Электронная библиотека
Форум - Здоровый образ жизни
Саморазвитие, Поиск книг Обсуждение прочитанных книг и статей,
Консультации специалистов:
Рэйки; Космоэнергетика; Биоэнергетика; Йога; Практическая Философия и Психология; Здоровое питание; В гостях у астролога; Осознанное существование; Фэн-Шуй; Вредные привычки Эзотерика




Рита Мональди, Франческо Сорти
Veritas


Примечание авторов

Каждая ссылка на места, личности и события – как бы поразительно это ни звучало – не является продуктом нашей фантазии, а взята из современных источников. Когда бы ни усомнился благосклонный читатель в прочитанном, пусть обратится к примечаниям и библиографии в конце книги. Там он найдет все документальные подтверждения. Нам доставляет величайшее удовольствие копаться в архивах и находить те странности истории, которые казались бы совершенно невероятными, если бы не произошли на самом деле.

Ныне уже не троян и ахеян свирепствует битва,

Ныне с богами сражаются гордые мужи данаи.


Отец Зевс создал третий род и третий век – век медный. Не похож он на серебряный. Из древка копья создал Зевс людей – страшных и могучих. Возлюбили люди медного века гордость и войну, обильную стонами. Не знали они земледелия и не ели плодов земли, которые дают сады и пашни. Зевс дал им громадный рост и несокрушимую силу. Неукротимо, мужественно было их сердце и неодолимы их руки.

Гомер. Илиада; Гесиод. Труды и дни (цит. по: Дж. А. Боргезе. Раб)[1]


Париж
Январь 1714 года

Большой зал вспыхивает сверканием бронзовых завитков обстановки, ярко блестят свечи.


Аббат Мелани заставляет себя ждать. Впервые за более чем тридцать лет.

Я всегда находил его в том месте, в котором мы уславливались, где он обычно подолгу ждал меня, нервно покачивая ногой, преисполненный нетерпения. Теперь же это я то и дело бросаю взгляд на монументальный рельефный портал, порог которого я переступил вот уже более тридцати минут назад. Не обращая внимания на ледяной ветер, влетающий через открытую створку ворот, я тщетно пытаюсь уловить приметы предстоящего появления аббата: цокот подков квадриги, возникающей в свете факелов, украшенные перьями головы лошадей, которых кучер в парадной черной одежде подведет прямо к большому крыльцу. Там уже ждут четверо старых лакеев, укутанных в зимние, покрытые снегом пальто, принадлежавшие еще их прежним господам, чтобы открыть дверцу кареты и помочь выйти из нее.

Чтобы как-то скрасить ожидание, я обвел взглядом помещение. Вокруг – множество ценнейших украшений. Вышитые различными золотыми надписями драпировки свисают с аркад, парчовые занавеси скрывают стены, а галерею славы образуют вуали с серебряными каплями. Колонны, арки и пилястры из искусственного мрамора ведут к балдахину в центре зала, представляющему собой нечто вроде пирамиды без верхушки, покоящейся на возвышающемся над полом на шесть или даже семь ступеней пьедестале, который окружен тройным рядом канделябров.

У внешнего края несут стражу два крылатых существа из серебра, каждое из них опустилось на одно колено и широко раскинуло руки, обращенные к небу.

Усики мирты и плюща украшают балдахин с четырех сторон, и каждую венчает созданный из свежих цветов, которые, вероятно, родом прямо из теплиц Версаля, герб венецианской аристократии со свинкой на зеленом фоне. По углам пылают большие факелы в высоких серебряных треножниках, тоже украшенных таким же гербом.

Несмотря на роскошь castrum'a[2] и помпезное убранство, в комнате находится очень мало людей: не считая музыкантов (уже занявших места и разложивших свои инструменты) и в черных, красных и позолоченных ливреях пажей (аккуратно подстриженных, стоящих навытяжку, словно статуи, и держащих в руках факелы), я вижу только разорившуюся, завистливо глядящую кругом аристократку, испытывающую денежные затруднения, и горстку рабочих, слуг и служанок из народа, которые, невзирая на поздний час и лютый мороз, восторженно оглядываются по сторонам в ожидании свиты.


Ко мне приходят воспоминания. Они покидают свинцово-серую парижскую зиму по безлюдной площади Побед, где сердитый северный ветер обдувает конную статую старого короля, и возвращаются назад, далеко-далеко, скользят по мягким холмам Вечного города, поднимаются к высочайшей точке Яникула,[3] в тот самый день, когда я, ослепленный жарой уходящего римского лета, в окружении родственников некоего аристократа и прелестных построек из папье-маше, когда некий оркестр репетировал музыкальный фон для некоего события, а пажи учились носить факелы, которые станут освещать другую историю, украдкой наблюдал за прибытием кареты, подъезжающей к вилле Спада.

Удивительная прихоть судьбы: тогда я даже не подозревал, что та карета вернет мне аббата Мелани, после того как я не слышал о нем ничего на протяжении восемнадцати лет; сегодня же я совершенно уверен, что Атто прибудет сюда в кратчайшие сроки. Но карета, которая должна привезти его ко мне, еще даже не показалась на горизонте.


Грохот и шум, произведенный оркестровым музыкантом, на миг нарушил ход моих мыслей. Я поднимаю взгляд:

Obsequio erga Regem[4] -

вышито золотыми буквами на черном бархатном знамени с серебряными нитями, украшающем высокую простую колонну из эфемерного порфира. Есть еще одна, точь-в-точь такая же колонна стоит с другой стороны, но надпись на ней находится слишком далеко, чтобы я мог ее прочесть.

За всю свою жизнь мне только однажды доводилось принимать участие в мероприятии подобного рода. Тогда тоже была ночь, холодно, и шел снег, или нет, кажется, шел дождь. В любом случае, в душе моей царили гнетущий холод, дождь и мрак.


Тогда в гробу лежало другое тело. Ложь, предательство и дерзость сколотили ему гроб. Его отравили, оставили истекать кровью, растерзали. Кровь капала из его глаз, а мозг вытекал из носа. Ничего не осталось от него, кроме жалкой груды разлагающейся плоти.

Равнодушно хохотали во тьме убийцы.

* * *

Тогда я тоже сопровождал Атто. Мы находились в самом центре кишащего муравейника: со всех сторон мимо нас текли потоки людей. Каждый закоулок комнаты был настолько переполнен, что мы с аббатом Мелани за четверть часа смогли сделать только два шага; нельзя было двинуться ни вперед, ни назад, видны были лишь украшения на потолке и надписи на аркадах и капителях колонн.

Ob Hispaniam assertam
Ob Italiam liberatam
Ob Galliam triumphatam
Ob Belgium restitutum[5]

Четыре колонны было там с лозунгами; дорические колонны, символы героев. И они были очень высокими, футов пятьдесят в высоту, повторявшие великие исторические примеры Рима, колонны Антония и колонны Траяна. Между ними над castrum'омвисело искусственное ночное небо, усеянное позолоченными языками пламени вуалей, которые поднимались вверх на золотых веревках и там натягивались, образуя в центре корону. Держали веревки четыре огромные пряжки в образе величественных аристократов, опустивших головы на грудь.

Рядом с ними находилась аллегория славы с головой, украшенной венком из лучей (она была копией с монет императора Константина), в левой руке она держала венок из лавровых листьев, а в правой – корону из звезд.

Позади нас, прямо перед широким порогом двадцать четыре камердинера ожидали своих господ. Внезапно бормотание в толпе стихло. Все умолкли, и яркий свет осветил ночной час: то был свет белых факелов, которые несли пажи.

Он прибыл.

* * *

Цокот копыт, прозвучавший по мостовой на улице, прервал поток воспоминаний. Четверо лакеев, в покрытых снегом и светящихся в ночи пальто, сдвинулись с места. Атто прибыл.


Пламя свечей трепетало и исчезало перед моим взглядом, настолько широко распахнулись створки дверей церкви, где я ждал его: Нотр-Дам де Виктуар, базилика босоногих августинцев. На фоне черной кареты в свете факелов блеснул красный бархат носилок: Атто Мелани, аббат Бобек, жантильом короля, урожденный горожанин Серениссимы, многократный конклавист, должен был вот-вот торжественно прибыть.

Старые слуги несли гроб на своих спинах, на которых был изображен герб Атто – свинка на зеленом фоне. Под почетной галереей из черных вуалей с серебряными каплями они прокладывали себе дорогу среди присутствующих, заставляя расступиться тех немногих, для кого некогда известное имя Атто Мелани, последнего свидетеля унесенного войной времени, еще, быть может, о чем-то говорит. Четверо лакеев прошли до середины castrum doloris, где возвышался катафалк, поднялись по ступеням усеченной пирамиды и передали тело своего бывшего господина в распростертые объятия двух серебряных ангелов, поднятые к небу руки которых наконец-то приняли то, чего так долго ждали.

С катафалка свисал траурный платок из черного бархата с серебряными нитями, на котором золотыми буквами было вышито:

Hic lacet
Abbas Atto Melani Pistoriensis in Etru?a,
Pietate erga Deum
Obsequio erga Regem
Illustria
CL Die 4. Ianuarii 1714. JEtatis suae octuagesimo octavo
Patruo Dilectiss imo
Dominicus Melani nepos mestissimus posuit[6]

Те же самые слова будут выгравированы в камне, который племянник Атто уже заказал у флорентийского скульптора Растрелли. Монахи-августинцы согласились, чтобы его выставили в расположенной неподалеку от алтаря боковой капелле, прямо напротив двери в ризницу. Значит, здесь и будет похоронен Атто, согласно своему желанию, в церкви, где покоятся также бренные останки некого тосканского музыканта: великого Джанбаттиста Лулли.

«Pietate erga Deum / Obsequio erga Regem / Illustris»: надпись повторяется на обеих боковых колоннах, на которых я недавно читал только самые близкие ко мне надписи. «Удостоенный славы благодаря благочестию пред Господом и преданности королю». На самом же деле первая добродетель противостоит второй, и никто не знает этого лучше меня.


Оркестр начинает играть панихиду. Слышен голос кастрата:

Crucifixus et sepultua est.

«Распят и похоронен», – поет он нежным голосом. Я уже ничего больше не воспринимаю, все вокруг кажется размытым, слезы растворяют лица, краски и свет, словно на картине, на которую попала вода.

