинами и «дворами» (вассалами, свободными и несвободными слугами) в состав Русского централизованного государства и сохранили некоторые феодальные права и привилегии. С этими правами русскому правительству приходилось вести напряженную борьбу. Одним из таких прав было так называемое «право отъезда» к другому сюзерену. В условиях образования единого Русского государства осуществление «права отъезда» превращалось в прямую государственную измену (поскольку «отъезды» могли быть теперь совершены только в пределы Великого княжества Литовского)[786].



Средством борьбы с этими отъездами было взятие клятвенных (и поручных) записей на верность службы московскому великому князю[787]. Вторым важным правом привилегий княжеско-боярской аристократии было местничество, мешавшее привлечению на высшие командные должности талантливых военачальников незнатного происхождения. Вред местничества уже осознавался современниками. Так, говоря о неудаче похода на Казань 1530 г., один летописец прямо писал, что русские войска «не взяли города, потому что воеводы Глинский з Белским меж себя спор учинили о местах, которому ехати в город наперед»[788]. К середине XVI в. на практике местничество подвергалось серьезным ограничениям: правительство стремилось учесть при назначении воеводами не только «породу», но и «службу», т. е. опыт службы в вооруженных силах. Отдельными указами правительство вовсе отменяло местнические счеты в армии на время того или иного похода.

Отменялись также на время похода счеты между отдельными воеводами. Так, летом 1540 г. от имени Ивана IV было написано князю Юрию Михайловичу Булгакову, местничавшему с князем Василием Андреевичем Микулинским, «чтоб он ко князю Василью Андреевичу ездил и дела великого князя берег с ним за один, а та ему служба не вместа, а как служба минетца, а будет ему до князя Василья дело о местех, ино им тогда дати суд»[789]. Все эти ограничения были явно недостаточными, и к середине XVI в. все чаще и чаще раздавались голоса, требовавшие окончательной отмены местничества — этого типичного пережитка феодальной раздробленности в организации вооруженных сил.

Однако в первой половине XVI в. основу русской армии составляли не отряды «служилых» и удельных князей и княжеско-боярской челяди. Основная масса русского войска формировалась из рядовых феодалов — детей боярских. В условиях феодализма важнейшим средством обеспечения этого войска была земля. С конца XV в. широкое распространение получает поместное землевладение. Дети боярские — помещики были верной опорой и основной вооруженной силой великокняжеской власти.

Дворянское войско было конным. В его состав входили не только сами помещики, но и челядь («люди», «холопы»), которую они приводили с собою, отправляясь в поход или для отбывания городовой службы[790].

Если в первое время своего существования дворянское ополчение сыграло значительную роль в борьбе за завершение объединения русских земель, то к середине XVI в. все отчетливее вскрывались его недостатки.

Дворянское ополчение не было ни постоянным, ни регулярным войском. Его тяжелое вооружение переставало удовлетворять потребности времени. Дворянские кольчуги уже не спасали от метких выстрелов из огнестрельного оружия. До середины XVI в. на Руси не было установившейся регламентации военной службы в связи с размером и характером землевладения (как вотчинного, так и поместного). Что давало возможность дворянам-помещикам и вотчинникам уклоняться под тем или иным предлогом от несения военной службы, а их «холопы», конечно, не горели желанием проливать кровь за своих господ. Назревала необходимость преобразований в организации и составе вооруженных сил на Руси.

Эти преобразования были особенно необходимы в связи со сдвигами, происшедшими в вооружении, и в первую очередь в связи с распространением огнестрельного оружия. В конце XV в. появляется фитильный замок, что привело к распространению фитильного оружия (пищалей)[791]. Стрельба из пищалей требовала постоянного упражнения, большого навыка[792]. Только постоянное войско могло обеспечить эффективное использование огнестрельного оружия.

Зарождение постоянной армии прежде всего происходило в артиллерии. Русская артиллерия («наряд») уже в начале XVI в. достигла такого уровня развития, что могла обеспечить взятие первоклассных крепостей. Во время осады Смоленска в 1514 г. на вооружении русской армии насчитывалось до 2000 малых и больших пищалей, «чего никогда еще ни один человек не слыхивал»[793]. Значение «наряда» возросло с 20-х годов XVI в., когда из его состава выделяется особый «большой наряд» с тяжелыми орудиями[794]. Широкое употребление артиллерии в военных операциях потребовало создания обученных кадров, которые смогли бы обеспечить умелое применение «наряда» во время боевых действий. Этими кадрами были пушкари и затинщики (вооруженные «затинными» пищалями, стрелявшими с крепостей).

Оборона южных границ от набегов кочевников требовала организации постоянной сторожевой службы в городах по южной «украйне». Для этой службы постепенно начинают использоваться служилые «казаки», формировавшиеся из городского населения южных городов, которое пополнялось за счет крестьян и холопов, бежавших от непосильного гнета из центральных районов страны. «Казаки» также посылались гонцами в Крым и «Ногаи»[795].

Подвижные конные отряды казаков были как бы авангардом русских вооруженных сил, выдвинувшимся в южную степь. Однако и организация обороны от набегов крымских татар страдала серьезными недочетами. Отряды казаков не отличались строгой воинской дисциплиной, состав их был текучим; у них не было крепкой связи с основными вооруженными силами. Следовало если не заменить их, то во всяком случае дополнить другим родом войск, который мог бы обеспечить регулярную службу и правильную оборону южных границ. Таким родом войск стали, как мы увидим ниже, пищальники, составлявшие значительную часть гарнизонов городов-крепостей на Юге. Вторжения крымских и казанских татар, особенно набег 1521 г. на Москву, заставили русское правительство укрепить свою южную границу. Правительство Василия III предприняло строительство ряда каменных крепостей в крупных городах. В 1525–1531 гг. был построен кремль в Зарайске, в 1534–1535 гг. Китай-город в Москве. 10 сентября 1535 г. великий князь приговорил «поставите городок Пронеск»[796]. В 30-х годах на юге страны была создана целая система крепостей. Эти, обычно четырехугольные по форме, крепости, появившиеся во время значительного прогресса военной техники, уже отличались от старых округлых крепостей (см., например, крепости Зарайска, Мокшанска и др.). Новая форма крепостей была связана с развитием огнестрельного оружия и тактики активной обороны. Она позволяла сосредоточить в крепостных стенах значительные гарнизоны, которые не только отбивали атаки неприятелей, но и переходили часто в контратаки[797]. Однако и система новых крепостей была недостаточна: войска крымских татар обходили их и продолжали совершать свои набеги. Система городов-крепостей была уже недостаточна. Необходимость создания более эффективной линии укреплений становилась все более очевидной. Ею в середине XVI в. сделалась засечная черта[798].



Слабость дворянской конницы в условиях развития огнестрельного оружия потребовала введения как ее существенного дополнения пехоты. Пехота в начале XVI в. на Руси была представлена посошной ратью и пищальниками. Посошная рать, набиравшаяся от времени до времени на случай отдельных крупных походов, состояла из крестьянского и городского населения, собиравшегося с сох (окладных единиц). Так, для казанского похода 1547–1548 гг. выставлялось с сохи по два человека по-сошных людей (одного конного и одного пешего), а с слобод с 10 дворов — по человеку на коне. Монастыри и другие иммунисты от этой повинности были освобождены[799]. Посошные люди не только участвовали во вспомогательных работах по обслуживанию дворянской конницы, но зачастую принимали самое действенное участие в военных операциях. Посошная рать, тесно связанная с народными массами, не могла полностью удовлетворять потребностям Русского государства в постоянном войске, вооруженном огнестрельным оружием, послушном исполнителе воли господствующего класса. Зародышем такого войска стали пищальники и их преемники — стрельцы.

Вопрос о появлении стрелецкого войска на Руси до настоящего времени еще принадлежит к числу спорных.

Необходимо прежде всего выяснить отношение пищальников к стрельцам. Последние исследователи этого вопроса (С. Л. Марголин, А. В. Чернов) резко выступают против отождествления пищальников со стрельцами. «Пищальников, — пишет А. В. Чернов, — можно назвать предшественниками стрельцов, и то лишь в части характера службы (рода войска) и вооружения… Во всем остальном (способ комплектования, внутренняя войсковая организация, служебное и материальное положение и пр.) стрельцы ничего общего не имели с пищальниками»[800].

Впервые пищальников мы встречаем в источниках начала XVI в. Они, в частности, упоминаются в Разрядной книге под 1508 г.[801] Во Псковской первой летописи под 1510 г. говорится, что Василий III оставил во Пскове «детей боярских 1000, а пищальников новгородцких 500»[802]. В поход 1512 г. под Смоленск было приказано собрать «з городов пищальники и на псковичь накинуша 1000 пищальников, а псковичем тот рубеж не обычен»[803]. В 1535 г. среди русских войск в Гомеле были «дети боярскые, с ними же и пищальникы»[804]. Сообщая о набеге крымского хана на Москву при Василии III, Герберштейн говорит, что на следующий год московский великий князь «впервые тогда пустил в дело пехоту и пушки»[805]. В 1546 г. произошло выступление новгородских пищальников под Коломной[806]. В походе на Казань 1549–1550 гг. «пищальников многых не было», что повлияло на неудачу этого военного предприятия[807].

Пищальники были прежде всего пешим войском, вооруженным огнестрельным оружием — пищалями. Пищальники располагались отрядами в пограничных городах на Северо-Западе: во Пскове[808], Ивангороде[809], Кореле[810], Торопце[811], Острове[812] и др.[813], а также в городах, составлявших южный и юго-восточный пояс, защищавший Русь от набегов крымцев и казанцев. Слободы пищальников были в Серпухове[814], Ярославле[815], Суздале (Семеновская слобода)[816]. В крымских делах упоминается, что в 1512 г. дети боярские, казаки, пищальники и «гости» приходили в Азов[817]. Имелись пищальники в Кашире, Твери и, возможно, в Коломне[818]. В ноябре 1537 г. пищальники, посошные люди и дети боярские находились «на службе» в Муроме[819]. Незадолго до прибытия на Русь Герберштейна (был дважды — в 1517 и 1526 гг.) в Замоскворечье Василий III «выстроил своим телохранителям новый город Нали»[820]. Это, бесспорно, слободка Наливки (у Якиманки). Речь в данном случае идет о создании слободки пищальников (в Наливках в XVII в. жили стрельцы)[821]. Перед нами прообраз позднейшей стрелецкой слободы в селе Воробьеве. Очень интересно сведение П. Иовия (1525 г.) о том, что Василий III «.. учредил отряд конных стрельцов»[822].

Пищальники считались «людьми великого князя»[823] и были подведомственны в судебном отношении великокняжескому казначею, а на местах — городовым приказчикам[824]. Так же как и другие великокняжеские люди (например, бортники, пушкари), пищальники могли иметь жалованные грамоты, освобождавшие их от подсудности наместникам и содержавшие те или иные податные льготы[825].

Пищальники, жившие в слободах на посаде, наряду со своим основным делом могли заниматься ремеслом и промыслами[826]. В 1540–1541 гг. один из пищальников в Торопце имел лавку в большом ряду[827]. Набирались пищальники, очевидно, из «охочих» людей (как и другие приборные люди), главным образом из горожан[828].

В сентябре 1508 г. Василий III «велел нарядить з городов пищальников и посошных»[829]. Условия набора были различны. Так, в 1512 г. во Пскове брали одного человека с 61/2 дворов (взято 1000 пищальников с 6500 дворов «Застенья»). В 1545 г. в Новгороде брали одного пищальника с 4 дворов (с 6564 дворов Новгорода и пятин взято 1845 человек)[830]. Согласно распоряжению Новгород должен был нарядить «с дворов», посадов и пригородов 4000 пищальников (конных и пеших), причем каждый из них должен был иметь «по пищали по ручной»[831].

За исправностью выставления пищальников внимательно следили. Летом 1546 г. за то, что «в спорех с сурожаны» не доставили на службу 40 человек пищальников, 25 опальных новгородцев свезли в Москву «и животы у них отписали»[832].

Обеспечивались пищальники, как позднее стрельцы, денежным и хлебным жалованьем. «Пищальные деньги», предшествующие «стрелецким деньгам», шли на жалованье пищальникам. Они известны по источникам уже с 30-х годов XVI в.[833] Когда отряды пищальников вместе с другими войсками посылались «на службу», то они, возможно, снабжались там за счет местного населения[834].

О военной организации пищальников нам ничего не известно. Но если судить по организации стрельцов, то, очевидно, и у пищальников были свои сотские, десятские и пятидесятские. 3а это говорит и сама близость пищальников к посадскому населению: сотские, десятские и пятидесятские были чинами администрации черносошного и посадского населения.

Связь пищальников с позднейшими стрельцами несомненна. Что это так, видно хотя бы из документа 1598 г., в котором упоминается о службе новгородцев в стрельцах лет 50 и больше (т. е. во всяком случае с 40-х годов XVI в.)[835]. Термин «стрельцы» появился не позднее XV в.; им обозначали всякого воина, стрелявшего из лука, а позднее и из пищали[836].

В этой связи особенный интерес представляет рассказ Постниковского Летописца об осаде Казани 1530 г., описывавшего события первой половины XVI в. (до 1547 г.)[837]. Во время осады пошел сильный дождь. Тогда «которой был наряд, пищяли полуторные и семипядные и сороковые и затинные, привезен на телегах на обозных к городу, а из ыных было стреляти по городу, и посошные и стрельци те пищали в тот дожщь пометали. И того ж дни, вылезчи из города, казанци в город обоз и весь наряд взяли».

После этого войска стояли под городом 20 дней, но вынуждены были 30 июля отойти[838].

Таким образом, перед нами самое раннее упоминание о стрельцах как о пеших воинах «огненного боя». Летописец, написавший приведенный выше текст, не мог писать «задним числом», т. е. через лет двадцать, как и не мог писать позднее другие свои сведения: все они носят характер записей современников, изобилуют конкретными данными и подробностями, которые двадцать-тридцать лет не могли храниться в памяти. Итак, несомненно, что в 1530 г. стрельцы уже существовали. По контексту рассказа, особенно, если мы его сопоставим со сведениями автора Казанской истории о борьбе за Казань в 40-х — начале 50-х годов XVI г., напрашивается вывод о том, что стрельцы были другим наименованием (бытовым) пищальников. И. С. Пересветов в своих произведениях, написанных во всяком случае до осени 1549 г., также упоминает о «стрельцах» «огненного боя», что подтверждает не только существование стрельцов до реформы Ивана Грозного, но и близость их к пищальникам.

Появление пищальников — зародыша постоянного войска, вербовавшегося из посадского населения, было событием большого значения. Говоря о перевороте в военном деле, произведенном порохом, Ф. Энгельс писал: «Чтобы добыть порох и огнестрельное оружие, нужны были промышленность и деньги, а тем и другим владели горожане. Огнестрельное оружие было поэтому с самого начала оружием городов и возвышающейся монархии, которая в своей борьбе против феодального дворянства опиралась на города»[839].

Однако, прежде чем постоянное войско доказало свою жизненность и преимущество над дворянской конницей, должно было пройти не мало времени. Появление пищальников, а затем стрельцов было начальным этапом становления постоянной армии на Руси.

Недавно Н. Е. Носов высказал предположение о том, что среди пищальников следует выделять так называемых «казенных людей» и пищальников «з городов», как особые разряды воинских людей. Если первые набирались «с сох», то вторые — с посадских дворов. Казенные пищальники нанимались правительством на собранные им пищальные деньги, а городовые — были ополченцами, как и другие посошные люди, временно набиравшиеся для участия в том или ином походе.

В связи с этим и саму стрелецкую реформу Н. Е. Носов сводит к ликвидации практики набора пищальников-ополченцев и замены ее «пищальными деньгами». Сами стрельцы, по его мнению, были лишь выбором из «казенных пищальников»[840].

Действительно, первоначально к началу XVI в. пищальники встречаются в составе крепостных гарнизонов Новгородской земли наряду с другими казенными людьми. Вероятно, только с 1508 г. получает распространение практика набора пищальников для участия в военных операциях в качестве пехоты. Однако нет никаких оснований проводить резкую грань между этими двумя категориями пищальников ни по способу комплектования, ни по обеспечению. Нельзя противопоставлять «посошный» набор «подворовому», ибо в первой половине XVI в, посадская соха и состояла из дворов. К тому же у нас нет никаких данных, что казенные пищальники набирались с «сох», а не с дворов и не вербовались из среды посадского населения. Не подкреплено также показаниями источников и предположение о том, что пищальники «з городов» были лишь временными ополченцами, а не постоянным войском. Наконец, повинность выставления пищальников-ополченцев не могла быть заменена в 1550 г. платой «пищальных денег» уже потому, что этот налог встречается в источниках 30-х годов XVI в.

Таким образом, мы имеем основание говорить об отрядах пищальников как о непосредственных предшественниках стрелецкого войска. Как и стрельцы, пищальники входили в гарнизоны городов, но также по мере надобности участвовали и в дальних походах.

Настоятельная необходимость реформ особенно чувствовалась, может быть, в области судоустройства и судопроизводства.

Судебный аппарат к середине XVI в. отличался крайним многообразием. Наряду с вотчинным весьма большое место в судебном аппарате занимал суд духовных властей — митрополита и епископа. Церковный суд ведал прежде всего лицами, подведомственными церкви (духовенство, монашество, церковные люди и т. д.). В компетенцию церковного суда входили дела о ересях, о нравственности и др.[841] «Лихоимство» судей в святительском суде было обычным явлением. Впрочем, и ряд чисто мирских дел рассматривался в церковном суде. Это — «смесные» дела духовенства и мирян, жалобы по рядным (брачным) грамотам, завещаниям (утверждавшимся в епархиальных канцеляриях) и др.[842] В остальных делах судил великокняжеский суд. Судопроизводство на местах велось наместничьим аппаратом (наместники и волостели и их тиуны)[843], специально посланными лицами из Большого дворца[844], в том числе писцами[845] или даже боярами[846], а также дворецким[847] или иногда самим великим князем[848].

С 1539 г. дела по душегубству и разбою с поличным вершились губными старостами. Суд высшей инстанции («доклад») находился в руках самого великого князя или его дворецкого и «боярина введеного»[849]. Засилье боярской аристократии в судебном аппарате одним из своих следствий имело систему бессовестных вымогательств («посулов», взяток и др.) как полузаконного средства личного обогащения. С целью получения судебных штрафов трупы убитых иногда подкидывали во дворы зажиточных людей. Об этом пишут публицисты Максим Грек, Иван Пересветов и сообщается в официальных документах[850]. Бывали случаи, когда «поклепцы» (ябедники) клеветали на добрых людей, «стакнувшись с наместниками»[851]. Все это особенно ярко проявилось в годы боярского правления, когда недовольство боярским произволом охватило не только крестьянство и посад, но даже и широкие круги феодалов. Задача упорядочения судопроизводства и борьбы с злоупотреблениями судебной администрации являлась одной из важнейших к середине XVI в. в области судоустройства.

Не соответствовало в полной мере интересам дворянства и существовавшее к середине XVI в. законодательство. Нормы Судебника 1497 г., составленного еще в период, когда удельный вес боярской аристократии в правительственном аппарате был велик, явно недостаточно учитывали требования дворянства как в области правовых вопросов (касающихся феодального землевладения и крестьянства), так и в области судоустройства и судопроизводства[852]. Его нормы во многом устарели и корректировались уставными наместничьими и губными грамотами.

Так, в правой грамоте 1520 г. говорилось: «Велеть на них вину взяти по Перевитской грамоте по указной, а не будет грамоты, и судье взяти на них вина по великого князя судебному списку»[853].

Не соответствовала новым историческим условиям уже первая статья Судебника 1497 г., согласно которой полагалось «судити суд бояром и околничим». Мы уже видели, что в суде к середине XVI в. играл значительную роль дворцовый аппарат с его дворянским составом. В Судебнике 1497 г. не были достаточно подробно регламентированы судебные функции наместничьего суда, что давало возможность аппарату наместников злоупотреблять своими судебными полномочиями.

Следовало во многом изменить и формы судопроизводства. Постепенно изживалось из судебной практики «поле» (судебный поединок), которое не всегда обеспечивало решение дела в выгодном и угодном духе для представителей господствующего класса. Уже ощущалась явная необходимость замены старого обвинительного процесса инквизиционным, или следственным, который впервые широко стал применяться после введения губного управления во время «обысков» по «разбойным» и «татинным» делам.

Следственный процесс давал феодальному суду больше возможностей для выявления всех лиц, посягавших на собственность и безопасность представителей господствующего класса, защищать самые основы феодального правопорядка. Во время обыска к дознанию привлекался довольно широкий круг опрашиваемых «обыскных людей», показания которых давали основание не только для выяснения виновности того или иного подследственного лица, но и для установления факта его социальной опасности для феодального строя (т. е. для признания его «лихим» человеком). В обстановке усиления классовой борьбы выступления так называемых «разбойников» и «татей» (этими наименованиями феодалы часто называли тех, кто с оружием в руках боролся против их господства) находили живейший отклик в широких народных массах.

Одним из средств противодействия этому было применение «обыска» по «разбойным» делам. Введением розыска облегчалось выявление «разбойников». Вместе с тем вводилась ответственность «обыскных людей» за дачу ими ложных показаний, устанавливалась своеобразная круговая порука, преследовавшая цели устрашения и наказания тем лицам, которые своими ложными показаниями пытались «обелить» лихого человека. Вводилось также наказание и тем, кто скрывал «татя» или «разбойника», или краденое в своем дворе.

Так новые формы процесса, которые должны были укрепить власть помещиков-крепостников, уже к середине XVI в. постепенно внедрялись в русском судопроизводстве, получая распространение первоначально в делах, являвшихся наиболее социально опасными для господствующего класса.

Утверждение этих форм процесса как ведущих к середине XVI в. оставалось еще задачей, решение которой было насущной необходимостью для класса феодалов.

Нуждались в пересмотре и развитии также самые нормы права, бытовавшие в Русском государстве к середине XVI в. В области уголовного права следовало отразить накопившийся опыт борьбы с «разбоями» и «татьбами», тщательнее разграничить виды преступных деяний и регламентировать различные наказания. В гражданском праве все еще недостаточное место занимало законодательство по вопросам феодальной собственности. Решительные сдвиги, происшедшие в распределении форм поземельной собственности, не находили еще достаточного отражения в памятниках общерусского права. «Уложения» о слободах и княженецких вотчинах Ивана III и Василия III в годы феодальной реакции фактически потеряли юридическую силу[854], а законодательных актов по ограничению монастырского землевладения вовсе не было. Рост крепостнической эксплуатации вызывал потребность появления новых правовых установлений, в которых были бы зафиксированы перемены в положении крестьянства. Судебник 1497 г, например, еще не упоминал о таком разряде зависимого населения, как служилые холопы.

Наконец, следовало внести существенные коррективы и в залоговое право, ибо существовавшие нормы его не удовлетворяли основную массу дворянства, страдавшую от ростовщических операций монастырей и купечества.

Словом, к середине XVI в. в области суда и права назрела необходимость серьезных преобразований. Издание нового общегосударственного законодательного кодекса в передовой дворянской публицистике рассматривалось как первостепенная задача правительства.

* * *

К числу наименее разработанных вопросов из истории политического строя России первой половины XVI в. относятся русские финансы. Отрывочность сохранившихся источников приводила к тому, что на это время в буржуазной историографии механически переносились наблюдения, сделанные над русской финансовой системой второй половины XVI–XVII вв. А так как в середине XVI в. была проведена серьезная реформа в области податного обложения (введение большой сохи и ряда налогов), происходило смещение исторической перспективы. Только в последнее время, после работ П. А. Садикова[855], С. М. Каштанова[856] и Н. Е. Носова[857], можно в самых общих чертах наметить основные моменты, касающиеся системы финансового управления и налогового пресса в Русском государстве к середине XVI в.

До 50-х годов XVI в. в России не существовало единой окладной единицы. В центральных районах государства основные налоги брались с «сох» или «вытей», резко отличавшихся по своим размерам и способу исчисления[858].

В Новгороде наряду с сохами существовали обжи (позднее обжа равнялась 10 четвертям в поле)[859], Во Пскове обычной единицей обложения была «выть»[860], на Двине бытовали «сошки» небольших размеров[861], а в Варзуге и в Перми — «луки»[862]. Эта пестрота наглядно отражала устойчивые местные традиции, явившиеся результатом неизжитости экономической раздробленности в стране.

В настоящее время выяснить размеры важнейшей из названных единиц «сохи» представляется крайне затруднительным. С. Б. Веселовский пришел к выводу, что пахотная пашня не была решающим признаком при определении тягла. Размер сохи, по его мнению, определялся по усмотрению писца в связи с «посильностью» (тяглоспособностью) хозяйства[863]. Это, однако, не решает вопроса. Важно установить объективный принцип исчисления сох, который использовался писцами. Не исключена возможность, что размер сохи определялся в отдельных местностях не пашней, а количеством дворов (как это твердо установлено для городов)[864]. Так, например, в 1538 г. на землях Дмитровского уезда соху составляли 45 дворов[865].

Когда Ивану III в ответ на вопрос о том, что же такое представляет собою соха в Новгороде, ответили: «кто на 3-х лошадех и сам третей орет — ино то соха»[866], — то в этом ответе можно также увидеть указание на связь сохи с определенным количеством крестьянских хозяйств. При определении размера сох, конечно, учитывались и другие моменты хозяйств (наличие угодий, «прожиточ-ность» хозяйства и т. д.)[867].

В условиях роста феодального землевладения подворный принцип обложения переставал удовлетворять правительство, ибо тяглоспособность крестьянских дворов с постепенным исчезновением в центральных районах страны неосвоенных земель, начинала определяться по преимуществу количеством пашни и других угодий, имевшихся в распоряжении налогоплательщика. Поэтому переход к поземельному обложению был совершенно закономерен.

В дворцовых хозяйствах к середине XVI в. можно обнаружить уже поземельное содержание сохи. Так, в дворцовых владениях Волоколамского уезда в 1543/44 г. в соху входило 800 четвертей земли в одном поле, а в выть — 12 четвертей, причем подати здесь начислялись еще с вытей[868].

Введение поземельной сохи было лишь одной из первостепенных задач в области финансовых преобразований, второй была необходимость превращения этой окладной единицы в единую или по крайней мере в ведущую для всего государства. С этой целью следовало провести описание земель во всей стране, в ходе которых старые «сошки», «луки» и «обжи» могли быть заменены единой поземельной сохой. Подобные попытки были сделаны уже в 40-х годах XVI в., но они не были доведены до конца.




Пестроте в окладных единицах соответствовало и разнообразие податей. Если в XV в. основным прямым налогом была дань (взимавшаяся подворно), то с начала XVI в. ее удельный вес начинает заметно падать[869]. Ее место постепенно начинают занимать налоги, собиравшиеся с сох, и прежде всего «ямские деньги» (название, с 30-х годов постепенно вытесняющее старый термин «ям»)[870].

Обеспечение службы связи (ямской гоньбы) было тяжелой повинностью крестьянского населения[871]. Крестьяне, кроме платы «ямских денег», должны были выбирать особых ямщиков (ведавших «ямами»), дворников, строить ямские дворы и выставлять с «сох» поочередно «подводы» (запряженные лошади)[872].

К числу важнейших посошных повинностей относились «посошная служба» (выставление посошных людей для ратной службы)[873], «примет»[874] и «городовое дело» (участие в постройке и ремонте городских укреплений)[875]. В связи с развитием огнестрельного оружия еще в начале XVI в. появились новые налоги и повинности, в т. ч. «ямчужное дело» (ямчуга — селитра)[876] и «пищальное дело» (нерегулярно взимавшийся уже с 30-х годов XVI в. налог на обеспечение пищальников)[877]. Наконец, обременительной податью были «корм» и другие «пошлины» (в том числе свадебные) в пользу наместников и волостелей[878].

Все эти подати и повинности, имевшие в отдельных районах свои особенности[879] тяжело отзывались на положении крестьянства[880].

Население страдало не только от самих налогов, но и от многочисленных «пошлинников», которые собирали налоги, «заботясь» о государственной прибыли, не забывая и собственной выгоды[881]. Налоги сбирали и наместники с их тиунами, и особые «даньщики»[882], и городовые приказчики, ведавшие городовым делом.

В силу недостаточной развитости товарно-денежных отношений в стране к середине XVI в. продолжала существовать необычайная пестрота и в таможенном обложении. Многочисленные таможенные границы и разнообразные торговые и проездные пошлины препятствовали торговым сношениям между отдельными областными рынками, задерживали процесс сложения всероссийского рынка. В. И. Ленин подчеркивает, что до XVI в. «живые следы прежней автономии» на Руси проявлялись и в существовании особых таможенных границ. Дошедшие до нас немногочисленные таможенные грамоты ярко рисуют основные черты внутренней таможенной политики к середине XVI в.[883].

К числу торговых пошлин принадлежала рублевая пошлина, тамга, взимавшаяся при продаже товаров[884]. Постепенно на исчисление со стоимости товаров переводились на другие пошлины.

При покупке-продаже лошадей взыскивалась особая пошлина — «пятно». В Устюжне в 1543 г. пятно бралось таможниками в размере 2 деньги с рубля, к которым добавлялась деньга пятежная и деньга писчая, шедшая пятенщикам. При продаже зерна и крупы взыскивалось померное. Во Пскове в 1549 г. оно платилось в размере деньги с 2 четвертей устюжских, а в Устюжне в 1543 г. с 4 четвертей московских померное (1 деньга) платил только продавец.

За остановку на гостином дворе платилась особая пошлина — «гостиное», за хранение товара в амбарах — «амбарщина»[885]. За предъявление товаров таможникам при приезде в город платилась «явка»; при отъезде домой после торговли — «задние калачи» (в Устюжне 1/2 деньги с человека).

Проездные пошлины (основной из которых был «мыт») взыскивались за провоз товаров, причем учитывалось как количество провозимого товара, так и число торговцев. Мыт платился с судов, с саней и возов, нагруженных товарами. За попытку избежать уплаты проездных или торговых пошлин взыскивались всевозможные «заповеди» и «протаможьи»[886].

Таковы лишь основные из многочисленных торговых и проездных пошлин, которые в различных местностях часто резко отличались друг от друга разнообразием, создавая пеструю картину обособленных друг от друга областей[887].

Весьма характерным явлением была различная плата пошлин местными и иногородними купцами[888]. Более тяжелое обложение иногородних объяснялось неизжитостью пережитков феодальной раздробленности страны.

В первой половине XVI в. русское правительство предпринимает ряд мер по борьбе с таможенной чересполосицей и по улучшению организации таможенной службы. Взимание таможенных и проездных пошлин все более и более изымалось из рук наместников и передавалось на откуп специальным откупным «таможенникам», «пятенщикам» и «мытникам», причем величина этого откупа обычно определялась размером сбора пошлин в предшествующий год (см., например, Каргопольскую уставную грамоту 1555/56 г.)[889]. Откупщиками, как правило, назначались опытные и «прожиточные» торговые люди, пользовавшиеся доверием местных и центральных властей. Опыт замены правительственных агентов откупщиками из числа посадского населения позднее был использован при введении земского управления.

Предпринимало правительство и ряд мер по унификации, регламентации и сокращению числа торговых и проездных пошлин. Одним из средств для этой цели было издание особых таможенных грамот откупщикам в различных русских городах, в которых на основе сложившегося на местах порядка взимания пошлин строго регламентировались торговые и проездные пошлины.

Вместе с тем в грамотах местный опыт преломлялся сквозь призму общегосударственной таможенной политики.

Однако все это были лишь ростки нового, которые к середине XVI в. не получили достаточно яркого выражения в силу отсутствия для этого необходимых экономических предпосылок: в стране еще не формировался единый рынок, межобластные торговые связи были еще недостаточны.

Верховный контроль над местными административно-финансовыми агентами (в том числе и над наместниками) осуществляла государева казна с ее «кормлеными дьяками», куда поступали не только доходы со всей страны (ямские, пищальные деньги, таможенные пошлины и др.), но и специальные «казначеевы пошлины» (с определенных районов, например с Двины, Вымской земли и др.)[890]. Выделение из казны лиц, специально ведавших податными вопросами, подготовляло почву для зарождения финансовых приказов.

При обзоре прямых и косвенных налогов, существовавших к середине XVI в., нельзя забывать и об особенностях феодального иммунитета той поры, в силу которого вотчины духовных феодалов были обычно освобождены от уплаты основных прямых налогов и имели право на беспошлинный провоз определенного количества товаров. Все это не только наносило прямой ущерб государевой казне, но и приводило к дополнительному обременению податями основных масс населения страны.

На протяжении всей первой половины XVI в. сменявшиеся у кормила власти правительства то стремились использовать выдачу льготных грамот как одно из средств в борьбе со своими политическими противниками, то пытались несколько ограничить податные привилегии духовных феодалов. Так или иначе, но вопрос о ликвидации «тарханов», т. е. податных привилегий церковных корпораций, к середине XVI в. оставался нерешенным.

Таким образом, к середине XVI в. назрела необходимость в серьезных реформах государственных финансов.

Растущий централизованный аппарат не мог существовать без прочной финансовой базы. И в финансовом, как и в судебном, управлении существенным препятствием на пути укрепления централизованной государственной власти являлись пережитки феодальной раздробленности на местах и прежде всего система кормлений с наместничьим аппаратом. Вместе с тем к середине XVI в. не только ощущалась необходимость финансовых реформ, но уже эти реформы были подготовлены рядом мероприятий 30–40-х годов XVI в. (реформа монетной стопы, ограничение наместничьего управления, переписи земель и т. д.).


Глава V
ГОДЫ БОЯРСКОГО ПРАВЛЕНИЯ
ПЕРВЫЕ ПОПЫТКИ ГОСУДАРСТВЕННЫХ ПРЕОБРАЗОВАНИИ

Конец XV в. ознаменовался созданием Российского централизованного государства. Окончательное присоединение Пскова (1510 г.), Смоленска (1514 г.) и Рязани (1523 г.) по существу являлось завершением объединения основных русских земель в единое государство. На повестку дня вставал вопрос о путях его дальнейшего укрепления. Усиление экономических позиций и увеличение политической роли дворянства, а также рост городов и торгово-ремесленного населения в них давали возможность сначала правительству Ивана III, а затем и Василия III перейти к активной борьбе с княжеско-боярской оппозицией. Дальнейшее поступательное развитие Русского государства было невозможно без преодоления пережитков феодальной раздробленности в центральном и местном управлении страной, без уничтожения экономических основ княжеско-боярской аристократии — крупного привилегированного землевладения.

Уже в конце XV — начале XVI в. русскому правительству удалось добиться первых успехов в этом направлении. Роспуск боярских дворов, проведенный в 80–90-х годах XV в., разгром в 1499–1502 гг. оппозиции, возглавленной князьями Ряполовским и Патрикеевыми, отстранение от власти и заточение в Волоколамский монастырь Вассиана Патрикеева, ликвидация Волоцкого (1513 г.) и Углицкого (1521 г.) уделов — таковы основные вехи в борьбе с феодальной аристократией.

Однако процесс преодоления феодальной раздробленности в первой трети XVI в. не был достаточно глубок, ибо экономические условия для этого не созрели. В стране сохранялись экономически обособленные районы и даже удельные княжества, хозяйственные связи между которыми не были еще прочными. Сложение всероссийского рынка, спаявшего воедино все эти экономически разобщенные части России, относится к более позднему времени.

Процесс централизации страны происходил в упорной борьбе старого и нового, нарождающего и отживающего. Основной опорой великокняжеской власти было поместное дворянство; поддерживали ее также города. Удельные княжата и часть боярства выступали против растущего самодержавия. Как и прежде, они «находились в состоянии непрерывного бунта» по отношению к государю[891]. Борьбе великих князей с княжатами и боярством сочувствовали самые широкие круги населения как в городе, так и в деревне.

По мере углубления процесса централизации нарастало и сопротивление ему со стороны феодальной аристократии, цеплявшейся за свои права и привилегии. В этом обстоятельстве заключалась основная причина временного торжества княжеско-боярской реакции в малолетство Ивана Грозного.

В недавно вышедшей книге, посвященной политической истории России 30–50-х годов XVI в., И. И. Смирнов следующим образом сформулировал свое понимание политической борьбы внутри класса феодалов в малолетство Ивана IV. «Историческое значение боярского правления 30–40-х годов, — пишет он, — заключалось в попытке феодальной реакции — княжат и бояр — задержать процесс строительства Русского централизованного государства путем разрушения аппарата власти и управления централизованного государства и возрождения нравов и обычаев времен феодальной раздробленности»[892]. «Боярский «произвол» и «смута» были формой, в которой осуществлялось разрушение централизованного аппарата власти в направлении восстановления феодальной раздробленности удельных времен» [893].

Эта характеристика событий 30–40-х годов XVI в., основывающаяся на представлении И. И. Смирнова о том, что в XVI в. происходил только еще процесс образования Русского централизованного государства, нам представляется неверной. В годы боярского правления вопрос уже не шел и не мог идти о возвращении к временам феодальной раздробленности. Во время княжеско-боярских свар борьба шла не за расчленение государства на удельные «полугосударства», а за овладение центральным правительственным аппаратом, за превращение его в орудие корпоративных интересов феодальной аристократии. Мероприятия, проведенные Бельскими и Воронцовыми в целях укрепления государственного аппарата, отличались половинчатостью и непоследовательностью. Пользуясь двенадцатым часом своей власти, Шуйские, Глинские, Бельские, Воронцовы и другие боярские временщики прежде всего стремились использовать свое положение калифов на час в целях самого беззастенчивого обогащения. Трудящиеся массы крестьян и посада, эксплуатация которых неизмеримо выросла в тяжелые годы правления, боярских олигархов, на своем собственном опыте убедились, что несет с собою победа княжеско-боярской аристократии. Ответом народных масс был невиданный дотоле подъем классовой борьбы, вылившейся в городские восстания, а также в локальные выступления крестьян середины XVI в.

* * *

Во время осенней поездки по монастырям 1533 г. тяжело заболел великий князь Василий III. Когда смертельный исход болезни стал более чем вероятен, Василий поспешил принять срочные меры, которые должны были обеспечить после его смерти переход власти к трехлетнему сыну Ивану и ликвидировать претензии на московский престол со стороны удельных князей Андрея Старицкого и Юрия Дмитровского, дядей малолетнего наследника. В октябре 1533 г. Василий III приступил к составлению духовной грамоты[894] Согласно завещанию, текст которого сохранился только в отрывках в составе духовной Ивана Грозного, Василий III передавал великое княжество сыну своему Ивану. Пытаясь разъединить коалицию удельных князей, Василий III, очевидно, завещал князю Андрею Ивановичу выморочный Волоцкий удел в качестве своеобразного выкупа за отказ старицкого князя от всяких претензий на великокняжеский стол[895].

В литературе утвердилось мнение (А. Е. Пресняков, И. И. Смирнов), что перед смертью Василий III выделил своеобразный регентский совет при малолетнем сыне Иване и Елене Глинской, которому и поручил всю полноту власти[896]. Этот вывод основывается на словах летописного рассказа о болезни и смерти Василия III, где, между прочим, говорится, что умирающий великий князь призвал бояр Ивана Васильевича и Василия Васильевича Шуйских, Михаила Семеновича Воронцова, Михаила Васильевича Тучкова, Михаила Львовича Глинского, а также тверского дворецкого Ивана Юрьевича Шигону Поджогина и дьяка Федора Мишурина и приказал им «о устройстве земском, како вы правити после его государьства»[897].

К этому списку добавляется также и боярин Михаил Юрьевич ЗахаРьин, который, оказывается, присутствовал на совещании и оставался даже у постели Василия III вместе с И. Ю. Шигоною и М. Л. Глинским, когда остальные участники совещания разошлись[898].

Для решения этого вопроса нужно напомнить, что в состав Боярской думы входило 12 бояр: дядя жены Василия III — князь М. Л. Глинский, дальний родственник великого князя — князь Дмитрий Федорович Бельский, сильная группировка суздальских княжат, возглавлявшихся Шуйскими (И. В. и В. В. Шуйские, Михаил Васильевич и Борис Иванович Горбатые, Александр Андреевич Хохолков-Ростовский), и представители старомосковского боярства (Василий и Иван Григорьевичи Морозовы, М. С. Воронцов, М. В. Тучков и М. Ю. Захарьин). Князь А. А. Хохолков-Ростовский, видимо, в совещаниях «у постели» Василия III не принимал участия, так как он находился на наместничестве в Смоленске[899]. Остальные бояре в той или иной форме в последние дни жизни Василия III фигурируют среди его ближайших советников. Наряду с названными выше 5 боярами участниками совещания 3 декабря князь Д. Ф. Бельский, князья Горбатые и Морозовы (Поплевины) также присутствовали на беседах с великим князем. Ко всем к ним Василий III обращался со словами: «Постойте крепко, чтоб мой сын учинился на государстве государь и чтоб была в земле правда»[900]. Итак, очевидно, всей Боярской думе в целом поручалось ведение государственных дел[901]. Но поскольку в Боярской думе явное большинство принадлежало Шуйским (кроме пяти суздальских княжат, дворецкий князь Иван Иванович Кубенский, казначей Петр Иванович Головин), которые одно время склонны были ориентироваться на дмитровского князя Юрия Ивановича[902]. Василий III объявил официально опекунами наследника его родичей князей М. Л. Глинского и Д. Ф. Бельского[903]. Именно, обращаясь к Бельскому, он произнес: «Вы бы, мои сестричи князь Дмитрей с братиею, о ратных делех и о земском строение стояли за один, а сыну бы есте моему служили прямо».

Однако уже ближайшие месяцы после смерти Василия III, последовавшей 3 декабря 1533 г., внесли существенные коррективы в состав правительственной среды. Первый удар был нанесен по удельным братьям покойного великого князя, ибо подавляющее большинство представителей боярской знати стремилось предотвратить сепаратистские тенденции, обнаруживавшиеся в политике старицкого и дмитровского князей.

С князя Андрея Старицкого была взята присяга на верность Ивану IV[904], а уже 11 декабря 1533 г., т. е. через неделю после смерти Василия III, согласно решению, принятому Боярской думой, «поимали» князя Юрия Ивановича[905].

Решительным противником дмитровского князя был, очевидно, один из виднейших деятелей правительства малолетнего Ивана IV — князь И. Ф. Оболенский[906]. Предлогом для ликвидации Дмитровского удела явилась попытка князя Андрея Шуйского «отъехать» к князю Юрию, т. е. перейти к нему на службу[907]. Однако даже ближайшие родичи Шуйского — князья Горбатые отказались его поддержать. Дмитровский князь не имел хоть сколько-нибудь серьезной опоры в среде господствующего класса феодалов[908]. Удельный князь Андрей Старицкий на данном этапе поддержал Елену Глинскую и малолетнего Ивана IV, боясь усиления дмитровского князя. Юрий Иванович вместе с Андреем Шуйским были брошены в темницу[909]. После заточения князя Юрия правительство Елены Глинской поспешило укрепить свое влияние в бывшем уделе этого князя (Дмитрове, Рузе, Звенигороде и Кашине) путем выдачи грамот духовным феодалам, владевшим землями в этом уделе[910].