Атто Мелани мертв. Он умер здесь, в Париже, на рю Пластьер, относящейся к приходу святого Евстахия, позавчера, 4 января 1714 года, в два часа ночи. Я был рядом с ним.

* * *

– Останься со мной, – сказал он и почил.

Да, я останусь с вами, синьор Атто: мы заключили союз, я дал вам обещание и буду верен вам.

Уже неважно, сколько раз вы не выполняли свои обещания, сколько раз вы обманывали двадцатилетнего коридорного, а позднее отца семейства. На этот раз я не удивлюсь: свой долг по отношению ко мне вы уже выполнили.

Сейчас, когда мне почти столько же лет, сколько было вам в то время, когда мы познакомились, когда ваши воспоминания стали моими, а ваши старые страсти вспыхнули в моем сердце, ваша жизнь стала моей.

Благодаря одному путешествию я снова обрел вас три года назад, и теперь другое путешествие, путешествие смерти, ведет вас к другим берегам.

Счастливого пути, синьор Атто. Вы получите то, о чем просили меня.


Рим
Январь 1711 года

Вена? Что мы, ради всего святого, забыли в Вене? – В ожидании ответа моя жена Клоридия смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

– Дорогая, ты выросла в Голландии, твоя мать была турчанкой, тебе не было даже двадцати лет, когда ты приехала сюда, в Рим, совершенно одна, и теперь ты боишься маленького путешествия в Империю? Что же говорить тогда мне, который никогда не бывал дальше Перуджи?

– Но ты говоришь не о маленьком путешествии; ты говоришь мне, что мы поедем в Вену и будем там жить! Может быть, ты знаешь немецкий язык?

– Ну, гм, нет… пока еще нет.

– А ну-ка, дай это сюда, – сказала она, в раздражении вырывая бумагу из моих рук.

Она снова прочла ее, уже в который раз.

– И какого черта это все значит, этот дар? Земельный участок? Магазин? Место слуги при дворе? Здесь вообще ничего не объясняется!

– Ты ведь сама слышала, что сказал нотариус: мы узнаем обо всем по прибытии, однако, несомненно, речь идет о даре большой ценности.

– О да, конечно. Мы переберемся через Альпы только для того, чтобы испытать на собственной шкуре очередной обман твоего аббата, этого мошенника, который воспользуется тобой для очередного безумного предприятия и в конце концов вышвырнет, словно ненужную тряпку!

– Клоридия, пожалуйста, подумай хорошенько; Атто сейчас восемьдесят пять лет. На какие такие безумные предприятия у него еще могут быть силы? Я долгое время думал даже, что он уже мертв. Многое значит уже только то, что он нанял нотариуса, чтобы рассчитаться со своими долгами по отношению ко мне. Наверняка он почувствовал, что конец близок, и хочет прийти к согласию с самим собой. Нам следует быть благодарными Господу Богу, что в трудный момент нам подвернулась такая возможность.

Моя супруга закрыла глаза.

* * *

Вот уже два года, как для нас наступили трудные времена, а зима 1709 года выдалась крайне тяжелой: вслед за холодом и снегом пришел страшный голод, – кровопролитная война за испанский трон, длившаяся семь лет, ввергла римский народ в пучину бедствий. Моя семья, увеличившаяся на шестилетнего сына, не сумела избегнуть тяжкой участи: год непогоды и сильные морозы, каких не видывали никогда прежде в Риме, сделали бесплодным наш скромный земельный участок и уничтожили плоды моего крестьянского труда. Упадок семьи Спада и последовавшее за этим разрушение виллы у ворот Сан-Панкрацио, где я долгие годы оказывал весьма прибыльные услуги, многократно ухудшили наше положение. Недостаточными оказались и старания моей жены Клоридии, надеявшейся, что от разорения нас спасут ее акушерские умения и услуги, которые она на протяжении десятилетий выполняла с завидным успехом и немалой помощью двух девушек, наших дочерей двадцати трех и девятнадцати лет от роду. Из-за голода возросло число рожениц без гроша в кармане, и им моя супруга помогала так же самоотверженно, как и благородным дамам.

Долги росли, и в конце концов мы, исключительно ради того, чтобы выжить, не смогли избежать весьма болезненного шага: поскольку необходимо было платить кредиторам, мы продали свой домик и земельный участок, приобретенный на сбережения моего покойного тестя. Мы нашли пристанище в городе. Квартира в подвале, которую мы, правда, были вынуждены делить с семьей из Истрии, обладала по крайней мере одним преимуществом: в ней не сыро и даже зимой нам удавалось сохранять постоянную температуру, державшуюся и в самый лютый мороз, так как комнаты были построены из известкового туфа.

Мы ели хлеб из темной муки, а по вечерам – суп из крапивы с кореньями. Днем перебивались желудями или бобовыми, которые подбирали, где только могли, и перемалывали в муку, чтобы готовить из нее нечто вроде каши, к которой мы подавали маленькие корнеплоды. Ботинки вскоре стали роскошью, и даже зимой приходилось довольствоваться сабо и чулками, которые мы мастерили себе сами из старых тряпок и пеньковых веревок.

Работы я найти не смог, во всяком случае такой, которая заслуживала бы этого названия. Мой невысокий рост лишал меня многих возможностей, например подвизаться грузчиком или носильщиком. И наконец, я пал так низко, что взялся за самую грязную работу, которую не хотел выполнять ни один римлянин, однако единственную, на которой я по сравнению с крупными отцами семейств имел преимущество: я стал трубочистом.


Тем самым я стал исключением: трубочистами и кровельщиками работали обычно люди из альпийских долин, с берегов озера Комо и Лаго-Маджоре, из долины Камоника, Брембана, а также из Пьемонта – то есть из очень бедных регионов, где голод вынуждал семьи к тому, чтобы заставлять заниматься чисткой труб своих шести– и семилетних детей: они без угрозы для жизни могли пролезть даже в самые узкие дымоходы.

Одаренный детским ростом, но обладающий при этом силой взрослого человека, я мог как никто другой выполнять работу по всем правилам искусства: я проворно протискивался в самые узкие шахты и ловко вскарабкивался по покрытым сажей дымоходам, да и скоблил я лучше любого ребенка, очищая черные стены вытяжного колпака и дымовой трубы. Кроме того, мой небольшой вес предохранял черепицу от повреждений, когда я взбирался на крышу, чтобы прочистить или отремонтировать трубу, в то же время я меньше опасался упасть и разбиться, как это, к сожалению, слишком часто случалось с юными чистильщиками каминов.

И потом, будучи местным трубочистом, я мог работать круглый год, тогда как мои коллеги со склонов Альп возвращались в Рим только в начале ноября.

Честно говоря, я тоже был вынужден брать с собой своего бойкого сынишку, однако я никогда не заставлял его взбираться на трубу; я довольствовался тем, чтобы использовать его в качестве подмастерья и помощника, поскольку это такая работа, которую выполнять должны как минимум двое.

Чтобы заверить клиентов в своей ловкости, я хвастался тем, что долгое время учился в Абруццо (ибо там, как и в Альпах, существует старинная традиция искусства чистки дымоходов). На самом же деле опытом я толком не обладал. Азы этого искусства я постиг когда-то на вилле Спада, когда меня просили подняться по дымоходу, чтобы устранить неожиданную поломку или починить крышу.


Так, ночь за ночью я грузил на тележку свои инструменты – скребок, шпатель, длинный канат с небольшим ершом и тяжелым шариком на конце, ершик, шарик, веревку, фонарик и гирьки – и отправлялся в путь, впрочем, только после того, как меня печально обнимала моя супруга. Клоридия ненавидела мое полное опасностей занятие, проводила бессонные ночи в молитвах о том, чтобы со мной ничего не случилось.

Плотно укутавшись в короткое черное пальто, я с первыми лучами солнца попадал в самые отдаленные кварталы города или даже окрестные деревеньки. Здесь с криком «Трубочист! Трубочи-и-и-ист!» я предлагал свои услуги.

Нередко ответом мне было злобное ворчание или даже грозные жесты, которые должны были отвратить несчастье: трубочист приходит зимой, с ним начинается плохая погода, поэтому считается, что он приносит несчастье. Но если нам все же открывали дверь, мой малыш, если нам везло, частенько получал от сердобольной хозяйки чашку горячего бульона и хлеб.

Черное пальто (кнопки на нем находились под левой рукой, чтобы не цепляться ими за камин), застегнутое аж до самой шеи, рукава стянуты на запястьях лентами, чтобы туда не попадала сажа, брюки из гладкого, простого бархата, на которых не оседала грязь, с заплатами для укрепления на коленях, локтях и седалище – тех местах, которыми мы пользовались чаще всего, когда пробирались в узкие шахты, – такова была моя униформа. Поскольку она сидела ва мне плотно и была совершенно черной, я казался почти таким же маленьким и худощавым, как мой мальчик, и многие принимали меня за его старшего на несколько лет брата.

Когда я пробирался по дымоходу вверх, то опускал голову в тесно прилегающий к шее полотняный мешок, чтобы хоть немного защититься от вдыхания копоти. Закутавшись так, я рисковал умереть от того, что веревка затянется. Я был абсолютно слеп, но в трубе наверх смотреть не нужно: продвигаешься вперед на ощупь, с помощью рук и плеч – так и работаешь.

Малыш оставался внизу и каждый раз дрожал от страха, что со мной может что-то случиться и я оставлю его совсем одного, далеко от любимой мамы и сестер.

Конечно, я был босиком, когда поднимался через камин на крышу, чтобы лучше упираться и отталкиваться. Проблема заключалась в том, что в результате мои ноги покрывались кровоподтеками и ранами, и всю зиму, то есть тогда, когда работы было больше всего, я мог двигаться очень неуверенно, всегда хромая.

Работа на крышах была очень опасной, и все-таки это была мелочь для того, кто, как я когда-то, поднимался в купол собора Святого Петра.

* * *

Но самой мучительной главой нашей бедности была даже не моя жалкая работа, а судьба обеих наших девочек. Мои дочери были, к сожалению, все еще незамужними девушками, и приходилось опасаться, что это надолго. Благодарение Господу Богу за то, что Он одарил их железным здоровьем: несмотря на лишения, они остались красивыми, розовощекими и свежими («Исключительно заслуга трехлетнего кормления материнским молоком!» – всегда гордо заявляла Клоридия). Их волосы были такими роскошными и блестящими, что каждую субботу они получали на рынке пару геллеров за волосинки, оставшиеся на гребешке во время утреннего туалета. Их здоровье было воистину чудом, потому что вокруг нас мороз и голод собрали множество жертв.