Вскоре произошли серьезные изменения и в составе Боярской думы. Уже к январю 1534 г. энергичная Елена Глинская добилась звания боярина и конюшего для своего фаворита князя И. Ф. Телепнева-Оболенского[911], а «кто бывает конюшим и тот первый боярин чином и честею»[912]. К июлю того же года боярином стал муж сестры Елены Глинской князь Иван Данилович Пенков[913]. Наконец, к исходу 1534 г., среди бояр упоминается князь Никита Васильевич Оболенский[914]. Опираясь на большинство в Боярской думе и в дворцовом аппарате, Шуйские пытались в первой половине 1534 г. проводить свою политическую линию. Польский жолнер Войцех, покинувший Москву 3 июля 1534 г., сообщал, что «всею землею справуют» князь В. Шуйский, М. В. Тучков, М. Ю. Захарьин, И. Ю. Шигона Поджогин и М. Ю. Глинский, но последний не имеет никакого влияния[915].

В такой обстановке произошел раскол в Боярской думе. Поводом для него послужило бегство в Литву князя Семена Федоровича Бельского и окольничего Ивана Васильевича Ляцкого, причем с ними бежали «многие дети боярьские, великого князя дворяне»[916]. Из беглецов удалось «изымать» только князя Богдана Трубецкого[917]. «Советчики» беглецов — князья И. Ф. Бельский и И. М. Воротынский с детьми были брошены в тюрьму[918]. Связанные родственными узами с беглецами, князь Д. Ф. Бельский и М. Ю. Захарьин (И. В. Ляцкий был его двоюродным братом) должны были на время уступить важнейшие позиции в руководстве страною. Оба они вместе с дьяком М. Путятиным были отданы на поруки[919]. Через день после побега Семена Бельского, т. е. 5 августа, был «пойман» князь М. Л. Глинский, а его мать, княгиню Анну, постигла опала[920].

О причинах заточения князя Михаила Глинского источники сообщают разные сведения. В Воскресенской летописи говорится, что Глинского бросили в темницу за то, что он отравил Василия III[921]. Это явно вымышленное сообщение, которое помещено в своде 1541 г., вышедшем из среды Шуйских, было снято в Летописце начала царства, где просто сообщается о «поимании» Глинского после рассказа о бегстве Семена Вельского и опалах, последовавших за этим событием[922].

В тексте Царственной книги вместо версии об отравлении Василия III приводится обвинение Глинского в том, что он вместе с М. С. Воронцовым «захотел держати великое государство Российского царствия» [923]. Как доказано в работах Д. Н. Альшица, вставки и приписки к Царственной книге носят явно тенденциозный характер. Они сделаны в канцелярии Ивана Грозного в 60–70-х годах под влиянием событий опричнины и нуждаются в строго критической проверке[924]. Однако эти сведения Царственной книги принимает на веру И. И. Смирнов, считая, что именно они раскрывают мотивы поведения Михаила Глинского[925]. Так под пером этого исследователя рождается целая концепция о существовании «заговора» М. Глинского, с которым он связывает и бегство Семена Бельского и «поимание» Воротынского[926].

Дело, очевидно, было проще. В составе правительства Елены Глинской шла напряженная борьба между различными группировками. Сторонниками сохранения политического курса на укрепление государственного аппарата выступали и М. Глинский, и Бельские, и М. Ю. Захарьин, и дьяк Меныник Путятин. Во внешней политике группировка княжат, выходцев из западных и юго-западных земель Русского государства, отстаивала необходимость мирных отношений с Польшей и Литвою[927]. В январе — июле 1534 г. в Великом княжестве Литовском посольство Т. В. Заболоцкого вело переговоры о мире[928].

Этой группировке противостояла партия Шуйских, сторонница войны с Литвою, активная защитница боярских прав и привилегий.

Посольству Т. В. Заболоцкого не удалось предотвратить начало новой войны на западных рубежах России. Уже к 22 июля стало известно о начале похода польских войск на Смоленск, а в августе князь С. Бельский и И. Ляцкий бежали в Литву[929]. Их бегство во время приготовления к военным действиям «с службы ис Серпухова» заставило правительство принять строгие меры к единомышленникам беглецов.

Шуйские воспользовались этим случаем также и для того, чтобы бросить в опалу одного из двух регентов — князя М. Глинского, наиболее мешавшего их планам.

Таковы обстоятельства политической борьбы, развернувшейся летом 1534 г. Шуйские, однако, на этот раз не смогли добиться желаемых результатов. Елене Глинской и князю И. Ф. Телепневу-Оболенскому удалось еще на некоторое время сохранить внутриполитический курс Василия III. Правительство продолжало линию на централизацию управления страной. Сохранившиеся сведения рисуют его борьбу с ростом монастырского землевладения и привилегиями духовных феодалов[930]. В этой же связи находится распоряжение, посланное весною 1536 г. в Новгород: «пожни у всех монастырей отняти и отписати около всего града и у церквей бояших во всем граде и давати их в бразгу, что которая пожня стоит тем же монастырем и церковником»[931]. В 1535/36 г. и в Коломне две епископские слободки были приписаны к посаду[932].

Еще в январе — марте 1534 г. правительство Елены Глинской осуществило пересмотр жалованных грамот, выданных духовным и светским землевладельцам.



В ходе этого пересмотра феодалам удалось добиться подтверждения своих основных иммунитетных прав и привилегий, несмотря на то что правительство стремилось принудить к исполнению яма, городового дела и посошной службы население владений иммунистов, В большинстве жалованных грамот периода регентства отсутствует освобождение от уплаты тамги, мыта и других таможенных пошлин[933].

Лишая духовных феодалов ряда крупных иммунитетных льгот, правительство Елены Глинской возлагало на население их вотчин новые повинности. Так, осенью 1534 г. с церковно-монастырских вотчин Новгорода было собрано 700 рублей для выкупа полоняников[934].

Продолжало правительство Глинской и ограничение власти наместников и волостелей путем выдачи уставных грамот, содержащих регламентацию податей и судебных штрафов, которые взимались наместниками, а также ограничение объема их судебной юрисдикции[935].

Большое значение в урегулировании денежного обращения в стране имела монетная реформа 1535–1538 гг.[936], в результате которой была установлена единая монетная система. Необходимость проведения реформы диктовалась потребностями растущего товарного производства. К тому же в обращении было много обрезанных денег, а в старых деньгах «подмесу»[937]. Реформу задумали, вероятно, еще при жизни Василия III[938], ибо полную замену всей находившейся в обращении монеты можно было произвести только после большой предварительной работы. Еще в сентябре 1533 г. «на Москве казнили многих людей смертною казнью в денгах», в том числе «москвич и смолнян и костромич и вологжан и ярославцов и иных многих московских людей»[939]. В апреле 1534 г. правительство повелело «старыми московками не горговати», а «из гривенкы скаловой сребра быти по три рубля московская»[940]. Поскольку ввели в обращение денежные единицы по сниженной стопе[941], правительство получило в свое распоряжение новые денежные средства. Реформа была проведена за счет народных масс, однако в результате ее осуществления денежная система в России окрепла, именно поэтому она не претерпела никаких изменений на протяжении всего XVI в. Серебряная «копейка» надолго осталась основной русской монетой[942].

Градостроительная политика 1534–1538 гг. была во многом продиктована задачами обороны территории Русского государства от вторжений из пределов Великого княжества Литовского, а с юга и юго-востока — из Крыма и Казани. Эта политика также отражала возросшую роль городов как центров развивающегося товарного производства[943].

Наиболее крупным мероприятием было строительство Китай-города в Москве. Еще в мае — июне 1534 г. построили земляной «город» (в районе будущего Китай-города). Это строительство было осуществлением плана, задуманного еще Василием III[944]. В мае 1535 г. на месте земляного «города» уже воздвигли каменные стены Китай-города[945]. Строительством руководил видный архитектор Петрок Малый (Фрязин). Китайгородская стена охватывала наиболее густо населенную часть посада Москвы[946].

В 1534 г. «срублен бысть град древян в Великом Новегороде на Софейской стороне»[947], а в 1537 г. и на Торговой стороне[948]. Летом 1535 г. построен город на озере Себеж[949]. В июле 1535 г. в Пермь после сильного пожара был послан С. Д. Курчев «города ставити»[950]. Летом — осенью 1536 г. построена Балахна[951]. Был отстроен в апреле— июле 1536 г. Стародуб (с земляными укреплениями), сожженный ранее литовскими войсками. Город вскоре стал заселяться[952]. В том же году отстроены городские укрепления в Пустой Ржеве («Заволочье»), Холме и город Велиж на Двине (в апреле — июне 1536 г.)[953].




В то же самое время производилось строительство укреплений в устье реки Наровы[954]. Строительство имело оборонительные цели: городок должен был контролировать вход в Нарову из Финского залива[955]. В октябре 1535 г. возведены земляные укрепления в г. Почапе[956], а в декабре — Мокшанск[957]. Весною 1536 г. построен деревянный город Темников на реке Мокше[958]. В январе 1536 г. — городок Буйгород в Костромском уезде[959]. Весною 1536 г. построена деревянная крепость в г, Устюге[960]. Летом — осенью 1536 г. отстроены после пожаров деревянные кремли городов Владимира[961], Ярославля[962] и Торжка[963]; летом 1536 г. отстроен город на реке Прони[964] (Пронск). Несколько позднее (после 6 августа 1538 г., но до 1546 г.) на реке Обноре выстроен г. Любим[965].

Даже из этого краткого перечня видно, что перед нами не отдельные случайные мероприятия, а продуманная система строительства укреплений. Для обороны от набегов казанских татар были возведены укрепления в Балахне, построены Темников, Буйгород и Любим. Южные рубежи страны должна была прикрывать наряду с другими городами Пронская крепость. Юго-западная граница защищалась от вторжения литовских войск крепостями в Стародубе, Почапе, а северо-западная граница — Себежом, Заволочьем, Велижем и др. Себеж и Балахна уже вскоре после постройки подверглись нападениям: первый — литовских войск, второй — татарских отрядов.

Организацию постройки городов-крепостей раскрывает грамота 1538 г. о построении г. Любима. Летние набеги татарских отрядов 1538 г. на «костромские места»[966] показали ту реальную опасность, которую представляли вторжения казанцев даже для земель столь отдаленных от восточной границы Русского государства, какими являлись северные станы Костромского уезда. В 1538 г. в Москву по поручению местных детей боярских, местной администрации и крестьян прибыли челобитчики из ряда станов и волостей Костромского и Вологодского уездов с просьбою — разрешить им «город поставить» на реке Обноре в устье реки Учи (позднее Любим). Просьба мотивировалась опасностью казанских вторжений. Земли> которые представляли челобитчики, «от городов отошли далече, верст по сту по девяносту и мест-де осадных… в городех от казанских людей… убежищей нет». В просьбе говорилось, что «как-де прииде от казанских людей всполошное время, и нам-де тогда от казанских людей детися негде и в город на Кострому бежати далече и без города-де нам впредь не мочно быть».

Правительство разрешило строить город местному населению «своими сохами». При этом оговаривалось непременное условие, чтоб «вперед бы то место под городом не порушили». Вместе с тем город должен быть расположен так, чтобы во время набегов «казанских людей на костромские места и людем бы в город из сел и из деревень и из дальних утечи мочно». В строительстве крепости, в рытье рвов, изготовлении «кольев» «городового боя», привозе «каменья» должны были принять участие все крестьяне, в том числе и частновладельческие[967].

Строительство городских укреплений производилось ценою усиления податного гнета и натуральных повинностей, ложившихся на плечи посадского населения и крестьянства. В то же время оно содействовало росту безопасности русских городов и обеспечению их мирной жизни. В этом строительстве, следовательно, нужно усматривать проявление того «союза королевской власти и бюргерства», о котором писал Энгельс, касаясь истории Западной Европы[968]. Правительство Елены Глинской оказывало серьезную поддержку посадскому населению городов и прежде всего, конечно, его зажиточным торгово-ремесленным слоям.

При строительстве городских укреплений не освобождалось от повинностей население беломестных дворов, в том числе дворов духовных феодалов. В строительстве Китай-города должны были участвовать не только черное посадское население, но и «беломестцы», т. е. велено было «делати град и ров копати митрополичим и болярьскьм и княжим и всем людем без выбора»[969].

Когда строили деревянные стены на Софийской стороне в Новгороде, то «примет градовой денежный» был «раскинут» на «весь град, на гости московские, и новгородские, на старосты, и на черные люди, и на архиепископа и на священники, и на весь причет церковный. А доселе того не бывало при старых великих князех: ставили град доселе всеми новогородскими волостями, а городовые люди нарятчики были»[970].

В июле 1535 г. Троицкий монастырь в Переяславле выполнял свою «подель» — «четыре городни в одном месте»[971]. К июлю 1536 г. эта «подель» возросла до шести городен в одном месте[972]. Привлечение к городовому делу беломестцев отвечало интересам посадского населения русских городов. Поддержку правительства Елены Глинской торгово-ремесленному населению можно проследить и на актовом материале.



Так, в декабре 1535 г. была выдана жалованная грамота владимирским бортникам, которая в отличие от жалованных грамот духовным феодалам содержала большие иммунитетные льготы[973]. В жалованных грамотах на городские дворы Дмитрова, выдававшихся духовным феодалам, отсутствовало освобождение беломестцев от уплаты прямых податей (яма, посошной службы и городового дела)[974]. Не были подтверждены таможенные привилегии Симонова и Кириллова монастырей[975].

Внешняя политика России в 1534–1537 гг. была твердой и последовательной. Осенью 1534 г. литовские войска перешли границу и совершили первое нападение на Стародуб и Смоленск, имевшее характер прощупывания русских сил. Русские войска нанесли им чувствительные удары[976]. Успешным был и поход воеводы М. В. Горбатого (ноябрь 1534 — февраль 1535 г.), направленный на столицу Великого княжества Литовского. Русские войска подошли к Вильно на расстояние 40–50 верст и «со многим пленом» вернулись обратно. Одновременно отряды смоленского воеводы Ф. В. Телепнева совершили рейд на Речицу, Мозырь и на другие города вплоть до Новогрудка[977]. Ответом на активные действия русских войск на северном и центральном направлениях являлся большой поход литовского воеводы Юрия Радзивилла и перебежчиков С. Бельского и И. Ляцкого на юго-западе. Вследствие восстания черных людей пал Гомель, а после восьминедельной осады и Стародуб (в августе 1535 г.). Потеря Стародуба была весьма тяжелой: в плен попало до 15 000 человек вместе с воеводой Ф. В. Телепневым-Оболенским[978]. Это было последним успехом литовских феодалов в войне с Россией. Еще во время литовского похода русские воеводы нанесли контрудар на западном фронте, подошли к Мстиславлю, Дубровне и Орше. Одновременно на озере Себеже был основан передовой форпост, получивший первоначально название города Китая[979]. Февральский поход 1536 г. 20-тысячного литовского войска на Себеж окончился безрезультатно[980], и зимою 1536/37 г. Великое княжество Литовское было вынуждено начать переговоры, а потом и заключить пятилетнее перемирие с Россией[981]. За Русским государством остались Чернигов, Стародуб, Почап, Пронск, Себеж и другие города. Гомель и Любеч временно пришлось уступить[982].

Укрепление положения правительства Елены Глинской внутри страны и завершение войны с Литвой позволили ему перейти в наступление на последний крупный оплот удельнокняжеской реакции и ликвидировать Старицкое удельное княжество.

Дядя малолетнего Ивана IV, князь Андрей Иванович, был потенциальным противником московского правительства. Одной из причин недовольства князя Старицкого был отказ правительства Глинской от выполнения некоторых пунктов завещания Василия III, в частности от передачи Волоцкого уезда[983]. При дворе Андрея Старицкого находились виднейшие представители волоцкого боярства, в том числе князь А. Ф. Хованский, на дочери которого в 1532 г. женился князь Андрей, старицким дворецким был князь Ю. А. Оболенский, родственник волоцкого боярина князя П. Н. Оболенского, и др. Еще в январе 1534 г. князь Андрей «припрашивал к своей вотчине городов чрез (т. е. сверх. — Л. 3.) отца своего благословение и чрез духовную грамоту»[984]. Однако Волоцкий удел не был передан старицкому князю, ибо это не соответствовало всей политической линии правительства Елены Глинской, направленной на ограничение удельнокняжеского сепаратизма. Тогда же, т. е. с 1534 г., отправившись в Старицу, князь Андрей Иванович стал «на великую княгиню гнев держати»[985]. После смерти в заключении князя Юрия Ивановича (август 1536 г.) правительство княгини Елены серией щедрых иммунитетных грамот упрочило свои позиции в землях Дмитровского удела и территориях, прилегающих к Старицкому удельному княжеству[986]. Андрей Старицкий только один раз упоминается в разрядах, хотя русским войскам приходилось вести напряженную войну и с Великим княжеством Литовским и Казанью[987].

В конце декабря 1536 — начале января 1537 г., когда русские земли у Нижнего Новгорода подверглись нападению казанских татар, к князю Андрею в Старицу было послано требование — принять участие в походе «для дела Казанского». Старицкий князь «к великому князю не поехал, а сказался болен»[988]. Впрочем, уже вскоре весною Андрей Иванович вынужден был послать с войском своего дворецкого князя Юрия Оболенского и выполнить тем самым требование великокняжеского правительства.

12 апреля 1537 г. он послал в Москву другого боярина, князя Ф. Д. Пронского, «бити челом о своих великих обидах»[989]. Посылка Пронского не достигла своей цели: позднее он был схвачен и брошен в темницу. Дело в том, что правительство Елены Глинской на заседании Боярской думы уже приняло решение о вызове старицкого князя в Москву[990]. Яркую картину разгрома заговора старицкого князя дают «Повесть о поимании князя Андрея Ивановича Старицкого» и Вологодско-Пермская летопись. В Вологодской летописи рассказывается следующее: «Здумав великая княгини Елена з бояры имати князя Ондрея Ивановича и посла по него в Старицу. И князь Ондрей Иванович послышел то, что великая княгини з бояры думает, а хотят его имати, и князь Ондрей Иванович из своею княгинею и з князи и з бояры и со всеми своими людьми из Старицы выехал, а пошол к Новугороду к Великому. И князь великий и великая княгиня послали за ним»[991].

Князь Андрей бежал из Старины 2 мая 1537 г., двинувшись по направлению к Новгороду[992], «со многю силою»[993]. Князем посылались грамоты, «чтоб ноугородцы ему служили и взяли его собе в Новгород»[994].

Из Москвы был послан ряд церковных иерархов[995] во главе с епископом крутицким Досифеем, а также князья И. Ф. и Н. В. Оболенские «со многими людми», которые должны были доставить к великокняжескому двору мятежного князя.

Пытаясь сделать Новгород центром сопротивления великокняжеской власти («Новгород засести»), князь Андрей Иванович надеялся привлечь на свою сторону новгородских служилых людей. Этот план для Руси был чреват серьезными последствиями тем более, что стариц-кий князь демагогически объявлял себя противником боярского своеволия: «Князь великий мал, а держат государство бояре, и вам у кого служити? А яз вас рад жаловати»[996] На сторону князя Андрея перешел ряд представителей феодальной знати, в том числе князь Иван Семенович Ярославский «и иные многие»[997]. В самой Москве происходило, очевидно, волнение горожан.

Энергичными мерами правительство Елены Глинской предотвратило серьезную угрозу, нависшую над страной. Князю Н. В. Оболенскому было послано предписание поспешить к Новгороду и отрезать тем самым путь князю Андрею[998]. Не поддержала старицкого князя и основная масса новгородского населения: «владыко новгороцкой Мокарей и намесники, и вси новгородци его в Новгород не пустили», отправив в Бронницы большой отряд дворецкого И. Н. Бутурлина, оснащенный артиллерией[999]. Спешно (в течение пяти дней) был укреплен город, готовившийся выдержать даже самую сильную осаду (произведено было строительство «града» на Торговой стороне; Софийская сторона отстроена была еще раньше)[1000].

Все это привело к быстрому распаду лагеря князя Андрея Ивановича. Мятежного князя стали покидать даже старицкие дети боярские, составлявшие основной контингент его войска[1001]. Никаких надежд на успех авантюры у князя Андрея уже не было. Он попытался бежать «за рубеж», повернул к Старой Русе, но был настигнут войсками князя И. Ф. Овчины-Оболенского в трех верстах от Заецкого яма[1002], под Лютовой горою, в 60 верстах от Новгорода. Андрею Старицкому не оставалось уже ничего иного, как начать переговоры с И. Ф. Овчиной-Оболенским («нача с князем Иваном ссылатися»)[1003]. И. Овчина от имени правительства (которое позднее дезавуировало его решение) дал гарантию полной неприкосновенности князю Андрею и даже обещание «вотчины ему придати»[1004]. После этого князь Андрей вынужден был согласиться на приезд в Москву. Здесь Андрей Иванович (в начале июня 1537 г.)[1005] был брошен в заточение[1006]. Бояр князя Андрея — князей Ф. Д. Пронского, Ленинских и других подвергли торговой казни и заключению. Летописец добавляет, что «иных многих детей боярьских княж Ондреевых преимаша и по городом разослаша».

Русское правительство особенное значение придавало пресечению всех попыток к сепаратизму новгородских феодалов. В качестве репрессии за участие в мятеже 30 новгородских детей боярских были повешены[1007]. Отдельные элементы новгородских служилых людей на протяжении всего XVI в. не раз выступали противниками укрепления Русского государства. Вместе с тем в Старицком уделе правительство укрепляло положение крупных московских духовных феодалов путем предоставления им широких льгот (см., например, выданные в июле — августе 1537 г. три жалованные грамоты Троицкого монастыря[1008]).

Так удалось покончить с последним очагом удельнокняжеской оппозиции в малолетство Ивана IV.

Процесс централизации управления в годы регентства Елены Глинской был противоречив. Он сочетался с усилением роли боярской олигархии. Наряду с Оболенскими все большую роль в правящем аппарате начинали играть ростово-суздальские княжата — Шуйские и их родичи. Шуйские и Горбатые в 1534–1538 гг. держали в своих руках важнейшие административные и военные посты (в том числе новгородское наместничество). Близкий к ним И. И. Кубенский был великокняжеским дворецким. Дипломатическими делами в феврале 1536 г. ведали И. Ф. Телепнев-Оболенский и В. В. Шуйский[1009], а также некоторые связанные с ними бояре. Все это подготовляло условия для временного торжества боярской олигархии, наступившего после смерти Елены Глинской (в ночь на 3 апреля 1538 г.)[1010].

Уже в апреле 1538 г. «боярским съветом» во главе с И. В. и В. В. Шуйскими был схвачен и замучен ненавистный им боярин И. Ф. Телепнев-Оболенский, а его сестра (вдова сподвижника Василия III — В. А. Челяднина), оказывавшая большое влияние на Елену Глинскую, была насильно пострижена в монахини[1011]. Овчину-Оболенского, по словам летописца, постигла опала «за то, что его государь князь великий в приближении дръжал»[1012]. Началось время боярского правления.

Переворот 1538 г. был совершен «боярским советом», т. е. основной массой боярства. Из «нятства» (заключения) были выпущены князья А. М. Шуйский и И. Ф. Бельский, причем, как сообщает летопись, Иван IV «пожаловал их своим жалованьем — боярством». Получили свободу и опальные бояре князя Юрия Дмитровского[1013].

В октябре 1538 г. боярином уже был И. М. Шуйский[1014]. Виднейшие деятели времени правления Елены Глинской постепенно сходят со сцены: после 1539 г. покидает должность тверского дворецкого И. Ю. Шигона Поджогин; в 1539 г. умирает М. Ю. Захарьин и около 1540 г. И. Д. Пенков. Ведущую роль в это время играли уже Шуйские и их сторонники. Показателем этого являлась женитьба в июне 1538 г. В. В. Шуйского на дочери казанского царевича Петра Обреимовича, двоюродной сестре Ивана IV[1015]. Благодаря этому браку Шуйские приобретали в случае смерти малолетнего Ивана IV и его слабоумного брата Юрия права на русский престол.

Политика Шуйских вызвала резкое противодействие группировки бояр, возглавлявшихся Бельскими. В борьбе с Шуйскими Бельские стремились в какой-то мере пойти на соглашение с теми элементами господствующего класса, которые являлись сторонниками централизаторской политики[1016]. Они были близки к митрополиту — осифлянину Даниилу и видному деятелю государевой казны дьяку Федору Мишурину. Среди боярской аристократии их поддерживали также И.И. Хабаров, Ю.М. Булгаков[1017], П. М. Щенятев[1018] (Булгаков и Щенятев происходили из Гедиминовичей) и некоторые представители старомосковского боярства, в том числе М. В. Тучков[1019] и И. Г. и В. Г. Морозовы[1020].

Значительно более прочные позиции занимала в Боярской думе группировка бояр и княжат, возглавлявшаяся Шуйскими. В нее входили многочисленные потомки ростово-суздальских княжат, в том числе Ростовские[1021], Горбатые, а также Головины-Третьяковы[1022], князь Дмитрий Иванович Курлятев, Иван Васильевич Шереметев, Андрей Михайлович Плещеев, князья Иван и Василий Ивановичи Пронские[1023], Палецкие[1024] и другие.

Впрочем, эта группа не была однородной. Необычайно осторожно, в частности, держались Кубенские и Курбские[1025]. И. И. Кубенский в течение двадцати лет сумел сохранить за собою важный пост дворецкого. Будучи близок к Шуйским[1026], он в то же время пользовался покровительством Елены Глинской[1027] и старался сохранить расположение Бельских[1028].

Сходной была позиция Воронцовых, до начала 40-х годов не принимавших активного участия в боярских сварах[1029]. И. И. Кубенский и Воронцовы в своей политической деятельности, несмотря на временное соглашение их с Шуйскими, были представителями кругов старомосковского боярства, шедших на компромисс с теми элементами среди господствующего класса, которые стояли за продолжение централизаторской политики Василия III.

Таково было соотношение сил в среде правящей верхушки. Оно сказывалось и на внутренней политике того времени. С одной стороны, объединенное боярское правительство уже сразу после прихода к власти стремилось установить тесный контакт с рядом крупных монастырей путем выдачи им иммунитетных грамот, с другой стороны, в мае — сентябре 1538 г. оно решительно воздерживалось от предоставления им тарханных привилегий[1030].

Прочная позиция, занимавшаяся Шуйскими в Боярской думе, дала им возможность одержать временную победу над своими политическими противниками. Уже осенью 1538 г. под тем предлогом, что князь Иван Федорович Бельский и его сторонники без ведома Шуйских домогались боярского звания для князя Юрия Голицына и окольничества для Ивана Хабарова, группировке Бельских нанесен был сильный удар: И. Ф. Бельский посажен «за сторожи», М. Тучков и другие «советчики» разосланы по «селам», а Федор Мишурин 21 октября казнен[1031]. Власть закрепилась за Шуйскими, наибольшим влиянием из которых в это время пользовался князь Иван Васильевич (В. В. Шуйский умер в октябре того же года[1032]). Составитель Летописца начала царства оценивает происходившие события как проявление «нелюбия межю великаго князя бояр», тяжело отражавшегося на положении страны[1033].

Иван Грозный позднее вспоминал, что после смерти Елены Глинской бояре, «сами же ринушася богатству и славе и тако наскочиша друг на друга. И елико тогда сотвориша! Колико бояр и доброхотных отца нашего и воевод избиша! И дворы, и села, и имения дядь наших восхитиша и водворишася в них»[1034].

В речи на Стоглаве Иван Грозный также говорил, что после смерти его матери «боляре наши улучиша себе время сами владеша всем царством, самовластно, никому же не возбраняющу им, от всякого неудобнаго начинания… Мнози межеусобною бедою потреблени быша зле» («Макарьевский Стоглавник», стр. 12),]. Шуйские и их сторонники расхитили царскую казну и казну опальных князей старицкого и дмитровского. «По сем же на грады и на села наскочиша, и тако горчяйшим мучением многоразличными виды имения ту живущих без милости пограбиша… неправды и неустроения многая устроиша, мъзду же безмерную ото всяких собирающе, и вся по мзде творяще»[1035].

В феврале 1539 г. Шуйские добились нового успеха: с престола ими был сведен митрополит Даниил[1036]. Один летописец, близкий к боярам, так объясняет опалу Даниила: «Учал ко всем людем быти немилосерд и жесток, уморял у собя в тюрьмах и окованых своих людей до смерти, да и сребролюбие было великое. А сослан в Осифов монастырь»[1037]. На самом же деле Даниила устранили прежде всего как сторонника И. Ф. Бельского, продолжавшего в новых условиях политику Василия III и Елены Глинской[1038]. Вместо Даниила митрополитом поставили близкого к нестяжателям троицкого игумена Иоасафа[1039] который поспешил назначить своих ставленников на освободившиеся вакансии высших церковных иерархов (ростовским архиепископом в марте 1539 г. назначен игумен Кирилло-Белозерского монастыря Досифей, а суздальским епископом игумен Ферапонтова монастыря — Ферапонт[1040].

Рост феодального гнета, усилившегося в результате хозяйничанья княжеско-боярских временщиков, вызвал уже к концу 30-х годов обострение классовой борьбы в стране[1041]. Наместники и волостели оказывались зачастую бессильными справиться с массовыми «разбоями», и даже, наоборот, их самоуправство и хищничество приводили к увеличению числа «розбоев» на местах. Под прямым давлением широких кругов феодалов — дворянства уже Шуйские должны были пойти на проведение губной реформы. Первые губные грамоты относятся к октябрю 1539 г.[1042]

Сущность реформы сводилась к тому, что важнейшие уголовные дела по делам о «ведомых лихих людях» отныне изымались из компетенции наместников и передавались в ведение дворянства, из среды которого для этой цели выбирались «излюбленные головы» (старосты)[1043]. Таким образом, реформа отвечала прежде всего классовым интересам дворянства и была направлена против растущего сопротивления крестьянства. Она также подрывала судебно-административную власть феодальной аристократии на местах. Контроль над деятельностью губных органов в центре осуществляла специальная комиссия Боярской думы («бояре, которым разбойные дела приказаны») во главе с И. Д. Пенковым, сторонником укрепления политики дальнейшей централизации государственного аппарата. Н. Е. Носов считает, что в 1538/39 г. был уже создан Разбойный приказ[1044]. С этим согласиться нельзя. У комиссии по разбойным делам не было даже своего дьячего аппарата (губные грамоты еще подписывались обычно дворцовыми дьяками). Да и сама комиссия, как мы увидим, не существовала с 1539 г. непрерывно, а неоднократно заменялась другими учреждениями. В конце 30-х — начале 40-х годов XVI в. реформа проводилась еще не повсеместно: новые учреждения, получившие название «губных» (от слова «губа» — округ), вводились в отдельных районах, главным образом в северных, по челобитью дворянства и посадских людей. Завершение ее относится к более позднему времени — к периоду реформ середины XVI в.

Начало 1540 г. было временем роста политического влияния Шуйских. В феврале 1540 г. И. В. Шуйский именуется уже «боярином и наместником московским». Нам неизвестно ни одного имени наместника московского ни до И. В. Шуйского, ни после него[1045]. Существовала ли реально эта должность до 1540 г., остается неясным.

Во всяком случае за присвоением Шуйскому титула московского наместника скрывалось настойчивое стремление увековечить власть боярской аристократии в стране. И. В. Шуйскому уже в феврале 1540 г. был передан надзор за губными делами, ранее находившийся у И. Д. Пенкова, который около 1540 г., во всяком случае до 14 октября, умер. Это означало ликвидацию комиссии бояр, «которым разбойные дела приказаны»[1046]. Иван Грозный позднее вспоминал, что Шуйский совершенно третировал малолетнего великого князя[1047]. Уже в апреле 1540 г. разбойные дела снова разбирает послушная Шуйским «боярская комиссия»[1048]. В практику законодательной деятельности в это время внедряются решения Боярской думы как равнозначные с великокняжескими указами[1049]. Феодальная аристократия хотела осуществить на практике свой идеал монархии с полновластной Боярской думой. Большие размеры в конце 1538–1540 гг. приобрела раздача податных привилегий крупным духовным корпорациям зачастую в ущерб городскому населению.

Первый период правления Шуйских оказался кратковременным[1050]. Митрополит Иоасаф, очевидно, зная о близости Шуйских к осифлянскому новгородскому архиепископу Макарию, решил поддержать группировку князей Бельских. Временно отошел от Шуйских и дворецкий И. И. Кубенский[1051]. 25 июля 1540 г. по «печалованию» Иоасафа и настоянию И. И. Кубенского был выпущен из заточения И. Ф. Бельский[1052], а в декабре 1540 г. — князь Владимир Старицкий и сын Андрея Углицкого, Дмитрий, проживший в заключении около 50 лет и вскоре после освобождения умерший[1053]. Освобождение Бельского вызвало гнев И. В. Шуйского, который «на митрополита и на бояр учал гнев дръжати и к великому князю не ездити, ни з боляры съветовати о государьскых делех, ни о земскых… и промежь бояр велик мятеж бысть»[1054].

Свидетельством усиления Бельских является назначение боярином к апрелю 1540 г. их сторонника Ю. М. Голицына-Булгакова[1055]. В декабре 1540 г. в ответ на настоятельные просьбы местного населения из Пскова был сведен наместник Андрей Шуйский, особенно прославившийся лихоимством[1056]. Важная должность владимирского наместника находилась в руках Д. Ф. Бельского[1057]. В 1541 г. Д. Ф. Бельский уже занимал ведущее положение как один из крупнейших военачальников, успешно громивший татарские полчища[1058], и организатор дипломатической службы[1059]. Посылку в мае 1541 г. князя И. В. Шуйского во Владимир «казанского дела для» позднее Иван Грозный рассматривал как прямую опалу[1060].

Возражая С. В. Бахрушину, И. И. Смирнов считает, что нельзя рассматривать правление Бельских как некий прогресс, как попытку противостоять «развалу государства»[1061]. Однако анализ политики Бельского показывает, что в конце 1540 и в 1541 г. правительство снова (хотя и непоследовательно) взяло курс на осуществление централизаторских мероприятий, отвечавших интересам дворянства. С июля 1540 г. до января 1541 г. прекратилась выдача льготных жалованных грамот монастырям, широко практиковавшаяся Шуйскими ранее[1062]. К ноябрю 1541 г. комиссию бояр, «которым разбойные дела приказаны», возглавлял И. Г. Морозов — один из сподвижников Бельских[1063]. Кто из бояр стоял во главе комиссии до этого, сказать трудно, ибо в губных грамотах 1540 г. об этом нет никаких данных[1064].

После прихода к власти Бельских губная реформа по лучила широкое распространение. Зимою 1540/41 г. Иван IV, «нача жаловати, грамоты давати по всем градом большим и по пригородом и по волостем, лихих людей обыскивати самым крестьяном межь собя по крестномоу целованию, и их казнити их смертною казнию, а не водя к намесникам и к их тивуном лихих людей разбойников и татей»[1065].

Внешняя политика правительства Бельских характеризуется обострением борьбы с Казанью и Крымом и попыткой налаживания мирных отношений с Литвой[1066]. Еще в августе 1535 г., воспользовавшись походом литовских войск на Стародуб и Гомель и отвлечением значительных русских сил на Мстиславль и Оршу, крымские мурзы произвели набег на рязанские земли[1067]. Этот набег был частью широко задуманного плана борьбы Крыма с Россией; составной частью его являлся сентябрьский переворот в Казани, во время которого был убит хан Яналей, а на его место был призван из Крыма Сафа-Гирей[1068]. Переворот означал серьезное изменение в русско-казанских отношениях: Яналей был сторонником мирных отношений с Россией, а Сафа-Гирей — злейшим врагом Москвы.

Уже в декабре 1535 — январе 1536 г., воспользовавшись обострением русско-литовских отношений, казанские отряды вторглись на Русь и опустошили окрестности Нижнего Новгорода, Мурома и Балахны[1069]. Летом 1536 г. «казанские люди» нанесли удар по русским войскам под Костромой, на реке Куси[1070]. В январе 1537 г. под Муромом появились отряды самого Сафа-Гирея. Однако приближение русских вооруженных сил заставило казанцев отказаться от задуманного ими удара на Кострому и Галич[1071]. Набеги казанского хана продолжались и в дальнейшем[1072]. Эти набеги приводили к разорению русских земель и тягостно отражались на положении крестьян[1073]. Многие тысячи русских людей уводились казанскими феодалами в полон и продавались в рабство на казанском и других рынках.

Особенно опасным был поход крымского хана Сагиб-Гирея летом 1541 г. Поход Сагиб-Гирея был инспирирован турецким султаном, пославшим свои отряды и артиллерию в войско крымского хана («турского царя люди и с пушками и с пищалями»), К крымскому хану присоединился и изменник князь Семен Бельский. 30 июля Сагиб-Гирей после безуспешной осады г. Зарайска подошел к берегу р. Оки. Навстречу ему выступило войско князя Д. Ф. Бельского, принудившее крымских татар к поспешному отступлению[1074].

Даже в тяжелые годы боярского правления Русское государство оказывалось достаточно сильным, чтобы наносить сокрушительные удары как по литовским феодалам, так и по крымско-казанским ордам. Однако хозяйничание в стране боярских временщиков затрудняло борьбу Русского государства с натиском с востока и запада. Политика правительства Бельских, стремившихся в какой-то мере продолжать политическую линию на укрепление Русского государства, вызвала недовольство реакционно-княжеской оппозиции. Был составлен заговор, возглавлявшийся князьями Шуйскими. В него вошли видные представители московского боярства[1075] и «новгородцы Великого Новагорода все городом»[1076]. Заговорщики вошли в переговоры с князем И. В. Шуйским, находившимся еще с лета 1541 г. на городовой службе во Владимире[1077]. Шуйский «многих детей боярьскых к целованию привел, что быти в их совете»[1078]. Тогда в ночь на 3 января 1542 г. бояре «поимали князя Ивана Вельского» и на следующее утро сослали «на Белоозеро в заточение»[1079]. В мае 1542 г. Бельский при невыясненных вполне обстоятельствах умер[1080]. Его «советники» были также сосланы: П. М. Щенятев — в Ярославль, И. Хабаров — в Тверь[1081]. «И бысть мятеж велик в то время на Москве» [1082]. Во время этих событий едва не был убит митрополит Иоасаф. Его спешно сослали в Кириллов монастырь. В марте того же года митрополитом был поставлен Макарий[1083], который, несмотря на близость к осифлянам, сумел в бытность свою новгородским архиепископом заручиться покровительством Шуйских.

Таков ход событий дворцового переворота 1542 г. Автор одной из летописей, близкий к великокняжескому двору, писал, что князь И. Ф. Бельский «пойман» был «советом боярьским того ради, что его государь князь великий у себя в приближении дръжал и в первосъветникех да митрополита Иосафа»[1084].

Переворот 1542 г. произошел сравнительно легко. Такая «легкость» переворотов была характерной чертой феодального общества. В. И. Ленин указывал, что «там перевороты были до смешного легки, пока речь шла о том, чтобы от одной кучки дворян или феодалов отнять власть и отдать другой»[1085].

Некоторые историки представляют переворот 1542 г. как победу дворянства над боярской аристократией.

И. И. Смирнов полагает, что в событиях 1542 г. «отряды служилых людей — дворян, пришедших из Владимира в Москву и поддержанных москвичами-горожанами, сыграли решающую роль»[1086]. Макария, на его взгляд, на митрополичий престол выдвинули служилые люди. Занятие им этого престола «означало определенную политическую программу, существо которой заключалось в ликвидации боярской реакции и восстановлении основ самодержавного строя»[1087]. События 1542 г., по мнению Смирнова, открывают «период ликвидации господства княжеско-боярской реакции (1542–1547 гг.)»[1088]. Сходную оценку дает и Н. И. Шатагин, считающий переворот 1542 г. «началом конца временного торжества княжеско-боярской знати»[1089]. Такая оценка существа переворота 1542 г., совершенного Шуйским, не может быть принята[1090].

Приход к власти Шуйских означал не начало ликвидации боярской реакции, а как раз наоборот — наступление ее кульминационного пункта. Именно так оценивал события Иван Грозный, когда писал, что Шуйские и их советники «боляр наших и угодных нам супротивно нашему повелеиию переимали и побили»[1091]. Земельная и иммунитетная политика правительства, как показывают наблюдения С. М. Каштанова, именно с 1542 г. резко изменяется: вместо линии на сокращение привилегий крупных духовных феодалов торжествует политика раздачи самых щедрых льгот, что противоречило политической линии, направленной на централизацию Русского государства, проводившейся ранее[1092]. Приостанавливается даже строительство городов, производившееся в 30-х годах XVI в. С 1543 по 1549 г. прекращается выдача губных и даже наместничьих грамот, ограничивавших права и привилегии наместников и волостелей[1093]. Тяжело отразилось хозяйничанье бояр и на положении народных масс. Согласно выводу А. Г. Манькова, именно к началу 40-х годов XVI в. относится резкий подъем хлебных цен, во всяком случае в Новгороде и Пскове[1094].

Таким образом, политическая платформа Шуйских отвечала интересам княжеско-боярской аристократии. Нельзя говорить и о том, что основной движущей силой переворота 1542 г. было дворянство, которое лишь использовалось для реализации планов заговорщиков. Заговор вынашивался в княжеско-боярской среде, которая и являлась его основной движущей силой.

Легенду о Макарии как о «последовательном защитнике самодержавия»[1095], о том, что он возглавлял pi вдохновлял борьбу за ликвидацию боярского правительства[1096], также следует отбросить. Являясь идеологом воинствующей церкви и защитником крупного монастырского землевладения, Макарий отстаивал прежде всего интересы господствующей церкви[1097]. Великокняжескую власть он считал только союзником церкви в борьбе с ее противниками.

В конкретной обстановке 1542 г. Макарий являлся прямым ставленником Шуйских[1098], а не дворянства, как то стремится изобразить И. И. Смирнов. Конечно, кандидатура Макария была выбрана Шуйским неудачно, если иметь в виду далеко идущие планы реакционного боярства. Близость к Шуйским не исключала для осифлянина Макария ненависти к реакционному боярству в той же мере, как выступление Шуйских против митрополита Иоасафа не означало их отказа от поддержки «нестяжателей»[1099], верных союзников княжеско-боярской аристократии. Шуйские выступали против Иоасафа, как лица, пользовавшегося покровительством Ивана Грозного[1100].

Приход к власти Шуйских сопровождался раздачей думных званий их сторонникам: в июне 1542 г. боярином уже был князь А. Д. Ростовский[1101] и, очевидно, тогда же Ф. И. Шуйский[1102]. Возглавлял эту группировку княжат по смерти И. В. Шуйского (май 1542 г.)[1103] князь Андрей Шуйский. Снова, как и в начале 1540 г., была ликвидирована комиссия бояр, «которым разбойные дела приказаны», а губные дела (к началу 1542 г.)[1104] переданы близкому к Шуйским дворецкому — И. И. Кубенскому[1105].

Уже вскоре после переворота 1542 г. боярская коалиция Шуйских дала трещину. На молодого Ивана IV все большее влияние начинал оказывать Ф. С. Воронцов, бывший углицким дворецким в 1538–1542 гг.[1106], представитель старомосковского служилого боярства[1107]. В марте 1542 г. он совместно с боярином В. Г. Морозовым вел переговоры о перемирии с литовскими послами, а позднее (в июне — октябре) вместе с тем же боярином отправился для их завершения в Вильно[1108]. В июле 1543 г. боярином уже был его старший брат — И. С. Воронцов[1109]. Воронцовы возвысились еще при Василии III, когда крупными деятелями были окольничий И. В. Шадра, боярин С, И. Воронцов и, наконец, его сын М. С. Воронцов. Последний в первые месяцы правления Ивана IV был «единомысленником» Михаила Глинского[1110]. В 1537 г. он уже сошел с исторической сцены. Вскоре после смерти Елены Глинской умер и М. С. Воронцов. Воронцовы не принадлежали к числу активных сторонников группировки Шуйских. Во всяком случае летописцы до 1543 г. ни разу не называют их как участников борьбы Шуйских с Бельскими.

В сентябре 1543 г. И. М. и А. М. Шуйские и их сторонники (Кубенские, Д. Курлятев, И. В. и И. И. Пронские, А. Басманов, Д. Палецкий) решили «убити» Ф. Воронцова, который вызывал особое недовольство бояр тем, что «его великий государь жалует и бережет»[1111]. Однако Макарий в это время выступил уже против Шуйских на защиту Воронцова, за что подвергся оскорблениям со стороны бояр[1112]. Один из наиболее рьяных сподвижников княжат Ф. П. Головин в пылу спора даже «манатью на митрополите подрал»[1113]. Заступничество Макария и влиятельных бояр И. Г. и В. Г. Морозовых спасло на этот раз Воронцова, который отделался только ссылкой «па службу» в Кострому.

Опала Воронцова продолжалась недолго. Уже вскоре подрастающий великий князь и стоявшие за его спиной вельможи решили расправиться с Шуйскими. 29 декабря

1543 г. Иван IV «велел поимати первосоветника» Андрея Шуйского, который был убит великокняжескими псарями. Ближайшие сторонники князя — Ф. И. Шуйский, Ю. Темкин-Ростовский, Ф. П. Головин были отправлены в ссылку. «И от тех мест, — прибавляет продолжатель «Летописца начала царства», — начали боляре от государя страх имети»[1114].

До конца боярского правления было еще далеко. Дело ограничилось лишь тем, что у власти утвердилась группа старомосковского боярства во главе с Воронцовыми и некоторые другие сторонники разбитой оппозиции Шуйских (Кубенские). Все они получили новые чины и звания. В январе 1544 г. уже боярами были царский любимец Ф. С. Воронцов[1115] и князь А. Б. Горбатый[1116]; в июне 1544 г. — князь М. М. Курбский[1117] и около этого времени, очевидно, — В. М. Воронцов. Воронцовы заняли важные посты и в дворцовом аппарате. И. С. Воронцов стал тверским дворецким (к 1545 г.)[1118], а В. М. Воронцов — дмитровским дворецким (в 1545/46 г.)[1119]. Новое правительство пыталось в 1544–1545 гг. провести некоторые меры по борьбе с иммунитетными привилегиями монастырей, пыталось провести описание земель, выдавало льготы светским феодалам, а также слободчикам[1120].

Однако владычество Воронцовых и Кубенских, как и их предшественников, было недолговечно. Еще в декабре 1544 г. в опалу попал И. Кубенский «за то, что они великому государю не доброхотьствовали и его государьству многие неправды чинили и великое мьздоимство учинили и многие мятежы и бояр многих без великаго государя велениа побили»[1121]. Последнее обвинение связывает опалу Кубенского с их приверженностью к Шуйским, вместе с которыми они «бояр многих… побили» (имеются в виду, очевидно, Бельские). В мае 1544 г. Иван IV «из нятства выпустил» Кубенского[1122]. Но уже в октябре 1545 г. Кубенский снова попал в немилость. На этот раз в опалу попали также П. Шуйский, А. Горбатой, Ф. Воронцов и Д. Палецкий. Опала была кратковременной: в декабре по просьбе митрополита Макария Иван IV «пожаловал» опальных[1123]. Развязка наступила летом 1546 г. В связи с волнениями пищальников в Коломне[1124], а также неудачами восточной политики Иван IV приказал казнить И. И. Кубенского, Ф. С. Воронцова и В. М. Воронцова[1125]. И. П. Федоров был сослан на Белоозеро[1126] Пыткам («и не одиножды») подвергли брата казненного В. М. Воронцова — Ивана[1127]. Расправа с Воронцовыми сопровождалась конфискацией во всяком случае части их земельных владений[1128].

После казни Воронцовых к власти пришла группировка придворной знати во главе с бабкой Ивана IV Анной Глинской и ее детьми М. В. и Ю. В. Глинскими. В январе 1547 г. М. В. Глинский был уже боярин[1129]. Тогда же он получил звание конюшего[1130], а его браг Ю. В. Глинский — боярина и кравчего. Близки к ним в это время были и Д. Д. и И. И. Пронские, также получившие боярское звание к февралю 1547 г.[1131] Глинские были крупными землевладельцами, использовавшими годы боярского правления для беззастенчивого стяжания в целях укрепления своих экономических позиций[1132].

О богатстве Глинских свидетельствует тот факт, что с 1534 до февраля 1547 г. они дали вклады в Троицкий монастырь на сумму свыше 500 рублей[1133]. Они жестоко расправлялись со всеми своими политическими противниками, постепенно возбуждая против себя недовольство среди бояр. Стремясь нейтрализовать влияние Шуйских, Глинские в январе — марте 1547 г. выдали целый ряд жалованных грамот вотчинникам Суздальского уезда с целью заручиться поддержкой крупных землевладельцев этого района[1134]. Курбский писал, что когда Иван IV «прииде к седьмому на десять лету, тогда же те прегордые сигклитове начаше подущати его и мстити им свои недружбы, един против другаго»[1135]

Этим объясняется казнь Ф. И. Овчинина Оболенского (сына временщика И. Овчины, при котором умер в заточении князь М. Глинский) и его родственника И. И. Дорогобужского (январь 1547 г.)[1136].

Итоги периода боярского правления рисуются сходными чертами в показаниях современников, принадлежащих к разным социальным кругам. Расхищение земель княжатами и боярами, которые «грады и села… себе притяжаша»[1137]. Непомерный рост феодальной эксплуатации: бояре «подовласных же всех, аки рабы, себе сотвориша»[1138]. Засилье боярской аристократии в центральном и местном аппарате власти, который был расшатан междоусобными распрями отдельных группировок придворной знати, боровшихся за чины и звания[1139]. Бесчисленные местничества, приводившие к ослаблению русской армии[1140]. Мздоимство и неправый суд как в центре, так и на местах.

Еще в конце 1538 г. Петр Фрязин, покинув Русь, писал, что после смерти Елены Глинской, «бояре живут по своей воле, а от них великое насилие, а управы в земле никому нет, а промеж бояр великая рознь… В земле русской великий мятеж и безгосударство»[1141].

Губительные последствия боярских распрей был вынужден признать такой идеолог боярства, как Курбский»[1142]

Особенно яркую характеристику самовластия бояр и княжат дает автор «Повести о великом пожаре», явившейся одним из источников Степенной книги. Принадлежа к окружению митрополита Макария, этот автор беспощадно разоблачает своекорыстную политику боярских временщиков. После смерти Елены Глинской, пишет он, «бояре и велможи вси видяще самодержьца наследника царствию юны суща и яко благополучно и самовластно себе время видяще, и изволиша собрати собе множество имения. И вместо, ежи любити правду и любовь, в ненависть уклонишася, и кождо из различных санов желающе, и ничтоже получаху, но обаче на мало время. И нача в них быти самолюбие, и неправда, и желание на восхищение чюжаго имения. И возви-гоша крамолу велию, желающе себе властолюбия. Друг друга лукавством не токмо в заточение посылаху, и в темницах затворяху, и юзами облогаху, но и самой смерти предаваху, навыкше господоубийственному совету, иже преже умориша и самех двух царьских отраслей князя Георгия и князя Ондрея Ивановичев. Тако же и сами на своих другов востающе и яростными смертьми окончавшася, и домы и села их наследоваша. И от похищения чюжаго имения домы их исполнишася, и сокровища их неправеднаго богатества умножишася. Не токмо же сие едино содеваху, но и великия главахМ приразишася, дву митрополитов святителскаго престола лишаша: Данила и Иасафа[1143], праведне учащих и обличающих их. Но понеже богу изволившу по сих же на престол их возшедшу пресвященному митрополиту дивному Мокарию, многа же нестроения тогда содевахуся даже и до самого возраста царьскаго, дондеже царь и великий князь Иван Васильевич всея Русии царьским венцем венчася рукою преосвященного Макария митрополита всея Русии, и законному браку приобщися»[1144].

В этом рассказе важен ряд моментов. Первое — это указание на расхищение земельных владений княжатами и боярами, на борьбу за перераспределение земли внутри класса феодалов. Второе — отмеченное автором «самовластие» бояр, приводившее к борьбе за власть и чины между ними. Третий момент — это отнесение конца феодальных распрей ко времени венчания царя. В этом «Повесть» отличается от Летописца начала царства, который датирует самостоятельное правление Ивана IV выступлением его против Андрея Шуйского. Автор «Повести» более прав, относя серьезные сдвиги в политике Ивана IV к 1547 г.

Торжество феодальной аристократии вызывало обострение классовой борьбы в стране. Против княжеско-боярских временщиков выступали как посадские люди, так и крестьянство. Дальнейшее продолжение феодальных междоусобий грозило неисчислимыми бедами русскому народу. В такой обстановке постепенно слагались предпосылки для изживания господства княжеско-боярской аристократии, которое вызывало недовольство и внутри класса феодалов — среди широких кругов дворянства.

Во второй половине 40-х годов XVI в. уже стали намечаться в политической жизни страны явления, свидетельствовавшие о начале изживания княжеско-боярских междоусобий. Подраставший Иван IV все чаще выступал со стремлением к единодержавному правлению. Его поддерживали все те представители господствующего класса, которые видели губительные последствия феодальных распрей. Однако все эти тенденции, выразившиеся, в частности, в репрессиях по отношению к отдельным представителям реакционного боярства, в 1545 — начале 1547 г. проявлялись еще слабо. Большое значение имело начало активной политики по отношению к Казани. Еще весною 1545 г. на Казань была послана «рать» во главе с воеводой князем С. И. Пунковым-Микулинским, когда «многих людей казаньскых побили»[1145] Это был первый в цепи походов, завершившихся в 1552 г. присоединением Казани к Русскому государству[1146].

Событием, имевшим далеко идущие последствия, было венчание Ивана IV на царство. Еще в декабре 1546 г. в связи с предстоявшим браком великого князя «по благословению» митрополита Макария и с «боярского совету» приступили к подготовке коронации Ивана IV, которая и состоялась 16 января 1547 г.[1147] Коронация, несомненно, содействовала укреплению самодержавной власти и поднятию международного престижа России.

В литературе обычно утверждается, что инициатором венчания на царство был митрополит Макарий[1148]. Действительно, Макарий сыграл большую роль в составлении чина венчания[1149] и проведении самой январской церемонии, но инициативу проведения коронации приписать московскому митрополиту нельзя.

Коронация Ивана Грозного отвечала кастовым интересам группировки Глинских, пытавшихся прикрыться фигурой молодого царя для проведения своекорыстной политики, которая немногим отличалась от политики их предшественников. Но субъективные цели инициаторов коронации нельзя путать с объективными последствиями Этого важного мероприятия. Авторитет «царя и великого князя всея Руси», освященный авторитетом церкви, поднимался на небывалую высоту.

Осифлянская церковная иерархия также заинтересована была в укреплении позиций господствующей церкви. Коронация Ивана IV, проведенная их руками, привела к тому, что осифлянской доктрине был придан официальный характер (в чин венчания был внесен ряд существенных отрывков из сочинений Иосифа Волоцкого)[1150].



Интересам централизации культа служил церковный собор, созванный в феврале 1547 г.[1151]. На соборе была произведена канонизация многих русских святых.



Отбор «святых» для общерусского церковного почитания был произведен в соответствии с основными идеологическими стремлениями воинствующих церковников. Из 23 «святых» большую группу составляли новгородские церковные и политические деятели, в их числе архиепископы Иоанн, Иона и Ефимий; Михаил Клопский, Савватий и 3осима Соловецкие, Александр Свирский и, наконец, Александр Невский (8 человек)[1152]. Московский митрополит Иона попал в «святые» за заслуги в деле отстаивания независимости русской церкви. Ученик Сергия Радонежского — Никон, Пафнутий Боровский и Макарий Калязинский принадлежали к числу наиболее почитаемых осифлянским духовенством церковных деятелей. Канонизированы были Дионисий Вологодский и Павел Обнорский. Местное «празднование» установлено было девяти лицам[1153].

Вскоре после венчания на царство 3 февраля.1547 г. молодой парь женился на Анастасии (дочери окольничего Романа Юрьевича Захарьина)[1154]. Захарьины являлись представителями старомосковского нетитулованного боярства. Дядя Анастасии — М. Ю. Захарьин был одним из виднейших деятелей при Василии III и Елене Глинской, сторонников централизаторской политики русского правительства 20–30-х годов XVI в.[1155]

В годы боярского правления Захарьины не скомпрометировали себя активным участием в борьбе княжат и бояр за власть[1156]. В связи со свадьбой Ивана IV боярство получил двоюродный брат царицы И. М. Юрьев[1157], а окольничество ее родной брат Д. Р. Юрьев[1158]. Новая царская родня с завистью смотрела на Глинских, державших в своих руках бразды правления страной, и готова была поддержать в борьбе с Глинскими тех представителей княжеско-боярских семей, которые были отодвинуты ими на задний план, и в первую очередь Шуйских[1159]. Не мог быть доволен ростом влияния Глинских и митрополит Макарий, возвышение которого также связано с приходом к власти Шуйских. Назревали новые княжеско-боярские усобины. Первые зарницы реформ, свидетельствовавшие о близком конце господства боярской аристократии, еще были едва видны из-за туч, которые окутывали плотною пеленою Русскую землю.

Понадобилась грозовая буря народных восстаний в середине XVI в., чтобы наступило время преобразований, время укрепления централизованной власти, принесшей с собою политическое возвышение дворянства и серьезное ограничение боярского самовластия.


Глава VI
ОБОСТРЕНИЕ КЛАССОВОЙ БОРЬБЫ В ПЕРИОД ПОДГОТОВКИ И ПРОВЕДЕНИЯ РЕФОРМ
ГОРОДСКИЕ ВОССТАНИЯ СЕРЕДИНЫ XVI в.

Период боярского правления, сопровождавшийся расхищением черных земель и резким усилением эксплуатации крестьянства и городского населения, был временем обострения классовой борьбы как в деревне, так и в городе, особенно ярко проявившейся в московском восстании 1547 г. О тяжести положения «ратаев», т. е. крестьян, в середине XVI в. писал и видный публицист того времени Ермолай Еразм, добавляя к тому же, что ратаи «всегда в волнениих скорбных пребывающа, еже на единаго ярма тяготу всегда носяпте»[1160].

Понимать ли «волнения» ратаев, о которых пишет Ермолай, как реальные выступления крестьянских масс или как тревогу и беспокойство крестьян по поводу резкого ухудшения их положения, — все равно это замечание внимательного наблюдателя показывает ту напряженную классовую борьбу угнетенных народных масс, которая приняла особо широкие размеры к середине XVI в.

В советской историографии проблеме обострения классовой борьбы в середине XVI в. уделялось значительное внимание. Однако различные стороны этой проблемы освещены неравномерно. Если волнующие события городских восстаний конца 40-х — начала 50-х годов подвергались особенно скрупулезному исследованию, то выступления крестьян того же времени остаются по существу все еще вне поля зрения историков. Благодаря этому создается неверное представление о характере классовой борьбы в Русском государстве. Городские движения были на самом деле только наиболее яркой страницей борьбы народных масс России изучаемого времени. Будучи подготовленными долгими годами сопротивления крестьян и посадских людей наступлению феодалов, они протекали в обстановке напряженнейшей борьбы в феодальной деревне. Без учета связи городских движений с крестьянскими будет непонятен тот размах, который приобрели городские восстания середины XVI в.

Формы борьбы крестьянства против крепостнического гнета были различны. Прежде всего следует отметить массовое бегство крестьян от своих эксплуататоров. Бежали представители различных социальных групп трудящегося люда и прежде всего крестьяне и холопы. О побегах холопов ярко рассказывают кабальные книги конца XVI в., содержащие «полные», «докладные» и иные грамоты на холопов за целое столетие, начиная с XV в., с многочисленными замечаниями о бегстве «полных людей» целыми семьями[1161]. К сожалению, в этом аспекте кабальные книги специально не изучались, тогда как они могут дать весьма важный материал по истории борьбы холопов за свое освобождение.

Подавляющее большинство старых «крепостей» (конца XV — первой половины XVI в.), внесенных в книгу 1597/98 г., содержит записи о бегстве упомянутых в этих актах полных и кабальных людей, а чаще всего их детей и внуков.

Так, в 1539/40 г. псковские наместники князья А. М. Шуйский и В. И. Оболенский выдали Я. Н. Краснослепову беглого холопа Андрея Иванова «в холопстве и в сносе… головою», ибо Андрей был женат «на Яковлеве полонянке на Федоске». Но позднее сын Иванова Никита вместе со всем семейством числился в бегах[1162].

Или вот еще пример. В декабре 1525 г. «человек» (слуга) Н. Д. Бутурлина «окупил» за 3 рубля своему хозяину «в полницу» у Ивана Назарьева его сына Дмитрия. Впоследствии оказалось, что внук этого Дмитрия (от его дочери) — Алешка Григорьев сын Повар «бегает» от своего господина[1163]. Аналогичные факты встречаются и в других источниках[1164].

В 1548 г., например, один тверской помещик заявил, что у него документы на землю отсутствуют, ибо «крепости украдены: побежал холоп, покрадчи»[1165]. Захват «грамот» беглыми холопами и крепостными был обычным явлением[1166]. В одном завещании помещика 1545 г. мы читаем: «Которые мои люди полные и докладные извешоные бегают и кого тех людей поймает жена моя по отца моего и по моим крепостям, — и те люди жене моей до ее живота. А опалы ей на них и казни в том их побезе не чинити»[1167]. Очевидно, обычно за побег холопов жестоко наказывали. Бежали не только холопы, бежали детеныши и монастырские ремесленники[1168]. Наконец, особенно часто отмечались в середине XVI в. побеги крестьян. Бежали крестьяне от усиления феодального гнета помещиков, которые опустошили деревни. Так, в одной правой грамоте 1561 г. отмечалось, что некто помещик Некрас деревни «запустошил и крестьяне поразбеглись»[1169]. Старожильцы и новоприходцы бежали «вон без отказу и безпошлинно»[1170].

Разорение крестьянства от непосильных долгов, от набегов татар тоже доводило их до бегства. Одна грамота 1538 г. рассказывает об опустошительном набеге татар, которые крестьянские животы «поймали», а некоторых из крестьян избили и захватили в полон. Задолжавшие еще до набега крестьяне не имели возможности платить своим кредиторам и бежали из монастырских вотчин («крестьяном долгов своих должником платити не чим, потому что животы их и статки козанцы пограбили… и из того их села и из деревень и из починков крестьяне бежат розно»)[1171].

В 1540 г. власти одного из монастырей писали, что их нижегородские села опустели: «От казанские войны люди побиты, а иные в полон пойманы и дворов нет и пашню не пашут. А в Суздале село Кидекша з деревнями опустело же от наших (великого князя. — А. 3.) даней и от намесничих кормов и от всяких пошлин»[1172].

Бежали крестьяне и от насилий, чинившихся представителями великокняжеской администрации.

В 1546 г. была подана жалоба на костромских городовых приказчиков, которые у монастырских крестьян «кормы емлют силно»[1173].

Крестьяне центральных уездов бежали на юг, юго-восток и восток, осваивая недавно присоединенные к Русскому государству земли. Крестьяне Новгородской и Псковской областей продвигались все дальше на север, северо-восток и восток, за Урал и в Сибирь.

Бегство крестьян было лишь пассивной формой их борьбы с феодальным гнетом. Беглые крепостные «.. освобождались не как класс, а поодиночке»[1174].

Особой формой протеста против феодального гнета была подача жалоб. В 1540 г. черносошные крестьяне подали великому князю жалобу на Симонов монастырь, который вывез 250 копен сена с лугов у деревень на реке Кистьме. Великокняжеский суд, однако, оправдал симоновских старцев[1175].

К середине XVI в. увеличивается число открытых покушений на имущество и жизнь феодалов. В источниках отмечаются случаи насильственной запашки земель феодалов[1176]. Так, в сентябре 1546 г. власти Ферапонтова монастыря жаловались, что черносошные крестьяне Вело-озера (Словенского Волочка, Ципииской и Иткольской волостей) «вступаются у них в их монастырскые починки… перелезши, деи, за межу землю пашут и лес секут и пожни косят, а называют, деи, они те земли, и лес, и пожни, и починки, и деревни своею землею»[1177].

В марте 1539 г. дмитровский дворецкий князь Дмитрий Федорович Палецкий распорядился передать Калязинскому и Рябеву монастырям черный лес и 24 починка, «в которой лес и в починки вступались великого князя черные крестьяне»[1178]. Русское правительство в спорах крестьян с феодалами всегда стояло на стороне представителей господствующего класса.

Еще в январе 1534 г. власти Троице-Сергиева монастыря исхлопотали подтверждение своих прав на земли, заросшие молодым лесом в Дмитровском, Звенигородском, Рузском и Кашинском уездах. В эти земли ездили «посажене» (т. е. посадские люди) и «дворцовых сел крестьяне, селчане и деревеньщики и волостные и боярские»[1179]. В январе 1545 г. Николаевский Угрешский монастырь обратился с просьбой к Ивану IV, чтобы тот запретил великокняжеским, поместным и иным крестьянам Московского, Коломенского, Переяславского и Костромского уездов, «вступавшимся» в монастырские рощи, «сечи лесу силно»[1180].

В начале декабря 1547 г. власти Симонова монастыря подали челобитную Ивану IV с жалобой на то, что крестьяне земель, соседних с симоновской вотчиной в Московском и других уездах, «секут их сел и деревень рощи поросняки». На эту жалобу была послана строжайшая грамота в слободу Воробьевскую, Московского уезда, «чтобы слобожане Воробьевские слободки и воробьевские сельчане и деревеньщики» Симонова монастыря рощей и «поросняков» «сечи не ездили»[1181]. В июне 1548 г. дворецкий Даниил Романович Юрьев послал грамоту во Владимирский уезд. В ней сообщалось, что власти Спасо-Ефимьева монастыря жаловались на дворцовых крестьян Борисовского села, которые «хотят де у них нынеча луги» покосить «сильно». Юрьев давал распоряжение, что если крестьяне попытаются ослушаться запрета нарушать права собственности монастыря, то их следует дать «на крепкие поруки»[1182].

В 1550/51 г. в Суздале крестьяне Борисовского села «вступались» в луг Спасо-Преображе некого монастыря, т. е. без какого-либо дозволения косили монастырские угодья[1183]. Были у монастырских властей столкновения и с посадскими людьми. Так, в 1543 г. у Соли Галицкой посадские люди и «из волостей селские и деревенские люди» «травили» луга Троице-Сергиева монастыря[1184]. Нарушались права феодалов не только на лесные, но и рыбные угодья. Так, в августе 1538 г. крестьяне Куневской волости «вступались» в «рыбную ловлю» Стромынского монастыря «в реке в Шерне»[1185]. В царской грамоте от 25 декабря 1541 г. сообщалось, что нижегородские посадские люди «сильно» ловят рыбу во владениях, принадлежавших Троице-Сергиеву монастырю[1186].

Насильственное освоение крестьянами господских угодий зачастую переплеталось с прямыми покушениями на личность феодала. В 1543 г. старцы Антониева Сийского монастыря в челобитной на имя Ивана IV жаловались на крестьян соседних волостей, которые осваивали их лесные и рыбные угодья, чем «монастырю, деи, чинят великую обиду». Этим дело не ограничилось. «И пожары деи от них, — продолжали старцы, — бывают не по один год, а сожгли деи у них в монастыре четыре церкви и старцов и детей их монастырских бьют и крадут и прожити деи им от них не мочно»[1187]. Крестьяне, следовательно, вели долголетнюю, настойчивую борьбу За свои волостные земли, которые были отписаны по решению правительства недавно основанному Антониеву монастырю.

В губных грамотах, выдававшихся в 1539 г., отмечалось, что в различных «волостях многие села и деревни розбойники розбивают, и животы ваши грабят, и села и деревни жгут, и на дорогах многих людей грабят, розбивают, и убивают многих людей до смерти. А иные многие люди у вас в волостях розбойников у собя держат. А к иным людям розбойники с разбоем приезжают и розбойную рухлядь к ним привозят»[1188]. «Разбойниками» в XVI–XVII вв. зачастую называли тех, кто с оружием в руках выступал против феодального гнета.

В губных грамотах 30–50-х годов XVI в. формула о «разбойниках» стереотипна, повторяется без каких-либо существенных изменений[1189]. Поэтому трудно себе конкретно представить характер выступлений «разбойников» в отдельных районах. Но уже сам факт организации губных учреждений в северных районах при сопоставлении его с упоминаниями о «лихих людях», «татях» и «разбойниках» в других документах, относящихся к тем же территориям, показывает распространение там «разбоев»[1190]. Поэтому стереотипные клаузулы губных грамот только облекают в юридическую формулу реальное положение вещей. В губных грамотах отмечается не только наличие «разбойников», но несомненное сочувствие к ним «многих» людей, т. е. крестьян, которые скрывали их от расправы и хранили у себя «разбойную рухлядь». В Шенкурской земской грамоте 1552 г. предусматривались случаи, когда «учнут шенкурцы и Бельскаго стану посадские люди на посаде, а становые или волостные хрестьяне учнут держать у собя в деревнях шенкурцов же или Бельскаго стану посадских людей или костарей или становых или волостных хрестьян лихих людей или за лихих людей учнут стояти»[1191].

В связи с подобными явлениями в 30-е годы XVI в. в жалованные грамоты, выдававшиеся монастырям, включаются обязательства не принимать к себе «лихих людей», разбойников и татей. Так, в 1538 г. Симонову монастырю запрещалось призывать в свою вотчину Галицкого уезда татей и разбойников и тех, кто из городов и волостей были «выбиты»[1192]. В другой грамоте 1535 г. устанавливается, что в монастырские владения «в лихих делах, а татбах и в розбоех, по их крестьян ездят наши недельщики з записми и на руку дают их безсрочно»[1193]. Все это факты, свидетельствующие об обострении классовой борьбы в 30–40-е годы XVI в.

В жалованных грамотах 1547 г. уже иногда определяется порядок суда над «лихими людьми». Так, в грамоте от 28 января 1547 г., выданной Николаево-Коряжемскому монастырю, Иван IV упоминает дела, «что есми приказал боярам своим обыскивати лихих людей, татей и разбойников. А каково будет слово лихое взговорят о татьбе и о разбое, и яз, царь и великий князь, по тех людей пошлю пристава з записью»[1194]. В жалованных грамотах 1548 г. содержится особая статья о подсудности по делам о «лихих людях» самому царю или дворецкому Большого дворца[1195].

Губные и жалованные грамоты отражали реальное положение дел в стране. Иллюстрациями к ним являются многочисленные свидетельства о «разбоях» в стране. Так, Зимою 1545/46 г. звенигородского вотчинника С. Слизнева по дороге из Москвы «розбойники убили до смерти» и забрали у него великокняжескую несудимую грамоту[1196].

Яркие картины «разбоев» рисует писцовая книга Тверского уезда 1548 г.[1197] В ней сообщается, что разбойники не только совершали нападения на помещичьи деревни, но и захватывали документацию, подтверждающую права феодалов на земли. Например, в одном случае «грамоту помесную, сказали, взяли разбойники, коли деревню розбивали»[1198]. Или еще: «крепости Фетко не положил, сказал, розбойники взяли»[1199].

О том, из какой социальной среды вербовались «разбойники», свидетельствует грамота 1535 г., выданная Симонову монастырю. В ней устанавливались сроки явки крестьян на судебное разбирательство. Но при Этом оговаривалось, что «в лихих делах в татбах и в розбоех, по их (т. е. монастырских.—А. 3.) крестьян ездят наши (т. е. великокняжеские.—А. 3.) неделщики с записми и на руку дают их безсрочно»[1200]. Здесь характерно не только признание правительством особой опасности «разбоев», выразившееся в установлении бессрочности для дачи на поруку «розбойников», но и прямая констатация факта распространения «разбоев» именно среди крестьянства.

Территория, охваченная в 30-х — начале 50-х годов XVI в. крестьянскими выступлениями, была весьма обширной: это — Дмитровский, Звенигородский, Кашинский, Московский, Новоторжский, Бежецкий, Коломенский, Переяславль-Залесский, Пошехонский, Рузский, Суздальский, Солигалицкий, Старицкий, Тверской, Ярославский уезды, Белоозеро, Каргополь, Вятка, Двина и Новгородская земля. Таким образом, перед нами центральные и северные районы страны.

Одновременно с ростом классовой борьбы в деревне происходил процесс углубления социальных противоречий в русском городе, являвшийся одним из следствий развития товарно-денежных отношений. С одной стороны, горожане стремились освободиться от гнета господствующего класса феодалов и открыть широкую дорогу для дальнейшего развития ремесел и торговли, с другой — происходившая на посадах социальная дифференциация неизбежно приводила к столкновениям между выделявшейся из общей массы посадского населения эксплуататорской группой торговцев и ростовщиков и эксплуатируемой ими беднотой. На этой основе разгоралась ожесточенная классовая борьба на посадах, признаки которой явственно наблюдаются уже в 30-х и 40-х годах XVI столетия. Однако прежде всего борьба на посадах была антифеодальной борьбой черных тяглых людей города против господствующего класса феодалов.

Активные выступления крестьянства и горожан обмечены в течение многих лет боярского правления. Так, во время войны с Литвою в 1534–1535 гг. в Гомеле «чернь… воеводу князя Дмитрея Щепина пустили вон (т. е. выгнали.—А. 3.). И выпустив его, да ограбили да и людей многих поимали»[1201]. Тогда же и в Стародубе «детей боярских чернь побишя безчислено много»[1202].

В 1537 г. волнения происходили в Москве во время «мятежа» Андрея Старицкого. Летописец сообщает, что тогда «бысть на Москве волнение велико»[1203]. Необходимость «поимания» князя Андрея мотивировалась одним из летописцев тем, «чтобы вперед такие замятии и волнения не было, понеже многие люди московьскые поколебалися были»[1204].

Известия эти, впрочем, настолько глухи, что вызвали в литературе различную оценку. В московском «волнении» 1537 г. И. И. Смирнов усматривает выступление «московских городских низов»[1205]. П. П. Смирнов относил его к числу «первых политических выступлений горожан — посадских людей»[1206]. С. В. Бахрушин полагает, что движение «коснулось не столько посада, сколько феодалов»[1207]. Как бы то ни было, но отрицать возможность участия в волнениях 1537 г. посадских людей нельзя.

В январе 1542 г. во время выступления против Вельского Шуйских поддержали «новгородцы Великого Новагорода все городом»[1208]. Причем «бысть мятеж велик в то время на Москве и государя в страховании учинишя»[1209].

И на этот раз характер выступления в Москве не вполне ясен. И. И. Смирнов полагает, что «великий мятеж на Москве» включал в себя и борьбу Московского посада[1210]. В событиях 1542 г. активная роль принадлежала не посаду, а феодалам, которые использовали недовольство горожан для своей внутриклассовой борьбы. Однако никак нельзя согласиться с П. П. Смирновым, утверждавшим, что «в это время обозначился контакт и союз верхушек Московского посада с боярством» [1211]. Ни о каком союзе посада с боярами говорить не приходится. С. В. Бахрушин отрицает возможность выступления посадских людей в 1542 г., считая, что мы имеем дело только с ярким «эпизодом феодальной борьбы за власть»[1212]. Хотя слово «мятеж» имело различный смысл, но и в 1542 г. выступление горожан было столь же возможно, как и в 1537 г. Если отрицать выступления горожан в Москве до 1547 г., то останется совершенно непонятной сила размаха народного движения в дни июньского восстания 1547 г. Очевидно, к этому времени Московский посад уже накопил опыт выступлений против феодального гнета.

В 40-е годы XVI в. обострилась и борьба внутри посада между зажиточными кругами и посадской беднотой.

Особенно острым было положение в Пскове, где оно осложнялось частыми недородами, пожарами и другими стихийными бедствиями[1213]. Ко всему этому добавлялась нещадная эксплуатация населения псковскими наместниками, которые, по словам летописца, были «сверепи, аки лвове, а людие его, аки зверие, дивии до крестьян»[1214]. На одного из этих наместников (князя А. М. Шуйского) во Пскове «мастеревыя люди все делали на него даром, а болшии люди подаваша к нему з дары»[1215]. Вымогательства наместников содействовали росту классовой борьбы во Пскове. Многие псковичи покидали насиженные места и селились «по иным городом»[1216]. Усилились «разбои» как форма социального протеста. Население Пскова переходило и к более открытым формам сопротивления. Еще во время осеннего пожара 1538 г., возможно, было какое-то брожение во Пскове, тогда «животам грабежу было много»[1217]. Во время голодного, 1539 г. во Пскове тоже «бысть в людех молва велика и смятение»[1218].

Обострение классовой борьбы во Пскове достигло такой степени, что уже зимою 1540 г. правительство вынуждено было свести одного из наиболее ненавистных Пскову наместников — Андрея Шуйского и выдать псковичам «грамоту судити и пытати и казнити псковичам разбойников»[1219]. Последняя мера была распространена и на другие города[1220].

Речь шла, конечно, о губных грамотах, выдававшихся уже с 1539 г. Эта мера имела временный результат («злыа люди разбегошася, и бысть тишина, но на не много»)[1221], ибо мероприятие правительства не коснулось коренных причин недовольства — роста феодальной эксплуатации. К тому же вскоре «паки наместники премогоша», т. е. наместники, почувствовав свою силу, возобновили беззастенчивый грабеж населения. Все это вызвало дальнейшее обострение классовой борьбы.

Поводом для одного из новых волнений во Пскове в 1544 г. было стечение целого ряда обстоятельств. Частые пожары в этом году совпали с хлебным недородом, вследствие чего «бысть в то время крестьяном притожно вельми»[1222]. О событиях 1544 г. мы знаем очень мало. Известно лишь, что «промеж собя брань была велика во Пскове большим людем с меншими». Движение приняло, очевидно, широкие размеры, если летописец называет эту брань «великой». Даже по отрывочным сведениям можно предположить, что движение 1544 г. напоминало городские волнения в Пскове 80-х годов XV в. И на этот раз, как в 80-х годах XV в., «езды многие к Москве и денги многие травили»[1223].

Не был в стороне от усилившейся антифеодальной борьбы и другой из крупнейших русских городов — Великий Новгород. Еще в конце 1543 г. в грамоте, адресованной новгородским губным старостам, назывались нередкие случаи «душегубных дел» и «грабежей» в Новгородской земле[1224]. В 1545 г. на Новгород возложили тяжкую повинность. Нужно было выставить «с дворов» 2000 вооруженных пищальников[1225]. Разверстка была неравной: одного человека выставляли с одного гостиного двора и одного — с пяти черных дворов. В Новгороде было 240 дворов «гостей сурожан» и 4160 черных дворов. Однако б дворов сурожанам удалось скинуть со счета (41/3 двора были за новгородскими пищальниками, один — за корчмой, а один взят под площадь), итого сурожане выставили 234 ратника[1226]. Между зажиточными кругами Новгорода и массой посадского населения, на которую падала основная тяжесть разверстки пищальников, отношения обострились. Поводом к этому было стремление сурожан уменьшить размеры ложившейся на них повинности. Новгородцы «в спорах с сурожаны не доставили в пищальникы сорока человек на службу». Однако русское правительство, склонное согласиться с доводами сурожан, жестоко подавило недовольство народных масс.

Уже летом 1546 г. («перепустя зиму») 25 человек «опальных людей» было сведено из Новгорода «и животы у них отписали и к Москве свезли, а дворы их оценив на старостах доправили»[1227].



В движениях 40-х годов XVI в. в Москве и в других городах наряду с черным посадским населением принимало участие и крестьянство. Еще в 1544–1545 гг. «мужики» гороховцы городского воеводу Фоку Воронцова и его «товарищей» хотели «камением побити за то, что они с казанскими людми не билися, их упустили»[1228].

В июле 1546 г. в Коломне произошло волнение пищальников, навербованных из новгородских посадских людей. Человек 50 пищальников «начата государю бити челом». В чем состояло их челобитье — сказать трудно[1229]. Во всяком случае «государь велел их отослати». Тогда пищальники «начата посланником государским сопротивитися, бити колиами и грязью шибати». Иван IV поручил «отослати» пищальников своим дворянам. «Они же начата болте сопротивится». Дело дошло до открытого столкновения. «И как примчали их (т. е. пищальников. — А. 3.) к посаду… и почяли битися ослопы и ис пищалей стреляти… и бысть бой велик и мертвых по пяти, пошти на обе стороны». В результате розыска дьяка Василия Захарова оказалось, что какое-то отношение к возмущению пищальников имели бояре князь Иван Иванович Кубенский, Василий Михайлович и Федор Семенович Воронцовы. Все трое бояр были казнены в июле того же года[1230].

Но особенного напряжения положение в стране достигло в период московского восстания 1547 г. Непосредственным поводом к этому восстанию послужил большой пожар в городе 21 июня 1547 г. Пожары были обычным явлением в городах, где было много деревянных строений. Так, один из пожаров в апреле 1547 г. истребил значительную часть московского «торга» в Китай-городе[1231]. Однако июньский пожар 1547 г. был особенно значителен, именно поэтому летописец и назвал его «великим пожаром»[1232].

Пожар начался в «10 час. дни», т. е. в 12 час. 30 мин. по нашему счету[1233], на территории Воздвиженского монастыря, «на Арбатской улице на Острове»[1234]. В течение часа пожар вследствие ветреной погоды («бысть буря велика») распространился на огромную территорию, достигнув к югу ручья Чертолья. После этого «обратися буря на град болший», т. е. загорелся Кремль, где выгорели все деревянные дворы, Казенный двор, Оружейная и Постельная палаты[1235]. В Успенском соборе чуть не задохся митрополит Макарий, которого вывели по тайнику к реке Москве. Однако и там «бысть дымный дух тяжек и жар велик». Поэтому митрополита стали «с тайника спущати, обязав (т. е. обвязав.—А. 3.) ужищем (т. е. веревками. — А. 3«)» на възруб к реке Москве»[1236]. Веревки оборвались, и Макарий сильно разбился; его отвезли едва живого в Новодевичий монастырь.

Пожар распространился на Китай-город («Большой посад»), который весь выгорел[1237]. За ним на севере выгорели Пушечный двор и Рождественская улица. Пожар продолжался до третьего часа ночи (т. е. до 22 ч. 30 мин.), всего более 10 часов[1238]. Выгорела основная территория Москвы (примерно до черты позднейшего Земляного города)[1239]. Современники писали, что «прежде убо сих времен… такой пожар не бывал на Москве»[1240], что «стары люди за многыа лета не помнят таково пожару»[1241]. Всего по одним данным выгорело 25 000 дворов и погибло 2700 человек[1242], а по другим — собрали одних сгоревших трупов за р. Неглинною 3700 человек[1243]. Бедствие было колоссально: более 80 000 человек горожан остались без крова. Пожар на время дезорганизовал снабжение столицы, что привело к голоду.

Постепенно складывалась обстановка, в которой открытое выступление народных масс становилось неизбежным. К тому же в народе распространились слухи, что Москву подожгли Глинские. Эти слухи явились отражением недовольства народа усилением феодально-крепостнического гнета в период боярского правления. Современники так описывают причину восстания: «Наипаче же в царствующем граде Москве умножившися неправде и по всей Росии от велможь, насилствующих к всему миру и неправо судящих, но по мъзде и дани тяжкые… понеже в то время царю великому князю Ивану Васильевичу уну (т. е. юну.—А. 3.) сущу, князем же и бояром и всем властелем в бестрашии живущим»[1244]



В этой не вполне отчетливо выраженной мысли заключено указание на основную причину восстания, которая заключалась в усилении феодального крепостнического гнета в малолетство Ивана Грозного. Дело, конечно, объяснялось не столько самовластием бояр в юные годы Ивана Грозного, сколько общим ухудшением положения крестьянства и посадского люда во второй четверти XVI в. Поэтому не вполне прав И. И. Смирнов, утверждавший, что «в… насилиях князей и бояр и крылась основная причина июньского восстания, в котором нашло свое отражение стихийное возмущение народных масс боярским произволом»[1245].

Боярское самовластие лишь ускорило народное выступление, но не было его основной причиной. Правда, само восстание носило царистский характер: оно направлено было против правительства Глинских, но не против самого Ивана Грозного. Эта черта народных движений середины XVI в. не должна препятствовать пониманию их существа как движений антифеодальных. Народные массы выступали и позднее, во время крестьянских войн XVII–XVIII вв., против помещиков, но за «хорошего царя».

Обычно считается, что восстание вспыхнуло 26 июня 1547 г.[1246] Это не точно. Волнения в Москве, очевидно, начались сразу же после пожара[1247]. Курбский прямо пишет, что «бысть возмущение велико всему народу, яко и самому царю утещи от града со своим двором»[1248]. Иван IV во время событий 26 июня находился в селе Воробьеве, куда он направился «после пожару»[1249]. Сам факт его бегства из Москвы следует связывать не столько с последствиями пожара, сколько с волнением московского населения, делавшим пребывание царя в пределах столицы небезопасным.

Волнения Московского посада заставили активизироваться отдельные элементы реакционного боярства, которые стремились прежде всего подавить нараставшую классовую борьбу в Москве и вместе с тем воспользоваться сложившейся обстановкой, чтобы расправиться со своими политическими противниками, т. е. с правительством Глинских в первую очередь.

В литературе, однако, нет четкости при характеристике политических противников Глинских. С. В. Бахрушин в последней работе вообще снял вопрос об участии боярских группировок в борьбе с правительством Глинских в ходе восстания 1547 г.[1250] Неверную оценку коалиции бояр, выступивших против Глинских, дает И. И. Смирнов. Для него Глинские являются одной из группировок «княжат и бояр»; им противостояли Макарий, Захарьины, Адашев и Сильвестр, руководители «группировки, опиравшейся на дворянство и посад»[1251]. С этими суждениями согласиться трудно. Глинские в последние годы боярского правления, хотя и не вполне последовательно, выступали за укрепление великокняжеской власти (взять хотя бы факт коронации Ивана IV в январе 1547 г.). Основную часть их политических противников из среды господствующего класса составляло реакционное боярство. Об этом, несколько сгущая краски, прямо писал Иван Грозный Курбскому («наши изменные бояре… наустиша народ»[1252]). Зато для такого идеолога боярства, как князь Курбский, «всему злому начальник» был Михаил Глинский[1253]. Складывалась обстановка, напоминающая восстание 1648 г., когда против правительства боярина Морозова, сторонника складывавшегося абсолютизма, выступала княжеская оппозиция, использовавшая в своекорыстных целях недовольство посадских масс столицы.