У моих двух дочерей, милых, здоровых, красивых и добродетельных, был только один недостаток: у них не было ни геллера на приданое. Уже не раз приходили к нам монахини из монастыря Санта-Катерина Софра Минерва: каждый год они давали приличную сумму семьям бедных девушек, которые должны были дать обет. Они пытались уговорить меня, чтобы я отдал своих дочерей в монастырь за какую-то кучку денег. Крепкое сложение и здоровье обеих девушек вызывало зависть у сестер, ведь им нужны были сильные сестры низкого происхождения для выполнения в монастырях той работы, за которую не хотели браться девушки из благородных семей. Но даже в самые горькие минуты я всегда вежливо отказывал просительницам (менее приветливой была Клоридия, кричавшая на монахинь, яростно сотрясая грудью: «Неужели я кормила их грудью по три года ради того, чтобы они окончили свои дни вот так?»), да и девочки моя не выказывали ни малейшей склонности к пострижению.

Вместо этого они обе, поскольку благодаря своему опыту помощниц акушерки смогли узреть радость материнства, страстно желали как можно скорее найти себе мужей.


Холода, а вместе с ними и голод закончились, но горести просто не желали оставлять нас. Спустя два года мои дочери все еще ждали.

Меня охватывала ярость, когда я видел, как точеное личико старшей внезапно принимало отсутствующий и печальный вид, хотя она ничего не говорила (ей было уже двадцать пять!). Однако гнев мой был направлен не на слепую и безжалостную судьбу. Я слишком хорошо знал, кто виноват в нашем несчастье: не холод и не голод, поразивший всю Европу. О нет. То был аббат Мелани.


Хитрый интриган, ловкий шпион, человек, совершивший сотни обманов; знаменосец лжи, пророк подлости, оракул обмана и подлога: все это и многое другое сочетал в себе аббат Мелани, известный певец давно прошедших времен, но в первую очередь – шпион.

Одиннадцать лет назад он подло воспользовался мной и даже поставил на карту мою жизнь, и все за обещание обеспечить приданое моим дочерям.

– Не только деньги: дома. Собственность. Земельные участки. Я дам твоим дочерям приданое. И когда я говорю это, я не преувеличиваю, – так он опутывал меня сетями. Эти слова неизгладимо отпечатались в моей памяти, словно на обнаженной плоти.

Он говорил мне, что владеет несколькими поместьями в Тосканском герцогстве: все исключительно ценные имения с отличными доходами, пояснял он, и даже написал письменное обязательство, в котором обещал собрать для моих дочерей приданое – либо из «более чем приличных имений», либо из доходов с них – и которое было составлено в присутствии нотариуса города Рима. Но он никогда не водил меня к этому нотариусу.

Получив мои услуги, он в полнейшей тайне вернулся в Париж, а я бегал от нотариуса к нотариусу, от адвоката к адвокату в поисках того, кто мог бы дать мне хоть небольшую надежду. Однако это ни к чему не привело. Мне нужно было затевать против него очень дорогостоящий процесс во Франции. Короче говоря, бумага с его обещаниями ничего не стоила.


И сейчас он наслаждался своим богатством, в то время как я отчаянно пытался вытащить себя и свою семью из цепких пут нищеты.


А теперь, смотри-ка, я неожиданно получил извещение от римского нотариуса. Ему якобы его коллега из Вены поручил найти меня и передать мне подписанную аббатом Атто Мелани дарственную.

О чем в точности идет речь, для меня, честно говоря, было загадкой. Причитающееся мне нечто, по мнению нотариуса, очень ценное («земельный участок или дом», предположил он), было описано сокращениями и цифрами, которые, возможно, указывали на венский реестр, однако же были мне совершенно непонятны. Кроме того, аббат Мелани учредил на мое имя в учетном банке неограниченный заем, чтобы я мог пуститься в путь безо всяких проблем и тревог.

Со своей стороны я должен был лишь появиться по определенному адресу в императорской столице, где я все узнаю и получу то, что мне причитается.

Должен признаться, я был несколько разочарован, поскольку речь шла не о дарении в великом герцогстве Тоскана, как в свое время обещал мне аббат, а о чем-то гораздо более отдаленном, находящемся аж по ту сторону Альп.

Однако в той нужде, в которой мы жили, даже это означало манну небесную. Кто смог бы отказаться?


Вена: Столица и резиденция Императора
Февраль 1711 года

Над заснеженной голой мостовой большой площади перед городской стеной громко грохотали барабаны. Их мощный рокот соединялся с серебристыми причудливыми мелодиями праздничных труб, поперечных флейт и духовых рожков. Военный марш усиливало эхо, отражавшееся от циклопических стен между укреплениями, кронверками, передовыми укреплениями и земляными валами, так что казалось, будто играет не одна – три, четыре, а то и все десять групп музыкантов.

В то время как полк занимался строевой подготовкой под стенами города, над бастионами величаво выступали острия высоких домов и церковных башен с крестами, увенчанные зубцами сторожевые башни, миролюбивые крыши и широкие террасы, словно говорившие путникам: ты попал не просто в безобразное нагромождение вещей и людей, а в ласковую колыбель добрых душ, сильную крепость, благословенный Господом укрепленный замок для торговли и занятий ремеслами.

Наша карета уже подъезжала к Каринтийским воротам, через которые попадали в Вену путешественники с юга, когда я увидел гордые и величественные купола и крыши, одна за другой появившиеся на фоне свинцово-серого неба.

Самая высокая из всех, пояснил нам кучер, это стройная фиала на башне собора Святого Стефана, смело увитая готическими элементами, которую теперь к тому же украшало блестящее на солнце снежное покрывало. Совсем рядом находилась мощная восьмиугольная башня доминиканской церкви. Далее благородная колокольня церкви Святого Петра, посвященная Пресвятой Троице, и колокольня церкви Святого Михаила, отца варнавитов, башня Святого Иеронима, из монахов-францисканцев, фиала монастыря хористок в Химмельпфорте и многие другие, все с луковичными куполами, что характерно для этой местности – увенчиваться позолоченными куполами со святым крестом.

Наконец я увидел воплощение высочайшей императорской власти – оборонную башню резиденции императора, откуда Иосиф I, из дома австрийских Габсбургов, блестящий правитель Священной Римской империи, вот уже шесть лет руководил войной.

В то время как полковая музыка призывала нас к дисциплине, грандиозные, укрепленные стены города – к скромности, а огромное количество городских церквей – к страху Господнему, я начал мысленно представлять себе многочисленные изгибы Дуная, который, как я знал по изученным перед поездкой книгам, протекал через другую часть Вены. Однако прежде всего я вызвал в памяти название пышной темной массы, появившейся на горизонте между двумя тучами. Красива была она, с ее мягкими, округлыми склонами, и в то же время величественна, отвесно спускаясь к воде и молча глядя на восток, – немой героический страж города. То была гора Каленберг, славная высота, спасительница Запада; двадцать восемь лет назад, двигаясь из густо покрытого лесом предгорья, христианские войска освободили город от турецкой осады и спасли всю Европу от Мохаммеда.

Не случайно я так хорошо запомнил те события. Тогда, много лет назад, в сентябре 1683 года, когда жители Рима и всей Европы, дрожа, ожидали исхода битвы при Вене, я был молодым слугой-коридорным в небольшой гостинице, где подавал обеды и ужины. Тогда же я познакомился с одним из клиентов гостиницы – неким аббатом Мелани…

Пока колеса кареты со скрипом выбирались из очередной ямы, я напряг зрение и увидел, как солнечный луч осветил маленькое здание на вершине Каленберга, возможно церковь, да, капеллу, ту самую, где на рассвете 12 сентября 1683 года отец-капуцин (так говорила мне моя память) провел мессу перед решающей атакой и обращался с речью к христианским полководцам, чтобы те повели войска к кровавой, но благословенной победе над неверными. Погрузившись в воспоминания о прошлом, я словно бы сам поднялся на близкий пологий холм Нусдорф, где пехота христианских армий теснит отвратительных выродков Мохаммеда от дома к дому, от сарая к сараю, от виноградника к винограднику, все дальше и дальше от города.

Восторженный, я обернулся к Клоридии. Моя супруга, державшая на руках нашего спящего мальчика, не произнесла ни слова. Но я знал, что она разделяет мои мысли. И были то мысли не радостные.


Позади у нас было тяжкое путешествие, длившееся почти целый месяц. Мы покинули Рим в конце января, не забыв, конечно же, смиренно склониться перед достойным почитания телом святого Филиппо Нери, защитником нашего города. Аббат Мелани позаботился о том, чтобы мы всегда могли позволить себе места на задних местах кареты и не сидеть рядом с дверцами, где ехать было значительно менее удобно. После того как мы сменили лошадей в Чивита-Кастеллана и переночевали в Отриколи, мы поехали через умбрийский Нарни, затем через Терни и, наконец, в полночь, попали в старый Фолиньо. После этого я, никогда не забредавший дальше Перуджи, день за днем ночевал в новых местах: от Толентино, Лорето и Сенигаллии, расположившейся в живописной долине на берегу Адриатического моря, до Римини и Чезены в Романье, затем в Болонье и Ферраре, затем выше к Кьодже в дельте реки По, в Местре перед воротами Венеции, также в Сачиле и Удине, столице республики Венеция. Видел я и ночи в Гориции и Адельберге, чтобы счастливо добраться до Лайбаха, где все еще падал снег, сопровождавший нас повсюду, с момента отъезда и до прибытия. Спал я и в Цилле, в Мариборе, в Граце, столице Штирии, в Прухе и, наконец, в Штуппахе. Мы проезжали Фано, Пезаро и Каттолику, маленький городок в Романье, а оттуда мы ехали в Форли и Фаэнцу. Мы пересекли По, проезжали Корзолу и Каванеллу на Адидже, во время поездки через Бренту видели прелестную Миру и заехали в Фузину, куда попадают воды большой венецианской лагуны. А от Линца мы уже плыли по реке, на одной из лодок, которые там по праву называют «деревянными домиками», поскольку на них есть все домашние удобства. На веслах сидело двенадцать мужчин, и благодаря им лодка быстро продвигалась вперед, так что в течение нескольких часов панорама берега разительно менялась: скалы переходили в леса, виноградники в поля пшеницы, а большие города – в развалины замков.