23 июня («после пожару на 2 день») Иван IV с некоторыми боярами приехал в Новинский монастырь навестить больного митрополита Макария[1254]. Здесь при молчаливом сочувствии митрополита бояре начали обвинять в поджоге Москвы бабку царя — Анну Глинскую, якобы она «вълхвъванием сердца человеческия вымаша и в воде мочиша и тою водою кропиша и оттого вся Москва погоре»[1255]. С этим утверждением выступил благовещенский протопоп Федор Бармин, боярин князь Федор Иванович Скопин-Шуйский и Иван Петрович Федоров. Сходную же позицию, очевидно, заняли князь Юрий Иванович Темкин-Ростовский, Григорий Юрьевич Захарьин и Федор Михайлович Нагой. Все эти лица упомянуты в приписке к Царственной книге (около 1567–1568 гг.). Д. Н. Альшиц, ссылаясь на отсутствие сведений о причастности И. П. Федорова и других бояр к московским событиям 1547 г. в других источниках, поставил вопрос, не знал ли Грозный «что это восстание обошлось без бояр и царских духовников»[1256]. Не давая прямого ответа, Д. Н. Альшиц вместе с тем указывает, что в рассказе были названы имена, «в отношении которых проверка была невозможна» (ибо они все умерли к 1568 г.). По нашему мнению, приписка не вызывает сомнений в ее достоверности. Трудно допустить, пишет Д. Н. Альшиц, чтобы лица, спровоцировавшие восстание, оказались совершенно безнаказанными. Но, как мы увидим ниже, И. П. Федоров и другие названные деятели после восстания заняли важнейшие посты в государственном аппарате, так что об их «наказании» не могло идти и речи. Гораздо труднее предположить, чтобы Иван Грозный измыслил участие всех известных деятелей в событиях, о которых современники хорошо помнили. И если б, наконец, он действительно хотел найти мнимых виновников, то он должен был бы назвать среди них прежде всего своих врагов. Однако, кроме И. II. Федорова, ни один из названных лиц не подвергся опале[1257]. Дело, очевидно, заключалось в том, что реальные лица, о причастности которых к восстанию было неудобно писать в 1553–1555 гг. (при составлении Летописца начала царства), в 1568 г. были названы в связи с общей тенденцией Ивана Грозного тщательно отмечать все боярские «смуты».

Состав этой группировки не случаен. Перед нами в основном сторонники боярской оппозиции, возглавлявшиеся Шуйскими[1258]. В годы боярской реакции князь Ю. И. Темкин-Ростовский прямо поддерживал Шуйских[1259]. В декабре 1543 г. он и князь Ф. И. Скопин-Шуйский после казни Андрея Шуйского были отправлены в ссылку[1260].

В июле 1546 г. в ссылку на Белоозеро был отправлен И. П. Федоров, где он был взят «за сторожи»[1261], Ф. М. Нагой был близок к удельному князю Владимиру Старицкому, в 1549 г. женившемуся на Евдокии Нагой. Участие в боярском заговоре Г. Ю. Захарьина менее показательно. Интересно, что боярин И. М. Юрьев, окольничий Д. Р. Юрьев и, наконец, В. М. Юрьев не упомянуты летописцем среди боярских заговорщиков. Так что мы бы не стали говорить о поддержке противников Глинских всеми Захарьиными;[1262] тем более нет основания утверждать их близость к дворянству и посаду. Выступление Г. Ю. Захарьина против Глинских не многим отличалось от выступления других заговорщиков и было продиктовано стремлением отстранить от управления страной временщиков из родни Ивана IV. Макарий скорее всего благосклонно относился к заговору (обвинения по адресу высказывались в его присутствии, причем среди противников Глинских был протопоп придворного Благовещенского собора — Бармин). Но в этом сказалось не то, что он был одним из лидеров дворянско-помещичьих и посадских кругов, а то, что он был близок к Шуйским, из рук которых он фактически получил митрополичий престол. Ни о каком участии в боярском заговоре Алексея Адашева и Сильвестра источники не сообщают.

Нам неизвестны какие-либо реальные последствия совещания у митрополита Макария. Иван IV, очевидно, не склонен был подвергать опале Глинских и отдал лишь распоряжение произвести розыск о виновниках пожара. Совершенно бездоказательно утверждение И. И. Смирнова, что уже тогда «судьба Глинских как временщиков и правителей государства была предрешена»[1263]. Судьба этих временщиков решилась не дворцовыми интригами, а в ходе народного восстания.

Кульминационным моментом восстания явились события 26–29 июня. Основной движущей силой их были «московские черные люди», т. е. посад Москвы. Восстание отличалось необычайно широким размахом. Курбский пишет, что «бысть возмущение велико всему народу»[1264]. Уже утром 26 июня 1547 г., «собрався вечьем», посадские люди двинулись в Кремль[1265]. Упоминание о вече, на которое впервые обратил внимание М. Н. Тихомиров[1266], показывает, что перед нами не начальный момент восстания, а какой-то этап в его развитии, когда уже существовала такая серьезная организация городских народных масс, как вече[1267]. Судя по сохранившимся источникам, основным требованием восставших была выдача на расправу Глинских, как виновников пожара в столице. Князь Юрий Васильевич Глинский, узнав о грозящей ему опасности, спрятался «в митрополичьем (т. е. Успенском.—А. 3.) соборе». Князь Михаил Васильевич Глинский, находившийся в это время на службе (кормленщиком) во Ржеве, также прятался в различных монастырях[1268]. Опасность угрожала и другим сторонникам правительства, которые разбежались, страшась заслуженной ими кары («другие человекоугодницы сущие с ним (т. е. с Глинским. — А. 3.) разбегошася»)[1269]. «Москвичи болшие и чорные люди» явились к Успенскому собору, избили до полусмерти («едва жива»)[1270] Ю. Глинского, связали и извлекли его из придела Дмитрия Солунского[1271]. Все это происходило во время совершения там богослужения (обедни)[1272]. Глинский был убит камнями, причем его «положиша на торжище, яко осуженника»[1273]. С. О. Шмидт привел очень интересное сведение летописца середины XVI в., согласно которому Глинского «убили миром»[1274]. Это сведение подтверждает уже упоминавшееся выше свидетельство об элементах мирской, вечевой организации у восставших.

В позднейших приписках к Царственной книге дело изображается так, что бояре после повеления царя «сыскать» (т. е. произвести сыск о виновниках пожара) 26 июня явились на площадь перед Успенским собором, созвали народ («собраша черных людей») и «начата въпрошати: хто зажигал Москву»? На это им ответили, что виновата Анна Глинская с детьми, которая своими «волхованиями» сожгла город. Летописец поясняет, что «сие глаголаху чернии людие того ради, что в те поры Глинские у государя в приближение и в жалование, а от людей их черным людям насильство и грабежи. Они же их от того не унимаху»[1275]. Бояре же «по своей к Глинским недружбе наустиша черни; они же взяша князя Юрия в церкви»[1276].

Итак, главная роль в событиях 26 июня в этом рассказе приписана прежде всего боярам. Это явно тенденциозное искажение истины, вполне соответствующее концепции самого Ивана Грозного, который писал, что «наши изменные бояре… наустиша народ художайших умов»[1277]. Не может быть сомнений, что народные массы выступали непосредственно против Глинских, что на посаде было распространено обвинение Глинских в поджоге столицы. Действительно, «на них зговор пришол, буттось они велели зажигати Москву и сердечникы о них же»[1278]. Однако Глинские вместе с тем обвинялись прямо в измене: они якобы подожгли Москву, «норовя приходу иноплеменных; бе же тогда пришол со многою силою царь крымской и стоял в полях»[1279]. Но выступление народных масс против Глинских отнюдь не означало, что организующую роль в ходе восстания играли представители боярства. Наиболее достоверные источники, написанные непосредственно после восстания, об Этом молчат (Летописец Никольского, Продолжение хронографа 1512 г., Летописец начала царства). Наоборот, они подчеркивают руководящую роль посада в движении.

Испугавшись размаха движения, бояре вынуждены были выдать народным массам Юрия Глинского, чтобы отвратить от себя народный гнев. Но этот маневр не прекратил восстания. Не обнаружив в Кремле других Глинских, «черные люди» направились ко дворам ненавистного им князя Юрия, «людей княже Юрьевых без-числено побиша и живот княжей розграбиша, ркуще безумием своим, яко вашим зажиганием дворы наши и животы погореша»[1280]. Этим дело не ограничилось. Были «побиты» многие дети боярские из северских городов, недавно прибывшие в Москву: «Много же и детей боярских незнакомых побиша из Северы, называючи их Глинского людми» [1281].

Движение продолжалось и после 26 июня. Правда, о событиях 27–28 июня мы ничего конкретного не знаем, но вывод И. И. Смирнова о том, что «Москва в эти дни, очевидно, фактически находилась во власти черных людей и правительство было бессильно подавить восстание»[1282], — вполне вероятен.

Выступление московских горожан было поддержано в какой-то мере и деревней. Так, в грамоте от 28 июня 1547 г. Иван IV писал, что в Московском и Звенигородском уездах у сел и у деревень Троице-Сергиева монастыря «ходят… рощи сечь мои селчане и дети боярские и городцкие люди»[1283].

29 июня огромные толпы московских посадских людей («многия люди, чернь», «многие люди черные»)[1284] направились в подмосковное село Воробьеве, где в это время находился Иван Грозный. Это не была просто толпа возбужденных людей; москвичи шли «скопом»[1285] в полном вооружении — «с щиты и з сулицы, якоже к боеви обычай имяху»[1286]. Народ вооружился не только для того, чтоб покончить с ненавистными ему правителями, но и для того, чтобы выдержать оборону от татарского хана, если бы оказались верными слухи о его движении на русские земли.

Нам неизвестны имена руководителей восставших, но то, что они направились в Воробьево «по кличю палача»[1287], показывает роль земских органов посадского населения в восстании 1547 г.[1288] Активное участие палача в движении 1547 г., конечно, связано с самым характером московского восстания. Восставшие «черные люди» выставляли одним из своих основных требований казнь ненавистных им бояр Глинских. Палач, следовательно, должен был привести в исполнение эту волю народа.

И. И. Смирнов, ссылаясь на материалы середины XVI в., утверждает, что палач был лицом, доводившим до всеобщего сведения распоряжения властей, т. е. «биричем»[1289]. В больших городах «биричи» не были палачами. Так, в наказе 1606 г. царя Василия Шуйского белозерским губным старостам определялся размер «подмоги» биричю в 2 рубля в год, а «тюремным сторожем да палачю» по 3 рубля в год[1290]. Нельзя согласиться и с тем, что должность «палача» в XVI в. была выборной, как то полагает И. И. Смирнов. Палачи принадлежали еще в начале XVII в. к числу приборных посадских людей, «подмогу» которым платило население губного округа[1291].

Но, как бы то ни было, то, что «палач» призывал народ двинуться в Воробьево, свидетельствует о роли посадских элементов в руководстве московским восстанием. Если учесть, что восставшие пришли к царю по чьему-то «повелению», т. е., очевидно, тех же временных властей, руководивших московским вечем, то можно уже говорить о зачатках аппарата, создавшегося в ходе восстания 1547 г.

Приход вооруженного народа в Воробьево произвел громадное впечатление на царя; «узрев множество людей» он «удивися и ужасеся»[1292]. Позднее, вспоминая со бытия, связанные с московским пожаром, Иван Грозный, выступая на Стоглаве, говорил: «От сего убо вниде страх в душу мою и трепет в кости моа и смирися дух мой»[1293].

Восставшие потребовали от Ивана Грозного выдать им Анну и Михаила Глинских (ходили слухи, «будто государь хоронит у себя их»)[1294]. Очевидно, не обошлось даже без прямых угроз по адресу самого царя (Грозный позднее писал, что бояре «наустили были народ и нас убити»)[1295].

Ивану IV все же удалось убедить народ, что Глинских он не прячет. Не оправдались и слухи о походе крымского хана на Русь. Не имея четко выраженной программы и плана действий, восставшие покинули Воробьеве. Царь «не учинил им в том опалы», но лишь до тех пор, пока вооруженные отряды восставших представляли для него серьезную опасность. Однако после этого произведен был тщательный розыск, в результате которого предводители восставших были казнены (Иван IV «обыскав… положи ту опалу на повелевших кликати»[1296], точнее, «повеле тех людей имати и казнити»)[1297].

С восстанием в Москве было покончено. Это восстание показало, какой степени обострения достигли социальные противоречия в русском городе в середине XVI в. Вместе с тем отчетливо выявились и слабые стороны городских движений того времени. Восстание в столице носило локальный характер. Оно не слилось воедино с движением крестьянства и посадского населения других городов. Стихийно возникнув, оно не было в достаточной степени организовано. Наконец, восстание носило царистский характер; оно было направлено против Глинских, но не против власти царя.

Москва в XVI–XVII вв. находилась в авангарде антифеодальной борьбы народных масс. Восстание 1547 г. в Москве отозвалось по всей стране громким эхом. В городах и в деревнях усилились волнения народных масс против эксплуататоров. Эти движения конца 40-х — начала 50-х годов имели разные формы — от убийства отдельных феодалов в деревне до открытой борьбы между верхами и низами на посаде. Но все они свидетельствовали о крайнем обострении классовой борьбы в стране.

Преследование правительством Ивана IV участников московского восстания привело к тому, что «мнози (участники. — А. 3.) разбегошася по иным градом»[1298].

Еще до начала событий в Москве среди населения Пскова и псковского пригорода Опочки происходили какие-то волнения. В «Петров пост», точнее, в самом начале июня 1547 г.[1299], псковичи, очевидно, так же, как и позднее в Москве, предварительно собравшись на вече, послали в столицу 70 человек «жаловатися на наместника» (князя И. И. Турунтая Пронского). Иван Грозный решил сразу же пресечь всякие попытки со стороны представителей народных масс выражать недовольство. Он «опалился на пскович» и подверг их респрессиям[1300].

В Опочке в июне же горожане захватили и «в крепость посадили» особенно ненавистного им пошлинника (сборщика торговых и других пошлин и податей) Салтана Сукина, ибо «Салтан пошлинник много творил зла»[1301].

Для подавления этих волнений московское правительство, в силу неспокойного положения в центре страны, не могло выделить своих войск, и новгородские власти были вынуждены отправить в Опочку свое значительное по численности ополчение. «О Петрове дни (т. е. 25 июня.—А. 3.) ходиша новгородци с щита по человеку с лошадью к городу к Почке, а воевода у них Семен Олександрович Упин, дворецкой новгородцкой, опочан вести к Москве, понеже на них бысть облесть (наговор.—А. З.)»[1302]. Всего было послано к Опочке «2000 вой»[1303]. Правительство отнеслось достаточно серьезно к событиям в Опочке; следствие по этому делу велось в Москве: «разбойников свели к Москве же из Опочки»[1304].

Неспокойно в 1547 г. было и в Новгороде. Обращаясь к Ивану IV с просьбой принять срочные меры против корчемства, новгородский архиепископ Феодосий отмечал, что в Новгороде «в домех и на путех и на торжищех убийства и грабления, во граде и по погостом, великие учинилися, прохода и проезду нет»[1305].

Показателем напряженности положения в стране была попытка князя М. В. Глинского с княгиней Анной и псковского наместника И. И. Турунтая Пронского в ноябре 1547 г. бежать за рубеж. На следствии выяснилось, что они «от неразумия тот бег учинили были, обло-жася страхом княже Юрьева убийства Глиньскаго»[1306]. Глинский был лишен звания конюшего. У него и у Пронского Иван IV приказал конфисковать «живот их, вотчину»[1307], но казни беглецы не были подвергнуты. Представители господствующего класса понимали тот ужас, который охватил князя Глинского, помнившего о судьбе своего брата.

Усиление классовой борьбы в 1547–1548 гг. отразилось и на губной политике правительства. В ряде жалованных грамот этого времени специально говорилось о розысках по делам о «разбойных» («тех дел, что есми приказал бояром своим обыскивати лихих людей, татей и разбойников») и о посылке приставов в случае, если «слово лихое взговорят в татьбе и в разбое», об установлении подсудности «лихих людей» царю или большому дворецкому[1308].

Напуганные растущим сопротивлением народных масс, представители различных прослоек господствующего класса решили объединить свои усилия, чтобы провести необходимые реформы, которые должны были укрепить власть феодалов над эксплуатируемым населением.

«Мы всегда учили и учим, — писал В. И. Ленин, — что классовая борьба, борьба эксплуатируемой части народа против эксплуататорской лежит в основе политических преобразований и в конечном счете решает судьбу всех таких преобразований»[1309].

Так создавались предпосылки для образования правительства компромисса, в которое вошли как представители наиболее дальновидных кругов боярства, так и представители дворянства. Однако это правительство, во главе которого стали Адашев и Сильвестр, создалось не сразу после восстания 1547 г.

Непосредственными плодами восстания в Москве воспользовалась группировка бояр, враждебная Глинским. И. И. Смирнов считает, что после июньских событий 1547 г. к власти пришла группировка во главе с Макарием, Захарьиными, Сильвестром и Адашевым[1310]. Это неверно. В 1547–1548 гг. еще нельзя говорить о правительстве Адашева и Сильвестра. Наибольших выгод добились активные участники боярской оппозиции. Так, к июлю 1547 г. боярином стал И. П. Федоров. К 1549 г. он получил важнейший боярский чин — конюшего[1311]. В 1549 г. боярином стал Ю. И. Темкин-Ростовский[1312]. В 1547 г. окольничим сделался Ф. М. Нагой[1313], а его отец в 1549 г. — боярином[1314].

Политические выгоды из событий извлекли и Захарьины. В июле 1547 г, боярином уже стал дядя царицы— Г. Ю. Захарьин[1315], а к 1548 г. ее двоюродный брат В. М. Юрьев[1316] и Д. Р. Юрьев, сделавшийся уже в июле 1547 г. дворецким[1317]. В 1547 г. думные чины получили некоторые видные в будущем деятели, как, например, Д. Ф. Палецкий (боярином стал с 1547 г.; на его дочери женился брат паря Юрий)[1318].

Одной из первых реформ, проведенных новым правительством, была ликвидация столь ненавистной Шуйским комиссии бояр по разбойным делам и передача дел о «лихих людях» новому дворецкому — Д. Р. Юрьеву[1319].

Все эти мероприятия были наиболее крупными успехами княжеско-боярской аристократии, извлеченные ею из факта падения Глинских. Однако, как показал дальнейший ход событий, княжата не смогли сохранить за собою всю полноту власти. Узость их социальной базы не дала им возможность самостоятельно осуществить управление растущим централизованным государством.

1547–1548 годы были временем роста политического влияния тех представителей господствующего класса феодалов, которые понимали необходимость проведения реформ и укрепления положения дворянства. К их числу принадлежал Алексей Адашев, происходивший из среды богатого придворного дворянства. Адашевы имели достаточно большую вотчину в Костроме. Но их богатство выросло также и на торговле солью[1320]. Возвышение Адашева началось после московского восстания[1321] и в какой-то мере связано с ростом влияния Захарьиных, Юрьевых, к которым он, возможно, в начале своей карьеры был близок[1322]. Во второй половине 1547 г. он уже фигурирует среди царских рынд[1323]. К концу 1547 г. его отец Федор Григорьевич Адашев получил звание окольничего[1324], что также свидетельствовало о росте влияния Адашевых. В сентябре 1547 г., выполняя поручение Ивана TV, Алексей Адашев привез большой царский вклад (7000 рублей) в Троице-Сергиев монастырь[1325]. В марте 1548 г. новгородский архиепископ послал пенные подарки виднейшим московским боярам. Посланы были подарки и обоим Адашевым[1326]. К ноябрю 1548 г. Ф. Г. Адашев был углицким и костромским дворецким[1327].

1547–1548 годы были временем роста влияния Адашева. Однако в эти годы будущее правительство компромисса еще только формировалось. С. М. Каштанов установил, что эти годы были еще временем расцвета иммунитетных пожалований, когда духовным феодалам раздавались грамоты с широкими податными и другими привилегиями. Но победа феодальной аристократии была временной и непрочной.

В 1548–1549 гг. положение народных масс резко ухудшилось в связи с повсеместным недородом, особенно сказавшемся на русском Севере, где даже в обычные, «хлебородные» годы чувствовалась нехватка хлеба. Уже в 1547 г., как отмечено летописцем, «во всех городех Московские земли и в Новегороде хлеба было скудно»[1328]. Еще в июле 1547 г. «бысть град силен и велик, с яблоко лесное, ово кругло, ово грановито»[1329]. Град, очевидно, сильно сказался на хлебном недороде 1547 г. В 1548/49 г. на Двине уже «людей с голоду мерло много»[1330].

Исследователи отмечают резкий подъем цен на рожь в Двинской земле, падающий именно на эти годы[1331]. К недороду добавлялся резкий рост податей и налогов. Зимою 1547 г. «царь и великий князь велел имати дань с сох по 12 рублев, и оттого хрестияном тягота была великая»[1332].

Все это привело к дальнейшему обострению классовых противоречий в стране и особенно на русском Севере. Крестьяне и посадские люди с оружием в руках выступали против своих эксплуататоров. Правда, эти выступления все еще носили локальный и неорганизованный характер. В ряде случаев мы имеем дело с отдельными убийствами феодалов.

15 или 17 мая 1550 г. крестьяне, жители села Обжи, убили основателя соседней с ним Андрусовой пустыни (близ Ладожского озера в Обонежской пятине) Адриана, возвращавшегося из Москвы[1333]. Несколько раньше,

5 марта 1550 г., убит был Адриан, основатель Адриановой пустыни (в 5 м от Пошехонья). В убийстве принимали участие «поселяне» из соседнего с пустынью Белого села[1334]. Крестьяне захватили и разделили между собою монастырское имущество. Позднее дело разбиралось губными старостами. Предводитель восставших крестьян Иван Матренин был повешен, а другие участники нападения на монастырь отправлены в темницу «до кончины живота»[1335].

До нас также дошли сведения о ряде городских волнений этого времени; так, в 1549 г. «смутишася людие града Устюга». Волнение это было направлено в первую очередь против посадских богатеев: «восстали друг на друга и много домов[1336] разграбили, многих и человек смерти предали». Только после вмешательства центральной власти «все то междусобие»[1337] было прекращено[1338].

В марте 1550 г. в связи с большим пожаром произошло новое волнение («рагоза и нелюбовь») во Пскове. Здесь так же, как и на Устюге, «меншия люди начаша грабити богатых людей животы»[1339]. Обострение противоречий зашло к 50-м годам настолько далеко, что гнев посадской бедноты обратился уже на местных богатеев из среды тех же посадских людей.

Возможно, что с брожением в Новгороде связана попытка правительства Ивана IV разрушить его торгово-ремесленные корпорации и тем ослабить городское население, использовавшее, очевидно, имевшиеся в его распоряжении организационные формы для борьбы за свои интересы. В 1550 г. Иван IV «порушал ряды и грамоты рядовые собрал в казну»[1340].

Нарастание классовой борьбы после московского восстания и прихода к власти феодальной аристократии показывало, что должны были произойти какие-то радикальные перемены в составе правительства, с тем чтобы оно могло подавить недовольство широких слоев крестьянства и посадских людей.


Глава VII
РЕФОРМЫ ПРАВИТЕЛЬСТВА КОМПРОМИССА 1549–1552 гг

Как показали последующие события, успехи, одержанные представителями боярской группировки Шуйских, после московского восстания 1547 г. оказались кратковременными ввиду узости той социальной базы, на которую они опирались. Уже к началу 1549 г. окончательно формируется правительство компромисса, отражавшее интересы широких кругов феодалов. Фактическим главой нового правительства Ивана IV стал Алексей Федорович Адашев[1341]. Пользуясь большим влиянием на Ивана IV, Адашев уже в 1549 г. берет в свои руки важнейшую текущую правительственную работу. В то же время происходят серьезные изменения состава Боярской думы, показывающие постепенную потерю позиций феодальной аристократии в этом учреждении. Состав Думы резко увеличился: вместо 12 человек бояр, входивших в нее в 30-х годах XVI в., в Думе к концу 1549 г. насчитывалось 32 боярина, причем характерно, что десять бояр получили свои звания уже после февраля 1549 г.[1342] В их числе был ряд сподвижников главы правительства Алексея Адашева. О князе Дмитрии Ивановиче Курлятеве как о «единомысленнике» князя Курбского и его «приятелей» говорит сам Иван Грозный[1343]. Близок к Адашеву был и Иван Васильевич Шереметев[1344], постриженный позднее в цитадели нестяжательства Кирилло-Белозерском монастыре, который поддерживал Сильвестра. Входил в Избранную раду Михаил Яковлевич Морозов[1345]. Всего боярами стали после московского восстания 1547 г. 18 человек, т. е. больше половины состава бояр Думы в конце 1549 г. получило свои Звания после восстания. Из числа бояр, вошедших в Думу в начале 1547 г. или в конце 1546 г., остались в живых к концу 1549 г. всего четверо[1346]. Остальные 10 бояр получили звание еще до этого[1347].

Сходная картина наблюдается и при изучении состава окольничих. Из девяти человек шестеро получили свои звания в 1549 г., двое в 1547 г. (в годы боярского правления было всего 2–3 окольничих). Увеличение в три раза численного состава Думы свидетельствовало

о стремлении правительства ослабить политическое влияние нескольких аристократических фамилий, монопольно распоряжавшихся Думой в малолетство Ивана Грозного. Однако в силу существования системы местничества это мероприятие было половинчатым: в Думу попадали новые лица, но все же из знатнейших боярских и княжеских фамилий. Резкое увеличение состава окольничих особенно существенно: этот думный чин получали по преимуществу нетитулованные представители старо-московского боярства, поддерживавшие централизаторские устремления правительства. Отец Алексея Адашева Федор Адашев, М. Я. Морозов, В. М. Юрьев сделались окольничими именно в 1547–1550 гг.

Перемены произошли и в составе дворцовых учреждений[1348]. После января 1549 г. был отставлен от казначейства И. И. Третьяков, поддерживавший в годы боярского правления Шуйских. Не будучи формально казначеем, решающее влияние на дела государственной канцелярии приобрел А. Ф. Адашев[1349]. В литературе уже ставился вопрос о так называемой Избранной раде, которая, по словам Курбского, в 50-е годы XVI в. осуществляла правительственные мероприятия. С. В. Бахрушин показал, что это название было переводом термина «Ближняя дума»[1350]. С этим объяснением в целом следует согласиться. Выделение Ближней думы было одним из следствий расширения состава Боярской думы. Состав Этой думы для 1549 — начала 1550-х годов определить почти невозможно, да вряд ли он был постоянным.

Во время мартовских событий 1553 г. ближними боярами были князья Иван Федорович Мстиславский и Владимир Иванович Воротынский, поддерживавшие кандидатуру сына Грозного, Дмитрия, на русский престол[1351]. С. В. Бахрушин включает в Ближнюю думу еще И. В. Шереметева Большого, князя Д. Ф. Палецкого, М. Я. Морозова и князя Д. И. Курлятева, приходивших к присяге первыми в марте 1553 г. и участвовавших в разборе дела князя Семена Васильевича Лобанова-Ростовского[1352].

В состав Близкней думы, на его взгляд, входили также думные дворяне А. Ф. Адашев, И. Вешняков, дьяк И. Висковатый, печатник Никита Афанасьевич Фуников[1353].

Возможно, позднее в Ближнюю думу входили бояре Ю. М. Булгаков, Д. И. Курлятев, В. М. Юрьев, И. И. Пронский, В. С. Серебряный, И. В. Шереметев, И. М. Воронцов, окольничий А. Ф. Адашев и постельничий И. М. Вешняков, подписавшие в январе 1555 г. приговор о разбойных делах[1354]. К правительству Адашева был близок протопоп придворного Благовещенского собора Сильвестр, пользовавшийся после восстания 1547 г. огромным влиянием на молодого царя. В своей деятельности и идеологии Сильвестр выражал интересы дальновидных кругов боярства и нестяжательского духовенства[1355].

Состав правительства Ивана IV 50-х годов XVI в. явился предметом специального исследования И. И. Смирнова, который дал обстоятельные очерки, посвященные участию в правительственной деятельности митрополита Макария, Захарьиных, Адашева, Сильвестра и дьяка Висковатого[1356]. Эти лица, по его мнению, играли наиболее крупную роль в политике Русского государства в середине XVI в.[1357]. Действительно, и Макарий, и Сильвестр, и другие названные И. И. Смирновым лица были видными политическими деятелями. Однако с оценкой характера их деятельности, данной автором, на наш взгляд, согласиться в ряде случаев трудно. Так, митрополит Макарий содействовал оформлению идеологии русского самодержавия, сыграл заметную роль в деле венчания Ивана IV, в идеологическом обосновании борьбы за Казань и т. п.[1358] Но вместе с тем Макарий активно боролся против царской программы секуляризации церковных земель, защищая своекорыстные интересы духовных феодалов. Выпустив из поля зрения церковную реформу середины XVI в. (Стоглав), И. И. Смирнов дал идеализированную картину деятельности такого яркого представителя воинствующей церкви, каким был Макарий[1359]. Реформы конца 40-х — начала 50-х годов XVI в. проводились в известной мере за счет ущемления интересов церкви и были враждебно ею встречены.

Как «о доверенном лице митрополита Макария» говорит И. И. Смирнов о Сильвестре[1360]. Но это превращение идейного противника осифлян в их соратника достигается путем отрицания единодушных показаний большинства сохранившихся источников о деятельности Сильвестра (Послания Ивана Грозного, сочинения Курбского, Царственная книга)[1361]. Вопреки им И. И. Смирнов считает, что Сильвестр скорее был доверенным исполнителем, чем руководителем и вдохновителем правительства[1362].

Достаточно вспомнить рассказ Пискаревского Летописца, чтобы усомниться в правильности подобного пересмотра всех показаний источников. В Пискаревском Летописце прямо указывается, что Сильвестр «правил Рускую Землю» вместе («заодин») с Адашевым и что они сидели «в ызбе у Благовещения»[1363]. Совокупность всех сохранившихся источников позволяет считать Сильвестра представителем определенной части духовенства нестяжательского толка[1364]. Не входя формально в состав правительства (из-за своего духовного сана), Сильвестр оказывал большое влияние на всю правительственную деятельность конца 40-х — начала 50-х годов XVI в. и явился инициатором секуляризационных проектов и других важных государственных мероприятий.

Если И. И. Смирнов стремится преуменьшить роль Сильвестра в правительственном кружке 50-х годов XVI в., то Захарьины-Юрьевы у него незаслуженно попадают в число деятелей, определявших политическую линию Русского государства того времени[1365], Д. Р. и В. М. Юрьевы (а о них и идет речь в данном случае), будучи свойственниками молодого царя, занимали видное место в дворцовом аппарате. Но функции дворцовых управителей нельзя преувеличивать. Так, И. И. Смирнов пишет, что Д. Р. Юрьев, как дворецкий, «возглавлял то ведомство, через посредство которого правительство Ивана IV осуществляло политику борьбы против иммунитета»[1366] Но ведомство дьяка Ю. Сидорова, проводившего в мае 1551 г. пересмотр иммунитетных грамот, находилось под непосредственным руководством казначеев, а не дворецкого[1367]. Из факта наличия среди многочисленных жалованных грамот, подтвержденных в 1551 г., некоторых документов, выданных в 1547–1549 гг. «по приказу» дворецких, отнюдь не следует непосредственная связь майского пересмотра 1551 г. с Большим дворцом и Д. Р. Юрьевым как его главою.

Когда в 1553 г. в Боярской думе обсуждался вопрос о наследнике престола, противники кандидатуры сына Анастасии Романовой говорили лишь об опасности прихода к власти Захарьиных-Юрьевых. Усиление политической роли Захарьиных-Юрьевых относится к самому кануну опричнины, введение которой в какой-то мере связано с их инициативой.

Алексей Адашев, Сильвестр, Дмитрий Курлятев и другие деятели Избранной рады составляли тот правительственный кружок, который группировался вокруг молодого царя. Но какова же была роль самого Ивана Грозного в выработке и осуществлении программы реформ? Вопрос этот крайне запутан в историографии. Даже такой крупный исследователь, как И. И. Смирнов, в 1944 г. приписывавший Ивану IV инициативу в проведении важнейших правительственных мероприятий, в своей последней монографии вообще отказался от оценки значения деятельности Ивана Грозного в годы реформ середины XVI в.

Обратимся к показаниям источников. Сам Иван IV в послании Курбскому рисует дело так, что все государственные преобразования 50-х годов были проведены Адашевым и Сильвестром, а не им самим[1368]. Лукавый благовещенский поп якобы «подошел» простодушного царя, который позднее с горечью писал, что Сильвестр «ничто же от нас пытая, аки несть нас, вся строения и утверждения по своей воле и своих советников хотение творяще. Нам же еще что и благо советующу, сия вся непотребна изчиняху»[1369]. Тенденциозный характер этих высказываний царя очевиден: Иван IV хотел задним числом обосновать свою опалу на когда-то всесильных временщиков. Но вот что важно: пытаясь доказать губительные последствия политики Адашева и Сильвестра, царь в ряде случаев противопоставляет их действиям свои собственные решения. Однако все это относится ко второму периоду реформ (мартовские события 1553 г., споры о Ливонской войне и т. д.). Говоря о внутренней политике 50-х годов XVI в., Иван Грозный не находит в своем распоряжении конкретного материала, чтобы обвинить правительство Избранной рады в нарушении царских предначертаний того времени. Внутренняя политика Адашева и Сильвестра вполне соответствовала представлениям самого Ивана IV[1370].

Как это ни парадоксально, идейный противник Ивана IV — князь Андрей Курбский дает сходную с ним характеристику роли царя в проведении реформ середины XVI в.: царь выступает лишь как простое орудие предначертаний Сильвестра и Адашева, которые окружают его советниками, причем он не мог «без их совету ничееоже устроити или мыслити», «и нарицались тогда оные советникы у него Избранная рада… понеже все избранное и нарочитое советы своими производили»[1374].

Курбский не менее субъективен, чем Грозный. Он также противопоставляет время Избранной рады годам опричнины, только в отличие от царя рисует последние мрачными красками. И у Курбского нет и намека на расхождение между царем и его советниками по внутриполитическим вопросам.

Свидетельства Грозного и Андрея Курбского можно подкрепить оценкой деятельности Адашева и Сильвестра, данной Пискаревским Летописцем[1375].

В данном случае мы сталкиваемся с попыткой объяснить, почему при одном и том же царе столь различна была политика в разные периоды его правления. Ответ был один: «правили Русскую землю» в 50-е годы XVI в. временщики, а не сам царь.

Совсем другую картину рисуют официальные акты; в них творцом важнейших государственных преобразований везде называется царь. Иван IV открывает собор 1549 г. и обращается с речью к присутствующим. В царских вопросах 1550 г. изложена программа дальнейших реформ. Выступление на Стоглаве и царские вопросы к церковному собору 1551 г. как будто рисуют нам активную роль Ивана IV и в проведении церковных реформ. Конечно, этим источникам полностью доверять нельзя, ибо они не раскрывают самую процедуру подготовки государственных актов. Однако если сопоставить Эти материалы с публицистическими памятниками, то общий вывод можно сделать более или менее определенный. В конце 40-х — начале 50-х годов XVI в. представления Иванам о путях преобразования государственного аппарата совпадали с предложениями Адашева и Сильвестра. Избранная рада не противостояла царю, а проводила единую с ним политическую линию. В какой мере при этом Иван IV находился под влиянием временщиков, установить гораздо труднее, но вопрос этот имеет значение скорее для изучения характера царя Ивана, чем для исследования самой сущности реформ середины XVI в.

* * *

Перед новым правительством встал вопрос о путях преобразования государственного аппарата. Первый приступ к реформам выразился в созыве 27 февраля 1549 г. расширенного совещания, на котором присутствовали Боярская дума, освященный собор, воеводы, а также дети боярские и дворяне «большие» (очевидно, московские).

Иван IV объявил боярам и дворцовым чинам, что «до его царьскаго возраста от них и от их людей [д]етем боярским и христианом [ч]инилися силы и продажи и обиды великие в землях и в холопех и в иных во многих делех и они бы вперед так не чинили» под угрозой опалы. В свою очередь и бояре били челом царю, чтобы он «опали им не учинил некоторые». Если же «дети боярьские и христьяне на них и на их людей учнут бити челом о каких делех ни буди, государь бы их пожаловал, давал им и их людем с теми детми боярьскими и со христьяны суд». Царь пожаловал как бояр, которым он заявил, что «сердца на вас в тех делех не держу и опалы на вас ни на кого не положу», так и воевод и детей боярских, которых «наказал всех с благочестием умилне».

28 февраля парь вместе с митрополитом Макарием и боярами «уложил, что во всех городех Московьские земли наместником детей боярьских не судити [н]и в чем, опричь душегубства и тать[бы] и розбоя с поличным; да и грамоты свои жаловальные о том во все городы детем боярьским послал»[1371].

Февральское совещание 1549 г. («Собор примирения») было фактически первым Земским собором. Его созыв знаменовал превращение Русского государства в сословно-представительную монархию, создание центрального сословно-представительного учреждения[1372]. Правда, совещание 1549 г. не обладало всеми чертами позднейших соборов: на нем не участвовали представители городского торгово-ремесленного населения (они впервые были участниками Земского собора только в 1566 г.), совещание, вероятно, не носило выборного характера. Но чрезвычайно важно было то, что важнейшие государственные мероприятия начинают приниматься с санкции представителей господствующего класса, в числе которых значительную роль играли дворяне.

Решение Собора 1549 г. показывало, что правительство собиралось в дальнейшем использовать поддержку как боярства, так и дворян. Оно недвусмысленно намекало, что феодальная аристократия должна поступиться рядом своих привилегий в пользу основной массы служилого люда.

Отмена подсудности дворян наместнической власти (в дальнейшем санкционированное статьей 64 Судебника 1550 г.) означала постепенное оформление сословных привилегий дворянства.

В связи с тем, что в феврале 1549 г. решено было «давать суд», если «дети боярские и христиане» обратятся с челобитием («учнут бити челом») на бояр, казначеев и дворецких, как установил С. О. Шмидт, создается особая Челобитная изба, которой ведал Алексей Адашев и, возможно, Сильвестр[1373]. Автор Пискаревского Летописца так описывает деятельность Адашева как главы Челобитной избы: «А кому откажет, тот вдругорядь не бей челом; а кой боярин челобитной волочит, и тому боярину не пробудет без кручины от государя; а кому молвит хомутовкою (т. е. уличит в плутовстве. — А. 3.), тот болыни того не бей челом, то бысть в тюрьме, или сослану. Да в ту же пору был поп Силивестр и правил Рускую землю с ним заодин, и сидели вместе в ызбе у Благовещения»[1374]



Ряд возражений С. О. Шмидту сделал И. И. Смирнов. Он обратил внимание на то, что местоположение Челобитенного приказа по Штадену иное (юго-восточный угол Кремля), чем место избы у Благовещения. Ему кажется также сомнительным, чтоб Адашев сидел в одной канцелярии вместе с попом Сильвестром. Наконец, статьи 7–8 Судебника говорят о подаче челобитных не в Челобитную избу, а вообще боярам и приказным людям[1375]. Действительно, местоположение Челобитной избы в середине XVI в. не вполне ясно: у Благовещения находилось помещение казны, о которой и мог упоминать автор Пискаревского Летописца. Не будучи формально казначеем, Адашев в 50-х годах XVI в. фактически возглавлял деятельность государевой казны[1376]. Но во всяком случае связь возникновения Челобитной избы с реформами середины века несомненна. К 1562 г. ее существование документально засвидетельствовано описью Царского архива[1377].

В Челобитную избу поступали челобитные на имя государя, здесь же по ним принимались решения. Челобитная изба была своего рода высшим апелляционным ведомством и контрольным органом, надзиравшим над другими правительственными учреждениями[1378].

Одновременно с «Собором примирения» происходили заседания и церковного собора, который в дополнение к канонизированным в 1547 г. 23-м русским «святым» установил церковное празднование еще 16 «святых» и рассмотрел жития этих «чудотворцев»[1379]. В числе канонизированных были виднейшие церковные иерархи (архиепископы новгородские Нифонт и Евфимий, епископ Стефан Пермский), русские князья (князь Всеволод-Гавриил Псковский, князь Михаил Ярославич Тверской) и ряд основателей монастырей (Савва Вишерский, Ефросин Псковский, Григорий Пельшемский)[1380] В условиях роста реформационного движения церковь канонизацией своих видных деятелей стремилась укрепить свой падающий авторитет.

* * *

После февральских соборов правительственная деятельность в 1549 г. развернулась в различных областях.

Рост народных движений в городе и деревне заставил возобновить проведение губной реформы, замедленное после торжества Шуйских в 1542 г. 27 сентября 1549 г. был выдан губной наказ крестьянам Кириллова монастыря[1381]. Этот наказ свидетельствовал о росте влияния дворянства: так, если по грамотам 1541 г., которые получил Троице-Сергиев монастырь, разбойные дела должны были ведать выбранные из крестьян десятские, пятидесятские и сотские[1382], то теперь губные дела передавались в ведение выборных губных старост из числа детей боярских. Восстанавливалось полностью в своих правах центральное ведомство по разбойным делам — комиссия бояр, «которым разбойные дела приказаны»[1383]. Кирилловскую грамоту скрепил своею подписью дьяк Борис Щекин, которого в 1555 г. мы находим сидящим в Разбойной избе[1384]. Так постепенно зарождался будущий Разбойный приказ.

Если Разбойная изба оформилась лишь к 1555 г., то ряд других «изб» возник, очевидно, уже в 1549 г., хотя долгое время связь этих «изб» с казною все же сохранялась[1385]. В отличие от дворцов размежевание между «избами» прежде всего происходило по функциональному различию, а не по территориальному. Это свидетельствовало о значительном успехе централизации управления.

Однако пережитки феодальной раздробленности в стране не были еще ликвидированы, поэтому значительная часть изб не порывала окончательно с территориальным принципом управления. Это особенно было заметно в судебно-финансовых приказах-избах и в приказах, которые наряду с основными имели финансовые прерогативы.

Первоначально избы получали название не по функциям, которые они исполняли, а по дьякам, которые ими руководили[1386]. Наиболее раннее свидетельство об «избе» как учреждении относится к 1548 г. В 1543 г. упоминается Конюшенный двор[1387], а в 1548 г. говорится уже о Конюшенной избе[1388], которая еще входит в ведомство конюшего. К 1547/48 г. относится первое упоминание Сытного дворца[1389]. Гораздо интереснее история возникновения Посольской избы или избы дьяка И. М. Висковатого, как она вначале называлась. Датой основания этой избы в литературе считается поручение посольского дела казенному подьячему Висковатому: «В 57-м году… приказано посольское дело Ивану Висковатого, а был еще в подьячих»[1390]. Уже в 1549 г. в источниках упоминается изба подьячего Висковатого, ставшего в конце этого же года дьяком[1391]. Так постепенно из казны выделилась Посольская изба как учреждение с определенными функциями и штатом, возглавлявшаяся дьяком. Первоначально с руководством дипломатическим ведомством Висковатый совмещал функции «кормленого дьяка», оставшиеся за ним в силу связи Посольской избы с государевой канцелярией — казною[1392]. Зто совмещение давало возможность финансировать потребности учреждения, но зато усложняло его деятельность. Вместе с тем Эти дополнительные обязанности были явным пережитком и постепенно их значение все уменьшалось[1393]. В октябре 1550 г. мы уже имеем свидетельство о существовании Ямской избы[1394].

О возникшей вскоре после февральского собора 1549 г. Челобитной избе нам уже приходилось говорить выше.

Оформление к 1550 г. Ямской избы, ведавшей сбором основного налога — ямских денег, неслучайно: правительство в это время изыскивало пути к укреплению государственных финансов.

Важнейшее изменение, происшедшее в организации ямской службы в середине XVI в., сводилось к тому, что население отныне переставало само выполнять ямскую повинность, стоя на ямах с подводами и делая ямские дворы[1395], а должно было приискивать особых лиц — «ямских охотников», на содержание которых оно платило наряду с ямскими деньгами еще и «подмогу»[1396]. Обеспечение этих охотников во многом напоминало комплектование служилых людей по прибору и в частности стрельцов. Организация ямских слобод в конце 50-х годов XVI в.[1397] содействовала налаживанию службы связи, одного из основных нервов в государственном аппарате.

1549 г. был годом активного наступления на иммунитетные привилегии духовных феодалов. Еще к 1548 г. относится первая попытка в этом направлении: Николо-Песношский монастырь был отныне обязан платить ямские деньги, от сбора которых его только недавно (в 1547 г.) освободили[1398].

4 июня 1549 г. в Дмитров послали грамоту, согласно которой ряд монастырей (Симонов, Песношский и др.) лишался права беспошлинной торговли в Дмитрове, Кимрах и Рогачеве. Правда, крупнейшие монастыри (Троице-Сергиев, Соловецкий, Кириллов и Новодевичий) свои тарханные привилегии сохраняли[1399].

В новых жалованных грамотах, выданных в 1549 г., как правило, нет уже освобождения иммунистов и от главных прямых налогов — ямских денег и посошной службы, т. е. фактически выдача тарханных грамот прекратилась[1400].

* * *

К концу 1549 г. все настойчивее и настойчивее стали раздаваться голоса, подталкивавшие правительство на проведение реформ. Царю подал свой проект преобразований Ермолай-Еразм, предлагавший ценою некоторых уступок «ратаям» предотвратить возможность новых крестьянских «волнений скорбных». Ермолай-Еразм намечал меры по унификации системы поземельного обложения, по обеспечению землей служилого люда и т. п.

Разносторонностью и вдумчивостью отличались проекты И. С. Пересветова, защитника сильной самодержавной власти. Централизация суда и финансов, кодификация законов, создание постоянного войска, обеспеченного денежным жалованием, — вот только некоторые из предложений этого «воинника»-публициста, выражавшего думы и чаяния передовой части дворянства, затронутого реформационно-гуманистическим движением[1401].

Еще в ноябре 1547 — марте 1548 г. состоялся большой поход на Казань[1402]. Несмотря на личное участие царя, это крупное военное мероприятие окончилось неудачей. Казанская проблема оставалась нерешенной, а от нее зависело и обеспечение безопасности юго-восточных рубежей государства и дальнейшее развитие Экономических и культурных связей со странами Востока.

В ноябре 1549 г. начался новый поход на Казань. Одной из страшных язв в организации русских вооруженных сил было местничество. Местнические споры воевод не раз губили даже хорошо организованные военные экспедиции. Мы уже говорили, например, о неудаче похода на Казань 1530 г., когда город не был взят из-за споров «о местех» князей Глинского с Бельским. Поэтому ^правительство решило начать военную реформу с ограничения местничества. Еще накануне казанского похода, очевидно, в ноябре, Иван IV после совета с боярами издал приговор «о местех в воеводах и в всяких посылках в всяком розряде не местничатися, кого с кем куды ни пошлют, чтобы воиньскому делу в том порухи не было; и всем бояром тот был приговор люб»[1403].

Текст приговора не сохранился. Известно лишь, что его дважды подтвердили во время похода на Казань; во Владимире[1404] (декабрь 1549 г.) и в Нижнем Новгороде (январь 1550 г.).

Запись о приговоре во Владимире До нас дошла в разрядных книгах. Согласно этой записи, на время казанского похода все местнические счеты между служилыми людьми отменялись («розни бы и мест меж их однолично никоторые не было… для земского дела все ходили без мест»). Все местнические счеты должны были быть разобраны по возвращении из похода («А кому будет каково дело о счете, и как оже даст бог с своего дела и с земского придет, и государь им счет тогды даст»)[1405]. По мнению М. Н. Тихомирова, во Владимире состоялось заседание Земского собора, на котором царь советовался с боярами и детьми боярскими по вопросам, связанным с началом похода против Казани[1406].

Владимирский приговор (декабрь 1549 г.) сохранился не только в записи разрядных книг, но и в одной дефектной копии, изданной П. Свиньиным[1407]. В этом списке имеются пометы дьяка Ивана Елизарова, печатника и дьяка Никиты Фуникова и дьяков Андрея Васильева и Угрима Львова, говорящие о том, что список восходит к официальному тексту. После слов «велел написати» идут слова: «дьяком своим Ивану Елизарову с товарищи велел руки свои приложити». В конце документа помещена фраза: «Дьяк Андрей Васильев уложил о наряде и применения ему доведется разряде».

Список Свиньина дает более точные сведения о приговоре 1549 г., чем запись разрядной книги. Приговор 1549 г. был принят как чрезвычайная мера. Однако он был явно недостаточным. Об этом свидетельствуют местнические споры воевод под Казанью, чем в известной мере объясняется неудача похода («ино всякой розместничается на всякой посылке и на всяком деле»)[1408]. Все это заставило Ивана IV, еще находясь под Казанью, поставить более широко вопрос о проведении военной реформы и других преобразований.

Правительственная программа сохранилась в одном любопытном проекте из сборника волоколамского игумена Ефимия Турков[1409], ученика видного церковного деятеля середины XVI в., участника Стоглавого собора новгородского архиепископа Феодосия. Впервые издал текст проекта И. Н. Жданов, приурочивший его к Стоглавому собору, ибо по своему стилю и содержанию он напоминал царские вопросы на Стоглаве, помещенные также в сборнике[1410].

Н. Кононов не согласен с датировкой И. Жданова. Он обратил внимание, что в проекте ставился вопрос о монастырских слободах, тогда как он был решен в сентябрьском приговоре 1550 г.; таким образом, проект, по его мнению, мог быть составлен только до сентября 1550 г.[1411] С. О. Шмидт относит составление проекта реформы к июню — июлю 1550 г., основываясь на отсутствии в нем упоминания об июльском приговоре 1550 г. относительно отмены местничества (решения о местничестве конца 1549 — начала 1550 г. там отмечаются). С. О. Шмидт связал проект с предполагаемыми им заседаниями Земского собора, который могли иметь место в июне — июле 1550 г.[1412]

Однако есть основания для более точной датировки памятника. Проект реформ во всяком случае составлен до издания Судебника Ивана IV в июне 1550 г., ибо в нем имеются ссылки на «уставные книги» Ивана III и Василия III и ни слова нет о Судебнике Ивана IV, хотя поднимаются вопросы, так или иначе нашедшие отражение в Этом законодательном своде (например, о боярском землевладении). Тот факт, что Судебник до Стоглавого собора, возможно, не был еще действующим кодексом, отнюдь не уменьшает убедительности этого аргумента, ведь как раз в «вопросах» царя и представлялся случай, ставя перед митрополитом и боярами некоторые положения Этого кодекса, сослаться на составленный в июне 1550 г. текст законодательного кодекса или хотя бы как-то его использовать. Однако никаких следов влияния Судебника «в вопросах» не обнаруживается.

Проект не мог быть составлен ранее похода на Казань, т. е. ранее ноября 1549 — марта 1550 г. Но вероятнее всего, что царь отдал распоряжение о составлении проекта еще под Казанью. Проект, составленный в виде царских предложений, обращенных к церковному собору, князьям и боярам, начинается с упоминания об ограничении местничества, которое было проведено во время этого похода. По тексту получается, что во время написания проекта царь находился под Казанью: «И как приехали х Казани, и с кем кого ни пошлют на которое дело, что всякая розместничается… бывает дело не крепко; и отселе куды кого с кем посылаю без мест… всякому делу помешька бывает»[1413] (Курсив наш. — А. 3.).

Царь отправился под Казань из Нижнего Новгорода 23 января 1550 г., а вернулся в Москву в марте 1550 г. Таким образом, разбираемый проект был написан около февраля 1550 г.[1414] Если поводом для его составления было местничество воевод под Казанью, то причины Этого лежали глубже; они коренились в необходимости серьезных преобразований государственного аппарата, к которым было приступлено еще в феврале 1549 г.[1415]

Уже в преамбуле царских вопросов ставилась задача издания законов, которые должны были восстановить порядок, существовавший при Иване III и Василии III[1416]. Ссылка на «отца» и «деда», встречающаяся позднее в законодательстве середины XVI в.[1417], означала, что реформам старались придать вид мероприятий, направленных против тех злоупотреблений властью боярами, которыми были наполнены «несовершенные годы» самого Ивана IV. Тот же мотив мы встречаем и в речах Ивана IV на февральском соборе 1549 г. и в Стоглаве и в его письмах к Курбскому.

Но, конечно, это была лишь та идеологическая форма, в которую облекались новые правовые установления.

После постановки вопроса об отмене местничества в проекте излагался ряд соображений о необходимости навести порядок в вотчинном и поместном праве. По мнению автора проекта, необходимо было провести проверку земельных владений (вотчин, поместий) и кормлений с целью выяснения размеров владений и исполнения воинских обязанностей служилыми людьми. В результате Этого пересмотра можно было перераспределить имеющийся в распоряжении служилых людей земельный фонд, чтобы обеспечить малоземельных и безземельных феодалов. Дворянский смысл земельного проекта бесспорен. Несмотря на то, что хотели перераспределение провести «по достоиньству» (т. е. с учетом служебной и родовой иерархии), оно нарушало исконные вотчинные права феодальной аристократии.

В этом, очевидно, заключалась причина того, что проект осуществления не получил.

Для контроля над вотчинным землевладением предлагалось завести специальные книги, куда записывались бы все сделки на землю светских феодалов с целью контролировать, «за кем сколько прибудет и убудет» земли. «И по вотчине и служба знать», — прибавляет автор «вопросов».

Таким образом предполагалось ввести строгое соответствие служилых обязанностей и вотчинного землевладения. Частично эти предложения были осуществлены в Уложении о службе 1556 г. и в указе 11 января 1558 г.

Строгий контроль предлагалось ввести и над порядком верстания земли в поместье; тем, кто запустошит свою землю, грозила царская опала.

Согласно сложившемуся в середине XVI в. обычному праву поместная земля не должна была выходить из службы. Поэтому в «вопросах» говорилось, что молодая вдова служилого феодала должна была обязательно выйти вторично замуж за сына боярского, который и выполнял служилые обязанности с земли, переходившей к нему вместе с этой вдовой. Если боярыня была стара, ей следовало выдать замуж свою дочь. В случае отсутствия у нее дочери земля этой боярыни должна была перейти к ее племяннику или (при отсутствии такового) отписывалась государю, а сама вдова постригалась в монахини.

В «вопросах» говорилось о необходимости ликвидации податных привилегий светских и духовных владельцев слобод, ибо от нарушения законодательства Ивана III и Василия III «государьская подать и земская тягль изгибла»[1418].

Для осуществления земельной реформы и упорядочения финансов необходимо было привести в известность наличный земельный фонд. В середине 40-х годов правительству Воронцовых не удалось завершить проведение переписи земель; теперь этот вопрос снова встал на повестку дня. Царь сообщал в «вопросах», что «приговорил есми писцов послати во всю свою землю писать и сметити… земли всякие, чьи ни буди». Если в дальнейшем «утяжют кого черес писмо лишьком, и то имати на меня, царя и великого князя»[1419].

Это начинание, как будет показано далее, было осуществлено в 50-е годы XVI в.

К числу финансовых реформ относился проект ликвидации проездных пошлин (мыта) внутри страны за счет увеличения тамги. Мыт на порубежных заставах должен был взиматься по-прежнему. Таможенные перегородки между отдельными землями Русского государства, отражавшие незавершенность процесса изживания экономической раздробленности, препятствовали дальнейшему развитию товарно-денежных отношений.

Правительство Ивана Грозного в своем проекте ликвидации мыта хотело в какой-то мере удовлетворить требования торгово-ремесленного населения. Однако в середине XVI в. не сложились еще экономические предпосылки для осуществления намеченной реформы и только торговым уставом 1653 г., принятым в условиях складывания всероссийского рынка, проездные пошлины были ликвидированы[1420].

В связи со стремлением упрочить отношения с Ногайской ордой, союзником Русского государства в борьбе с Казанью, в «вопросах» предполагалось обеспечить безопасность проезда ногайских послов и купцов на Русь и обратно под угрозой суровых санкций. Наконец, особым пунктом в «вопросах» выдвигалось пожелание ликвидировать корчмы, которые в годы обострения классовой борьбы представляли особую опасность, как место скопления элементов, недовольных существовавшим строем. Еще 28 декабря 1547 г. корчмы были уничтожены в Новгороде. В 1549 г. резко выступал против корчем в Пскове Ермолай-Еразм. Однако окончательно провести в жизнь ликвидацию корчем не удалось: слишком была велика заинтересованность в денежных поступлениях с продажи «пития». Дело ограничилось строгим наказом, чтобы корчмы держали специальные «излюбленные головы», и установлением высоких «заповедей» (штрафов) с тех крестьян, которые будут сами незаконно «питье держать на продажу», да и с самих «питухов»[1421].

Если подвести некоторые итоги рассмотрению царских «вопросов», то можно констатировать далеко идущие намерения правительства удовлетворить земельные требования дворян за счет боярского землевладения, укрепить армию и государственные финансы.

* * *

Поход на Казань кончился неудачей. 23 марта 1550 г. царь вернулся в Москву[1422]. Настало время осуществлять ту программу, которая была провозглашена еще в феврале 1549 г. и разработана в феврале 1550 г.

В соответствии с правительственными планами военной реформы в июле 1550 г. был издан новый приговор о местничестве[1423], подтвердивший и конкретизировавший постановление 1549 г. о местнических делах[1424]. Впрочем, приговор стремился не отменить, а лишь урегулировать местнические счеты. В нем прежде всего устанавливалось старшинство первого (большого) воеводы большого полка по отношению к воеводам всех других полков. Таким путем укреплялось единоначалие в армии. Эта реформа вполне соответствовала пожеланиям И. С. Пересветова, высказанным в сентябре 1549 г., о том, чтобы все военачальники подчинялись мудрому «паше», назначенному царем[1425].



Приговором были упорядочены местнические взаимоотношения между воеводами. Второй воевода большого полка должен быть «без мест» с большим воеводой полка правой руки (т. е. оба они приравнивались в служебном и местническом отношениях). Остальные воеводы — правой руки, передового и сторожевых полков — должны быть «не менши» большого воеводы правой руки; а воеводы левой руки — не меньше воевод передового и сторожевых полков. Следовательно, первые воеводы передового и сторожевого полков приравнивались к первому воеводе правой руки, который был «без мест» со вторым воеводой большого полка. Воеводы левой руки соответствовали воеводам передового и сторожевого полка, но признавались «меньшими» воеводами по сравнению с воеводами правой руки. Приговор повышал роль и самостоятельное значение воевод отдельных полков на время военных операций. Вместе с тем принятое решение было явной уступкой княжеско-боярской знати, которая по преимуществу и назначалась на командные должности. Приговор в этой части был сформулирован так, что устанавливалось соподчинение воевод, но не устранялись возможности для их местнических счетов. Приговор говорил, что воеводы должны быть «без мест», «не менши» других и т. д., не предрешая вопроса об их местнических счетах. Это давало возможность правительству при назначении на высшие командные должности лавировать, избегать наиболее вопиющих несуразностей, порождаемых местничеством, не отменяя его окончательно.

Заключительная часть приговора запрещает местничество на «службе» с воеводами. Эта часть приговора безусловно содействовала укреплению дисциплины в дворянской армии, повышала роль воевод на время военных действий. Приговор в то же время давал какую-то гарантию боярской аристократии, что их чести «порухи» не будет. Компромиссный характер приговора объясняет его жизненность (он действовал около 100 лет)[1426].

В целом июльский приговор 1550 г., ограничивший местнические счеты на основе сложившейся практики взаимоотношения воевод в полках, имел большое значение для поднятия боеспособности дворянской армии. Однако его значение уменьшалось тем, что боярская Знать не желала считаться с принятыми решениями и Зачастую нарушала запреты, принятые в 1550 г. К тому же никаких санкций за нарушение постановления приговор 1550 г. не вводил.

Наряду с попытками укрепления дисциплины дворянской конницы в середине XVI в. закладывается основа формирующегося постоянного (стрелецкого) войска. Уже с начала XVI в. в связи со значительными сдвигами, происшедшими в вооружении (распространение огнестрельного оружия), в составе русских вооруженных сил появляются отряды пищальников, свидетельствующие о зарождении на Руси элементов постоянной армии. Пищальники составили то основное ядро, из которого выросло стрелецкое войско.

На необходимости учреждения стрельцов «огненного боя» настаивал И. С. Пересветов, убежденный сторонник постоянного войска, оснащенного огнестрельным оружием.

Большинство советских исследователей датирует появление стрельцов 1550 г. и связывает его с известным сообщением Продолжения Хронографа 1512 г. о «выборе» Иваном Грозным «стрельцов ис пищалей»[1427]. При этом все исследователи подчеркивают важность организации стрелецкого войска, явившегося зародышем постоянной армии на Руси. Только А. В. Чернов относит возникновение стрелецкого войска к 1545 г.[1428], основываясь на сведениях автора «Казанской истории» о стрельцах под 1546 г. и 1547 г.[1429] Сведения автора «Казанской истории» за 1546–1547 гг. нельзя воспринимать без должной критики. В этом произведении, составленном в 1564–1566 гг., т. е. спустя 15 лет после реформы 1550 г., стрельцами могли называться отряды пищальников, имевшиеся в русском войске[1430]. Но пищальники известны значительно ранее 1546–1547 гг.

Между сентябрем 1549 и августом 1550 г., очевидно, летом 1550 г.[1431], Иван Грозный учредил «выборных стрельцов ис пищалей 3000 человек, а велел им жити в Воробьевской слободе, а головы у них учинил детей боярских». Было создано 6 «статей» (или «приказов») по 500 человек стрельцов с «головами» во главе. Стрелецкие «статьи» делились на сотни, имевшие своих сотников, пятидесятских и десятских[1432]. Иван IV «жалованье стрельцом велел давати по четыре рубли на год»[1433]. Итак, речь шла о реорганизации старых отрядов пищальников: «выборные стрельцы» созданы были «ис пищалей», т. е. из среды пищальников. Войско пищальников отныне стало именоваться стрелецким. Из него Иван Грозный выделил «выборный» отряд в 3000 человек. «Казанская история» сообщает, что Иван Грозный «еще ново прибави к ним огненных стрелцов много, к ратному делу гораздо изученых и глав своих не щадящих»[1434]. Вся организация стрелецкого войска представляла развитие отрядов пищальников. Реформа 1550 г. имела целью учредить «выборных стрельцов», правда, в какой мере она была осуществлена, остается неясным[1435]. Во всяком случае с этого времени термин «пищальники» постепенно исчезает[1436]; им только изредка именуются пушкари-пищальники[1437]. Для обеспечения стрелецкого войска вводился новый подворный налог — «пищальные деньги», который до этого собирался не повсеместно[1438].

Стрельцы, сыгравшие большую роль в походах 1551–1552 гг. на Казань[1439], сделались ядром постоянного войска. Хорошо вооруженное стрелецкое войско имело значительное преимущество над дворянской конницей, постепенно уступавшей ему место. Недаром Энгельс отмечает, что «с развитием бюргерства пехота и артиллерия все больше становятся решающими видами вооруженной силы…»[1440]

Однако прежде чем постоянное войско доказало свою жизненность и преимущества над дворянской конницей, должно было пройти немало времени. Пищальники-стрельцы в XVI в. и войска «нового» строя в XVII в. были этапами становления постоянной армии в России.

* * *

Бесспорно, самым крупным начинанием правительства Ивана Грозного после февральской декларации 1549 г. было составление в июне 1550 г. нового законодательного кодекса, который заменил устаревший Судебник 1497 г. Из 99 статей нового Судебника 37 были совершенно новыми, а в остальных текст предшествующего кодекса подвергся кардинальной переработке.

В литературе высказывались различные суждения о том, в какой обстановке началась работа над составлением Судебника. В речи на Стоглавом соборе 1551 г. Иван Грозный, обращаясь к освященному собору, сказал: «В преидущее лета бил есми вам челом и з бояры своими о своем согрешении, а бояре такоже, и вы нас в наших винах благословили и простили, а яз по вашему прошению и благословению бояр своих в прежних их винах во всех пожаловал и простил, да им же заповедал со всеми християны царствия своего в презних во всяких делех помиритися на срок. И боляре мои и все приказныя лица и кормленщики со всеми землями помирилися во всяких делех. Да благословилъся есми у вас тогды же Судебник исправити по старине и утвердити, чтоб был праведен суд и всякия дела непоколебима во веки. И по вашему благословению Судебник исправил и великия заповеди написал, чтобы то было прямо и брежно, суд бы был праведен безпосулно во всяких делех»[1441].

Опираясь на упоминание «преидущего лета» в речи Ивана Грозного, исследователи обычно относили их к 1550 г., т. е. ко времени составления Судебника: Стоглав датируется февралем 7059 г., а предшествующее лето падает на 7058, т. е. на сентябрь 1549 — август 1550 г. Однако в речи имеется как будто прямая ссылка на «Собор примирения», состоявшийся в феврале 1549 г.

Не противоречил ли Грозный себе, когда говорил о том, что приступил к составлению Судебника в 7058 г.? И. И. Смирнов, прямо не отвечая на этот вопрос, начало подготовительных работ все-таки связывает с собором 1549 г.[1442]

Б. А. Романов предполагает «преидущее лето» отсчитывать не от последних заседаний Стоглава, а от предварительных совещаний накануне собора, например 15 сентября 1550 г., когда рассматривался приговор о церковных слободах. Но если не впадать в педантизм, пишет далее Б. А. Романов, то не следует «примеривать составление текста речи царя непременно к первым двум сентябрьским неделям 1550 г.». В этом случае хронологического разрыва не будет: «преидущее лето» по отношению к июлю — августу 1550 г. (7058 г.) будет 7057 г. (1548/49), т. е. когда и состоялся «Собор примирения». Следовательно, именно его и упоминает Иван Грозный, говоря о начале работ над Судебником[1443].

С построением Б. А. Романова согласиться очень трудно уже потому, что речь Ивана Грозного все-таки была произнесена на Стоглаве, а не полугодом раньше, и «преидущее лето» неумолимо ведет нас к 1550 г. и возможно даже к февралю месяцу, когда были составлены так называемые «царские вопросы». С. О. Шмидт предположил, что в июне — июле 1550 г. состоялось заседание нового Земского собора[1444]. На этом соборе, вероятно, в присутствии многочисленных служилых людей, вернувшихся из казанского похода, были приняты решения об отмене местничества, составлен Судебник, решено было испоместить тысячников, а также учреждено стрелецкое войско. Если не считать трудного для понимания текста Стоглава, остальные соображения С. О. Шмидта вполне убедительны[1445].

Поскольку Судебнику 1550 г. в литературе посвящены обстоятельные исследования Б. А. Романова и И. И. Смирнова, а также тщательно выполненный историко-правовой обзор А. Г. Поляка, постольку мы в настоящей работе коснемся лишь тех сторон этого памятника, которые раскрывают основные черты его социальной и политической направленности.

Социальное законодательство, вошедшее в Судебник 1550 г., касается двух важнейших вопросов — землевладения и зависимого населения (крестьян и холопов).

Статья 85 Судебника, содержащая целое уложение о выкупе вотчин, вызвала в литературе оживленную полемику. Если С. В. Бахрушин ее смысл усматривал в «предоставлении преимущественного права выкупа княжеских вотчин членам рода»[1446], то И. И. Смирнов, напротив, увидел в статье 85 мероприятие, проведенное в интересах дворянства и направленное против княжат и бояр[1447]. Более правильно, как нам кажется, оценил эту статью Б. А. Романов, увидевший в ней следы компромиссной политики Избранной рады[1448].

Статья 85 озаглавлена «А в вотчинах суд»[1449]. Следовательно, в ней речь идет о вотчинном землевладении в целом. Так как дворянство все больше и больше начинало обеспечиваться поместьями, а не вотчинами, то совершенно ясно, что основное содержание статьи главным образом касалось землевладения феодальной знати. Статья провозглашает, что лица, продавшие вотчину, или их родственники, подписавшие купчую грамоту, лишаются права выкупа отчужденной земельной собственности. В данном случае закон стоит на стороне покупателя земли. Если мы вспомним, что боярство к середине XVI в. все больше и больше опутывалось сетью долговых обязательств, а монастыри, с одной стороны, и предприимчивые помещики, с другой, имели в своем распоряжении средства для покупки земли, то смысл основного положения статьи 85 станет ясным: закон содействовал отчуждению вотчинно-боярской земельной собственности. Дворянская направленность этого установления прояснится несколько позднее, когда в мае 1551 г. монастырям будет запрещено покупать земли.

Право выкупа земель (в течение 40 лет) оставалось за родичами, не подписавшими купчие грамоты[1450]. Эта весьма существенная оговорка сделана в интересах родичей лиц, продававших землю, т. е. главным образом вельможных землевладельцев. Сам срок предъявления претензий — 40 лет — был очень большим. Так, еще в 1532 г. каширским посадским людям было отказано в их претензии на мельницу, потому что они не били челом 30 лет[1451]. Вместе с тем внесение в закон строго определенного срока ограничивало в какой-то мере претензии родичей лиц, продавших землю.

Статья 85, касаясь в сущности лишь вопроса о купле родовых земель, не могла дать хоть сколько-нибудь значительный резерв земли, необходимый для обеспечения дворянства. Правительству приходилось искать новых источников для испомещения служилых людей.

Второй закон, относящийся к проблеме землевладения, это статья 43, провозгласившая ликвидацию тарханов: «торханых (грамот. — А. 3.) вперед не давати никому; а старые грамоты тарханные поимати у всех»[1452].

И. И. Смирнов считает, что статья «наносила удар по основным группам привилегированных землевладельцев — тарханников»[1453]. Еще С. Б. Веселовский установил, что после 1506 г. светским землевладельцам тарханные грамоты не выдавались[1454]. Следовательно, статья 43 своим острием была направлена против податных привилегий духовных феодалов. Исследователей уже давно смущал факт существования тарханов в более позднее время и вторичная их ликвидация в 1584 г. Если А. С. Павлов и С. В. Рождественский высказали мысль, что статья 43 на практике не применялась[1455], то Б. А. Романов считал, что статья 43 «носит чисто декларативный характер и сформулирована (в своей тарханной части) как предписание, обращенное… к самой верховной власти»[1456]. Анализ жалованных грамот, проведенный С. М. Каштановым, позволил сделать вывод, что статья 43 Судебника имела совершенно конкретное содержание, т. е. ликвидацию тарханов.



С 1549 г. в новых жалованных грамотах уже нет, как правило, освобождения иммунистов от уплаты основных податей, в том числе ямских денег. Вторая часть статьи 43 («грамоты тарханные поимати») была осуществлена несколько позднее, в 1551 г., во время майского пересмотра жалованных грамот[1457].

О недвижимом имуществе в городах Судебник молчит.

Вторую группу статей Судебника составляют законы о крестьянах и холопах. Статья 88 Судебника 1550 г. о Юрьевом дне по существу лишь с небольшими дополнениями повторила статью 57 Судебника 1497 г.[1458] Как правильно пишет И. И. Смирнов, в вопросе о крестьянах Судебник 1550 г. занимает консервативную позицию[1459],—по его словам, — не создает нового этапа в истории развития крепостного права»[1460] Но эти верные соображения, к сожалению, не получили у И. И. Смирнова должного объяснения, ибо противоречили его же концепции о дворянском существе законодательства середины XVI в. В обстановке роста классовой борьбы правительство Адашева не рискнуло пойти на дальнейшее закрепощение крестьян, хотя к этому сводились требования дворян. К тому же, феодальная знать была меньше заинтересована в скорейшей ликвидации крестьянского выхода и добилась сохранения в законодательстве старинного установления конца XV в., которое шло вразрез с практикой, а не отличалось действенностью, как то полагает И. И. Смирнов[1461] (фактически крестьянский выход был крайне затруднен).

Двойственный характер носят статьи о холопах. Статья 76 Судебника 1550 г. воспроизводит с небольшими уточнениями статью 66 Судебника 1497 г. Так, например, для обращения тиуна в холопы требуется предъявить на него полную или докладную грамоту. В частности, сельского тиуна нельзя было «похолопитъ» без предоставления докладной грамоты[1462].

В статье 88 содержится разрешение «холопить» крестьян, не считаясь с Юрьевым днем, причем даже без уплаты господину пожилого («которой крестьянин с пашни продасться кому в полную в холопи, и он выйдет безсрочно ж и пожил ово с него нет»)[1463]. Если вспомнить позднейшее законодательство начала XVII в., то в нем мы сможем найти категорические постановления о том, что крестьян (за исключением голодных лет), перешедших к кому-либо в холопы, следовало «по крестьянству» выдавать их прежним господам[1464]. Совершенно иное дело статья 88 Судебника, которая стоит на страже холоповладельцев, т. е. в первую очередь феодальной знати.

О том, какие круги господствующего класса были наиболее крупными холоповладельцами, говорит статья 81 Судебника. Этой статьею запрещается «холопить» детей боярских, годных исполнять служилые обязанности. «Холопили» таких дворян, конечно, княжата и бояре[1465]. Статья 81 оберегала детей боярских от «похолопления» и отвечала их интересам.

Впервые в истории русского законодательства Судебник 1550 г. говорит о служилой кабале. Появление специальной (78) статьи о служилой кабале свидетельствовало о развитии к середине XVI в. служилого холопства.

В статье 78 говорится, что в случае установления кабальных отношений («станут на собя давати кабалы за рост служити») служилые кабалы можно составлять на сумму не свыше 15 рублей («боле пятинатцати рублев на серебряника кабалы не имати»). Закон не имел обратного действия, поэтому старые кабалы сохраняли свою силу, но только в том случае, если они были заново подтверждены (подписаны дьяком и скреплены боярской печатью). Кабалу можно было составить лишь на свободного человека («на волных людей»); служилые кабалы, составленные на полных и докладных холопов, признавались недействительными.

Б. А. Романов обратил внимание, что 15-рублевый максимум, из которого исходит составитель Судебника 1550 г., во много раз превышал сложившуюся практику: служилая кабала первой половины XVI в. не знает суммы более 10 рублей[1466]. В среднем кабалы даже в 60–70-х годах XVI в. составлялись на 3–4 рубля[1467]. Иногда кабалы на ремесленников достигали более высокой суммы (например, один сапожник в 1574/75 г. составил кабалу на 8 рублей[1468]). Впрочем, когда в кабалу вписывалось все семейство, величина долга возрастала. Составленная в 1574/75 г. кабала на 3 человек знает долг и в 15 рублей[1469]. Но это единичный случай. Введение максимума отвечало пожеланиям дворянства, заинтересованного в том, чтобы не допускать переманивания закабаляемых «людей» путем повышения величины ссуды. Однако сами размеры максимума были очень велики, что соответствовало скорее интересам феодальной аристократии, чем служилой мелкоты[1470].

Посадским людям — закладчикам посвящена статья 91, провозгласившая, что «торговым людем городцким в манастырех в городских дворех не жити». П. П. Смирнов полагал, что в статье воспроизведен в какой-то мере текст несохранившегося указа о слободах Ивана III, на который ссылался Иван Грозный в речи, обращенной к Стоглаву[1471]. Так это или иначе, но статья 91 еще не решала вопроса о слободах по существу и к этой теме правительству пришлось вернуться уже в конце 1550 г. Общее постановление, направленное на борьбу с закладничеством, показывало возросшую роль посада и стремление правительства учесть в какой-то мере требования горожан.

Особое внимание Судебник уделяет вопросам центрального и местного управления. В этом законодательном памятнике уже намечаются основные направления, по которым будет проходить перестройка государственного аппарата в 50-е годы XVI в.

Одна из примечательных черт истории реформ государственного аппарата 30–50-х годов XVI в. сводится к тому, что преобразования начинаются с местного управления. Это вызывает в дальнейшем необходимость перестройки центральных органов власти. Причиной было сохранение пережитков феодальной раздробленности в стране: спаять воедино разнородные территориально-административные элементы можно было только после создания необходимых предпосылок на местах.

Судебник 1550 г. наглядно отразил эту особенность в истории государственного аппарата: его нововведения касаются главным образом наместничьего управления, но наряду с этим он уже вводит существенные новшества, связанные с усилением центрального правительственного контроля над деятельностью наместников и волостелей.

Сохраняя в целом старую кормленую систему, Судебник 1550 г. вносит в нее коррективы, ограничивающие власть наместников и волостелей. Это ограничение идет по двум линиям: во-первых, сокращается объем судебных полномочий наместников и, во-вторых, усиливается контроль над наместниками как со стороны местной, так и центральной администрации. Статьею 60 дела о «ведомых разбойниках» изымаются из компетенции наместников и передаются в ведение губных старост. Таким образом, впервые губная реформа, проводившаяся ранее в отдельных уездах, приобрела общегосударственное признание. Но компетенция губных старост оставалась еще узкой: дела о «лихих людях», совершавших «татбу или душегубство или какое другое дело, опричь разбою», оставались в ведении наместников[1472].

Большое практическое значение имела статья 64, согласно которой детей боярских наместники должны были судить «по всем городом по нынешним царевым государевым жаловалным по их вопчим грамотам». К сожалению, ни одной «вопчей» грамоты до нас не дошло, что затрудняет понимание текста статьи 64[1473]. Речь, очевидно, идет о реализации того порядка судопроизводства над детьми боярскими, который провозглашен 28 февраля 1549 г. («наместникам детей боярских не судити ни в чем, опричь душегубства и татьбы и разбоя с поличным»).

Контроль над наместничьей властью усиливался статьей 68, которая вводила обязательное участие старост и целовальников в судопроизводстве наместников. Строго контролировалась и деятельность наместничьей администрации: в случае если до или после суда «наместничи или волостелины люди учнут давати от кого на поруки, и по ком поруки не будет», то, прежде чем взять под стражу этих людей, они должны быть предварительно «явлены» в городе городовому приказчику, дворецкому, старосте и целовальникам, а в волостях — старостам и целовальникам.

Строгому надзору должны были, по мысли составителей Судебника, подвергаться наместники и со стороны центральных учреждений.

Статья 71 устанавливает, что наместники «без докладу» не могли «татя и душегубца и всякого лихово человека… ни продати, ни казнити, ни отпустити». Эта статья, казалось бы, противоречит статье 60, где говорилось, что если на кого-либо «доведут татбу или душегубство или иное какое лихое дело… а будет ведомой лихой человек, и намеснику или волостелю велети того казнити смертною казнью». И. И. Смирнов видит различие этих статей в том, что «статья 60 имеет в виду не вообще душегубство, разбой и татьбу, а совершение этих преступлений ведомыми лихими людьми»[1474]

Но ведь и статья 71 говорит о «всяком лихом человеке», так что вряд ли разницу следует видеть в акценте на «ведомость» этого человека. Б. А. Романов полагает, что вопрос о наказании «ведомых лихих людей» решался в статье 60, а статья 71 говорит о контроле их наместничьим судом, не интересуясь степенью наказания лихих людей[1475]. А. Г. Поляк стремится объяснить противоречие тем, что к 1550 г. губные органы были введены не повсеместно и статья 60 отразила старый порядок судопроизводства, а статья 71 уже говорит главным образом о делах, касающихся «лихих людей» из служилого сословия[1476]. С этим нельзя согласиться, потому что статья 71 не выделяет детей боярских из среды «лихих людей», а статья 60 знает губные учреждения, т. е. не может относиться к судопроизводству до введения губной реформы. Вероятнее всего, статья 60 определяет меру наказания «ведомым лихим людям», тогда как статья 71 развивает старое положение о порядке суда над ними.

А. Г. Поляк считает, что дела о татях и разбойниках должны были докладываться боярской комиссии по разбойным делам[1477]. Это весьма вероятно. Вспомним, что в губных паказах, изменявших сложившийся порядок вещей, предписывалось старостам «списков… к боярам к докладу не посылати»[1478].

Органом каждодневного, если так можно выразиться, контроля над наместниками были кормленые дьяки. Функции этих дьяков специально изучались П. А. Садиковым[1479]. Кормленые дьяки выдавали наместникам уставные грамоты, а местному населению доходные списки, т. е. документы, которыми определялись судебные и финансовые прерогативы кормленщика. По статье 47 Судебника 1550 г. кормленые дьяки осуществляли контроль над исполнительной судебной властью.

Специальной статьей (75) гарантировалось удовлетворение иска тому потерпевшему, который бил челом на наместников и их людей, если ответчики не являлись на суд. Установлена была форма явки на суд, при нарушении которой «истцовы иски по жалобницам и неделщиков езд» доправлялись на ответчике. Однако санкцию на немедленный вызов наместника и его «людей» на суд путем посылки приставов «з записьми» по «приказным» (т. е. связанным с должностными Злоупотреблениями) и разбойным делам должна была давать Боярская дума в целом («бояре, приговоря вместе»), а не один какой-либо боярин с дьяком (например, глава боярской комиссии по разбойным делам и т. п.).

В статье 75, следовательно, видны как общая тенденция к ограничению самоуправства наместников, так и стремление оградить притязания дворянства верховной властью Боярской думы.

Значительно меньше в Судебнике Ивана Грозного материала о центральных правительственных учреждениях и их функциях. И это понятно, ибо перестройка центральных ведомств в 1550 г. только еще начиналась.

В литературе распространено мнение, что Судебник 1550 г. говорит о сложившейся приказной системе. Это мнение нуждается в пересмотре.

«Приказом» еще в XIV–XV вв. называли повеление, распоряжение, поручение, а лицо, выполнявшее административно-хозяйственное поручение князя или другого феодала, — «прикащиком».

В смысле «поручены» употреблен термин «приказаны» в Судебнике 1497 г.[1480] Однако в этом памятнике нет еще «приказов» — учреждений. Понятие «в приказе» связывается в источниках первой половины XVI в. чаще всего с управлением дворцовыми ведомствами.

Н. П. Лихачев[1481], а за ним и другие считают, что приказ-учреждение впервые упоминается в грамоте 1512 г. Однако в ней говорится всего-навсего об обязанности передавать деньги дьякам как обычным, так и дворцовым «или кто на их место в тех приказах будут иные диаки»[1482], т. е. тем, кто будет исполнять их обязанности[1483]. «Приказ-распоряжение» иногда становился и названием самого объекта, который поручался административному лицу. Так, в новгородской писцовой книге 1552/53 г. записано о некоем Богдане, который «был сушилной ключник, и государь Богдана от того приказу отставил»[1484]. Приказ здесь — ведомство сушильного ключника.

В грамоте 1556 г., адресованной в Новгород, предписывалось, что Алабыша Перепечина дали на поруку «да от приказу б есте его от ямского отставили» и другому сыну боярскому «приказали б есте ему ямской приказ ведати»[1485]. «Ямской приказ» в данном случае — поручение по ямскому ведомству в Новгороде.

О приказных людях и приказах говорит несколько раз «Домострой» Сильвестра, если не написанный, то во всяком случае скомпонованный и отредактированный в 50-е годы XVI в. Пребывание на «приказе» в 24 главе упоминается в одном ряду с управлением волостью и означает отнюдь не исполнение должности по центральному управлению, а службу где-то в дворцовом хозяйстве[1486]. Когда автор говорит о приказном человеке, то он рядом с ним называет дворецкого и ключника, т. е. других лиц дворцового аппарата[1487].

В царских «вопросах» 1550 г. упоминаются «кормленья, и всякие приказы, и за дьяки, и за подьячими, и за сытники, и за огневьщики, а за выимщики, и за городничими, а за иными приказными людьми»[1488]. «В приказе» были и дворецкие села у посельского[1489]. Из этих текстов видно, что «приказами» назывались всякие должности в центральных и местных ведомствах, а приказными людьми — их персонал. Ни о каких «приказах» в позднейшем смысле слова здесь непосредственно не говорится. В 50-х годах XVI в. термин «приказ» еще не применялся как название центрального ведомства какого-то одного определенного профиля.

Термин «приказ» и «приказные люди» несколько раз упоминаются в Судебнике 1550 г., что дало возможность И. И. Смирнову усмотреть «возросшее значение приказов и дьяков»[1490].

Разберем все случаи употребления этих терминов. В заголовке Судебника 1550 г. по сравнению с Судебником 1497 г. добавлено, что по этому законодательному кодексу нужно судить не только боярам и окольничим, но и «дворецким и казначеем и дьяком и всяким приказным людем, и по городом намесником, и по волостем волостелем, и тиуном и всяким судьям». Несомненно, перед нами яркое свидетельство (но сравнению с концом XV в.) возросшей роли дворца, казны и местных органов власти. Но термин «приказные люди» отнюдь нельзя прямо связывать с приказами как учреждениями: речь идет вообще о чиновной администрации центральных учреждений, а не обязательно о «приказной» в узком смысле этого слова.

В статье 7 Судебника 1550 г. говорится о том, как поступить, когда «х которому боярину или к дворецкому или х казначею или к дьяку придет жалобник его приказу». Именно эта статья дала основание полагать, что к 1550 г. «приказы уже определились»[1491] или что в Судебнике 1550 г. формулируется «принцип суда по приказам»[1492]. Ничего подобного, однако, в статье 7 нет: там речь идет о подсудности «жалобников» тем думным чинам и дьякам, которым они были подведомственны. Слово «приказ» в данном случае означало ведомство в самом широком смысле этого слова. В лучшем случае, следовательно, можно говорить о зарождении ведомственного суда, из которого разовьется позднее приказный суд, но и только.