Казалось, холод и снег не хотят сдаваться. Мы наконец стояли перед воротами Вены, со страхом ожидая будущего. Город, собиравшийся принять нас, о котором я так часто мечтал, по праву назывался «вторым Римом»: он был столицей необъятной Священной Римской империи. Под его властью находились в первую очередь Верхняя и Нижняя Австрия, Каринтия, Тироль, Штирия, Форарльберг и Бургенланд, коренные владения дома Габсбургов, равно как и так называемое эрцгерцогство Австрийское выше и ниже Энса, которыми они долгое время, до того, как их короновали, правили в качестве эрцгерцогов. Однако Священная Римская империя охватывала также множество других стран и регионов с побережьями и горами. Сюда относились Крайна, Истрия, Далмация, Банат, Буковина, Хорватия, Босния, Герцеговина, Славония, Венгрия, Богемия и Моравия, Галиция и Лодомерия, Шлезия и Трансильвания. Кроме того, она обладала суверенным правом над немецкими княжествами, включая Саксонию, а значит, и Польшу. А со времен Средневековья к империи относились Швейцария, Швабия, Эльзас, Бургундия, Фландрия, Артуа, Франш-Конте, Испания, Нидерланды, Сардиния, Ломбардия, Тоскана, великое герцогство Сполето, Венеция и Неаполь, – или будут принадлежать ей в ближайшем будущем.

Миллионы миллионов подданных насчитывала Alma Urbe Caesarea,[7] а также дюжины дюжин различных культур и языков. Немцы, итальянцы, мадьяры, славяне, поляки, рутенийцы, швабские ремесленники и богемские кухарки, адъютанты и камердинеры с Балкан, бедные беженцы, спасавшиеся от турок, но в первую очередь толпы слуг из Моравии, напали на Вену, словно жужжащий рой пчел.

Для всех этих народов город, лежавший перед нашим взором, был столицей. Найдем ли мы здесь то, что обещал нам Атто Мелани?

Благодаря его займу, мы смогли доверить все наши жалкие сбережения обеим дочерям, которых мы предпочли оставить в Риме, под строгим присмотром наших добрых соседей-истрийцев, чтобы они и дальше продолжали заниматься своим ремеслом повитух. Со слезами на глазах, с обещаниями вернуться как можно скорее с долгожданным приданым, чтобы они могли наконец выйти замуж, мы в глубокой печали попрощались с ними.

Однако, если в Вене нам не улыбнется счастье, у нас не останется ни геллера и мы не сможем ни покинуть город, ни выжить в нем. Мы сможем только просить милостыню и ждать смерти лютой зимой. Вот что делает жестокая бедность: она заставляет смертных в крайней спешке нестись через полмира, затем втискивает их в безнадежные обстоятельства и связывает крылья. Короче говоря, мы совершили поистине прыжок в неизвестность.

Клоридия все-таки согласилась на путешествие.

– Все что угодно, только бы никогда больше не видеть твое лицо, испачканное сажей, – сказала она. Одна лишь мысль о том, что я наконец перестану заниматься ремеслом, которое так часто пугало и беспокоило ее, заставила ее принять предложение аббата Мелани.

Я невольно взглянул на свои руки: даже после многих дней без работы они по-прежнему были черны – между пальцами, в порах и под ногтями. Отличительный признак жалкого трубочиста.


Клоридия и ребенок натужно кашляли, вот уже много дней. Меня тоже мучили признаки болезни легких. Приступы лихорадки, начавшиеся на середине пути, все сильнее и сильнее ослабляли нас.

Карета переехала маленький мост, переброшенный через защитный вал, и въехала в город через Каринтийские ворота. Вдалеке я видел, как вспыхнули зеленым хвойные леса Каленберга. Дневное светило убирало кончики своих пальцев с холма и сердобольно коснулось ими моей жалкой личности: неожиданно на мое лицо опустился теплый луч солнца. Я улыбнулся Клоридии. Воздух был холодным, ясным и чистым. Мы прибыли в Вену.

* * *

Я невольно дотронулся до кармана своей тяжелой, новой, с иголочки, пелерины, приобретения на средства из займа аббата, где хранил все необходимые для путешествия документы. Из бумаг, которые нам передал римский нотариус, следовало, что нас примут по определенному адресу, куда мы должны направиться сразу же по прибытии. Название улицы сулило добро: Химмельпфортгассе.[8]

Окруженная невероятной тишиной, которую приносит с собой снег, карета медленно ехала по Кернтнерштрассе, которая вела от одноименных ворот к центру города. Клоридия оглядывалась по сторонам с широко раскрытым от удивления ртом: меж роскошных, укутанных в аристократическое белое пальто домов и карет, выезжавших из переулков, беззаботно сновали толпы тепло одетых служанок, словно было воскресенье, а не середина рабочей недели.

Она с удовольствием расспросила бы кучера, но отказалась от этой мысли из-за языковых трудностей.

Я же смотрел только на башню собора Святого Стефана, который поднимался над крышами по правую руку от нас, все более и более величественный. Я полагал, что именно это и был священный шпиль, который османы обстреливали день за днем летом 1683 года, в то время как осажденные горожане храбро оказывали сопротивление, хотя им приходилось сражаться не только против вражеских снарядов, но и против голода и недостатка боеприпасов.

Кучер, которому я показал бумагу с нужным нам адресом, высадил нас на одной из грязных улочек, перпендикулярных Кернтнерштрассе. Мы были у цели.


Когда он указал нам на веревку колокольчика, чтобы мы могли сообщить о своем прибытии, я несколько удивился: мы стояли перед воротами монастыря.

* * *

– Минуточку, минуточку, – произнесла на ломаном итальянском тень, появившаяся у густой решетки рядом с колокольчиком.


Услышав наши имена, она согласно кивнула. Нас ждали. Два дня назад во время остановки кучер отправил посланника, чтобы тот доложил о нашем скором прибытии.

Кучер помог мне сгрузить багаж, и от него я услышал, что мы собирались войти в один из самых крупных, более того, вероятно, в самый влиятельный женский монастырь города.

Нас приняли в большом мрачном холле, из которого мы спустя несколько минут снова вышли на яркий дневной свет, в крестовый ход внутреннего двора монастыря, под длинную колоннаду из белого камня, украшенную статуями тех монахинь, которые доказали свою величайшую степень добродетели. В сопровождении старой монахини, которая, похоже, была немой, а быть может, просто не знала нашего языка, мы быстро шли вперед под аркадами и оказались в домике для гостей. Нам указали на две находившиеся рядом комнатки. В то время как Клоридия и мальчик, истощенные, упали на постель, я занялся тем, что отнес багаж в наше пристанище, в чем мне помогал молодой идиот, которого сестры взяли для уборки и чистки подвальных помещений. Идиот, сгорбленный и неуклюжий человек, однако высокий и мускулистый, был очень болтлив, и по тону его болтовни мне показалось, что он спрашивает меня о путешествии или о чем-то подобном. Жаль только, что я не понял ни единого слова.


Широко улыбнувшись идиоту, отпустив его и закрыв за собой дверь, я огляделся. Комната была обставлена довольно скромно, однако недостатка в жизненно необходимых вещах не было. В любом случае, это показалось мне лучше, чем подвал из известкового туфа – то жилище в Риме, где нам приходилось ютиться последние два года и где мы с тяжелым сердцем оставили своих девочек. Я перевел взгляд на Клоридию.

Я ожидал жалоб, упреков и сомнений в обещании аббата Мелани: оказаться у монахинь было для нее самым страшным, это мне было известно. Невесты Христовы – единственные женщины, которых не переносила моя благоверная.

Но с ее губ не слетело ни слова. Лежа на постели и крепко прижимая к себе кашляющего во сне ребенка, Клоридия с удивлением оглядывалась по сторонам, и взгляд у нее был как у человека, который вот-вот готов провалиться в мрачное полузабытье от сильного истощения.

Я вздрогнул, когда ребенка сотряс самый сильный приступ кашля из тех, что с ним были. Похоже, его состояние ухудшилось. Через некоторое время в дверь постучали.

– Козий жир и муку двузернянки смешать с каплей полынного масла и растереть грудь. А головку положить на эту подушку из спельты.

С этими словами, произнесенными на безупречном итальянском, в наше обиталище вошла молодая монахиня с вежливыми, но решительными манерами.

– Я Камилла, хормейстер монастыря августинок, – представилась она и тут же, не спросив у Клоридии разрешения, устроила головку мальчика на подушке и, расстегнув на его груди рубашечку, принялась втирать мазь.

– Хор… мейстер? – запнулся я, опускаясь на колени, чтобы поцеловать ее одежду и поблагодарить за оказанное гостеприимство.

– Да, я руковожу хором, – приветливо подтвердила она.

– Я удивлен тем, что слышу здесь, в Вене, столь безупречный итальянский, почтенная матушка.

– Я римлянка, как и вы; из Трастевере, если быть более точной. Мое мирское имя – Камилла де Росси. И не называйте меня матушкой: я всего лишь послушница.

Клоридия не встала с постели. Я видел, что она краем глаза рассматривает нашу гостью.

– Две недели ему не нужно есть ничего, кроме жидкого супа, – закончила хормейстер, наклоняясь над ребенком и пристально разглядывая его.

– Я так и знала. Как всегда, великодушны…

Внезапное резкое замечание Клоридии заставило меня покраснеть от стыда; я уже начал опасаться, что нас немедленно прогонят, но жертва отреагировала на слова моей супруги смехом.

– Вижу, вы хорошо знаете нас, – ответила она, ни капельки не обидевшись, – но я заверяю вас, что общеизвестная скупость моих сестер тут ни при чем. Суп из двузернянки с размолотыми сливовыми косточками излечит любую болезнь легких.

– Вы тоже лечите двузернянкой, – немного помолчав, бесцветным голосом заметила Клоридия, – как и моя мать.