В статье 72 Судебника 1550 г. говорится о дворецких, казначеях и дьяках, «у кого будут которые городы в приказе». Эта статья, несомненно, имеет в виду большой и областные дворцы и быть может кормленых дьяков, осуществлявших контроль над наместниками. Слова «в приказе» означают и здесь «подведомственны» и больше ничего. Территориальный характер «суда по приказам», на который обратил внимание И. И. Смирнов[1493], является уже пережитком кормлено-путной системы, постепенно заменявшейся приказно-ведомственной. Такое толкование статьи 72 находит полное подтверждение в актовом материале[1494]. В грамоте Ивана Грозного 1543 г. упоминается один «боярин введеной, у которого будет матери моей в[еликой] княгини дворец в приказе»[1495]. Речь идет не о приказе, а о дворце, подведомственном боярину.

Таким образом, Судебник Ивана IV не дает никаких данных для утверждения об оформлении приказной системы к 1550 г.

Вместе с тем, несомненно, в Судебнике 1550 г. многочисленны явные следы роста дьяческого аппарата Боярской думы, дворца и казны, от которых начинают отпочковываться первые «избы», т. е. будущие приказы.

Судебник 1550 г. главным образом интересуется вопросами организации судопроизводства в центральных ведомствах.

Статьею 7 правительство пыталось как-то ограничить судебную волокиту, предписывая боярину или кому-либо из дворцовых ведомств под угрозой «опалы» не отсылать жалобщиков «своего приказу», а давать им управу. В случае спорности дела оно могло быть передано только царю.

С другой стороны, ложные обвинения должностных лиц центрального аппарата да и вообще челобитные «не по делу» наказывались тюремным заключением (статьи 6, 7). Правительство этими мероприятиями стремилось воспрепятствовать потоку челобитных и охранить от них свою центральную администрацию, в том числе Боярскую думу.

Неправосудные действия и взимание «посулов» боярином, дворецким, казначеем, дьяком должны были караться весьма строго: виновный должен был возместить «исцов иск», заплатить судебные пошлины (в тройном размере против обычного). Сверх того, он должен был нести наказание («пеню»), размер которого определялся царем («что государь укажет»), вероятно, в связи с характером самого правонарушения (статья 3).

Наконец, чрезвычайно интересна статья 98 Судебника, устанавливавшая, что законы должны были приниматься («вершатца») «з государева докладу и со всех бояр приговору». Двойственная природа Судебника в этой формуле отразилась как нельзя лучше: дела должны были сначала докладываться государю[1496] после чего принимался приговор при участии Боярской думы[1497].

Судебник и в этой заключительной статье отражает компромисс между растущим дворянством, сторонником укрепления царского самодержавия, и феодальной Знатью, цеплявшейся за права и прерогативы Боярской Думы.

* * *

Неудача попыток удовлетворить земельный голод дворянства путем пересмотра в Судебнике правового статута вотчинного землевладения заставила правительство искать новых средств для обеспечения землею численно возросшего поместного войска. Было еще два источника, к которым можно было обратиться: казенные земли и владения духовных феодалов.

Стремясь укрепить материальную базу дворян — военачальников, которые могли бы сменить представителей боярской аристократии, правительство обратило свои взоры к находившимся в центральных районах страны оброчным деревням, землям бывших числяков и ордынцев, которые уже давно перестали выполнять свое назначение. В октябре 1550 г. был составлен проект испомещения под Москвой так называемой избранной тысячи[1498]. Смысл этого проекта сводился к укреплению положения верхов дворянства, с тем чтобы использовать их для выполнения важнейших служебных поручений. До недавнего времени в литературе не ставился даже вопрос, осуществлен ли был проект или нет. Признавалось само собой разумеющимся, что Иван IV испоместил свыше 1000 дворян в Московском и соседних уездах (в окружении 67–70 км от столицы), наделив поместьями тех из служилых людей, которые не имели под Москвой никаких владений[1499].

Однако сама Тысячная книга об этом ничего не говорит; в ней содержится лишь распоряжение об испомещении тысячников, причем названы лица, которые должны были получить земли в Московском и соседних уездах, но нет ни слова о том, какие конкретные земли эти лица получили, да и вообще было ли осуществлено предписание правительства[1500]. Нет ни слова о реформе и в других известных нам источниках. Весьма показательно, что в дворянских родословных росписях XVII в. имеются лишь ссылки на Тысячную книгу, а не на земли, реально полученные в результате испомещения;[1501] следовательно, никакими сведениями об ртом испомещении потомки «тысячников» не располагали.

Вопрос окончательно решается сопоставлением Тысячной книги с писцовыми книгами конца XVI в. и «Боярской книгой 1556 г.»

Писцовые книги по Московскому, Дмитровскому и Звенигородскому уезду конца XVI в. сохранились не полностью. Наиболее важные для нас книги поместных и вотчинных земель Московского уезда датируются 1573/74 г.[1502], 1576–1578 гг.[1503] и 1584–1586 гг.[1504]. В них попала основная часть поместных земель Московского уезда[1505]. Для полноты картины следует учесть писцовые книги Коломны 1577/78 г. и Звенигорода 1592/93 г. Книги 70–80-х годов XVI в. рисуют картину запустения значительной части поместных земель, являвшегося результатом хозяйственного разорения. Вместе с тем в них, как правило, указываются все те помещики, которые владели землями до их запустения. Таким образом, ретроспективно эти книги показывают состав землевладельцев-помещиков 50–60-х годов. Если б испоме-щение тысячников было осуществлено, писцовые книги должны были бы дать указания на землевладение подавляющего большинства тысячников. Однако при внимательном изучении писцовых книг можно только найти лишь около 90 человек из 1078, которые в какой-то мере могут быть сопоставлены с тысячниками. При этом принадлежность их к тысячникам остается в ряде случаев весьма сомнительной. Дело в том, что они упомянуты лишь по имени и фамилии, а этого не всегда достаточно для отождествления их с тысячниками. Таких минимум 14 человек из 90[1506], а может быть, и больше[1507]. Некоторые из упомянутых лиц — бояре, окольничие и другие думные люди. Эти чины, конечно, могли бы получить свои земельные пожалованья независимо от испомещения тысячников[1508]. Всего получается примерно 60–70 человек[1509] из помещиков 50–60-х годов XVI в. в Московском, Рузском и Звенигородском уездах, которые входили в состав «избранной тысячи». Такое ничтожное число не позволяет согласиться с И. И. Смирновым, который на основании аналогичных вычислений приходит к выводу, что реформа была проведена: 60–70 человек могли получить землю и позднее, тем более, что их полагалось наделить по проекту реформ.

В пользу этого предположения говорит распоряжение Ивана IV от 28 января 1556 г. отписать на его имя новгородское поместье С. А. Аксакова (тысячника по Кашину), ибо «Семена Аксакова пожаловали есмя поместьем в Московских городех»[1510]. Некоторые тысячники, несмотря на указание самой Тысячной книги, имели владения в Московском уезде независимо от проекта ре-рофмы 1550 г. Так, у Романа Пивова (тысячника по Ярославлю) была в ртом уезде «старая вотчина» его отца[1511].

Не позволяет сделать вывод об осуществлении реформы 1550 г. и анализ «Боярской книги 1556 г.»[1512] Всего в этой книге нами выявлено около 60 тысячников. Для значительной их части трудно определить, получили ли они земли по реформе 1550 г., ибо размеры их достигают 300–500 четвертей. Но в ряде случаев с абсолютной точностью устанавливается, что под Москвой у тысячников поместий не было. Так, у 14 служилых людей поместья исчисляются в обжах, а не в четвертях, как обычно[1513]. Но Тысячной книге мы знаем, что это были новгородские, ржевские и торопецкие помещики. У 14 лиц поместья исчислены в вытях[1514]. Согласно Тысячной книге, это были псковские и торопецкие помещики. Таким образом, ясно, что во всяком случае у 28 лиц под Москвой поместий не было. Следовательно, «Боярская книга 1556 г.» свидетельствует о том, что тысячники псковичи и новгородцы под Москвой земель не получили. Проект реформы, вероятно, остался неосуществленным потому, что у правительства не было необходимого фонда свободных земель под Москвой. Правительственный замысел лишь много позднее был использован при организации опричнины. В годы опричнины испомещение было проведено за счет боярского землевладения; во время же правления Адашева и Сильвестра этого сделать еще было нельзя[1515].

Впрочем, одна из сторон предполагавшейся реформы вскоре уже осуществилась. В 1551/52 г. была составлена Дворовая тетрадь, куда попали все служилые люди государева двора, из которого черпались основные кадры для комплектования командного состава армии, для замещения высших правительственных должностей и т. д.[1516] Отныне ежегодно по Дворовой тетради происходила проверка наличного состава государева двора. Судя по Дворовой тетради, его основную массу, несшую службу по «дворовому списку», составляли дети боярские, что свидетельствовало о росте политического влияния дворянства.

В свое время автором этих строк было сделано предположение, что Дворовая тетрадь являлась реальным списком государева двора и была составлена в 1551/52 г. и что дата «7045», имеющаяся в некоторых ее текстах, является испорченной от «7060»[1517].

Это предположение, однако, наталкивалось на некоторые препятствия, имевшиеся в Никифоровском списке памятника: там был помещен И. Г. Морозов (по сведениям Шереметевского списка дворовых чинов, умерший в 1549 г.) и имелись пометы 7056 (л. 102 об.) и 7094 (л. 147); три раза был упомянут 7060 год (л. 116 об., 117, 127 об.) В своей рецензии на издание Дворовой тетради И. И. Смирнов полагал, что «время составления «Тетради дворовой» придется отодвинуть еще дальше, к началу 60-х годов», так как пометы в Никифоровском списке ведут нас к десятням 50-х годов XVI в.[1518]

В настоящее время найден новый Музейный список Дворовой тетради, который решает этот вопрос[1519]. В его заголовке мы встречаем дату «7060» (т. е. 1551/52 г.), когда был составлен ее первоначальный текст, еще не оснащенный приисками.

Дата 1551/52 г. как время составления Дворовой тетради подтверждается и анализом списка бояр и окольничих из ее состава. В этих списках окольничие и бояре, получившие свои звания после 1551 г., помещены в хронологической последовательности[1520].

Так, среди бояр последовательно помещены Д. И. Немой[1521], П. В. Морозов[1522], Ф. Г. Адашев[1523], В. Ю. Траханиотов[1524], И. М. Воронцов[1525], И. М. Троекуров[1526], И. В. Горенский[1527] и т. д. Последним среди бояр был помещен Ф. И. Умный-Колычев, получивший свое звание в марте 1562 г.[1528]

Такая же примерно картина наблюдается и в отношении окольничих. Здесь последовательно помещены: И. М. Воронцов[1529], Д. А. Чеботов[1530], А. Д. Плещеев[1531], Давыд Ф. Палецкий[1532], А. Ф. Адашев[1533], М. В. Яковлев[1534]. Последним среди окольничих и других помещен А. А. Бутурлин[1535].

Итак, Дворовая тетрадь была действующим документом, к которому последовательно приписывались на протяжении 50–60-х годов XVI в. все новые данные о составе государева двора вплоть до начала 1562 г.[1536] Ее первоначальный текст был составлен в 7060 (1551/52 г.). Характерно, что среди бояр и окольничих, получивших свои звания до 1552 г., нет такого хронологически стройного порядка, как для лиц, получивших думные чины в более позднее время. Так, В. В. Морозов и И. Я. Чеботов, сведения об окольничестве которых относятся к лету 1551 г.[1537], помещены в разных местах списка: один — четвертым, а другой — через семь человек.

Таким образом, анализ текста Дворовой тётради подтверждает сведения пометы Музейного списка о составлении основной части памятника в 1551/52 г.

Благодаря Музейной рукописи устраняются и другие неточности, имевшиеся в Никифоровском списке[1538]. Если ранее мы имели только один список Дворовой тетради, содержащей интереснейшие пометы о служебных перемещениях верхов московского дворянства, то теперь к этому списку прибавляется другой, не только корректирующий его сведения, но и дающий ряд новых и интересных помет, опущенных составителем Никифоровского списка[1539]. В то же время Никифоровский и Музейный списки восходят к общему протографу, который хотя и не был подлинником 1551/52 г., но представлял собою один из списков 50-х годов XVI в.[1540] Дело в том, что в обоих списках имеются текстуально совпадающие пометы[1541], говорящие о том, что их протограф не был подлинником[1542]. В Музейном списке (в отличие от Никифоровского) значительная масса помет находится на полях или между строк: составитель этого списка копировал их размещение, имевшееся, очевидно, в протографе. Однако много помет не выделено из самого текста памятника, как это было, очевидно, и в самом протографе.

Весьма возможно, что составитель протографа Никифоровского и Музейного списков Дворовой тетради брал свои данные не только из подлинника 1551/52 г., но и из приказной документации XVI в. (боярские списки, десятой).

Новые материалы Дворовой тетради дают дополнительные сведения о служебной деятельности в середине XVI в. видных представителей господствующего класса феодалов, многие из которых вошли впоследствии в состав войска опричников.

Составление Дворовой тетради оформляло выделение привилегированной части служилых людей в особую группу, служивших по дворовому списку (в отличие от городового дворянства). Дворовые дети боярские составляли основной контингент представителей господствующего класса, который назначался на высшие военные и административные должности. Поэтому составление Дворовой тетради отвечало интересам верхов русского дворянства и являлось попыткой осуществить в иных формах проект 1550 г. о выделении из числа дворян «тысячников», без применения для этой цели каких-либо массовых земельных пожалований.

* * *

Почти одновременно с разработкой проекта испомещения тысячников правительство принимало меры к подготовке секуляризации церковно-монастырского землевладения. Нестяжательское окружение Сильвестра, одного из фактических руководителей правительства компромисса, как ранее в начале XVI в. Нил Сорский и Вассиан Патрикеев, идеологически обосновывало необходимость ликвидации земельных богатств церкви. Представитель крайнего течения нестяжателей — старец Артемий сначала говорил Ивану IV, а затем и писал в послании к церковному собору 1551 г., что следует «села отнимати у монастырей»[1543].

15 сентября 1550 г. правительство обсуждало с митрополитом Макарием вопрос о церковно-монастырских слободах, стремясь конкретизировать общие положения статьи 91 Судебника 1550 г.[1544] Очевидно, около 15 сентября 1550 г. митрополит Макарий произнес большую программную речь в защиту права монастырей на владение недвижимыми имуществами[1545]. Однако, несмотря на это выступление главы русской церкви, рядом своих земельных привилегий церковникам пришлось поступиться.

Согласно «приговору» 15 сентября 1550 г., духовным феодалам запрещалось основывать новые слободы, хотя старые за ними сохранялись[1546]. В церковно-монастырских слободах запрещалось ставить новые дворы (за исключением случаев семейного раздела). П. П. Смирнов полагает, что формулировка «слободам всем новым тянути с городскими людьми во всякое тягло и з судом» открывала перспективу двойного обложения слобод на государя и частного владельца, ибо в ней прямо не сказано о конфискации новых слобод[1547]. Но включение в государево тягло было следствием изъятия из юрисдикции беломестца. Так что о двойном тягле не могло быть и речи.

Из новых слобод на посад выводились бежавшие туда посадские люди закладчики[1548]. Запрещался впредь прием в эти слободы городских людей новоприходцев (кроме казаков). В запустевшие слободы разрешалось сзывать людей, но из сельских местностей (за неделю до и после Юрьева дня), а не с посада. В те же сроки разрешался выход слободским людям духовных беломестцев на посад или в деревню. В целом же «приговор» 15 сентября 1550 г. носил компромиссный характер, ибо сохранял за духовными феодалами старые слободы и предоставлял им даже некоторые возможности для пополнения их населения со стороны[1549]. Вопрос о частновладельческих слободах был окончательно решен лишь Соборным уложением 1649 г.

* * *

Осифлянское руководство русской церкви стремилось предотвратить нависшую над ней угрозу секуляризации. Вместе с тем в обстановке резкого обострения классовой борьбы в стране оно понимало необходимость укрепления своего авторитета, проведения срочных мер по борьбе с наиболее вопиющими нарушениями основных устоев церковно-монастырской жизни, поскольку подобные нарушения подрывали авторитет церкви в глазах у миллионов верующих. Встал вопрос о созыве нового церковного собора.

Назревало столкновение между правительством Адашева и Сильвестра, стремившихся использовать заинтересованность боярства и дворян в ликвидации земельных богатств церкви, и осифлянским руководством церкви, возглавлявшимся митрополитом Макарием.

Накануне и во время церковного собора правительство пытается укрепить свои позиции среди высших церковных иерархов. В конце 1550 — начале 1551 г. епископом рязанским был назначен архимандрит новгородского Юрьева монастыря Кассиан, откровенный противник осифлян. Во время Стоглава в Москву вызывается игумен Соловецкого монастыря Филипп, принадлежавший к известной боярской фамилии Колычевых. В 1537 г. в связи с делом князя Старицкого были казнены троюродные братья Федора (Филиппа), а сам он был пострижен в монахи. Колычевы принадлежали к оппозиционному боярству. Характерна близость Филиппа к заволжским старцам и Сильвестру, который, как и семейство Колычевых, поддерживал старицких князей[1550].

Подготовительные работы к созыву собора начались еще около декабря 1550 г.[1551] Заседания его происходили, очевидно, в январе — феврале 1551 г.[1552] 23 февраля приступили к редактированию сборника соборных решений — Стоглава.

Стоглав (памятник обычно содержит 100 глав, отсюда и его заглавие) написан в виде ответов на вопросы о церковном «строении»[1553]. Эти вопросы (написанные от имени Ивана IV) содержали своеобразную программу реформ, представленную правительством на рассмотрение церковного собора. Однако они были лишь составлены по распоряжению царя, а не им самим[1554]. Царские вопросы разбиты на две группы: первая (37 вопросов) помещена в 5-й главе Стоглава, а вторая (32 вопроса) изложена в 41-й главе. Причем если ответы на первые 37 вопросов практически охватывали основную часть Стоглава, то во втором случае ответы помещены чересполосно с вопросами в одной и той же (41-й) главе памятника.

Есть все основания считать творцом царских вопросов Сильвестра. Еще И. Н. Ждановым было установлено, что ряд вопросов (в том числе 25, 26, 27, 29) прямо заимствованы из послания благовещенского протопопа царю[1555]. Анализ идейного содержания всех остальных вопросов показывает несомненную близость их составителей к нестяжателям, фактическим главой которых в середине XVI в. был Сильвестр.

В первых царских вопросах изложены три группы проблем, касающихся церковной реформы. Прежде всего речь шла о церковном богослужении и распорядках церковной жизни. В вопросах говорилось о том, что церковные службы «не сполна совершаются»[1556]. Иногда во время богослужения в церквах люди находятся «в тафьях» и шапках, разговаривают, не слушая службы[1557]. Отмечались большие поборы, взыскивавшиеся при совершении бракосочетания[1558]. Говорилось о необходимости избрать «без-порочных» священников и игуменов[1559], чтобы они внимательно исполняли свои обязанности[1560]. В царских вопросах критиковалось судопроизводство в церковном суде, ибо «святители», как и светские судьи, не брезгали взиманием посулов, а самое судопроизводство отличалось волокитой[1561]. Царь предлагал исправить ошибки, имевшиеся в переводах с богослужебных книг[1562].

Резкой критике подвергался весь строй монашеской жизни. В монахи иногда постригались не «спасения ради души своея», а «покоя ради телеснаго», чтобы всегда бражничать[1563]. Да и сами алчные монастырские власти, архимандриты и игумены, зачастую не занимались отправлением церковных служб[1564], а сами со своими родственниками (племянниками) жили, как тунеядцы, разъезжая по селам, тем самым содействуя разорению монастырей и их земельных владений[1565]. Рядовые монахи часто «живут в миру», а не по монастырям, скитаясь по свету, прося милостыню[1566].

В осторожной форме предлагалось ликвидировать неподсудность монашества и духовенства царскому суду[1567]. Но особенно важное значение имел вопрос о судьбах монастырского землевладения. «Достойно ли» монастырям, — спрашивал Иван IV, — приобретать земли, получать различные льготные грамоты, когда все это не только не сказывается благоприятно на положении монахов, ибо «устроения в монастырях некотораго не прибыло»[1568] но даже «и старое опустело». Ставился вопрос о лишении денежного воспомоществования тех монастырей и перквей, которые имеют села и различные доходные статьи[1569].

Перед собором был поставлен вопрос о необходимости организации государственного выкупа пленных, попавших в полон к «бусурманам»[1570]. В годы непрекращавшихся набегов казанских и крымских феодалов многие десятки, если не сотни, тысяч русских людей забирались в полон и продавались в рабство на восточных рынках[1571]. Достаточно напомнить, что в 1551 г. в Казанской земле находилось более 100 000 пленных. Поэтому необходимость выкупа пленных была действительно весьма острой.

Важное значение имел вопрос о нищих и престарелых, которые «в недозоре умирают»[1572]. По мнению царя, следовало запретить бритье головы и бород[1573], нарушение клятв, ругань[1574], небреяшое крещение[1575].

Вторые царские вопросы (числом 32) представляют меньший интерес. Их основная часть посвящена сюжетам, связанным с церковной практикой XVI в. Некоторое внимание уделено борьбе против «скоморохов» и «гусельников»[1576], которые часто ходят «ватагами многими… а по дорогам людей розбивают»[1577] против «волхвов» и «чародеев» и вообще «злых ересей»[1578] и «лживых пророков»[1579].

Выступление Ивана IV против скоморохов как носителей народной культуры, против народных обычаев, шедших вразрез с официальной церковностью, против «ересей» было поддержано высшими церковными иерархами, ответы которых полностью соответствовали основному устремлению царских вопросов.

Это, однако, не означало того, что руководство церкви поддержало полностью правительственную программу церковной реформы. Для того чтобы понять основную направленность решений Стоглава, нужно разобраться в составе церковных деятелей, принимавших в нем участие. Среди десяти его участников пять было пострижен-ников Волоцкого монастыря (архиепископ новгородский Феодосий и епископы Савва крутицкий, Гурий смоленский, Трифон суздальский, Акакий тверской)[1580] А. Феодосий, как мы знаем, был непримиримый защитник монастырского землевладения. Акакий, епископ тверской, очевидно, не отличался крайними взглядами (он, например, был близок к Максиму Греку, врагу осифлян)[1581]. Среди других участников собора была значительная часть осиф-янских сторонников; к ним в первую очередь принадлежал митрополит Макарий и архиепископ ростовский Никандр, который был любимцем царя (в 1552 г. он крестил его сына Дмитрия)[1582]. Известен резкий отзыв о нем врага осифлян Курбского[1583]. Очевидно, Никандр поддерживал осифлянскую программу[1584]. Сторонником осифлян был епископ коломенский Феодосий, противник Сильвестра и Курбского[1585]. Епископ пермский Киприан известен менее других членов Стоглава. Из того, что он позднее находился в ссоре с единственным противником осифлян на Стоглаве — епископом рязанским Кассианом — исследователи делают вывод, что и он был сторонником Макария и осифлянского большинства[1586].

Итак, 9 человек из 10 участников Стоглавого собора были осифлянами или их сторонниками. Поэтому понятно, что программа Ивана Грозного и его правительства, возглавляшегося близкими к нестяжателям Сильвестром и Адашевым, была встречена на Стоглаве ожесточенным сопротивлением[1587].

В обстановке роста народных движений середины XVI в., принимавших характер как локальных выступлений крестьянства и посадских людей, так и характер «ересей», церковь осудила все попытки покуситься на основные устои господства класса феодалов.

Осифлянское большинство собора безоговорочно пошло на строгую регламентацию церковных служб и других сторон церковно-монастырского быта, ибо отсутствие единообразия в этих вопросах способствовало еретическому вольномыслию. Небрежное исполнение религиозных обрядов священниками также содействовало росту недовольства церковниками и грозило отходом от официальной церкви той или иной части верующего населения.

На соборе были приняты специальные постановления, касающиеся укрепления церковного благочиния, в том числе о церковных службах, обрядах и внутреннем распорядке в церквах (главы 8–24, 31, 32), о порядке церковного пения и колокольного звона (глава 7). Введено было беспрекословное подчинение священников и дьяконов протопопам, которые вместе с «поповскими старостами» обязаны были следить за исправным отправлением церковных служб и поведением церковного клира (главы 29, 34, 69, 83). Непослушание протопопам, пьянство, небрежность в церковном богослужении наказывались отлучением от церкви (главы 29, 30, 34). Подтверждено было запрещение служить в церкви «вдовым» попам (главы 77–81), а также строгое наказание за симонию, т. е. по-ставление на церковные должности «по мзде» (главы 86–89). Церковные служители должны были «непорочно» свой «чин хранити и блюсти» (глава 90).

С целью подготовки грамотных кадров священников и дьяконов постановлено создать специальные училища в Москве и других городах (главы 25, 26). Было отдано распоряжение священникам поддерживать в сохранности иконы и проверять «исправность» церковных книг путем сравнения их с «добрыми переводами» (главы 27, 28). Иконы должны были писаться, «смотря на образ древних иконописцев» (глава 43).

Строго установлены были Стоглавом некоторые пошлины, взимавшиеся священниками, например «венечная» за совершение обряда бракосочетания (главы 46, 48), за освящение церкви (глава 46).

Ликвидировался институт владычных десятников, которые собирали пошлины с церквей. Отныне «святительскую дань» должны собирать и отдавать епископам и другим владыкам в церковных десятинах земские старосты и «десятские» священники (глава 68). Старосты поповские и «десятские» собирают теперь «венечную» пошлину (глава 69).

Собор провозгласил, что преступления против нравственности (в том числе «содомский грех», непослушание родителям и др.) будут караться суровым наказанием, ибо от них происходит «укоризна нашей православной християнстей вере»[1588]. Тяжелым преступлением признавалась и ложная дача присяги (крестоцелование)[1589]. Запрещено было носить магометанские «тафьи», т. е. тюбетейки (глава 39), бритье бород (глава 40), приглашать на свадьбы скоморохов и «глумов» (глава 41). Церковное проклятие грозило всем «волхвам» и «чародеям», гадающим по звездам или астрологическим книгам (глава 41). Запрещено было под страхом церковных наказаний чтение всяких еретических и отреченных книг (там же).

Бездомные старики и прокаженные должны были помещаться в специальных богадельнях (глава 73) и над ними устраивался специальный надзор.

Большое внимание в Стоглаве уделено распорядку монастырской жизни. «Духовные пастыри», т. е. игумены и архимандриты, должны были заботиться о «монастырском строении» по уставам «святых отец», а монахи должны были во всем повиноваться своим настоятелям. В монастырях пьянство считалось недопустимым. Запрещалось взимание «посулов» игуменами и прочие злоупотребления властью. Вводился строгий контроль над монастырскою казною (главы 49, 50, 52). Архимандриты и игумены должны были избираться самою «братьею», а их избрание утверждалось царем и епископом «ни по мзде», но по церковным правилам (глава 86).

Однако все эти призывы к ликвидации злоупотреблений властью, допускавшихся высшими иерархами, имели в значительной степени декларативный характер. Там, где речь заходила об основах могущества и в то же время своеволия «князей церкви», Стоглав занимал твердую позицию, не допуская никакого сколько-нибудь существенного отклонения от осифлянского курса. В Стоглаве была еще раз подтверждена незыблемость церковно-монастырского землевладения, а те, кто покушается на богатства церкви, объявлялись «хищниками» и «разбойниками» (главы 53, 61–63, 75). Стоглав категорически объявлял, что церковные законы «не повелевают мирским судиям судити» священников, дьяконов, игуменов и других церковных людей (главы 54–60, 64–68). Только дела о душегубстве и разбое передавались в руки «градских» (т. е. царских) судей[1590]

Частичные уступки, касающиеся монастырских земель и доходов церкви, были незначительны.

Стоглавом предписывалось «искупать» пленных, попавших в руки «поганых», причем деньги для этого должны собираться со всей земли (глава 72), т. е. и с монастырских земель. «Полоняничные деньги» из нерегулярного сбора превратились в систематически взимавшуюся подать. Запрещалось давать «в рост» деньги и хлеб из епископской или монастырской казны (глава 76), но зато отнималась «руга» (денежное пожалование) у тех священнослужителей, которые жили в монастырях, имевших значительные земельные и прочие владения (глава 97).

В Стоглав, наконец, был помещен «приговор» о слободах 15 сентября 1550 г. (глава 98).

Если подвести итоги деятельности Стоглава, то следует согласиться с С. В. Бахрушиным, видевшим в осуществленной реформе компромисс между правительственной программой нестяжательского толка и осифлянским большинством собора[1591]. Этот компромисс в разных сторонах реформы проявился по-разному. Царская программа секуляризации церковных земель в основном оказалась проваленной.

Основная масса постановлений Стоглава проводила в жизнь осифлянскую программу. В духе Иосифа Санина был решен вопрос о вдовых попах[1592], о пьянстве монахов[1593]. В этих случаях отцы собора прямо ссылались на сочинения Иосифа Санина. В одной главе постановлений есть выдержки из четвертого слова осифлянского митрополита Даниила[1594].

Стоглавый собор выполнил заветную мысль архиепископа новгородского Геннадия, учителя Иосифа Санина: провозгласил создание школ по обучению грамоте[1595]. Отцы собора требовали тщательного исполнения общежительного устава, за который ратовал еще Иосиф Санин. Весь текст решений Стоглава убеждает нас, что он составлен под влиянием митрополита Макария. В ряде случаев в Стоглаве помещены выдержки из его произведений[1596], постановлений церковных соборов, соответствующих программе осифлян[1597]. С деятельностью Макария связывается составление ответов Стоглава на вопросы, посвященные иконописанию[1598].

При всем этом Стоглавый собор пошел на ряд уступок, которых требовала партия Сильвестра и его союзников из среды заволжских старцев. Собор, в частности, вынужден был декларировать борьбу с злоупотреблениями, совершавшимися в монастырях: запрет симонии, поставление «за мзду» и др.

После окончания основной части работ Стоглава Иван Грозный предпринимает еще одну попытку добиться изменения принятых решений в духе его программы. По его настоянию решения Стоглава были посланы в Троице-Сергиев монастырь трем сведенным с престола «святителям» — бывшему митрополиту Иоасафу, бывшему ростовскому архиепископу Алексею и бывшему троицкому игумену Ионе Шелепину, которые должны были высказать свое мнение о соборных постановлениях[1599]. Решения Стоглава не были посланы, например, в Песношский монастырь, где находился сведенный с престола «осифлянин» Вассиан Топорков, а направлены именно в Троице-Сергиев монастырь. При этом ответ Иоасафа был передан собору Сильвестром[1600]. Близкий к нестяжателям Иоасаф был врагом осифлян. К числу его личных друзей принадлежал Алексей. Еще в бытность игуменом Троице-Сергиева монастыря он спас Иоасафа от убийства боярами[1601]. И только третье лицо — Иона Шелепин был противником Сильвестра, Артемия и Иоасафа[1602]. Осифлянам удалось также послать с Сильвестром своего видного представителя — старца Герасима Ленкова, который вместе с ним доставил собору ответ Иоасафа. Иоасаф сделал ряд замечаний по поводу Стоглава. Одно из них касалось упоминания в решениях собора имени Иосифа Санина как одного из тех, кто присутствовал на соборе 1503 г. Иоасаф указывал: «На том соборе у деда твоего были многих монастырей честные архимандриты и игумены и старцы многие тех же монастырей пустынники» и их следовало бы упомянуть в соборном приговоре[1603]. Речь шла, конечно, о главе «нестяжателей» Ниле Сорском и Серапионе архиепископе новгородском, т. е. о старинных противниках осифлян. Иоасаф рекомендовал, чтобы «полоняничные деньги» поступали из казны митрополита и из монастырей, а не собирались «с сох», ибо крестьяне и так обременены многими повинностями.

Замечания Иоасафа не смогли существенно повлиять на решения Стоглава. В мае 1551 г. осифлянский собор закончил свою работу[1604].

* * *

Провал на Стоглаве программы реформ, намечавшейся правительством, вызвал открытое недовольство Ивана Грозного.

Наиболее непримиримый противник секуляризации монастырских земель Феодосий, архиепископ новгородский, был обвинен в злоупотреблениях и в мае 1551 г. сведен с престола[1605]. В это же время вынужден был оставить свой престол епископ суздальский Трифон. На его место 18 июня 1551 г. был поставлен игумен Кирилло-Белозерского монастыря Афанасий Палецкий[1606]. В ноябре 1552 г. архиепископом новгородским сделали Пимена[1607], постриженника Андриановой (заволжской) пустыни, т. е. также из среды нестяжателей. Очевидно, около мая 1551 г. Иван IV назначает игуменом Троице-Сергиева монастыря одного из идеологов нестяжателей Артемия. В свою очередь Артемий добивается назначения одного из видных заволжских старцев — Феодорита архимандритом суздальского Ефимьева монастыря[1608]. По его же ходатайству в Троице-Сергиев монастырь был переведен Максим Грек[1609].

Ослабление позиций осифлян в руководстве церковью позволило правительству добиться ряда успехов в борьбе за сокращение земельных привилегий церковных корпораций.

Приговором 11 мая 1551 г. покупка духовными землевладельцами вотчинных земель без «доклада» Ивану IV запрещалась под угрозой конфискации объекта продажи.

На царя отписывались поместные и черные земли, которые были захвачены монастырям# у детей боярских и крестьян «насильством» за долги, а также все владения бояр, переданные монастырям в малолетство Ивана IV. Подтверждалось провозглашенное еще уложениями Ивана III и Василия III запрещение «без докладу» давать в монастыри земли в Твери, Микулине, Торжке, Оболенске, на Белоозере и Рязани, а также продавать вотчины кому-либо «мимо тех городов» людей. Суздальские, ярославские и стародубские княжата не могли также «без государева докладу» давать земли в монастыри, а переданные ими земельные вклады (в годы боярского правления) должны быть выкуплены казною и розданы в поместья[1610].

0 действенности приговора 1551 г. говорит тот факт, что в 50-х годах прекратилась покупка земель крупными монастырями. Не приобретали в 50-х годах земли покупкой ни Волоколамский, ни Спасо-Ефимьев, ни Троице-Сергиев, ни многие другие монастыри[1611].

Наряду с этим осифлянскому духовенству удалось сохранить за собой свои основные владения и добиться даже отмены родового выкупа для земель, полученных по вкладам от светских феодалов; выкуп мог состояться только в том случае, если вкладчик оговаривал это в своем завещании или данной грамоте.

В том же месяце, когда был издан приговор о запрете покупки земель духовными феодалами, правительство осуществило не менее важное мероприятие, направленное против податных привилегий духовных феодалов. Стоглав, как известно, утвердил составленный в 1550 г. Судебник. Но этот законодательный кодекс статьей 43 провозгласил ликвидацию тарханов. Пересмотр жалованных грамот, происходивший 17–18 мая 1551 г., и должен был реализовать решение Судебника. Существо пересмотра сводилось к повсеместному уничтожению основных податных привилегий духовных феодалов.

Исследования П. П. Смирнова и С. М. Каштанова[1612] позволяют представить основные меры майского пересмотра. Без всяких оговорок обычно подтверждались жалованные грамоты, не содержавшие освобождения от уплаты ямских денег, тамги, несения посошной службы. Это были главным образом грамоты Ивана III и Василия III. Остальные грамоты подписывались с формулой «опричь ямских денег, посошной службы, мыта и тамги» (это были преимущественно щедрые льготные грамоты периода боярского правления). Но такое ограничение и означало фактически ликвидацию тарханов, провозглашенную 43 статьей Судебника 1550 г., тем более что тарханные грамоты в 50-х годах не выдавались, а об освобождении от новых податей (ямских, ямчужных, засечных, пищальных и полоняничных денег) в старых грамотах, конечно, не было никаких упоминаний. В грамотах на городские владения монастырей, кроме того, оговаривалось, что во дворах все люди, кроме дворника, судом и данью были «равны» с «черными людьми»[1613]. Грамоты, не подписанные в мае 1551 г., теряли свою юридическую силу.

Недаром в 1554/55 г. Иван IV предписывал брать таможенные пошлины «з грамотчиков, с тех, которые грамоты на мое царево и великого князя имя в лете 7050 девятом году, в мае не подписаны»[1614].

Итак, в результате мероприятий, проведенных в 1550–1551 гг., наиболее значительный удар был нанесен по церковно-монастырскому землевладению и по податным привилегиям монастырей-вотчинников. Но этот успех правительства Ивана IV был достигнут ценою дальнейшего нажима на крестьян. Принужденные отдавать часть своих доходов в царскую казну, монастырские власти старались себя компенсировать ценою увеличения поборов с населения своих вотчин[1615].

* * *

В связи с попытками решения земельного вопроса и введением новых прямых налогов (пищальных и полоняничных денег) необходимо было провести реформу поземельного обложения и учет наличия земельного фонда. Все это нельзя было сделать, не проведя поземельной переписи. К описанию земель и приступили в 7059 (1550/51) г., скорее всего после Стоглава[1616].

Описание земель вылилось в мероприятие, очень важное по своим последствиям. В ходе переписи земель в основных районах Русского государства вводилась единая окладная поземельная единица — так называемая «большая соха»[1617]. Основой для поземельной реформы был опыт введения большой сохи в дворцовых владениях в середине 40-х годов XVI в.[1618] Размер этой сохи для разных категорий земель был не одинаков: для земель служилых феодалов (и дворцовых)[1619] он составлял 800 четвертей «доброй земли» в одном поле, для церковных земель — 600 четвертей и, наконец, для земель черносошных крестьян — 500 четвертей. Это фактически означало различную степень тяжести обложения, определявшуюся социальной принадлежностью землевладельца. Классовый смысл реформы виден уже в том, что в наиболее тяжелом положении оказывались черносошные крестьяне, ибо при одинаковом количестве земель у различных землевладельцев им приходилось платить больше всего налогов[1620]. Реформа была наиболее благоприятна светским феодалам и несколько ущемляла духовных землевладельцев, что соответствовало общей линии реформ начала 50-х годов XVI в. При организации переписи писпы должны были руководствоваться специальной Книгой сошному письму, своего рода справочным пособием, в котором указывалось, какие земли и как следует класть в соху, приемы вычисления размеров налогов как с целой сохи, так и с ее части. Древнейший из сохранившихся списков Книги сошному письму относится к 60-м годам XVI в. и содержит роспись по сошному обложению дворцовых земель (указ, «по колко пашни класти в соху»)[1621]. Многочисленные системы обложения, существовавшие в первой половине XVI в., еще изучены недостаточно, но вполне вероятно, что среди них обычным было подворное исчисление налогов. Замена подворного принципа обложения поземельным свидетельствовала об остроте земельного вопроса в середине XVI в. Неслучайно поземельная перепись середины XVI в. сопровождалась многочисленными раздачами земель в поместья и отпиской земель у отдельных монастырей[1622].

* * *

Сокращение земельных и торговых привилегий монастырей-вотчинников происходило в обстановке реформы таможенной политики. К сожалению, скудость материалов не позволяет выяснить многие существенные стороны Этой реформы. До нас дошло за 30–50-е годы всего только 5 таможенных грамот (частично в отрывках): Устюжны Железопольской 1543 г.[1623], Пскова 1549 г.[1624], Белоозера 20 июля 1551 г.[1625], Каргопольская 1555/56 г.[1626] и Двинская 1560 г.[1627] По этим грамотам мы видим, как постепенно таможенное ведомство высвобождается из-под контроля наместников, все чаще и чаще сбор косвенных налогов передается на откуп отдельным должностным лицам из центрального аппарата и предприимчивым деятелям из местного населения или «на веру»[1628]. Откупщики собирают тамгу, пуд и померное под контролем создающихся органов земского управления[1629]. Таможенные пошлины шли в июне 1549 г. в казну, казначеям и дьяку Никите Курцеву Фуникову,[1630] а в 1551 г. казначеям и дьякам Ю. Сидорову и К. Кроткому (вероятно, до 1553 г.)[1631]. Кстати говоря, именно эти дьяки подписали жалованные грамоты во время майской проверки 1551 г., ликвидируя таможенные привилегии монастырей[1632].

В системе таможенных пошлин в середине XVI в. произошло мало изменений.

Уже устюженская грамота 1543 г. знает рублевую пошлину, наряду с которой существовали и другие многочисленные таможенные поборы (явка, померное, весчее с купца и продавца по деньге, свальная с воза или телеги и т. п.). С местных жителей она в случае привоза товаров платилась в размере 1,5 деньги, а с иногородних — 7 денег (в более поздних грамотах было 4 деньги). Неравенство в обложении показывало еще прочность межобластных таможенных барьеров, порожденных неизжитостью в стране экономической обособленности. Но уже сама тенденция к установлению единой рублевой пошлины была порождена ростом товарно-денежных отношений и частично фискальными интересами, удобством взимания сборов[1633].

Белозерская грамота 1551 г. в своей основной части повторяла старую грамоту 1497 г.[1634], но изменения, обнаруживающиеся в ней, весьма любопытны. Так, например, в грамоте 1551 г. находится новый большой раздел о взимании померного со ржи и других видов зерна (в размере деньги с 4 четвертей). Этот раздел свидетельствует о росте торговых операций хлебом в середине XVI в. Вводилась обязательная уплата гостиного приезжими купцами за остановку на гостином дворе. Как видно, на рынке Белоозера все чаще и чаще появлялись иногородние купцы, что свидетельствовало о росте межобластных торговых связей. Наконец, специально оговаривалось, что уклоняющиеся от уплаты таможенных податей карались высокими штрафами (протаможье и пропотенье).

Таковы некоторые замечания о таможенной политике середины XVI в., которые можно сделать по сохранившимся источникам[1635].

Тенденция к унификации таможенного обложения и постепенное внедрение откупной системы сбора косвенных налогов содействовали развитию товарно-денежных отношений в стране, ликвидируя мелочную опеку наместничьей администрации.

В связи с таможенной реформой и организацией поземельной переписи находилась и унификация мер, в частности введение единой московской четверти. Эта четверть находилась в основе системы обложений (из четвертей составлялись сохи)[1636]. И. И. Смирнов установил, что реформа осуществлялась в 50-х годах XVI в.[1637] 21 декабря 1550 г. двинским земским властям была отправлена гра» мота, в которой царь писал, что он «послал… к вам на Двину меру мерную, новую», с которой следовало сделать «спуски» (копии). Старостам и целовальникам предписывалось, чтобы отныне при продаже хлеба «все люди, купцы и продавцы, всякое жито мерили в те пятенные новые деревянные меры». Единые меры вводились и в других городах («А таковы есми меры послал во все свои городы ровны»)[1638]. Объем новой четверти был больше старой и относился как 1 к 11/2 или к 11/3[1639]. Это вполне соответствовало и увеличению сохи как поземельной единицы.

Реформа дала некоторые результаты. В 70-х годах XVI в. Штаден, быть может, преувеличивая единство мер и весов в России, писал: «Нынешний великий князь достиг того, что по всей Русской земле, по всей его державе одна вера, один вес, одна мера»[1640].

* * *

Последняя из реформ, к которой приступили в начале 50-х годов XVI в. и которой суждено было позднее приобрести особенно важное значение, — это введение земских учреждений и переход к отмене кормлений.