– Так, как завещала нам в давние времена сестра наша Хильдегарда, аббатиса фон Бинген, – с обворожительной улыбкой уточнила Камилла. – Но я искренне рада, что ваша матушка тоже ценила двузернянку; может быть, однажды вы мне о ней расскажете, если, конечно, захотите?

Клоридия враждебно молчала.

Эта Камилла де Росси воистину мила, подумал я, невзирая на недоверие своей жены. Она была одета в белое платье, рукава которого были обшиты тонким белоснежным индийским льном, капюшон из такой же материи, а позади – накидка из черного крепона.

Лицо, там, где оно не было скрыто от нас капюшоном и накидкой, пожалуй, нельзя было отнести ни к одной из двух категорий, обычно присущих молодым сестрам (или послушницам, разницы тут, пожалуй, не было никакой): у Камиллы не было ни водянистых глупых глаз в обрамлении жирных, лоснящихся от сала щек, не было у нее и жестоких, злобных глаз, спрятанных на желтоватом худощавом лице. Она была здоровой прелестной девушкой, ее большие темные глаза в сочетании с гордым и бархатным взглядом и подвижными губами напоминали мне черты лица, которые были у моей супруги всего лишь несколько лет назад.

В дверь снова постучали.

– Это принесли ваш обед, – объявила хормейстер, открывая дверь двум служанкам с подносами.

Удивительно, но обед был тоже приготовлен на основе двузернянки: лепешки из двузернянки и каштанов, компот из яблок и двузернянки, пудинг из зерен спельты и фенхеля.

– А теперь вам следует поторопиться, – напомнила Камилла, после того как мы подкрепились, – через полчаса вас ожидают у нотариуса.

– Значит, вы знаете?… – удивился я.

– Я все знаю, – коротко заметила она. – Я уже позаботилась о том, чтобы нотариусу сообщили о вашем прибытии. Ну же, поторопитесь, а я позабочусь о малыше.

– Вы ведь не думаете всерьез, что я оставлю сына в ваших руках? – возмутилась Клоридия.

– Все мы в руках Божьих, дочь моя, – заявила хормейстер, которая по возрасту годилась нам в дочери, тоном матушки-наставницы.

И произнеся эти слова, она мягко, но решительно подтолкнула нас к двери.

Я взглядами умолял Клоридию перестать сопротивляться и не отпускать невежливых замечаний по поводу поведения невест Христовых.

– Все, что угодно, только бы не видеть больше сажи, – сказала она.

Я возблагодарил Господа за то, что моя супруга наконец уступила, пусть и из-за ненависти к профессии трубочиста. Возможно, девушка, которой, похоже, было дорого здоровье нашего мальчика, все же смогла пробить небольшую брешь в стене недоверия, которой окружала себя Клоридия.

У выхода мы обнаружили монастырского идиота, который стоял, прислонившись к стене, и ждал нас. Хормейстер бросила на него быстрый взгляд.

– Это Симонис. Он отведет вас к нотариусу.

– Прошу прощения, досточтимая матушка, – попытался возразить я, – я не очень силен в немецком и не понимаю того, что говорит мне этот человек. Еще прежде, когда мы только прибыли…

– Вы слышали не немецкий: Симонис грек. И если захочет, он сможет заставить себя понять, – с улыбкой пояснила она и без дальнейших разговоров закрыла ворота за нашей спиной.

* * *

– Очень великодушно, я имею в виду этот дар аббата Милани, не так ли?

Сверкая глазками за стеклами маленьких очков, старательно выговаривая итальянские слова и сделав ошибку только в имени аббата Мелани, в своей конторе нас встретил нотариус, однако, к сожалению, было совершенно неясно, утверждает он или же спрашивает.

За время непродолжительной прогулки пешком по снегу у нас заледенели руки и ноги. Ужасная зима 1709 года, поставившая мою семью в Риме на колени, была мелочью по сравнению с этим холодом, и я понял, что тяжелые пелерины, которые я приобрел перед отъездом, защищают не лучше луковой шелухи. Клоридию мучили приступы кашля.

– О да, не так ли, – снова повторил нотариус. После того как мы сняли пелерины, он вынудил нас еще и разуться, а затем сесть напротив него. Симонис остался ждать нас в прихожей.

Пока мы наслаждались теплом от большой роскошной печи из украшенного майоликой чугуна, подобной которой я не видел никогда в жизни, он принялся перелистывать папку, подписанную готическим шрифтом.

Мы с Клоридией напряженно наблюдали за тем, как его пальцы торопливо перебирают страницы. Моя бедная жена приложила руку к виску: я понял, что у нее снова началась ужасная головная боль, которая мучила ее с тех пор, как мы стали жить в нищете. Какое же известие могут таить эти листки бумаги? Написано ли там о конце нашим мучениям или же опять – всего лишь злая шутка? Я чувствовал, как от страха мой желудок сжался в комок.

– Документы все: письмо о рождении, договор о покупке и в первую очередь привилегия, – наконец сказал нотариус, наполовину на немецком, наполовину на итальянском. – Прошу господ очень проверить, правильно ли поставлены даты, – добавил он, протягивая мне документы, значение которых я, честно говоря, еще не понял. – Синьор аббат Милани, ваш благодетель…

– Мелани, – поправил я его, хорошо зная, что подпись Атто является вполне достаточным поводом для подобных ошибок.

– Ага, правильно, – сказал он, внимательно изучив бумагу. – Как я уже говорил, синьор аббат Мелани и его уполномоченные сделали все тщательно и точно. Однако двор крайне строг: во всем должен быть свой порядок.

– Двор? – с надеждой переспросил я.

– Если двор вас отвергнет, дарственная не может считаться действительной, – добавил нотариус, – однако теперь прочтите же это письмо о рождении и скажите, все ли данные верны.

С этими словами он протянул мне первый из двух документов, который, к моему немалому удивлению, оказался свидетельством о рождении на мое имя, где указывались день, месяц, год и место, а также отец и мать. Это было действительно странно, потому что я, будучи сиротой, и сам не знал, когда, где и кто меня родил.

– Вот это – свидетельство о присвоении ученику мастера ремесленной квалификации, – настоятельно произнес наш собеседник, который, выглянув в окно, внезапно заторопился. – Двор крайне строг, повторю вам снова. Особенно в том, что касается вашей квалификации; в противном случае гильдия может создать вам трудности.

– Гильдия? – спросил я, не имея ни малейшего понятия, о чем идет речь.

– А теперь продолжим, ибо время не терпит. Вопросы зададите потом.

Я бы охотно сказал ему, что я еще не понял, зачем нужны эти, очевидно, поддельные документы. И потом, речь нотариуса ни капельки не объясняла, в чем именно заключается дар аббата Мелани. Но я повиновался и удержался от дальнейших расспросов. Клоридия тоже молчала, взгляд ее был затуманен пеленой боли и легочного нездоровья.

– Привилегия же менее спешна: я лично могу выступить гарантом вашей законности. Поскольку время поджимает, вы сможете рассмотреть документ в карете.

– В карете? – удивилась Клоридия. – Куда мы едем?

– Проверить правильность того, что содержится в договоре купли-продажи, а куда же еще? – ответил нотариус, словно это было само собой разумеющимся, поднимаясь и веля нам следовать за ним.

Вот так и случилось, что мы вышли из конторы нотариуса, куда вступали с тысячей надежд, с таким же количеством незаданных вопросов.

* * *

Мы немало удивились, когда карета с Клоридией, Симонисом, нотариусом и мною выехала за пределы центра города. Вскоре она добралась до ограждающей город стены и через ворота покинула столицу, оказавшись на заснеженной равнине.

Во время поездки моя жена от холода забилась в угол, а Симонис смотрел в окно с ничего не выражающим взглядом. Я задумчиво рассматривал нотариуса. Похоже было, что он спешит; однако, что именно он собирается делать, было совершенно непонятно. Очевидно, что те два документа, которые он мне вручил, были подделаны по всем правилам, и сделал это аббат Мелани. Атто – я хорошо помнил это – был весьма искушен в подделке бумаг, даже таких важных, как эти… Признаю, здесь его намерения не были странны: он просто хотел, чтобы дарственная была действительной. Нотариус ответил на мой взгляд:

– О да, я знаю, какие вопросы вы себе задаете, и прошу прощения, что не подумал об этом раньше. Теперь самое время объяснить вам, куда мы направляемся.

«Ну, наконец-то», – подумал я, а Клоридия, тут же пришедшая в себя, употребила остатки сил на то, чтобы выпрямиться на сиденье и послушать, что нам сейчас скажет нотариус.

– Прежде всего, следовало бы немного избавить вашу супругу от тягот дороги, рассказав ей о внешней стороне и сути столицы империи, – помпезно начал нотариус, очевидно, гордясь своей родиной. – Окруженная кольцом стены полностью, здесь находится большая свободная местность из выровненной почвы и безо всякой растительности, которая в случае нападения позволяет обстреливать войска осаждающих. К востоку от города протекает река Дунай, которая, извиваясь, течет с севера на юг и с запада на восток, образуя при этом множество островков, топей и болот. Дальше на восток, за влажными лагуноподобными областями начинается равнина, простирающаяся беспрепятственно до королевства Польского и до империи русского царя. Item[9] на юге простирается ровная полоса, которая приведет нас в Каринтию, тот регион, который граничит с Италией, откуда вы сами и прибыли. На западе же и на севере город окружен поросшими лесом горами, самой высокой из которых является гора Каленберг, самый дальний отрог Альп, отвесно возвышающийся над Дунаем, бастион Запада, глядящий на восточную равнину Паннонии.


Речь нотариуса была очень милой, вот только лицо Клоридии все больше и больше мрачнело, да и я со все возрастающим страхом размышлял о величине и роде дара. Ах, если бы этот чудной нотариус наконец решился поведать нам, в чем он заключается!

– Я знаю, о чем вы думаете, – сказал он в этот миг, прерывая орографическую лекцию о Вене и обращаясь ко мне. – Вы задаетесь вопросом, какого рода дар вашего благодетеля и какова его ценность. Что ж: как вы сами можете прочесть в привилегии, – пояснил он, очень осторожно протягивая нам один из документов, – аббат Мелани устроил вам – с местожительством в Жозефине, пригороде неподалеку от Михаэлеркирхе, куда мы в данный момент направляемся, – должность привилегированного мастера.

– Что это означает? – одновременно спросили мы с Клоридией.