Еще на Стоглаве Иван IV заявил, что он «устроил по всем землям… государства старосты и целовальники и сотцкие и пятидесятцкие по всем городам и по пригородам и по волостем и по погостом и у детей боярских и уставные грамоты пописал». Это, однако, не значило, что реформа уже в феврале 1551 г. была введена в жизнь. Наоборот, Иван IV просил на соборе утвердить реформу, после чего можно было бы приступить к ее осуществлению: «Се судебник перед вами и уставные грамоты, прочтите и разсудите, чтоб… утвердив и вечное благословение получив, и подписати на судебники и на уставной грамоте, которой в казне быти»«Макарьевский Стоглавник», стр. 17. «Образцовая» земская грамота, или, лучше сказать, ее формулярник, до нас не дошел. Что она действительно хранилась в казне, свидетельствует не только единая структура позднейших земских грамот. В уставной книге Разбойного приказа находится Медынский губной наказ 25 августа 1555 г. («Памятники русского права», вып. IV, стр. 179–185), который фактически тоже играл роль формулярника (позднейшие наказы 1555–1556 гг. составлялись по его образцу).].

Земская реформа была как бы четвертым ударом по кормленной системе, нанесенной в ходе реформ середины XVI в. Вначале в ходе губной реформы были изъяты из ведения наместников дела о «ведомых лихих людях», затем в 1549 г. из компетенции наместничьего суда исключены были дворяне, по Судебнику 1550 г. суд наместников вообще ограничен участием на нем выборных представителей местного населения (десятских и пятидесятских) и, наконец, земская реформа должна была привести к окончательной ликвидации власти наместников путем замены ее местными органами управления, выбранными из зажиточных кругов черносошного крестьянства и посадских людей. Земская реформа осуществлялась не единовременно и не повсеместно, а на протяжении ряда лет и поуездно. Точнее говоря, реформа проводилась в отдельных посадах, волостях и уездах в соответствии с теми кормлениями, которые заменялись выборными властями. В ходе ее проведения многие стороны первоначального правительственного проекта претерпели серьезные изменения.

Первая дошедшая до нас грамота была выдана через несколько дней после завершения деятельности Стоглава. 28 февраля 1551 г. Плесская волость, находившаяся ранее в ведении владимирского наместника князя Д. Ф. Бельского, передавалась владимирскому городовому приказчику В. Сущову и ключнику У. Недюрову, которые должны были «кормы брати и крестьян тое волости судити». Отныне вместо наместничьего корма и других поборов крестьяне должны еще платить единый оброк. Судить крестьян в их волостных делах («меж собя») должны были староста и целовальники, «кого собе изберут всею волостью». Дела «сместные», т. е. касающиеся волостных крестьян и населения, жившего за пределами волости, рассматривал сам царь, который посылал в волость своего данного пристава, ведавшего вызовом сторон на суд[1641].

Плесская грамота сильно отличается по формуляру от последующих (в частности, от грамоты 25 февраля 1552 г., выданной трем волостям Двинского уезда, и грамоты Важского уезда от 21 марта 1552 г.). Поэтому А. И. Копанев полагает, что она «не может считаться Земской уставной грамотой»[1642]. С этим согласиться, однако, нельзя. Действительно, Плесская грамота, являлась как бы заменой старой наместничьей грамоты, выданной на год, а не бессрочно, как позднейшие. Но уже по прошествии этого срока действие ее было продлено на другой год, т. е. фактически дело шло к тому порядку, который мы находим в грамотах 1552 г.

Далее, в Плесской грамоте упомянут данный пристав, которого не знают позднейшие аналогичные документы. Но уже в следующем году пристав не назначался царем, а избирался самими крестьянами.

Если в грамоте 1551 г. сам царь является высшей инстанцией для спорных дел крестьян Плесской волости, то по грамотам 1552 г. казначеи и дьяк Истома Новгородов не только получают оброк с волостных крестьян, но и «приставов дают и управу им на Москве по нашему указу чинят»[1643]. К этому мояшо добавить, что в грамотах 1552 г. уже не назначался кто-либо из правительственной администрации судить крестьян и посадских и сбирать поборы, а все это поручалось «излюбленным головам». Все указанные основные различия, однако, показывают лишь то, что в 1552 г. произошло дальнейшее развитие земской реформы, начало которой относится еще к 1551 г.

Еще до ликвидации системы кормлений в 50-х годах XVI в. в государевой казне контроль над финансово-административной деятельностью наместников и волостелями осуществлялся специальными кормлеными дьяками. По мере передачи отдельных волостей на откуп к этим дьякам стали поступать деньги «за наместничий доход» («кормленый окуп»). Кормленые дьяки осуществляли контроль и над деятельностью мирских выборных властей[1644]. Четверть платила после Уложения о службе 1556 г. и жалованье помещикам («четвертчикам»), которые раньше получали различные кормления. Кормленые функции были в 50-х годах XVI в. у дьяка Ю. Сидорова, в 1552–1555 гг. — у И. Новгородова[1645].

Податные реформы середины XVI в. (введение «большой сохи» и ряда новых налогов) настоятельно требовали централизации управления русскими финансами. Поэтому в 1549–1553 гг. в ведомство дьяка Ю. Сидорова входило получение основных государственных податей и пошлин: торговых, ямских, пищальных денег и оброка[1646]. Сидоров также руководил пересмотром жалованных грамот 1551 г., имевшим основной целью ликвидацию тарханных привилегий духовных феодалов, начатую еще в 1549 г. и провозглашенную в Судебнике 1550 г.

Причины необходимости замены наместничьей администрации земской в челобитиях местного населения по грамотам 1552 г. излагались следующим образом: «Многие деревни запустели от прежних… волостелей, и от их тиунов, и от довотчиков, и от обыскных, и от лихих людей, от татей и от разбойников. А пеняженам-де волостелей и его пошлинных людей впред прокормити немочно. И кре-стьяне-де от них от того насильства и продажи… разошлися по иным волостем и за монастыри безсрочно и безо отказу. А иные-де крестьяне, кои куды безвестно розбрелися нарознь, и на тех-де на достальных крестьянех наши пенежския волостели и их тиуны кормы свои, а праветчики и довотчики поборы свои емлют на них сполна. А тем… достальным крестьяном впредь от наших волостелей и от их пошлинных людей от продажи и от всяких податей тянуть, сполна немочно»[1647].

Итак, в проведении земской реформы были заинтересованы зажиточные круги посадского населения и волостного крестьянства (из сферы которых выбирались и излюбленные головы и их администрация). Усиление классовой борьбы («разбои») и неспособность наместничьего аппарата успешно осуществлять подавление народных масс — вот те основные причины, которые делали проведение реформы местного управления неотложной.

В районах осуществления земской реформы, как правило, вотчинное и поместное землевладение отсутствовало. Поэтому губные дела по грамотам 1551–1552 гг. передавались земской администрации[1648].

Все это не дает, конечно, никакого основания считать, что земская реформа была продиктована каким-либо «благожелательным отношением» царя Ивана IV к крестьянам, что в результате ее создается крестьянская волость, закладываются основы крестьянского самоуправления и т. п. (как полагают некоторые буржуазные ученые[1649]).

Губная и земская реформы по мере их осуществления приводили к созданию сословно-представительных учреждений на местах, отвечавших интересам дворянства, верхов посада и зажиточного крестьянства. Феодальная аристократия поступалась некоторыми своими привилегиями, но острие реформы было направлено по преимуществу против трудящихся масс в деревне и городе, которые в середине XVI в. с оружием в руках боролись против эксплуататоров.


Глава VIII
ДАЛЬНЕЙШЕЕ РАЗВИТИЕ РЕФОРМ
ПЕРЕХОД К ПОЛИТИКЕ НАСТУПЛЕНИЯ НА БОЯРСКУЮ АРИСТОКРАТИЮ
РЕФОРМЫ 1553–1560 гг

Первые преобразования, проведенные правительством компромисса, уже вскоре после их осуществления дали свои плоды. Присоединение Казани в 1552 г., безусловно, было ускорено благодаря военным реформам 1549–1552 гг.: известна, в частности, та большая роль, которую сыграли стрелецкие полки в штурме Казани.

При всем этом реформы первого периода правления Адашева были куплены дорогой ценой. Централизация государственного аппарата проходила за счет усиления феодально-крепостнической эксплуатации. Крестьяне и ремесленники несли на себе всю тяжесть новых налогов. Это из среды крестьян набиралась посошная рать, а из среды горожан — войско пищальников. Тяжесть фискального гнета была одной из причин, приводивших к разорению и обнищанию крестьянства. Именно к пятидесятым годам относится начальный момент того запустения центра, которое приобрело столь огромные размеры позднее в 60–80-х годах XVI в. Уже в 50-х годах XVI в. замечается обезлюдение части деревень Новгородской области. Бегство крестьян в дальнейшем примет еще более широкие размеры[1650]. Писцовая книга Бежецкой пятины 1564 г. сравнительно с книгой 1551 г. дает картину начавшегося запустения новгородских деревень. Касаясь причин «захудания крестьян», писцы отмечали и «царевы подати», и «помещиково воровство», и «насильство»[1651]. Представители местной администрации пользовались первым удобным случаем, чтобы взыскивать поборы или штрафы с крестьян. Они же в самую страдную пору вызывали крестьян на суд, отрывая их от работ, — «сроки на них наметывают, частые в деловую пору, — читаем мы в жалобе 1557 г. старцев одного монастыря, — и манастырския деи крестьяне от того бежат из-за них вон»[1652]. Ответом на реформы начала 50-х годов было дальнейшее усиление борьбы крестьянства и посадских людей. Если с открытыми восстаниями горожан правительству Адашева удалось покончить, то этого нельзя сказать о его борьбе с другими формами классового протеста народных масс.

Одной из форм сопротивления крестьян феодальному нажиму был отказ от выполнения предписаний государственной власти и распоряжений господ. Не слушались властей ярославского Спасского монастыря в 1555 г. крестьяне соседних с ним деревень[1653]. В грамоте на Двину от 6 декабря 1557 г. говорилось об «ослушании» крестьян при уплате ими налогов[1654].

Это были не единичные случаи. В земских грамотах 1555 г. говорилось, что «посадцкие и волостные люди под суд и на поруки не даютца» наместникам и их людям, «кормов им не платят, и их бьют»[1655].

Об убийствах кормленщиков — наместников и волостелей — специально рассказывается в летописной записи об отмене кормлений под 1555/56 г. По словам ее автора, «тех градов и волостей мужичья многие коварства содеяша и убийства их (т. е. кормленщиков. — А. 3.) людем; и как едут с кормлений, и мужики многими искы отъискывают, и много в том кровопролития и осквернениа душам содеяша… и многие наместникы и волостели и старого своего стяжаниа избыша, животов и вотчин»[1656].

Продолжались выступления «разбойников» в различных уездах Русского государства. До нас дошли губные наказы 1555 г. в города Медынь, Владимир, Переяславль Рязанский, Старую Рязань[1657], 1556 г. — в Зубцовский уезд[1658] и 1559 г. — в Новгород[1659], свидетельствующие о том, что «разбои» уже не только были обычным явлением северных и центральных районов России, но и распространились на юг страны. В губных наказах середины 50-х годов уже не просто упоминаются «разбои», а «разбои и татбы великие» (подчеркнуто нами. — А. 3.)[1660].

В борьбу с «разбоями» активно включается и администрация крупнейших духовных корпораций. Так, в октябре 1555 г. власти Троице-Сергиева монастыря составили специальный приговор, которым запрещалось под угрозой денежного штрафа держать в селе Присеки Бежецкого уезда скоморохов, татей и разбойников. Сотскому вменялось в обязанность «татей или разбойников, поймав, отвести к старостам губным»[1661].

Вероятно, в связи с нарастанием сопротивления народных масс в 1554/55 г. в Москве состоялись массовые казни посадских людей. По сообщению одного летописца, Иван IV «велел казнити торговых многих людей и гостей на Пожаре площеди, многое множество казненных, идеже ныне стоит храм во рву на костях казненных и убиенных, на крови поставленный»[1662].

Одной из наиболее ярких форм классовой борьбы середины XVI в. было реформационное движение. В России, как в Польше и в ряде других стран, в силу недостаточного развития бюргерской оппозиции большой удельный вес в реформационном движении приобрели представители дворянства. Мелкое дворянство имело ряд общих интересов с горожанами, их общими врагами были светские и церковные магнаты.

В дворянской среде, затронутой реформационным движением, создается кружок Матвея Башкина. К началу 50-х годов XVI в. М. Башкин занимал видное место среди верхушки дворянства. Очень интересны социальные взгляды этого вольнодумца, выступавшего против полного холопства и кабальной зависимости. Гораздо дальше шел в своих взглядах «еретик» Феодосий Косой. Беглый холоп одного из царских вельмож, он выражал интересы крестьянской бедноты и городского плебса. «Рабье учение» Ф. Косого включало в себя проповедь неповиновения властям, развивало идеи равенства, непризнания войн и т. д.[1663]

Напуганное подъемом реформационного движения, правительство Ивана IV приняло чрезвычайные меры по ликвидации «вольномыслия» еретиков, поддержав инквизиционные процессы, которые были организованы осифлянским духовенством.

После того как царю в июне 1553 г. стало известно о «ереси» М. Башкина, он отдал распоряжение об организации следствия по делу о вольнодумном сыне боярском. В октябре 1553 г. состоялся церковный собор, осудивший М. Башкина, и в декабре 1553 г. он был доставлен в Волоколамский монастырь в заключение, очевидно, пожизненное[1664]. Такая же судьба постигла и его соратников.

В ереси был обвинен и глава радикального направления нестяжателей — старец Артемий. В конце января 1554 г. его отлучили от церкви и отправили на «вечное заточение» в Соловецкий монастырь[1665]. Единомышленники Артемия также были разосланы по монастырям. Наконец, около 1554/55 г. «поимали» и доставили в Москву для организации процесса Ф. Косого, которому, однако, удалось бежать из-под стражи и эмигрировать в Литву. В 1556/57 г. состоялся церковный собор, разбиравший дело ряда последователей Феодосия Косого из числа заволжских монахов[1666].

* * *

Обострение классовой борьбы в 50-х годах XVI в. сопровождалось сложными коллизиями внутри господствующего класса. Если дворянство, не удовлетворенное половинчатыми мероприятиями правительства, ждало более решительного осуществления своих социально-политических требований, то феодальная аристократия, наоборот, настороженно относилась к попыткам наступления на ее привилегии. Но дальнейшее укрепление самодержавия было немыслимо без пересмотра княжеско-боярских владельческих прав и уменьшения роли боярства в управлении страной.

Попытка правительства решить земельный вопрос за счет духовных корпораций окончились неудачей, и дальнейшее наступление на духовных феодалов было прекращено, ввиду того что в условиях роста реформационного движения нужно было поддержать церковь, являвшуюся верной идеологической опорой самодержавия.

В разнородном по составу правительстве Алексея Адашева назревал конфликт. Обстоятельства этого конфликта, происшедшего в 1553/54 г., крайне запутаны немногочисленными и очень тенденциозными свидетельствами современников. До нас дошли три основных источника, повествующих о событиях 1553/54 г. Первый из них — текст Синодального списка Лицевого свода, говорящий о попытке бегства за рубеж князя Семена Лобанова-Ростовского в 1554 г., с припиской, в которой раскрываются обстоятельства этого побега[1667]. Второй источник — письмо Ивана Грозного к Андрею Курбскому от 5 июля 1564 г., где говорится, что Адашев и Сильвестр во время болезни царя в марте 1553 г. хотели «воцарити» князя Владимира Старицкого[1668]. Наконец, третий источник — приписка к Царственной книге, где сообщается о боярском «мятеже» во время царской болезни[1669]. Если первый источник как будто не вызывает никаких сомнений с точки зрения достоверности сообщаемых им сведений (об опале на князя С. Лобанова-Ростовского сообщается в дипломатической переписке 1554 г.[1670]), то второй источник совершенно искажает события 1553 г.: Алексея Адашева в «измене» побоялся прямо обвинить даже составитель позднейшей версии о боярском «мятеже» — автор приписок к Царственной книге. Кроме того, в 1579 г. и Курбский отрицал, что он и его сторонники хотели возвести на престол князя Владимира Старицкого[1671].

Подвергнув источниковедческому анализу текст приписок к Царственной книге, Д. Н. Альшиц пришел к выводу, что перед нами результат искажения действительности, ибо никакого боярского мятежа в марте 1553 г. на самом деле не было[1672], а имел место лишь тайный заговор князя Лобанова-Ростовского, о котором стало известно лишь в 1554 г. Об этом «мятеже», по мнению автора, не говорится ни в одном из достоверных источников, а трое его «участников» (Н. Фуников, Д. Курлятев и Д. Палецкий) в 1554 г. даже производили следствие по делу о бегстве князя С. Лобанова-Ростовского, хотя именно с этим деятелем их связал позднее автор летописных приписок. Рассказ о «мятеже», по мнению Д. Н. Альщица, составлен был около 1567/68 г. и имел целью дискредитировать тех, кто к этому времени стали политическими противниками Ивана Грозного.

В этих построениях Д. Н. Альщица есть рациональное зерно: приписки к Царственной книге, действительно, тенденциозно излагают события марта 1553 г., но они отнюдь не измышляют их. Прежде всего непонятно, почему составителю приписок понадобилось сделать Алексея Адашева сторонником кандидатуры царевича Дмитрия, а отца Этого временщика (Федора Адашева) — защитником кандидатуры Владимира Старицкого. Если б весь рассказ представлял сплошной вымысел, то его автор должен был бы очернить в первую очередь самого Алексея Адашева и боярина Ивана Федорова (Челяднина), как наиболее колоритные фигуры противников царя (для 1567/1568 гг.), а этого он не сделал. Рассказ приписок о «мятеже» 1553 г. в целом совпадает со сведениями о бегстве князя С. Лобанова-Ростовского. Вероятнее, что связи Д. Курлятева, Д. Ф. Палецкого и Н. Фуникова с князем С. Лобановым-Ростовским не были столь явными, чтобы в 1554 г. они были общеизвестны. Не укладывается и фактический состав «заговорщиков» 1553 г. в схему Д. Н. Алыщица о попытках царя очернить его идеологических противников. Так, в частности, не было оснований в 1567–1568 гг. для того, чтобы «клеветать» на Н. Фуникова: ведь еще в декабре 1568 г. он был казначеем и пользовался доверием царя[1673] (казнь его относится к 1570 г.). Князь Д. Ф. Палецкий вообще умер за десять лет до составления приписок и возводить на него «поклеп» не было надобности. С другой стороны, ориентация Палецкого на старицких князей весьма вероятна: ведь его сестра была замужем за В. П. Борисовым, племянницей которого была княгиня Ефросинья Старицкая[1674].

Д. Н. Альшиц не упоминает, что в приписках к Царственной книге упоминается также князь И. М. Шуйский (отсутствует в рассказе о бегстве князя С. Лобанова-Ростовского). Выдумывать измену этого князя, умершего в почете в 1559 г., также не было необходимости. Но вот что особенно странно — это отсутствие среди «мятежников» 1553 г. Куракиных-Булгаковых, которые в 1554 г. были в заговоре вместе с князем С. Лобановым-Ростовским. Ведь в 1565 г. И. Куракин вместе с заговорщиком Д. Немым был пострижен в монахи, а в 1566 г. казнили Д. Куракина. Казалось бы, что именно Куракины должны были остаться среди «мятежников». Этого, однако, нет.

Итак, отрицать вероятность основного содержания приписок к Царственной книге нет никаких оснований.

Своеобразную оценку событий 1553 г. дает И. И. Смирнов, который считает бесспорным «высокую степень достоверности» сведений приписки Царственной книги[1675]. Доказывается этот тезис ссылками на крестоцеловальные записи, данные князем Владимиром Старицким в 1553 г. и 1554 г. Однако сам факт существования подобных записей не может служить «главным аргументом» в пользу достоверности приписок, ибо князь Владимир мог быть приведен к присяге в 1553 г. просто в связи с болезнью Ивана IV и крестоцелованием наследнику — царевичу Дмитрию, а в 1554 г. в связи с рождением нового наследника — Ивана Ивановича[1676].

Разбирая самое существо событий 1553 г., И. И. Смирнов считает, что речь шла об организации переворота в пользу Владимира Старицкого. В этой обстановке, по его мнению, в составе царского окружения произошел раскол: Захарьины остались верны царю, а Алексей Адашев и Сильвестр, не рассчитывая сохранить свое положение руководящих государственных деятелей при малолетнем Дмитрии, примкнули к «боярам-мятежникам»[1677]. Итак, оказывается, существо дела заключалось в борьбе за власть внутри единой группировки, которая ранее опиралась на дворянство. И- И. Смирнов не считается с тем, что по Царственной книге Алексей Адашев выступает как сторонник царя, а не Владимира Старицкого. По его мнению, позицию Алексея Адашева определяет не его кресто-целование Дмитрию, а поведение его отца[1678].

Никаких существенных изменений в политике до и после марта 1553 г., по мнению И. И. Смирнова, не произошло: продолжало действовать все то же стремление правительства в первую очередь удовлетворить интересы дворянства. Печальный эпизод, имевший место в 1553 г., означал «тяжелое поражение княжеско-боярской реакции» и только.

Нам представляется, что дело было значительно сложнее.

1 марта 1553 г. тяжело заболел Иван IV[1679]. Многие даже предполагали, что болезнь будет иметь смертельный исход. В такой обстановке царь поспешил составить завещание («духовную свершити»), в которой обычно содержались распоряжения о судьбах государства после смерти московского государя[1680]. Сразу же вслед за составлением духовной Иван IV отдал распоряжение привести к присяге наследнику престола, малолетнему («пеленочнику») сыну Дмитрию, старицкого князя Владимира и бояр. Сначала целовали крест ближние бояре: князь И. Ф. Мстиславский, князь В. И. Воротынский, И. В. Шереметев, М. Я. Морозов, Д. Р. Юрьев, посольский дьяк И. М. Висковатый, а также думные дворяне А. Ф. Адашев и И. Вешняков. Двойственную позицию занял ближний боярин князь Д. Ф. Палецкий, который присягнул Дмитрию, но одновременно сообщил Владимиру Старицкому, что готов ему служить и что не является противником его кандидатуры на русский престол. Ближний боярин Д. И. Курлятев и казначей Никита Афанасьевич Фуников объявили себя больными и приняли присягу значительно позже, «как уже мятеж минулся». Ходили упорные слухи, что они «ссылались» с князем Владимиром Старицким, ибо «хотели его на государство, а царевича князя Дмитрея для младенчества на государство не хотели»[1681].

Подозрительную активность проявлял в это время двор князя Владимира Андреевича. Старицкий князь и его мать собрали своих детей боярских «да учали им давати жалование, денги». В ответ на это верные царю бояре заявили, что князь Владимир «не гораздо делает», и перестали его пускать к больному царю. Против этого с негодованием возражал близкий к старицкому князю протопоп Сильвестр, говоря: «Про что вы ко государю князя Володимера не пущаете? Брат вас, бояр, государю доброхотнее». Составитель вставки в Царственную книгу прибавляет от себя, что «оттоле бысть вражда межи бояр и Селиверстом и его съветники».

На следующий день после описанных событий к присяге начали приводить остальных бояр. Князь И. М. Шуйский хотел уклониться от этой процедуры, сказав, что «им не перед государем целовати не мочно». Ф. Г. Адашев согласился принести присягу царю и Дмитрию, но при этом сделал оговорку: «Захарьиным нам, Данилу з братиею, не служивати. Сын твой, государь наш, ещо в пеленицах, а владети нами Захарьиным Данилу з братиею. А мы уже от бояр до твоего возрасту беды видели многия»[1682]. После этого между боярами разгорелся спор. «И бысть мятеж велик и шум и речи многия в всех боярех, а не хотят пеленичнику служити». Тогда к боярам обратился Иван Грозный, успокоив их тем, что к цело-ванью он сам их приводит и велит служить Дмитрию, а не Захарьиным[1683]. Только после этого заверения бояре присягнули Дмитрию. Выяснилось, между прочим, что не хотели присягать князь П. Щенятев, князь И. И. Пронский, князь С. Лобанов-Ростовский, князь Д. И. Немой. Все они ссылались на то, что не хотели быть «под Захарьиными», причем первые трое предпочитали служить князю Владимиру Старицкому[1684].

После некоторого запирательства 12 марта 1553 г. дал крестоцеловальную запись и сам князь Владимир Старицкий[1685]. Эта запись по формуляру совпадает с договором Василия III с Юрием Ивановичем Дмитровским от 24 августа 1531 г.[1686] Свой рассказ о событиях 1553 г. автор вставки в Царственную книгу заключает следующими словами: «И оттоле быть вражда велия государю с князем Володимером Ондреевичем, а в боярех смута и мятеж, а царству почала быти в всем скудость»[1687].

Попытаемся проанализировать основной смысл этого рассказа. Прежде всего посмотрим, какова была расстановка сил в Боярской думе. Из 32 бояр кандидатуру Владимира Андреевича поддерживали князь С. Лобанов-Ростовский, князь В. Щенятев, князь И. Пронский, вероятно, князь Д. Немой и князь И. М. Шуйский и, скорее всего, князь П. С. Серебряный, князь С. Микулинский, Булгаковы (очевидно, Юрий Михайлович, Федор Андреевич и Михаил Иванович) и «иные многие бояре»[1688], т. е. во всяком случае 13–14 бояр и 3 окольничих. Уклончивая позиция Д. Курлятева, Д. Палецкого и казначея Н. Фуникова означала скрытое сопротивление царскому повелению[1689]. Сторонником Владимира Старицкого был протопоп Сильвестр.

За кандидатуру Дмитрия выступили бояре князь И. Ф. Мстиславский, князь В. И. Воротынский, М. Я. Морозов, В. М. и Д. Р. Юрьевы, И. П. Федоров, И. В. Шереметев, окольничие А. Ф. Адашев и Л. Я. Салтыков и некоторые другие[1690] — всего примерно 10 бояр и 3 окольничих. Позиция некоторых бояр и окольничих неясна[1691].

Нельзя согласиться с утверждением И. И. Смирнова о том, что Ф. Г. Адашев поддерживал кандидатуру Владимира Старицкого. Он присягнул Дмитрию, но опасался повторения тех же боярских распрей при малолетнем царевиче, какие были в «несовершенные лета» Ивана IV. Говоря словами С. В. Бахрушина, «выступление отца временщика носило иной характер, чем оппозиция удельной знати. Костромской дворянин отражал настроения широких кругов дворянства, много пострадавшего в годы боярского правления»[1692].

В ходе событий 1553 г. перед нами отчетливо вырисовываются в составе Боярской думы две группировки: одну представляли ростово-суздальские княжата (Шуйские и их родичи), защитники прав и привилегий феодальной аристократии, другую — выходцы из среды старомосковского боярства и богатых дворянских фамилий, защищавшие правительственную линию на дальнейшую централизацию государственного аппарата и удовлетворение насущных нужд основной массы служилых людей.

События 1553 г. не были ни боярским мятежом, ни заговором. Царственная книга сообщает лишь о толках в Боярской думе. Но само обсуждение Думою вопроса о присяге царевичу Дмитрию показывало неоднородность московского правительства, существование в нем группировок с различными политическими программами.

Вскоре после событий 1553 г. позиции Адашевых и их сторонников усиливаются. Летом 1553 г. боярами были уже. Ф. Г. Адашев и П. В. Морозов, а окольничими А. Ф. Адашев и Л. А. Салтыков. С другой стороны, влияние Сильвестра и его нестяжательского окружения с 1553 г. резко падает. Этому способствовали также и процессы на еретиков во второй половине 1553 — начале 1554 г., на которых раздавались и голоса, высказывавшие сомнение в правоверии самого благовещенского протопопа. В 1553 г. Иван IV побывал в Песношском монастыре у бывшего коломенского епископа Вассиана Топоркова (племянника Иосифа Волоцкого). По словам Курбского, именно Вассиан «нашептал» Грозному мысль о том, чтобы не держать «возле себя» советников, которые были бы мудрее его[1693].

Все это вызвало недовольство со стороны некоторой части бояр.

В июле 1554 г. в Торопце был схвачен князь Никита Семенович Лобанов-Ростовский. На допросе князь заявил, что его послал в Литву отец, боярин С. Лобанов-Ростовский, для каких-то переговоров с польским королем. Позднее выяснилось, что и сам С. Лобанов-Ростовский «ссылался» в Москве с польким послом Довойном, ибо хотел бежать в Литву вместе с некоторыми из своих родичей. После тщательного расследования, которое производили князь И. Ф. Мстиславский, И. В. Шереметев, Д. И. Курлятев, М. Я. Морозов, князь Д. Ф. Палецкий, Д. Р. и В. М. Юрьевы, А. Ф. Адашев, И. Вешняков, Н. Фуников и И. Висковатый, князь С. Лобанов-Ростовский был лишен боярского звания и отправлен в ссылку[1694]. В ходе следствия всплыли связи этого князя с другими боярами, сторонниками кандидатуры Дмитрия в 1553 г. Однако никто из этих бояр в 1554 г. не пострадал, ибо непосредственно в «заговоре» Лобановых-Ростовских, хотевших бежать в Литву, они, очевидно, не участвовали. Широкая огласка боярских распрей во время болезни царя наносила серьезный удар по престижу представителей феодальной аристократии в Думе.

После неожиданной смерти в июне 1553 г. Дмитрия наследником престола стал другой «пеленочник» — сын Ивана IV, Иван Иванович, родившийся 28 марта 1554 г.[1695] Поэтому с князя Владимира Андреевича поспешили взять новую крестоцеловальную запись, на этот раз в верности царевичу Ивану[1696]. Анализ грамоты 1554 г., проделанный И. И. Смирновым, показывает дальнейшее ограничение власти удельного князя[1697].

Но имеется еще памятник, также порожденный событиями 1553–1554 гг., — это статья 10 °Cудебника 1550 г. («О суде с удельными князи»). Уже Л. В. Черепнин писал, что эта статья «производит впечатление приписки»[1698]. В списках XVI в. Судебник содержит всего 99 статей[1699]; в некоторых текстах этого времени статья «О суде с удельными князи» помещена в виде приписки, не имеющей особого номера[1700]. Только в XVII в. переписчики начинают нумеровать эту явно позднейшую статью как сотую. Время ее возникновения определить в общем не столь трудно. Она возникла после утверждения Судебника (февраль 1551 г.), но до мая 1555 г. (этой датой помечен древнейший из дополнительных указов, помещенных после статьи «О суде с удельными князи»)[1701].

И. И. Смирнов и Л. В. Черепнин установили текстуальную связь статьи «О суде с удельными князи» с так называемой «записью о душегубстве» XV в.[1702] По предположению Л. В. Черепнина, вероятно, эта статья в той или иной мере могла находиться в более полном тексте Судебника 1497 г., чем в дошедшем до нас.

По статье «О суде с удельными князи» устанавливается, что «сместные» дела москвичей с жителями сельских местностей Московского уезда, принадлежавших удельным князьям, подведомственны суду великого князя. Тяжбы детей боярских царя и удельного князя рассматривались удельными и царскими судьями совместно. При Этом судопроизводство должно было вестись только в Москве. Если иски на горожан Москвы со стороны горожан удельных князей рассматривались одним московским наместником, то иски москвичей на «городских людех>> из уделов разбирались совместно удельно-княжеским судьей и судьей от московских наместников.

Таким образом, статья «О суде с удельными князи» существенно ограничивала судебные права удельных княжат, изымая из их юрисдикции целый ряд очень важных дел, и устанавливала контроль над деятельностью удельно-княжеских судей[1703].

Поскольку статья имела в виду преимущественно князя Владимира Старицкого («скудоумный» Юрий Владимирович в счет не шел), постольку в ней можно видеть прямое следствие событий 1553–1554 гг.[1704]

Очень интересное предположение выдвинул С. М. Каштанов. Он считает, что около 1554–1556 гг. Иван IV пошел на известные уступки князю Владимиру Андреевичу. Вероятно, к этому времени относится передача старицкому князю ряда волостей в Дмитровском уезде, в бывших владениях князя Юрия Ивановича, на которые давно претендовал Владимир[1705]. Так, 10 марта 1555 г. Владимир Андреевич дал льготную грамоту Песношскому монастырю на беспошлинную покупку соли в Кимрах[1706]. Как известно, в 1566 г. Иван Грозный обменял князю Владимиру земли Старицкого удела на свои, дмитровские владения[1707].

С гипотезой С. М. Каштанова согласуются тонкие наблюдения Д. Н. Альщица, отметившего, что в крестоцеловальных записях 1554 г. Владимир Андреевич фигурирует как регент при малолетнем наследнике, чего, однако, не было в записи 1553 г. Это, по мнению исследователя, говорит о росте доверия царя к старицкому князю[1708].

* * *

События 1553–1554 гг. не смогли надолго задержать проведение намеченных правительством реформ.

Еще по приезде в Москву после казанского похода, но до мартовских дней 1553 г. Иван IV отдал приказание боярам рассмотреть вопрос о кормлениях («о кормлениях сидети»). В связи с этим состоялось специальное заседание Боярской думы («начашя о кормлениях сидети»)[1709]. В литературе уже давно высказывалось предположение, что речь в данном случае шла о судьбе системы кормлений, т. е. о ее ликвидации[1710].

Обострение социальных противоречий в стране заставило правительство разработать целый ряд новых положений губной реформы.

18 января 1555 г. издается первый приговор из серии законов о губной реформе. Центральным пунктом приговора был вопрос об организации розыска по делам о «лихих людях». Отныне устанавливалось, что если кого-либо в результате «обыска» признают «лихим человеком» и по его показанию найдут у кого-либо «поличное», то «того по обыску и по разбойничим речем и по поличному казнить», хотя бы даже он на пытке будет отпираться в совершении преступных деяний (статья 1).

Судебник 1550 г. предусматривал пожизненное заключение тому преступнику, который, несмотря на пытку, отрицал свою вину, хотя бы по обыску он и был признан «лихим человеком» (статьи 52, 56, 58). Теперь в подобных случаях «лихой человек» подлежал казни, правда, если он изобличался показаниями свидетеля («языка») (приговор 18 января, статья 2). Репрессии по отношению к «лихим людям», таким образом, усиливались.

Большое внимание уделялось соучастию в преступлениях. Предписывалось в Москве и в иных городах «по сотням» производить тщательный розыск о тех лицах, у которых был схвачен разбойник и обнаружена «разбойная рухлядь» (статья 6).

С целью обеспечить нормальное функционирование губных органов правительство вводило строгие наказания как тем старостам, которые не исполняют своих обязательств или совершают должностные правонарушения (судят «не по дружбе»), так и местным жителям за нарушение предписаний губных властей[1711].

Приговор 18 января 1555 г. сыграл значительную роль в истории губной реформы: его основные положения вошли в текст губных наказов второй половины XVI в.

Но этих мер оказалось недостаточно. В докладе царю боярина И. А. Булгакова 26 ноября 1555 г. отмечалось, что «по городам и по волостям чинятца татбы великие», а губные старосты «у себя в волостях лихих людей, татей, не сказывают»[1712]. По указу 28 ноября 1555 г. дела о «татьбе» (воровстве), в том числе о конокрадстве, передавались в руки губных старост и устанавливался порядок «обыска» по этим делам. Указ, следовательно, развивал общее положение статьи 6 °Cудебника 1550 г., согласно которой татебные дела судились на местах в соответствии с губными грамотами. Защита феодальной собственности от хищения сделалась одной из важнейших задач губных органов управления. Указ также вводил обязательно регистрацию («явку») всех новых («прибыльных») людей в губе, ибо предусматривал возможность бегства разбойников из одного губного округа в другой. Наконец, указ 28 ноября устанавливал ответственность губных целовальников за бегство пойманного разбойника или татя и за кражу его имущества («животов»).

Опыт применения розыскного процесса, очевидно, оказался удачным, и уже приговором 22 августа 1556 г. правительство сделало «обыск» основным методом судопроизводства, ликвидировав судебный поединок («поле»), который к этому времени являлся архаическим пережитком. Розыску приговор уделял большое внимание, ибо выяснилось, что «в обысках многие люди лжут семьями и заговоры великими»[1713]. Ряд статей в приговоре относится прямо к губному делу. Правительство предписывало старостам судить, никому «не дружа», по крестному целованию, и отписывать в Москву о тех, «хто учнет семьями и заговоры в обыскех говорити не по делом»[1714].

В ведомство губных старост передавалась и еще одна категория дел — сыск о запустении земельных владений. Старостам предписывалось, «чтоб у них пустых мест и насилства християном от силных людей не было»[1715]. Начавшееся в 50-х годах от непомерного гнета запустение Центра и Северо-Запада вызвало беспокойство правительства. В приговоре указывалось, что губные органы должны предотвратить самоуправство со стороны феодальной аристократии («сильных людей»).

В 1555 г. вырабатывается и новый образец губного наказа, который отныне стал рассылаться по городам[1716].

В отличие от ранних губных грамот наказ содержал упоминание имен тех губных старост, которым поручалось ведать дела о татьбе и разбое. Это повышало их ответственность по розыску «ведомых лихих людей». В текст наказа вошли основные пункты приговора 18 января 1555 г. об организации сыска по губным делам. Как правило, отныне губной округ соответствовал уезду, тогда как ранее губные грамоты обычно выдавались крестьянам отдельных волостей или феодальных вотчин[1717]. Происходившее укрупнение губных округов[1718] было направлено к постепенному преодолению элементов феодальной раздробленности в местном управлении.

Примерно около 1555/56 г. был разработан и формулярник крестоцеловальной записи губных старост[1719]. В записи содержался подробный перечень тех обязательств, которые возлагались на лицо, выбранное на должность губного старосты. Староста должен был исполнять свои обязанности «без хитрости», сыскивать и казнить разбойников и ведомых татей. Выбранные липа должны были «не норовити» разбойникам и «безволокитно» чинить над ними управу.

Широкое осуществление губной реформы привело к необходимости перестроить и центральное ведомство по губным делам: на месте старой временной комиссия бояр, «которой разбойные дела приказаны», в 1555 г. создано постоянное учреждение — Разбойная изба[1720]. Во главе ее в мае 1555 г., очевидно, стояли бояре Д. И. Курлятев и И. М. Воронцов, а в ноябре того же года — боярин И. А. Булгаков[1721].

В канцелярии Разбойной избы в 1555–1556 гг. была составлена специальная указная книга, содержавшая собрание хронологически подобранных указов, относившихся к компетенции данного учреждения.

До недавнего времени текст этой книги не был известен; о ней существовали лишь случайные упоминания. Так, в самом начале уставной книги Разбойного приказа 1617 г. говорилось: «При государе царе и великом князе Иване Васильевиче всеа Росии в уставной книге написано, которая книга была в Разбойном приказе за приписью дьяков Василья Щелкалова и Мясоеда Вислова»[1722]. В уставной книге Земского приказа приводилась выдержка из указной книги Разбойной избы 1555–1556 гг. с вводным замечанием: «И в Розбойном приказе в указной книге лета 7064 году написано»[1723].

Указная книга обнаружена нами в интереснейшем сборнике конца XVII в., содержащем русские законодательные памятники XI–XVII вв.[1724]

В состав указной книги входят: 1) приговор о разбойных делах 18 января 1555 г.; 2) память 5 мая 1555 г. с указом о порядке взыскания долгов; 3) Медынский губной наказ 25 августа 1555 г.; 4) доклад 26 ноября и указ 28 ноября 1555 г. о сыске «лихих людей»; 5) приговор 22 августа 1556 г. по губным делам. Материалы указной книги 1555–1556 гг. показывают разработку важнейших мероприятий правительства, направленных к завершению губной реформы.

* * *

В те же, 1555–1556 гг. наряду с губной происходило осуществление и земской реформы, приведшее к ликвидации системы кормлений. Выработанный в эти годы формуляр уставной земской грамоты резко отличался от аналогичных актов 1551–1552 гг.[1725] Основные отличия сводятся к следующему. В преамбуле грамот 1555–1556 гг. говорилось не о злоупотреблениях наместничьей администрации в том или ином районе и «учинении» там земского управления, а вопрос ставился более широко: «Что наперед сего жаловали есмя бояр своих и князей и детей боярских, городы и волости давали им в кормленья, и нам от крестьян челобитья великие и докука была беспрестанная». И поэтому «мы, жалуючи крестьянство, для тех великих продаж и убытков, наместников и волостелей и праветчиков от городов и от волостелей отставили». «Излюбленные старосты» должны были «судити и управа чинити по Судебнику и по уставной грамоте, как есмя уложили о суде во всей земле»[1726].

Итак, реформа к 1555 г. из мероприятий в отдельных районах страны приняла общегосударственный характер.

Далее, если на первом этапе реформы губные дела передавались земским излюбленным головам, то теперь эти дела изымались из компетенции излюбленных старост (так стали чаще всего в грамотах именоваться головы) и передавались в губные органы. Мероприятие это связано с дальнейшим обострением классовой борьбы: губные старосты из дворян оказались более надежными карательными органами, чем земские власти, выбиравшиеся из местных посадских людей или крестьян[1727].

Постепенно расширялся и круг выборных лиц земской администрации. Теперь уже наряду с земским старостой и дьяком («кому у них судные дела писати») предписывалось избрать целовальников, «кому бы у них можно с выборными старостами в суде быти».

Стремясь добиться заинтересованности в исправном отправлении судебных обязанностей и сбора оброка за «наместнич корм» правительство обещало «обелить» пашню земских старост от податей и повинностей («с их вытей, что за ними пашни, пошлин и податей всяких имати не велим, да и сверх того пожалуем»). С другой стороны, злоупотребления излюбленных старост (взимание посулов, насилия и т. п.) карались смертной казнью.

Завершение земской реформы привело к изменению и в центральных финансовых органах. Кормленый окуп с Ваги и Каргополя до 1560 г. продолжал собирать дьяк Истома Новгородов. Из ведомства И. Новгородова и его преемника И. М. Висковатого около 1561/62 г. выросла четверть дьяка В. Б. Колзакова (позднее Каргопольская)[1728]. Из кормленых функций Путилы Михайлова (Нечаева), осуществлявшихся на Двине, к тому же, 1561/62 г. выросла четверть этого дьяка[1729]. Сбором кормленого окупа занимался и дьяк Угрим Пивов[1730].

Однако до введения опричнины четверти переживали только стадию формирования и кормленые функции были часто лишь дополнительными к основным обязанностям дьяков. Это давало возможность финансировать возроставшие потребности образовывавшихся приказов.

Около 1554/55 г. финансовое ведомство дьяка Юрия Сидорова, о котором мы упоминали в предыдущей главе, в связи с ростом числа податей, распалось. Из него выделилось учреждение, сбиравшее пищальные деньги и другие военные подати (во главе с самим Сидоровым), ведомство по сбору торговых пошлин и налогов (дьяка Тр. Митрофанова), и Большой приход для сбора ямских и приметных денег (дьяк Угрим Львов-Пивов)[1731]. Если первые два ведомства уже вскоре перестали существовать[1732], то последнему предстояло позднее сделаться важнейшим финансовым учреждением страны[1733].

Создание Большого прихода являлось важным этапом в централизации русских финансов. Однако степень этой централизации преувеличивать не следует. Во-первых, ряд государственных податных налогов собирался в других ведомствах (в четвертях, Ямской избе и др.). Во-вторых, другим ведомствам был подчинен ряд территорий «во всем» (четвертям, Большому дворцу и казн«)[1734].