– Это ясно как божий день: привилегированный. С позволения двора или, если вам будет угодно, декретом императора, вы вольны стать мастером.

Мы вопросительно смотрели на него.

– Это необходимо, поскольку вы не являетесь гражданином Вены, – продолжал нотариус. – Поскольку императору срочно, очень срочно нужны ваши услуги, ваш благодетель великодушно испросил для вас при дворе ремесленную привилегию и получил ее, – заключил он, не замечая, что все еще не ответил на самый главный вопрос.

– И на что же? – настаивала Клоридия, скептично, но с надеждой ожидая дальнейших слов нотариуса.

– На право заниматься ремеслом, конечно же! А также право быть принятым в гильдию, – нетерпеливо пояснил нотариус, глядя на нас так, словно мы дикари, которые, невзирая на всю его предупредительность, почему-то не торопятся с благодарностями.

Как я со временем узнал, жители Вены, когда дело касается чужаков, часто путают недостаточное знание языка с недостатком воспитания и сообразительности.

Резкая реакция нотариуса заставила мою ослабшую жену умолкнуть. Она и без того опасалась рассердить его и тем самым вызвать ненужные трудности, которые осложнят нам доступ к желанному, загадочному и находящемуся уже в пределах досягаемости подарку Атто.

Каким же мастером я стал? В чем заключается ремесло, занятие которым милостиво разрешил мне император, хотя я не был гражданином Вены? И прежде всего, какие услуги нужны доброму правителю столь поспешно?

– Вы должны вести добродетельную, непорочную жизнь, чтобы как можно лучше выполнять свои обязанности и подавать хороший пример подмастерьям, – таинственно продолжал он. – И это еще не все: как вы можете прочесть в договоре купли-продажи, который аббат Мелани великодушно заключил от вашего имени, здесь перечислены дом, двор и виноградник! Какая невероятная щедрость! Но стойте, мы наконец прибьши. Как раз успели до сумерек!

И действительно, на дворе быстро темнело. Хотя день не так давно перевалил за полдень, в северных широтах темнота наступает очень рано и почти без предупреждения, особенно зимой. Так вот в чем причина спешки, которую проявил в своей конторе нотариус.

Я хотел спросить, в чем же заключаются дары, перечисленные в договоре купли-продажи, когда карета остановилась. Мы вышли. Перед нами стоял двухэтажный дом, похоже, нежилой. На двери висела блестящая новая вывеска, на которой было что-то написано готическим шрифтом.

– Ремесло IV, – прочел нам нотариус. – Ах да, я забыл уточнить: вам принадлежит ремесло номер четыре из двадцати семи уже концессионированных в императорской столице и ее окрестностях, и одно из пяти, которое недавно, по желанию его императорского величества Иосифа I, привилегией от 19 апреля 1707 года, было возведено в почетный ранг городского ремесла. Вашей задачей остается, конечно же, в качестве придворного адъюнкта удовлетворять срочные потребности императора: вам доверен уход и ответственность за императорским домом, который наш добрый повелитель намеревается восстановить в своем изначальном блеске.

После этого замечания нотариуса к Клоридии, с мрачным лицом шедшей позади нас, вернулась ее горделивая осанка и она пошла быстрее. Во мне тоже снова вспыхнула надежда: если ремесло, которое купил для нас Атто и мастером которого я должен стать, было учреждено не кем иным, как лично императором, и в городе их существует всего несколько, оговоренных декретом, мне же, кроме того – причем крайне срочно, – доверен уход ни много ни мало за домом императора, речь наверняка идет не о какой-то безделице.

– Что ж, господин нотариус, – медовым голоском спросила моя супруга, впервые за день улыбнувшись, – может быть, вы наконец скажете нам, о чем идет речь? В чем заключается деятельность, которой мой муж, благодаря щедрости аббата Мелани и доброте нашего императора, будет заниматься в этом прекрасном городе Вена?

– О, пардон, дорогая дама, я думал, вы уже поняли: подметальщик дымоходов.

– Прошу прощения?

– Да как же это по-итальянски? Мастер дымоходов… нет… трубоподметалыцик… Ах да – трубочист.


Мы услышали глухой стук. Клоридия упала наземь без памяти.


Вена: Столица и резиденция Императора
Четверг, 9 апреля 1711 года
День первый


Одиннадцатый час, когда ремесленники, секретари, преподаватели языка, подмастерья торговцев, лакеи и кучера обычно обедают

Я жадно прихлебывал горячий травяной настой, время от времени поглядывая на играющего мальчика, и листал ежедневник «Ноер Кракауер Календер» на 1711 год, случайно попавший мне в руки. Вскоре должно было пробить полдень, и я только что получил в трактире за скромную плату в восемь крейцеров плотный обед из семи тщательно сдобренных мясом блюд, которого хватило бы на десятерых мужчин (а с учетом моей комплекции и на двадцать). Здесь, в Вене, его подавали в любой день недели любому ремесленнику, в то время как в Риме это было доступно только князьям Церкви.

Еще каких-то пару месяцев назад я и представить себе не мог, что мой желудок можно так набить.

И я, ощущая, как обычно, целебное влияние улучшающего пищеварение настоя Клоридии, сонно опустился в свое красивое новенькое кресло из светло-зеленой полупарчи.

О да, в этом 1711 году после Рождества Христова, нашего Спасителя, или – как напоминал «Кракауер Календер» – в 5660 году от сотворения мира, 3707 году от первого праздника Пасхи, 2727 году со строительства храма Соломонова, 2302 году от пленения вавилонского, 2463 году от основания Рима Ромулом, 1757 году от основания Римской империи Юлием Цезарем, 1678 году от Воскресения Иисуса Христа, 1641 году от разрушения Иерусалима при Тите Веспасиане, 1582 году со времени введения сорокадневного поста и распоряжения святых отцов Церкви касательно того, что всех христиан должно крестить, 1122 году от основания Османской империи, 919 году от коронации Карла Великого, 612 году от захвата Иерусалима Готфридом Бульонским, 468 году с тех пор, как немецкий язык стал употребляться в официальных канцелярских записях вместо латыни, 340 году с изобретения ружья, 258 году с завоевания Константинополя неверными, 278 году с изобретения книгопечатания благодаря дарованию Иоганна Гутенберга из Майнца и 214 году с изобретения папье-маше Антоном и Михаилом Галицкими, 220 году с тех пор, как Христофор Колумб из Генуи открыл Новый Свет, 182 году с первой осады Вены турками и 28-м – со второй и последней, 129 году с момента корректировки григорианского календаря, 54 году с изобретения маятниковых часов, 61 году со дня рождения Климента XI, нашего папы, 33 году со дня рождения их императорского величества Иосифа I и 6 лет с тех пор, как он взошел на императорский престол, что ж, в этот блестящий год от Рождества Христова, который мы описываем, у нас с Клоридией наконец появилось кресло, даже два.


Они не были подарены нам доброй душой, мы купили их на выручку с нашего небольшого семейного предприятия и наслаждались ими в своем домике при монастыре августинок, где мы и продолжали жить, до тех пор пока не будут завершены работы по пристройке к дому в Жозефине.

В этот день, первый четверг после Пасхи, прошло почти два месяца со дня нашего прибытия в императорскую столицу, и в нашей жизни уже не было призрака голода, так сильно мучившего нас в Риме.


И все это благодаря моей работе трубочистом, точнее, привилегированного чистильщика дымоходов, как говорят здесь, где даже простонародье не отказывает себе в возможности украшать себя различными маленькими и большими титулами. То, что в Италии, как я уже говорил, считалось одним из самых низких и позорных занятий, здесь, в эрцгерцогстве Австрийском выше и ниже Энса, ценилось как искусство и имело немалый почет. Если там нас называли вестниками беды, то здесь все на улице соперничали за право воспользоваться нашими услугами, поскольку считалось, что это приносит счастье.

И кроме того, работая мастером-трубочистом, можно было заслужить высокоуважаемое общественное положение и получать завидные доходы. Поэтому могу сказать, что я не знаю другого такого занятия, которое бы, в зависимости от страны, так высоко ценилось бы или же, напротив, презиралось.

Здесь не было оборванных трубочистов, бродивших по городам в поисках хоть какой-нибудь работы и выпрашивавших теплого супа. Не использовался труд маленьких детей, которых забирали из самых бедных семей; никаких «fam, f?m, frecc», то есть «голода, дыма, холода», трех черных кондотьеров, сопровождавших это несчастное ремесло в бедных альпийских долинах Северной Италии.

Нет, достаточно было просто оставить эти долины позади и попасть сюда, в город императора, чтобы узнать, что дела обстоят с точностью до наоборот: в Вене существовали исключительно оседлые трубочисты с солидными промысловыми свидетельствами, членством в гильдии, твердыми тарифами (двенадцать пфеннигов за обычную чистку), точно урегулированными степенями услуг (мастер, подмастерье или ученик) и домом с мастерской, часто даже, как вот в моем случае, с присовокупленным к нему двором и виноградником.

И, к моему немалому удивлению, трубочисты в Вене были исключительно итальянцами.


Первые пришли два столетия назад, вместе с архитекторами, распространявшими в Вене достижения итальянской архитектуры. Все более плотная застройка, впрочем, вела ко все возрастающему количеству пожаров, поэтому император Максимилиан I решил нанять трубочистов на постоянной основе. В главном здании нашей гильдии на стене висел документ, датированный 1512 годом, почитавшийся почти как реликвия: приказ императора нанять трубочистом некоего «Ганса Майланда», Джованни из Милана, первого нашего товарища по цеху.

Полтора столетия спустя мы завоевали здесь, в столице, настолько прочное место, что нам было даровано право заниматься ремеслом с позволения императора. Поскольку мы, итальянцы, привезли в империю искусство подметания каминов, то на протяжении вот уже двух сотен лет старались, чтобы все оставалось в наших руках. Мартини, Минети, Совинчо, Перфетта, Мартинолли, Имини, Цоппо, Тоскано, Тонду, Монфрина, Бисторта, Фрицци, де Цури, Гаттон, Кешетти, Альберини, Чекола, Коделли, Гарабано, Сартори, Цимара, Викари, Фазати, Феррари, Тошини, Сенестри, Николадони, Мацци, Буллоне, Поллони – вот имена, то и дело возникавшие на предприятиях чистильщиков дымоходов: все итальянцы, все в родстве друг с другом. Таким образом, ремесло трубочиста даже стало передаваться по наследству; оно переходило от отца к сыну, от тестя к зятю или к другому ближайшему родственнику или же, если не было родственников, ко второму мужу вдовы. Более того, ремесло можно было даже продать. Такая редкая и очень выгодная сделка стоила не менее двух тысяч гульденов, сумма, которую могли заработать лишь немногие ремесленники. Не проходило и дня, чтобы я не вспоминал о великодушном жесте аббата Мелани.