Ямское ведомство в 50-х годах XVI в. было еще теснейшим образом связано с казною. В 1556 г. распоряжения о ямах посылали дьяки Андрей Васильев и Иван Выродков[1735]. Оба они одновременно выполняли и разрядные функции. Роль Ямской избы в 50–60-х годах XVI в. выросла в связи с возросшим значением денег «ямским охотникам на подмогу», ставших одним из важнейших прямых налогов[1736]. В эти же годы наряду с деньгами начали с сох набирать ямских охотников, а для них ставить ямские слободы[1737]. И. Я. Гурлянд полагает, что Ямская изба обособилась от казны в специальное ведомство в начале 60–70-х годов[1738]. В 70–80-х годах XVI в., однако, ямские обязанности выполняют еще четвертные дьяки[1739].

До настоящего времени в исторической литературе считалось, что в 1555 или 1556 г. был издан особый указ (или приговор), согласно которому в Русском государстве отменялась система кормлений и вводилось земское управление[1740].

Речь шла о так называемом «приговоре» об отмене кормлений (7064 г.), помещенном вместе с «приговором» об отмене местничества (7058 г.) в списке Оболенского Никоновской летописи сразу же вслед за текстом, которым оканчивается Патриарший список летописи. В последнем они отсутствуют[1741]. Приговоры разрывают последовательное изложение событий, происшедших в марте 1556 г. Они находятся после сведений от 21 марта[1742] и носят характер вставки.

Судя по Никоновской летописи, «приговор» был издан в 7064 г. (1 сентября 1555 — август 1556 г.)[1743]. У В.Н. Татищева, приводящего в дополнениях к Судебнику «приговор» по тексту Никоновской летописи, имеется дата 20 сентября 1555 г.[1744]. Откуда взята эта точная дата, остается не вполне ясным. М. А. Дьяконов считал, что указ был издан еще до 7063 г., так как он, по его мнению, нашел отражение в уставных земских грамотах 11 и 15 августа 1555 г. Дата «20 сентября 7064 г.», по его мнению, случайна: ее В. Н. Татищев взял из какой-либо уставной грамоты. В Никоновской летописи под 7064 г. «приговор» попал произвольно: его отнесли к дате составления Уложения «по службе»[1745]. Но М. А. Дьяконов не доказал самого факта издания указа, который отнюдь нельзя выводить из факта существования уставных грамот.



Сходную ошибку повторил и П. А. Садиков, который, основываясь на Устьянской грамоте 1555 г., писал, что «23 или 24 мая 1555 г., видимо, уже был издан указ об отмене кормлений и введении земских властей»[1746]. Но сама грамота для этого вывода материала не дает: она говорит лишь об отмене наместничества в Устьянских волостях, причем и здесь волостели, согласно тексту грамоты, должны были оставаться до 1 октября 1555 г.

Земскую реформу П. А. Садиков относит ко времени до 23 мая 1555 г. С. А. Шумаков датирует реформу сентябрем 1556 г., т. е. временем, после которого перестают выдаваться Иваном IV земские грамоты[1747]. Этот аргумент, впрочем, недостаточно убедителен: не исключена возможность, что грамоты выдавались и позднее, но не дошли (их вообще сохранились считанные единицы, к тому же среди них есть документы самого конца XVI — начала XVII в.). Ведь известно, что губные наказы выдавались даже после создания Разбойного приказа и издания губных уложений.

Но возникает более общий вопрос: был ли вообще издан специальный приговор или указ о ликвидации наместнического и введении земского управления?

Летописный рассказ 1556–1558 гг. самостоятельного происхождения. Источники его следует искать в официальных документах московского архива Ивана IV[1748]. Следовательно, к приговорам 7058 и 7064 гг. мы должны подходить с максимальным вниманием, выяснив, являются ли их тексты документальными по своему происхождению или представляют результат работы составителя летописи.

Для выяснения этого весьма существенного вопроса «приговор» о кормлениях нужно сопоставить с грамотой 25 мая 1555 г., адресованной в Устьянские волости[1749]. Это сравнение доказывает, что в Никоновской летописи мы имеем дело с рассказом о каких-то мероприятиях законодательного характера, а не с официальным узаконением[1750]: и структура «приговора», и характер изложения не соответствуют законодательным памятникам середины XVI в.[1751]

Вторая часть разбираемого памятника содержит публицистические размышления о царской власти и ее прерогативах («царю же благочестному обычай… яже ми еси дал»). Эта часть «приговора», отрывая мотивировку закона от его изложения, лишает ее какого-либо юридического содержания. Автором ее, очевидно, было лицо из окружения Грозного, возможно, А. Ф. Адашев, составивший Летописец начала царства. Во всяком случае во второй части «приговора» излагается программа, соответствующая основному направлению реформ правительства компромисса. Царь наряду с соблюдением церковных правил должен давать «суд и правда нелицемерна всем». Ему следует бросить «потехи… царьские, ловы и иные учрежения» и думать о делах государственных — прежде всего «боронить» страну «от всех иноверных бусурман и латын». Царь должен «печься», чтобы «утвердити закон и веру», думать «о избавлении единородных наших братий православных христиан»; только «закон христов и ратные дела» пусть занимают его помыслы. Царь должен относиться одинаково «ко всем» (разумеется, всем разрядам феодалов. — А. 3.), которые находятся под его рукою, «к велможам середним и ко младым, ко всем равна: по достоянию всех любит, всех жалует и удовляети руки в правду, против их трудов, и мзды им въздает по их отечеству и службе». Сходство с программой правительства компромисса налицо как в вопросах внутренней, так и внешней политики (сочетание восточного и западного направлений). Налицо здесь также черты близости к программе И. С. Пересветова, хотя автор «отечество» ставит перед «службою», тогда как Пересветов исходит из одной «службы».

Вводная («объяснительная») часть «приговора» также весьма далека от обычного формуляра законодательных актов середины XVI в.; ее терминология близка к средней части памятника («пастыри и учители», «злокозненные дела» и т. п.)[1752]. Вводная часть двойственна: с одной стороны, она как бы направлена против злоупотреблений наместников, а с другой — защищает их от «мужиков», т. е. в целом стоит на страже интересов господствующего класса феодалов. Это вполне соответствует программе, осуществлявшейся правительством Алексея Адашева. В упомянутой выше грамоте 25 мая 1555 г. указываются также злоупотребления наместников («наместники и волостели и их пошлинные люди сверх нашего жалованья, указу, чинят вам продажи и убытки великие… И мы вас жалуючи для тех ваших продаж и убытков») и сопротивление населения последним («им многие люди под суд и на поруки не даются и кормов им не платят и в том меж вами поклепы и тяжбы живут великие»)[1753]. Только в «приговоре» краски сгущены: здесь уже наместники не «чинят» продажи, а прямо «пустошат грады и волости», «мужики» убивают их людей, а не уклоняются от явки на суд и т. д.[1754] Таким образом, если в основе первой части «приговора» и лежали официальные материалы, то они подверглись его составителем основательной переработке[1755].

В третьей части «приговора» отсутствует хоть сколько-нибудь четкое изложение существа реформы и дается самое общее представление о ее направлении. Не ясно, имеет ли в виду автор «приговора» губную или земскую реформу (упоминаемые им «старосты» могли быть губными и земскими); не ясно, выборные или невыборные были органы управления (царь просто «учинил» эти органы) и т. д. Составитель «приговора» знал о происходившей ликвидации системы кормлений и оформил свое представление о реформах в виде предполагаемого приговора.

Последняя часть «приговора», посвященная регламентации военно-служилых отношений, вполне соответствует практике середины XVI в. и Уложению о службе 1555/56 г.[1756] Ее мотивировочная часть также имеет публицистический характер. Но отмеченные ею факты захватов земель вельможами и воинниками подтверждаются Иваном Грозным в его послании к Курбскому и февральским проектом реформ 1550 г.[1757]

Правительство проводило земскую реформу в 1555–1556 гг. путем выдачи отдельных актов уездам, посадам и другим территориально-административным единицам. Этим в какой-то мере объясняется незавершенность реформы и противоречивость ее отдельных сторон. Земская реформа распространялась на тяглых жителей посада и черносошное население (поэтому значительная часть сохранившихся грамот относится к Двине). Губная реформа имела более широкое распространение.

История губной и земской реформ, а позднее история введения «заповедных лет» показывают, что подобные мероприятия проводились не единовременно, а растягивались на многие годы и проводились поуездно. Пережитки феодальной раздробленности сказывались в том, что многие районы страны долгое время сохраняли «живые следы прежней автономии», особенности в управлении, ликвидировать которые можно было лишь постепенно. Сам ход земской реформы за 1552–1555 гг.[1758] подтверждает наше наблюдение; реформа осуществлялась поуездно, причем наиболее энергичное ее внедрение и завершение в основном относится к 1555–1556 гг.[1759]

В «Боярской книге 1556 г.»[1760] передача «на окуп» отдельных волостей датируется разными сроками 1555–1556 гг. Так, волость Кусь отдана была на откуп на Благовещенье 7063 г., на Петров день — Мещерка и Раменка, на Ильин день — Ярославец, Спасский стан, Серебож и стольничий путь в Переяславле. Особенно много волостей передано было на откуп в 7064 г.: «с Семена дни» (1 сентября 1555 г.) — ряд псковских волостей (Велья, Остров, Гдов)[1761], а также Кобылье Городище, Соль Малая, Вере-тея, Нерехта, Соль Большая и Дуброва[1762]. С покрова (1 октября) на откупе были Тотьма, Городень, «Усть река» и Водлоозеро и, наконец, с введенья — Утманово[1763].

Интересно, что обычно при передаче на откуп волостей не считались со сроком, когда оканчивалось в них кормление. Это означало слом старой кормленой системы местного управления. Земская реформа родилась из практики получения местным населением у кормленщика на откуп его прав. Например, С. Ф. Нагаев «взял из писчие в Русе откупу 50 рублев [70]63 г.»[1764]. С централизацией аппарата откуп стало выдавать центральное финансовое ведомство — Большой дворец (так, например, И. Ю. Филиппов-Чортов взимал «с ключа с трети Рязанские на Большом дворце»). Реформой 1555–1556 гг. откуп для служилых людей превратился в денежное жалованье, источником которого была плата за наместничий корм (кормленый откуп), взимавшийся Большим дворцом.

Поскольку финансовые прерогативы кормленщиков не распространялись на иммунистов-вотчинников, помещиков и монастыри, постольку и земская реформа коснулась главным образом территорий с черносошным землевладением, а также посадов.

В отдельных землях уже вскоре возвратились снова к практике выдачи кормлений. Так было, например, в Пскове. Кобылье Городище и Гдов с сентября 1555 г. были даны на откуп[1765]. Однако Кобылье Городище уже в феврале 1557 г., а Гдов еще до 1561 г. были снова переданы кормленщикам-наместникам[1766]. То же, очевидно, было и в некоторых других местах Новгородско-Псковской[1767] и Смоленской земель. Кормленщики были на южной и юго-восточных окраинах государства[1768]. Опись царского архива (1562–1572 гг.) сообщает, что Ивангородская и Балахонская грамоты были отданы дьяку Путиле Михайлову, «потому что отставлены»[1769]. Этот дьяк сбирал «кормленый окуп» с Двины с 1556 г. и ведал одновременно Поместным приказом. В приведенной записи речь идет, вероятно, об отмене земской реформы в Ивангороде и Балахне. Поэтому земские грамоты и были «отставлены».

В 1556–1559 гг. разрядные книги отмечали наместников по городам южной украины: в Рыльске, Путивле, Стародубе, Почапе, Новгород-Северском, Белеве, Чернигове, Рославле, Брянске, Карачеве; в 1559–1560 гг. — в Мценске; в 1563 г. — в Туле[1770].

Перед нами две категории городов: из Псковской земли и южные (Северские) города. Сохранение там наместнического управления связано с задачами обороны этих территорий в условиях начавшейся Ливонской войны и постоянных набегов крымских татар.

Здесь наместники-кормленщики постепенно становились и воеводами. Например, в 1578 г. И. Карамышеву дан был в кормление Невль. В этом же году Карамышев назывался в одной грамоте наместником, а в другой — наместником и воеводой. Воеводы в 1570 г. были уже в Василе (Васильсурске), в 1571 г. — в Курмыше, в 1577 г. — в Кореле[1771]. Воеводская форма наместничьего правления окраинными городами родилась в бурные годы длительных войн Ивана Грозного, когда порубежные города передавались в ведение военачальникам и другой высшей гражданской власти там не было.

Земская реформа, задуманная, очевидно, как общегосударственная, была в полной мере осуществлена только на черносошных территориях русского Севера. Здесь земские власти восприняли даже функции губных учреждений (хотя в отдельных случаях органы губного управления могли и сосуществовать с ними). На основных территориях Русского государства земская реформа оставалась неосуществленной, а власть наместников-кормленщиков постепенно заменилась воеводским управлением, более тесно связанным с центральным правительственным аппаратом. Ход этого процесса должен послужить предметом специального исследования. В настоящее время можно утверждать, что ликвидация системы кормлений в Русском государстве не была единовременным актом, а происходила на протяжении ряда лет. «Приговор» Никоновской летописи является не законом об отмене кормлений, а публицистическим обобщением многочисленных практических мероприятий в этой области.

В результате ликвидации системы кормлений и создания на местах сословно-представительных учреждений русское правительство смогло добиться решения важнейших задач в деле укрепления централизованного аппарата власти. Был сделан шаг по пути создания специальных органов местного управления взамен многочисленных кормленщиков, для которых исполнение должностей наместников и волостелей было эпизодом в их военно-служилой деятельности. Это позволило более энергично держать в повиновении эксплуатируемое большинство населения. В результате реформы основная масса дворян была освобождена от «кормленых» функций, что повысило боеспособность и увеличило личный состав русской армии. Новая система местного управления была лишена многих черт, характерных для дворцово-вотчинного аппарата феодальной раздробленности. Постепенно ликвидировались старые перегородки между отдельными землями удельных времен, уничтожалось непосредственное взимание поборов в пользу самих местных властей. Резко повышалась роль центральных правительственных учреждений, не только контролировавших деятельность местных властей, но и распределявших по своему усмотрению собранные ими налоги. Все это (хотя и не всегда последовательно) наносило новый удар по привилегиям феодальной аристократии, из среды которых ранее выходили наместники крупнейших городов.

В результате реформы дворянство укрепило свои позиции: если ранее рядовые служилые люди лишь время от времени получали кормление на год — другой, то теперь, по Уложению 1555/56 г., за исправное несение военной службы они получали регулярное вознаграждение.

Таковы основные итоги ликвидации системы кормлений в середине XVI в.

* * *

Земская реформа привела к увеличению доходов, шедших в казну. Во второй половине XVI в. население России платило три основных постоянных налога:

1) откуп за наместничий корм в размере 42 алтын 4 денег с сохи;

2) полоняничные деньги, сначала взимаемые непериодично, по «разводу», а потом в размере 2 рублей и

3) ямским охотникам на подмогу, также сначала по «разводу», а затем, с конца XVI в., налог стал окладным в размере 10 рублей. Всего, таким образом, с сохи шло 13 рублей 9 алтын 2 деньги[1772]. Кроме того, платились подворные пищальные деньги, ямчужные и некоторые другие.

Яркое свидетельство роста крестьянских платежей как следствие осуществления земской реформы обнаружено недавно В. И. Корецким. Черносошные крестьяне Аргуновских и Марковских лесов (на границе Переяславль-3алесского и Владимирского уездов) накануне отмены кормлений с 70 вытей платили около 26 рублей. После реформы 1555–1556 гг. они платят уже одного «откупу за волостелины и их пошлинников корм и за всякие доходы» 34 рубля 2 деньги. Кроме того, с 8 поместных деревень помещикам шло 8 рублей 61/2 денег[1773].

Усиление податного гнета приводило к дальнейшему ухудшению положения крестьянства и посада, вызывая их разорение, бегство на новые места, запустение центральных и северо-западных районов страны.

* * *

Военные реформы начала 50-х годов XVI в. были только первым приступом к преобразованиям в армии. После событий 1553 г., когда в составе правительства Адашева усилилась дворянская группировка, оказалось возможным углубить и расширить уже намеченные раньше военные реформы.

Центральным моментом нового этапа реформ было Уложение о службе 1555/56 г. Уложение сохранилось в записи продолжателя Летописца начала царства, которая относит это мероприятие ко времени после проведения губной и земской реформ («по сем же государю и сея расмотри»)[1774], ссылки на Уложение имеются также в «Боярской книге 1556 г.»; последнее делает несомненным его существование (в отличие, скажем, от «приговора» об отмене кормлений)[1775]. Согласно Уложению, устанавливался единообразный порядок несения военной службы феодалами. Каждый служилый человек (вотчинник или помещик), кроме своего личного участия на военной службе, должен был выставлять с имевшейся в его распоряжении поместной или вотчинной земли вооруженных воинов (из числа его «людей») из расчета со 100 четвертей «доброй» земли в одном поле — один конный воин в полном вооружении (для дальнего похода следовало иметь и запасного коня)[1776]. Если сам помещик не служил, то он платил деньги в соответствии с числом людей, которые он должен был выставлять со своей земли.

За каждого выставленного для несения военной службы человека в полном доспехе его господину платилось обычно 2 рубля, за человека в тягиляе — всего 1 рубль. Наоборот, за недоданного человека взимался штраф в двойном размере соответственно за «доспешного» и «тегиляйного» человека; штраф взимался и за недоданный доспех (2 рубля) и тегиляй и шлем (1 рубль).

За выступление на службу с лишними (против положенного числа) вооруженными воинами дворяне получали дополнительную компенсацию, а «избыточным» людям платилось денежное жалованье «в полтретья», т. е. в два с половиной раза больше обычного.

И до Уложения как вотчинники, так и помещики должны были выставлять своих людей для участия в ратной службе. Однако только теперь эта служба строго регламентировалась, приводилась в соответствие с поземельным описанием 50-х годов XVI в. Уложение о службе отвечало интересам среднепоместного дворянства, ибо утверждало принцип несения воинской повинности в соответствии с размерами землевладения, тем самым увеличивая военно-служилые обязанности крупных феодалов. Уложение должно было обеспечить возможность строгого учета, проверки исправного несения военной службы феодалов, а отсюда и рост поместной армии[1777].

Реформа не была доведена до своего логического конца, ибо имела одним из следствий увеличение роли отрядов феодальной аристократии в составе дворянской конницы. В этом заключалось ее слабое звено.

Эта реформа находилась в тесной связи с отменой кормлений. Теперь военно-служилый человек получал компенсацию не кормлением, т. е. не выполнением дополнительных судебных или административно-финансовых поручений, а жалованьем из казны за военную службу.

В июне 1556 г. Иван Грозный велел «воеводам детей боярскых сметити по списком по нарядным, уже ли ся посошли»: «да уведает государь свое воинъство, хто ему как служит, и государьское к ним по тому достоинству и жалованье»[1778].

Таким образом, к лету 1556 г. следует относить установление и строгую регламентацию денежного жалованья военно-служилому дворянству и их людям (установлен «новый оклад», говоря словами «Боярской книги 1556 г.»). Величина «оклада» (денежного жалованья дворянам) определялась статьями, куда заносились военно-служилые люди в соответствии со своим военно-служилым положением, родовитостью и землевладением[1779].

В результате распоряжения Ивана Грозного было составлено много «списков» (один из них дошел до нас и получил в литературе назвапие «Боярская книга 1556 г.»). «И свезли к государю спискы изо всех мест. И государь сметил множество воинства своего, еже преже сего не бысть так, многие бо крышася от службы избываше». Летописец подчеркивает положительное значение этого мероприятия Ивана Грозного: «Посему множество воинства учинишася»[1780].

Обычно рассматривают отмену кормлений в плане борьбы с злоупотреблениями кормленщиков-бояр, при Этом забывают, что «кормилась», как показывает книга

1556 г., основная масса феодалов, исполняя поручения по местному управлению в промежутках между походами. Конечно, бояре имели более доходные кормления, чем рядовые феодалы, но и после ликвидации системы кормлений именно бояре получали большее денежное жалованье, чем обычные служилые люди. Смысл реформы, следовательно, нельзя сводить только к «борьбе дворянства с боярством».

Система кормлений препятствовала как централизации местного аппарата, так и созданию боеспособного войска. Это и было основной причиной ее ликвидации. Отныне местное управление было взято под контроль центральных финансово-административных приказов (четвертей), а основная масса дворянского войска освобождалась вследствие создания земского и губного управления от участия в финансово-судебном управлении на местах. Таким образом, постепенно ликвидировались пережитки феодальной раздробленности в местном управлении и повышалась боеспособность дворянского войска. Получавшие денежное жалованье из приказов, служилые люди теперь обязаны были регулярно нести свои военно-служилые обязанности. Контроль над ними усиливался. Замена кормлений денежным жалованьем была робким шагом по пути придания дворянской коннице черт постоянного войска. Эта мера не затрагивала самых основ формирования дворянской армии.

Поскольку местничество приговором 1550 г. не отменялось, постольку правительство решило провести еще ряд мероприятий, имевших целью усилить контроль над местническими счетами феодальной знати. Для этой цели в 1555 г. было предпринято составление Государева родословца, куда должны были быть включены все родословные росписи важнейших княжеско-дворянских фамилий[1781]. В составлении родословца принимал участие Алексей Адашев, что подчеркивает значение проводившегося мероприятия.

Государев родословец состоял из 43 глав, оканчивался главою «Род Адашев». В некоторых рукописях (ГИМ, Уваров, собр. № 206 и др.) после этого идет приписка: «По сей род писано в государеве в большой родословной Елизаровской книге». Дьяк Иван Елизаров ведал разрядными делами в 1549–1556 гг.[1782] Н. П. Лихачев совершенно основательно отнес составление Государева родословца к 1555 г.[1783], ибо в нем упоминается о том, что под Астрахань были посланы царские войска[1784].

Памятник наглядно отразил компромиссную основу деятельности правительства Алексея Адашева. В его вступительной части находилось «Сказание о князьях владимирских», которое должно было исторически обосновать венчание на царство Ивана Грозного. Аналогичный текст был вырезан на дверцах «царского места», установленного в Успенском соборе в 1551 г.[1785] Наряду с этим пространные родословные росписи княжеских и боярских семейств, помещенные в Государеве родословце, как бы подчеркивали заслуги представителей феодальной аристократии в строительстве единого Русского государства.

Составление родословца не было доведено до конца. Много дворянских фамилий так и не попало в его состав. Позднее, в конце XVI в., затем в царствование Михаила Романова и, наконец, после отмены местничества в 1682 г. делались попытки продолжить составление Государева родословца и довести задуманное начинание до конца. Все эти попытки окончились неудачей[1786].

Однако значение Государева родословца преуменьшать нельзя. Правительство Адашева получило теперь возможность контролировать местнические счеты не на основе тех или иных словесных заявлений спорящих лиц или отдельных документов из частных архивов, а на основании официального справочника.



Если Государев родословец был справочником по вопросам «родовитости» феодальной знати, то роль справочника по вопросам службы играли разрядные книги, обобщающая редакция которых (Государев разряд) была составлена почти одновременно с родословцем[1787]. Государев разряд — важнейший документ военно-оперативного значения — содержал походные росписи воевод в походах и на городовой службе. В Разряде составлялись одновременно несколько разрядных книг и столбцов, имевших подчас различное назначение[1788]. В 1556 г. в канцелярии Алексея Адашева произвели систематизацию разрядного материала за 80 лет (с 1475 по 1556 г.), при этом были сокращены второстепенные сведения военно-оперативного характера. Составленный тогда Государев разряд должен был регулировать местнические отношения феодальной знати. Помогая навести порядок в местнических счетах Знати, он фактически легализовал местничество и отразил тем самым противоречивый, компромиссный характер деятельности Избранной рады в 50-х годах XVI в.[1789]

* * *

Реформы в русской армии, проведенные в середине XVI в., привели к увеличению ее боеспособности и численному росту.

Сведения о численности русских вооруженных сил можно почерпнуть как из русских, так и из иностранных источников. Каждый из названных видов имеет свои особенности: русские данные (прежде всего разрядные книги) отличаются точностью, но дают не общую численность войск, а состав войска того или иного похода (на Полоцк 1563 г., в Ливонию 1577 г. и др.). Иностранные источники дают общую численность войск, но не всегда достоверны. Иностранцы стремились выяснить для себя с наибольшей точностью состав русских вооруженных сил, но не располагали для этого необходимыми сведениями.

В 1517 г. опубликовал свой «Трактат о двух Сарматиях» Матвей Меховский, где сообщил сведения о русских вооруженных силах, относящиеся, очевидно, еще к концу XV в. Его данными воспользовался А. Кампензе, писавший свое сочинение около 1523–1524 гг. По словам Меховского, Московия (т. е. Московское великое княжество) могла выставить 30 000 «знатных бойцов» и 60 000 «селян»[1790]. Тверь выставляла не менее 40 000 «вооруженной знати» (причем из Холмского княжества — 7000, Зубцовского — 4000, Клинского — 2000)[1791]. Рязань выставляла 15 000 воинов (или всадников, как их именует Кампензе).

Таким образом, неполные сведения Меховского дают нам состав русской дворянской конницы в 85 000 человек.

С. Герберштейн, дважды бывавший на Руси в начале XVI в., не дает точной цифры русских войск, однако указывает, что для борьбы с крымскими татарами великий князь «каждый год обычно ставит караулы в местностях около Танаида (Дона) и Оки в количестве» 20 000 воинов, поочередно вызываемых из различных русских областей[1792]. Цифра весьма правдоподобная и соответствует цифре в 20 000 воинников, о которой позднее писал Пересветов. Во время борьбы за Смоленск в войске Василия III, направленном против Великого княжества Литовского, насчитывалось 80 000[1793].

Наибольшее распространение в европейской литературе получили сведения П. Иовия, которые он получил от русского посла Д. Герасимова, побывавшего в 1525 г. в Риме. Василий III, по словам Иовия, «обычно может выставить для войны больше ста пятидесяти тысяч конницы»[1794]. Эти сведения повторил Д. Тревизано (1554 г.)[1795] и М. Кавалли (1560 г.)[1796].

Другая группа авторов дружно утверждает, что численность русской конницы достигает 200 000. Впервые об этом сообщил в 1514 г. Ян Ласский[1797]. М. Фоскарини (около 1557 г.) якобы «видел два конных войска, каждое в 100 000 человек»[1798]. О 200 000 конных воинах пишут Ф. Руджиери (1568 г.) и Джерио (1570 г.)[1799]. Ф. Тьеполо, писавший о Московии в 1560 г. по различным историческим источникам (в том числе по Герберштейну), Иовий и др. пишут, что «кроме конницы, какую он [царь] держал против перекопитов и в других местах, более 100 тысяч конных и 20 тысяч пеших. А если бы он был вынужден большей необходимостью, он мог бы выставить 200 тысяч конных и немалое число пеших сверх выше сказанных»[1800]. По донесению И. Фабра (был на Руси в 1526 г.), великий князь «в самое короткое время может собрать войска до 200 000 или 300 000 или сколько понадобиться»[1801]. Ченслер, плавание которого относится к 1553–1554 гг., сообщает в согласии с ним, что царь «в состоянии выставить в поле 200 или 300 тысяч человек»[1802]. При этом на границах Лифляндии он оставляет 40 000, «на ливонской границе — 60 000, против ногайских татар — 60 000». Все царские воины, пишет Ченслер, конные. «Пехотинцев он не употребляет, кроме тех, которые служат в артиллерии, и рабочих; число их составляет 30 000»[1803].

Наиболее обстоятельное описание русских вооруженных сил дал Д. Флетчер (1591 г.), побывавший на Руси в 1588 г. Он насчитывает 80 000 «всадников, находящихся всегда в готовности и получающих постоянное жалованье» (из них 15 000 «царских телохранителей» и 65 000 воинов для обороны от крымцев)[1804]. Стрельцов, по Флетчеру, было всего 12 000, из них 5000 в Москве, 2000 стремянных, а «прочие размещены в укрепленных городах»[1805]. Современник Флетчера Д. Горсей, побывавший в Москве в 1572–1591 гг., писал, что Русское государство в правление Бориса Годунова могло в 40 дней выставить в поле 100 000 хорошо снаряженных воинов; только на коронации царя Федора присутствовало, по его подсчетам, 20 000 стрельцов и 50 000 всадников[1806].

Попытку выяснить состав русских войск по разрядным книгам проделал С. М. Середонин. По его наблюдениям, в полоцком походе 1563 г. участвовало одних детей боярских 18 025 человек (или, по другим подсчетам, 17 826); в походе 1577 г. — 7279 детей боярских, 7905 стрельцов и др., всего около 32 235 человек; в разряде 1578 г. отмечено стрельцов и казаков государева двора 2000 и городовых стрельцов — 13 119[1807]. Сопоставляя эти сведения с известиями иностранцев (главным образом, Флетчера), Середонин пришел к выводу, что в конце XVI в. русское войско насчитывало 110 000 человек. В его число входило 75 000 человек дворянской конницы (причем самих детей боярских было 25 000, остальные были их «людьми»), 20 000 стрельцов и казаков, 10 000 татар и 4000 иностранцев[1808].

Вычисления Середонина дают несколько заниженную цифру. Он исходил из того, что служилый человек выводил с собою в поход 3 своих людей.

Согласно «Боярской книге 1556 г.», у дворовых людей боярских в походе было обычно не менее 4 «людей». Но Боярская книга, конечно, дает сведения о наиболее видной части дворянства, имевшей в своем распоряжении много земель. В целом же в середине XVI в. русская армия насчитывала около 150 000 человек, т. е. примерно вдвое меньше того, что требовал в своих сочинениях И. С. Пересветов[1809].

* * *

Если военные реформы конца 40 — начала 50-х годов XVI в. обеспечили присоединение Казани в 1552 г., то преобразования 1555–1556 гг., безусловно, способствовали взятию Астрахани в августе 1556 г., победоносному завершению русско-шведской войны 1554–1557 гг. и успешному началу Ливонской войны зимою 1557/58 г.

Военные реформы 1555–1556 гг., смотры вооруженных сил, во время которых составлялись «десятни» (войсковые списки), подготовка Ливонской войны и обеспечение безопасности южных и восточных границ потребовали создания специального штата правительственных чиновников, которые могли бы обеспечить руководство военно-служилыми делами.

В ходе реформ оформились две избы — Поместная, ведавшая вопросами земельного обеспечения дворянства, и Разрядная, распоряжавшаяся организацией дворянской военной службы.

Поместная изба выделилась из ведомства казначеев[1810]. Ее возглавляли с 1555/56 до 1567/68 г. дьяки Путила Михайлов (Нечаев) и Василий Степанов[1811]. Путила Михайлов ведал сбором кормленого окупа с Двины и, очевидно, совмещал обязанности четвертного дьяка[1812]. Состав поместных дьяков конца 60–70-х годов XVI в. не вполне ясен[1813].

Сложнее обстоит вопрос с Разрядной избой. В литературе обычно говорится, что Разрядный приказ сформировался уже в 30-х годах XVI в. Однако вся документация, на которую ссылался Н. П. Лихачев и другие исследователи, оказывается в высшей степени сомнительной. Наиболее раннее свидетельство о «Разряде», казалось бы, относится к 1531 г., именно под этим годом в одной из разрядных книг мы встречаем упоминание об опале на князя Воротынского и других лиц, которых велено было «привести к Москве в Розряд»[1814]. Это сведение имеется и в ранних списках разрядных книг, за исключением слов «в Розряд»[1815], которые встречаются только в позднейших списках и, очевидно, представляют собою глоссу, вставку позднейшего редактора из Разрядного приказа.

Также только в поздних списках разрядных книг мы находим запись о том, что в «7043 и 7044 и 7045 году на Москве в Розрядех» были дьяки Е. Цыплятев, А. Ф. Курицын и Гр. Загряжский, причем «у них в Розряде» были подьячие Леонтий и Иван Вырубовы[1816]. Последних двух ранние источники вовсе не знают. Первый и третий из названных дьяков встречаются в посольских книгах в записи 7045 г.[1817], а второй в разрядных книгах под 7043 г.[1818] Сведение о разрядных дьяках является вероятнее всего позднейшим компилятивным обобщением. Его характер не соответствует ранним лаконичным записям разрядных книг военно-распорядительного характера.




Не может быть принят во внимание и еще целый ряд позднейших сведений, которые якобы говорят о существовании Разрядного приказа в первой половине XVI в.[1819] Например, в одной челобитной середины XVII в. говорится о записи посольства 1527 г. в разрядной книге[1820]. Это, однако, может и не говорить «о современной посольству записи в Разряде»[1821], а тем более о существовании Разряда в 1527 г. Запись, если она и была сделана современником, могла принадлежать перу обычного дьяка государевой казны. Также в позднейшем (Морозовском) Летописце имеется запись о том, что в поход 1552 г. Иван Грозный ездил «со всеми розрядными дьяки»[1822].

Военно-административными делами и составлением соответствующей документации (разрядов) в первой половине XVI в. ведали особые дьяки, в частности Елизар Цыплятев. В 1537 г. были записаны «дети боярские у наряду у дьяков у Елизара Цыплятева с товарыщы»[1823]. Елизар Цыплятев был одним из дьяков, принимавших участие и в посольских делах того времени[1824].

К 1549 г. относится первое сведение о разрядных дьяках, часть из которых мы застаем позднее в Разрядной избе. Декабрьский указ 1549 г. о частичной отмене местничества оканчивается фразой: «Дьяк Андрей Васильев уложил о наряде и применения ему доведется Разряде». Указ имел скрепы дьяков И. Елизарова, А. Васильева, У. Львова и печатника и дьяка Н. Фуникова. В тексте его говорится также о том, что Иван IV этот указ «в норяд в служебной велел написати дьяком своим Ивану Елизарову с товарищи, велел руки свои прило-жити»[1825]

Перед нами ценное свидетельство о разрядных функциях дьяков Васильева, Елизарова и Львова[1826]. Однако оно еще явно недостаточно в силу своей неясности, чтобы говорить о существовании Разрядного приказа как сложившегося учреждения.

Разрядную избу с четко выраженным составом мы встречаем только в 1555–1556 гг. Тогда в ведомство дьяков, выполнявших разрядные функции, входили И. Е. Цыплятев, И. Г. Выродков и Андрей Васильев[1827]. Эта дьяки подписали в 1555–1556 гг. значительную группу актов, направленных в Новгород, которые посвящены военно-административным делам[1828]. Выродкова называет главой «военного ведомства» Штаден, характеризующий состав Разрядной избы к концу 60-х годов XVI в.[1829] Разрядные дьяки выполняли и другие обязанности: И. Г. Выродков, например, был углицким дворецким, А. Васильев в 1561/62 г. занимался посольскими делами, а после сентября 1562 г. сделался начальником Посольского приказа[1830]. Однако в условиях военных реформ и войн второй половины XVI в. это совмещение не было столь значительно, как в других ведомствах: военные дела требовали концентрации усилий всего штата Разрядной избы.

Реорганизация Разряда в постоянно действующий приказ, являвшийся как бы генеральным штабом русской армии, укрепила руководство русским войском. Разрядные книги, содержавшие росписи военных походов, десятни (военно-учетные списки служилых людей) сделались важнейшей частью приказного делопроизводства Разряда[1831].

О некоторых центральных учреждениях в нашем распоряжении имеются сравнительно поздние свидетельства. Но это обстоятельство, быть может, случайного порядка. Эти учреждения, возможно, сложились в середине XVI в. Так, появление Стрелецкой избы можно связывать с реформой 1550 г., преобразовавшей войско пищальное в стрелецкое. Встречается первое упоминание об этой избе только в 1571 г. К этому же году относится первое упоминание о Холопьем суде[1832]. Однако не исключена возможность более раннего появления этого ведомства, выделившегося из казны (ранее делами о полных холопах ведали в казне ямские дьяки)[1833]

Таким образом, середина 50-х годов XVI в. была временем, когда в ходе реформ центрального аппарата власти стали явственно вырисовываться очертания приказного управления. В документах «изба» становится уже нарицательным названием центрального правительственного учреждения. Так, в приговоре 22 августа 1556 г. говорится о том, что губным старостам следует посылать донесения «в ту избу, ис которой пошлют» к ним соответствующую грамоту[1834]. С 1555 г. в «избах» и казне начинают составляться указные книги — сборники законодательных актов[1835]. Созидающиеся «избы» еще сохраняли теснейшую генетическую связь с казною, из состава которой они выделились. Еще дьяки, руководители изб, часто совмещали выполнение обязанностей по различным ведомствам. Некоторые же избы (как, например, Разбойная и другие) возглавлялись боярами или окольничими[1836]. Вместе с тем новый аппарат был намного удобнее старого: развивающийся принцип функционального деления ведомств, постепенно заменяющий территориальный принцип, свидетельствовал о значительных успехах в централизации государственного управления.

С течением времени ведомства центрального управления начинают именоваться «приказами». Наиболее раннее свидетельство, которое называет определенное ведомство приказного типа «приказом», относится к декабрю 1555 г. В памяти, адресованной боярам, предписывалось «в своем приказе в долгех всем людем давати управа по сему государеву указу, и из своего приказа, во все городы к наместником и ко всем судиям, розослати грамоты»[1837]. В рукописях, содержавших текст указной книги казначеев 1555–1560 гг., который в ноябре 1560 г. был прислан в Новгород, содержалось упоминание о памятях, которые «присыланы от дьяков из приказов лета 7069-го ноября с первого числа»[1838]. В летописном рассказе об учреждении опричнины (1564/65 г.) в общей форме говорится о приказных людях и приказах (например, «все приказные люди приказы государские оставиши»; Иван IV отпустил «бояр и приказных людей — да будут они по своим приказом», «а конюшему и дворетцскому и казначеем и дьяком и всем приказным людем велел быти по своим приказом и управу чинити по старине»)[1839]. В рассказе нет ни слова еще о конкретных приказах — учреждениях, но уже липа государственного аппарата именуются «приказными людьми», а служба по центральным ведомствам — приказной службой («по своим приказам» — при исполнении своих служебных обязанностей). Исследователи ошибочно относят к этому рассказу первое упоминание о Земском приказе[1840]. Согласно летописи, «приговорил царь и великий князь взяти из земского сто тысяч рублев»[1841]. После слова «земского» в рукописи между строк написано «приказа». Но это позднейшая приписка, являющаяся типичным неверным осмыслением летописного текста. В летописи говорится не о «приказе», а о взятии с земщины 100 000 рублей.

Первые сведения о том, что «избы» как учреждения начинают именоваться «приказами», относятся к 60-м годам XVI в.[1842]. Весьма показательно, что опись царского архива, протограф которой составлен не ранее 1562 г., не знает термина «приказ» для названия центральных ведомств. В описи упоминаются «Казенный двор», «Посольская палата», «Челобитная изба» и «Казенная изба»[1843]. Но уже в приговорной грамоте Земского собора 1566 г. упомянуты «диаки и приказные люди», среди которых называются: «Из Дворцового приказу яз, Василей Андреев; Конюшенные, яз Посник Булгаков, яз, Богдан Бармаков; из Приказу ж яз, Петр Шестаков, яз, Григорей Калауров»[1844].

То, что приказом впервые четко именуется дворец, не может считаться случайностью и показывает генетическую связь приказной системы с дворцовыми учреждениями. В 1569–1570 гг. «приказом» именуется складывающаяся в опричнине четверть[1845], а в 1571 г. Разбойный приказ[1846]. В начале 1573 г. приказами именуется группа учреждений дворцового ведомства: Дворцовый, Постельный, Бронный и, судя по контексту, Конюшенный приказы[1847]. Но и в это время, как пишет С. О. Шмидт, «самое слово «приказ» применительно к учреждению, еще не окончательно утвердилось в языке документов» и часто употреблялось наряду с тождественным понятием «изба»[1848]. Ямское ведомство именуется приказом уже в 1574 г.[1849], Посольская изба называется приказом в 1576 г.[1850], казна — приказом Казенного двора в 1585 г.[1851] Впрочем, новое название вошло в жизнь не сразу. Еще долго говорили и о Ямской[1852], Поместной[1853] и Посольской избах[1854].

Однако термин «приказ» постепенно вытеснил название «изба» из обихода.

Эта смена наименований отражала серьезные сдвиги, происшедшие в организации центрального правительственного аппарата. Они заключались прежде всего в том, что приказы все более и более становились ведомствами с постоянным составом и строго очерченными функциями. Уничтожалась и их генетическая связь с казною.

Оформление к 1555–1556 гг. приказной системы сделало ненужной ту сеть областных дворцов, которая фактически осуществляла высший контроль над деятельностью местных властей. К началу 60-х годов старинные дворцы исчезают. Последние сведения о тверских дворецких относятся к 1552–1555 гг.; примерно тем же временем датируются самые поздние упоминания о дворецких в Дмитрове. Где-то между 1551/52 и 1558 гг. обрывается цепь углицких дворецких. Рязанский дворец, очевидно, с 1551 по 1559 г. возглавляет П. В. Морозов. О его преемниках мы уже ничего не знаем. Наконец, после 1556 г. не было дворецких и в Великом Новгороде[1855].



Исчезновение дворцов связано с постепенным преодолением пережитков феодальной раздробленности в стране и влиянием этого процесса на административное управление страны. Приказы перенимают все функции областных дворцов. Этот процесс не был завершенным: многие приказы сохраняли некоторые черты территориального характера управления. Для вновь присоединяемых территорий создавались учреждения дворцового типа. Так, после ликвидации Казанского ханства управление казанским краем сосредоточивалось в созданном Казанском и нижегородском дворце, который с 1557 г. возглавлял М. И. Вороной-Волынский. Но основная линия в развитии центрального управления свидетельствовала о его дальнейшей централизации.

Увеличение удельного веса дворянства (в том числе дьячества) в управлении страной и постепенное падение роли боярской аристократии отражали рост социально-экономического могущества помещиков-крепостников. Феодальная надстройка в результате происшедших сдвигов могла теперь более активно воздействовать на развитие базиса, помогать его укреплению.

Укрепление государства происходило за счет усиления крепостнического гнета, ложившегося всей тяжестью на плечи непосредственных производителей материальных благ.

* * *

Законодательные нормы Судебника 1550 г. по земельному и крестьянскому вопросу не удовлетворили дворянство. Попытки удовлетворить потребность в поместьях за счет церкви не дали ощутимых результатов, а в обстановке борьбы с реформационным движением правительство не склонно было проводить дальнейшее наступление на привилегии церкви.

Законодательство второй половины 50-х годов XVI в. показывает те меры, которыми пыталось правительство, идя навстречу пожеланиям дворянства, осуществить его социальные требования, не затрагивая основных прерогатив феодальной знати и вотчинных владений духовенства.

Законы 1555–1560 гг. дошли до нас в целом ряде списков в составе так называемых «дополнительных статей», которыми пополнялся Судебник. Согласно статье 98 Судебника 1550 г., велено было новые законы «приписывать» к этому законодательному кодексу