Если бы только мои соотечественники, трубочисты на итальянском полуострове, знали, в каком аду они живут и какой рай открывается здесь, по другую сторону Альп!


Я зарабатывал более чем достаточно. Каждому из трубочистов выделялся квартал или пригород. Мне, в свою очередь, повезло получить то предприятие, которое отвечало за район Жозефина, или же Йозефштадт, по имени нашего императора. Этот квартал, где жили скромные ремесленники, был расположен очень близко ко внутреннему городу, но также охватывал некоторые резиденции высшего дворянства, которые приносили за месяц больше, чем я заработал у себя на родине за всю свою жизнь.

Поскольку я был итальянцем, у аббата Мелани не возникло никаких трудностей с тем, чтобы найти для меня занятие. И деньгами он добился всего. Пришлось подделать для меня необходимые документы – свидетельство о рождении, биографию etc., – чтобы гильдия трубочистов при дворе не протестовала. Когда я представлялся своим собратьям по цеху, они, честно говоря, встретили меня довольно прохладно, но я не мог их винить: мое назначение «привилегированным» трубочистом обидело моих коллег, ведь им приходилось зарабатывать в поте лица то, что мне преподнесли на блюдечке с голубой каемочкой. Кроме того, они не доверяли мне, потому что никто никогда не слышал о том, что в Риме существуют трубочисты. Мои собратья по цеху все были родом из альпийских долин или даже из Тичино и Граубюндена. Они сопровождали меня во время моих первых чисток дымоходов, чтобы удостовериться в том, что я умею выполнять свою работу хорошо. Конечно, деньги Атто могли сделать многое в Вене, но сделать из дилетанта трубочиста, который однажды, возможно, поджег бы город, они были не в силах.

* * *

Итак, у меня и моей семьи началась новая жизнь, в благородном городе-резиденции императора, где, как некогда с удивлением отметил кардинал Пикколомини, даже входя в скромный дом, можно подумать, что очутился в княжеском дворце, и где день за днем через массивные оборонительные стены в город въезжает просто невероятное количество грузовых телег: телеги, полные яиц, раков, хлеба и муки, мяса, рыбы, птицы без числа, более трех телег, до краев груженных вином. А когда наступал вечер, все исчезало. Мы с Клоридией, затаив дыхание, смотрели на жадный, предающийся плотским утехам народ, каждое воскресенье поглощавший то, на что мы в Риме вынуждены были зарабатывать полгода. И вот в такой роскоши, на этом вечно пышном банкете и оказались мы теперь.

Щедрость Атто Мелани объяснялась, в общем-то, счастливым поворотом судьбы: их императорское величество хотел, чтобы отреставрировали старый дом, находившийся за воротами Вены, и ему был нужен трубочист для обновления дымоходов, а также для повышения безопасности от пожаров, количество которых, очевидно, возрастало. Вскоре после моего назначения, впрочем, снова начались сильные снегопады, что отсрочило начало моей работы, и кроме того, часть здания обрушилась и нужно было ее восстановить. Сегодня я впервые должен был осмотреть императорский дом.

Оставалось неясным только одно: почему император не поручил это дело одному из множества других придворных трубочистов, которые уже заботились о королевских резиденциях?

Аббат Мелани купил от нашего имени двухэтажный домик неподалеку от Михаэлеркирхе в Йозефштадте и даже поручил вести те самые строительные работы, завершения которых мы ожидали. Вскоре я и моя семья должны были наслаждаться большой роскошью: владением собственным домом, где первый этаж был отведен под цех, а второй – под жилые комнаты. Для нас это было настоящей мечтой, после того как в Риме мы пали настолько низко, что вынуждены были ютиться в подвале из туфового известняка вместе с другой семьей…

Теперь же мы даже могли послать нашим двум дочерям, которые остались там, внизу, приличную сумму денег и планировали вызвать их в Вену, как только будут закончены работы в нашем новом доме.

В своей дарственной Атто предусмотрел также плату для домашнего учителя, который должен был научить моего мальчика читать и писать по-итальянски, «ибо итальянский язык», – как писал он в сопроводительном письме, – «является широко распространенным языком и даже является официальным диалектом при императорском дворе, где ни на каком другом языке почти не говорят. Как и отец его, и дед, император слушает проповеди на итальянском, а господа из этой страны испытывают такую глубокую склонность к нашей нации, что пытаются перещеголять друг друга в стремлении съездить в Рим и там изучить наш язык. И тот, кто знает его, пользуется большим почетом в империи и не имеет надобности учить местные диалекты».

Я был бесконечно благодарен Мелани, хотя меня несколько уязвило то, что в его письме не было ни единого слова о чем-то личном, ни весточки о его состоянии, да и привязанность выражения тоже не нашла. Однако, наверное, подумал я, письмо было составлено его секретарем, поскольку Атто слишком стар и, вероятно, слишком болен, чтобы самому заниматься такими мелочами.

Я же в свою очередь, конечно же, написал ему полное благодарностей письмо с заверениями в верности. Даже Клоридия преодолела многолетнее недоверие к Атто и послала ему пару трогательных строчек благодарности, приложив к ним свое исключительное вязанье, которым занималась несколько недель: теплый мягкий платок на плечи, что-то вроде фландрского gambellotto,[10] желтого и красного цветов – любимых цветов аббата, с вышитыми на нем его инициалами.

Мы не получили ответа на свое выражение благодарности, но с учетом его преклонного возраста нас это не удивило.

Наш малыш теперь занимался тем, что писал в тетрадке простые слова на германском диалекте. Их нужно было писать особым, очень трудным для понимания франкфуртским шрифтом, который здесь называли «готическим курсивом».

В принципе все было так, как сказал аббат Мелани: итальянский язык в Вене был языком двора, и даже правители других стран писали письма императору на итальянском, а не на немецком. Однако простым людям из народа немецкий язык был ближе; поэтому трубочисту было очень полезно ради лучшего занятия своим ремеслом получить хотя бы самые поверхностные знания.

Памятуя об этом, я использовал жалованье, которое назначил Атто для учителя итальянского языка, на то, чтобы оплатить домашнего учителя по местному языку, а выучить своего сына родному языку я намеревался сам, как уже с успехом сделал это для двух его сестер. Поэтому Клоридия, малыш и я каждый второй вечер принимали учителя, который в течение двух часов пытался наставить наши бедные души на тропы необъятной вселенной тевтонского языка. Поскольку он был очень труден и не имел практически ничего общего с другими языками, о чем уже жаловался кардинал Пикколомини и что доказал Джованни да Капистрано во время своего пребывания в Вене, читая проповеди против турок с кафедры на площади Кармелиток на латыни. Когда он закончил и передал слово переводчику, тому потребовалось три часа, чтобы повторить все это на немецком языке.

В отличие от нашего мальчика, который быстро делал успехи, мы с женой очень мучились. К счастью, нам лучше удавалось чтение, поэтому я, как уже было сказано ранее, мог днем того самого 9 апреля 1711 года (почти) безо всяких усилий пролистать «Ноер Кракауер Календер», написанный Маттиасом Джентилли, графом Родари из Триента. Тем временем мой сынок что-то царапал у моих ног и ждал, когда мы вместе с ним вернемся к работе.

Как у каждого мастера-трубочиста в Вене, у меня тоже был свой ученик, и им, конечно же, был мой малыш, который в свои восемь лет очень много страдал, но и научился большему, чем ребенок в два раза старше его.


Вскоре за мной пришла Клоридия.

– Вставай, бегом, посмотри на это! Они вот-вот въедут на улицу. А мне нужно назад, во дворец.

Благодаря успешным переговорам хормейстера, моя жена получила весьма почетную должность неподалеку от монастыря. На Химмельпфортгассе находилось здание особого значения: зимний дворец его светлости принца Евгения Савойского, главы императорского придворного военного совета, славного полководца в войне против Франции и триумфального победителя турок. Сегодня же в его дворце должно было произойти важное событие: в обеденный час ожидалось прибытие османского посольства из Константинополя. Это была хорошая возможность проявить себя для моей супруги, которая родилась в Риме, однако от матери-турчанки, попавшей в руки врагов бедной рабыни.

Два дня назад, во вторник, на остров Леопольдина, находящийся на том отрезке Дуная, который протекает неподалеку от укреплений, на пяти кораблях, со свитой из двадцати человек, в Вену прибыл турецкий ага Цефула Капичипаша, и ему было предоставлено достойное жилище на указанном острове. Чего хотел посланник Блистательной Порты в Вене, было совершенно неясно.

Мир с османами длился вот уже много лет, с тех пор как 11 сентября далекого 1697 года принц Евгений разбил их в битве при Зенте и заставил впоследствии подписать мир в Карловиче. В настоящее время войны с неверными не велось, только с католической Францией, против испанского наследника престола. Волны бурных отношений с Портой, казалось, улеглись. Даже в беспокойной Венгрии, где на протяжении столетий войска императора бились с войсками Мохаммеда, всеми любимый Иосиф I, не зря прозванный «победоносным», наконец-то приструнил враждебных императору князей, всегда готовых поднять восстание.

Тем не менее во второй половине марта из Константинополя прибыл посол и уведомил его светлость принца Евгения о чрезвычайном посольстве турецкого аги, который должен был прибыть в Вену уже в конце месяца. Решение, судя по всему, великий визирь Мехмет-паша принял в последний момент, потому что у него даже не было возможности послать вестника заблаговременно. Все это несколько спутало планы принца Савойского: он с середины месяца был готов к отъезду в Гаагу, к театру военных действий.

Решение, кстати, наверняка далось великому визирю нелегко: как замечалось в одной из листовок, на которую я нечаянно наткнулся, для поездки из Константинополя в Вену зимой требуется до четырех месяцев, и это крайне трудное и тяжелое путешествие, поскольку нужно пересечь не только такие города, как Адрианополис, Филиппополис и Никополис, но и столь грязное место, как София, где на всех улицах лошади идут по колено в грязи, или же ехать по необжитым местам, таким как османская Селиврея или Кинигли, болгарский Изардшик, Драгоман и Калькали, мимо таких укрепленных палисадов, как Паша Планка, Лексинца и Рашин, и запустевшего местечка Кастелла на границе, где султан бросил на произвол судьбы полки турецких солдат, о которых в мире давным-давно забыли.

Однако истинная трудность путешествия заключалась в том, чтобы преодолеть ущелья болгарских гор, самые узкие ущелья, где может проехать только одна карета; затем преодолеть не менее жуткий перевал Красная Башня, мучиться, пробираясь по очень плохой дороге, полной вязкой, часто перемешанной с камнями, грязи, устоять против снега, льда и сильных ветров, которые могут опрокинуть даже большую карету. А еще необходимо было пересечь реки Сава и Морава, которые в восьми часах пути к югу от Белграда впадают в Дунай у Семендрии. Реки, на которых зимой нет мостов, ни из дерева, ни из лодок, потому что они, как правило, становятся жертвами осенних паводков. В конце концов, утомленному путешественнику нужно было решиться подняться на борт турецкой шлюпки в ледяных водах Дуная, где лодка постоянно подвергается опасности быть раздавленной льдами, в худшем случае – в ужасно узком месте Железных ворот, особенно страшных при отливе.

Неслучайно первые османские посольства обычно пускались в это длительное путешествие в теплое время года и зимовали в Вене, чтобы отправиться обратно только следующей весной. Никогда с османской стороны не возникало исключений из этого правила. При этом в Вене все еще с ужасом вспоминали обиды, которые пришлось вынести миссии государственного советника, камергера и президента Имперского надворного совета графа Вольфганга Эттинген-Валлерштейнского, который, после заключения мира 26 января 1699 года, был отправлен его императорским величеством Леопольдом I в качестве посла в Блистательную Порту. Эттинген-Валлерштейн слишком долго тянул с приготовлениями к отъезду и только 20 октября решил отправиться в Константинополь со своей свитой из 280 человек по Дунаю. Когда же он на Рождество прибыл в негостеприимные горы Болгарии, то хорошо понял, что значит пережить неприятный сюрприз.


Невзирая на это и вопреки всем традициям, турецкий ага отправился в путешествие посреди зимы. У великого визиря, должно быть, было действительно важное послание для принца Евгения, что привело императорский двор и всех жителей Вены в немалый трепет. Каждый день все бросали обеспокоенные взгляды на берег Дуная в ожидании, когда вдалеке раздадутся фанфары янычаров и покажутся шестьдесят, а то и семьдесят кораблей, на которых прибудут ага и его многочисленная свита. Все были готовы к прибытию около полутысячи человек, в крайнем случае не менее трехсот, как обычно бывало вот уже на протяжении целого столетия.


Турецкий ага оказался у цели только 7 апреля, с недельным опозданием. В этот день напряжение достигло наивысшей точки: даже император Иосиф I счел политически разумным подать туркам неявный знак своей доброжелательности и вместе со своей семьей посетил церковь босоногих кармелиток, которая находилась на острове Святого Леопольда, как раз в том самом квартале, где должны были разместить турок. Каково же было всеобщее изумление, когда ага в сопровождении трепещущих на ветру знамен, звона литавр и пения флейт ступил на берег острова и стало ясно, что в свите его не более двадцати человек! Как я прочел позднее, кроме переводчика с ним были только ближайшие слуги: гофмаршал, казначей, секретарь, первый камердинер, шталмейстер, шеф-повар, кофевар и имам, по поводу которого в листовке выражали удивление, поскольку он был не турком, а индийским дервишем. Простые слуги, повара и конюхи были наняты османами по пути, в Белграде, равно как и двое янычаров, которые должны были выполнять службу по несению знамени и боеприпасов аги. Именно это уменьшение свиты и позволило are достичь Вены всего лишь за два месяца пути, ибо он действительно отправился из Константинополя 7 февраля.

Сегодня утром ага со свитой должен был – войдя в город через опускной мост, затем пройдя под Красной Башней, по площади, которая называется Лугек, мимо собора Святого Стефана, – посетить дворец его светлости принца, пославшего для этой цели вперед карету, запряженную шестеркой лошадей, а также четырех оседланных, в украшенных серебром и золотом сбруях лошадей для сопровождения посланника.


Я в спешке бросился на улицу и успел как раз вовремя: под любопытными взглядами толпы свита уже повернула с Кернтнерштрассе в наш переулок. Возглавлял шествие конный обер-лейтенант гвардии, офицер Герлицка, в сопровождении двадцати солдат городской стражи, которые обеспечивали безопасность посольства на протяжении всего времени пребывания. Из-за клубов пыли, которые поднял конвой, большого наплыва народа и стремительности приближающихся лошадей мне пришлось остановиться и прижаться к стене углового дома между Химмельпфортгассе и Кернтнерштрассе. Сначала мимо пронеслась карета императорского комиссара по вопросам довольствия, который встречал турецкое посольство на границе с церемонией так называемой смены караула и сопровождал его до самой столицы. За ним следовал – ко всеобщему удивлению – странный всадник пожилого, хотя и неопределенного возраста, который, как я услышал в толпе, был тем самым индийским дервишем. Затем трое чавушей, иными словами, турецких судебных исполнителей, один из которых ехал справа, а лошадь его вели двое слуг, шедших пешком. Этот чавуш, держащий обеими руками верительную грамоту великого визиря, был укутан в зеленую, вышитую серебряными цветами тафту и восседал на атласе цвета красной киновари, на котором красным лаком была изображена печать великого визиря с тиснением из чистого золота. По левую сторону ехал переводчик Блистательной Порты.

Наконец мы увидели посланную принцем Евгением карету, запряженную шестеркой лошадей, внутри которой бормочущая, исполненная любопытства толпа увидела турецкого агу, закутанного в одежды из желтого атласа и накидку из красного, подбитого соболем сукна. Голова его была покрыта большим тюрбаном. Напротив него сидел, как я понял из разговора двух женщин, императорский переводчик. По обе стороны от кареты бежали, сопя и прокладывая себе дорогу локтями, два лакея Савойского и четверо слуг аги, сопровождаемые еще одним турецким всадником, о котором говорили, будто бы он – первый камергер. Замыкали шествие слуги аги, а также солдаты городской гвардии.


Я тоже приблизился ко дворцу принца. Как и ожидалось, я, едва войдя под портал здания, наткнулся на Клоридию, которая о чем-то оживленно беседовала с турецким лакеем.

Как я уже отмечал, моя жена Клоридия при посредстве хормейстера Камиллы де Росси получила хоть и временную, однако хорошо оплачиваемую и почетную работу: благодаря своему происхождению она довольно неплохо владела турецким языком, а также lingua franca – тем не очень похожим на итальянский язык говором, который был введен много столетий назад генуэзцами и венецианцами в Константинополе и которым часто пользовались османы. Поэтому Клоридию и наняли посредницей между персоналом посольства и слугами принца Евгения. Оба переводчика, которым необходимо было переводить официальные переговоры обеих сторон, этим воистину заниматься не могли.


– Ну, хорошо, но не больше одного графина! – наконец сказала лакею Клоридия.

Я вопросительно посмотрел на нее: хотя последние слова она произнесла по-итальянски, слуга-турок улыбнулся ей хитрой понимающей улыбкой.

– Его взяли в плен при Зенте, и во время плена он немного научился итальянскому языку, – пояснила мне Клоридия, в то время как мужчина исчез за большим порталом дворца. – Вино, вино, им только и нужно, что выпивка! Я пообещала, что тайком дам ему и его друзьям один графин, я уж попрошу сестер из Химмельпфорте. Но только один! Иначе ага узнает и укоротит им всем рост ровно на голову. И при этом комиссар по довольствию каждый день выдает три окки вина, две окки пива и пол-окки кухонного вина армянам, грекам и евреям из свиты аги. Почему эти турки не признают нашего Бога? Он даже священникам позволяет пить вино!

Произнеся это, Клоридия собралась идти к монастырю.

– Принести вино? – спросил я.

– О да, если не трудно. Скажи сестре-кладовщице, пусть велит принести мне графин самого плохого вина, из Лизинга или Штокерау, которым они промывают раны больным. Его лакеи особо не распробуют.

Прежде чем портал во дворец закрыли, Клоридия вбежала внутрь, бросила на меня последний взгляд улыбающихся глаз и исчезла за створками дверей.

Как расцвела моя жена, когда у нас опять дела пошли на лад, подумал я, стоя перед закрытыми воротами. Последние два года ослабили ее и омрачили ее такой прежде веселый нрав. А теперь ее красота вернулась: полные губы, игра красок на щеках, выразительный лоб, светящаяся кожа, пышные волнистые волосы – все снова стало как прежде, до голода. Хотя маленькие морщинки, появившиеся от возраста и страданий, не исчезли с ее нежного лица и уже появились на моем, они лишились былой горечи, более того, они даже гармонировали теперь со счастливыми чертами лица Клоридии. И этим я был обязан не кому иному, как аббату Мелани.


У той запутанной, неразрешимой нити судьбы, которая свела нас с женой и Атто в Вене, – так думал я по пути в кладовую монастыря – в принципе был и третий конец: Османская империя. Действительно, тень Блистательной Порты простиралась над всей моей жизнью. И не только потому, что мы, слуги на римской вилле кардинала Спады одиннадцать лет назад во время ужина в саду подавали на стол, переодевшись в янычаров, для того чтобы повеселить собравшихся, среди которых был и аббат Мелани. Нет, началом всего было происхождение Клоридии, которая родилась дочерью рабыни-турчанки в Риме и была крещена Марией. Едва она переступила порог детства, как ее похитили и увезли в Амстердам, где она созрела под новым именем – Клоридия – и запятнала себя, к величайшему сожалению, продажей своего тела, прежде чем вернулась в Рим в поисках отца и там, благодарение Богу, обрела любовь и вступила со мною в брак. Мы познакомились в гостинице «Оруженосец», где я в то время работал, и было это в сентябре 1683 года, как раз тогда, когда состоялась славная битва между христианами и неверными перед воротами Вены, во время которой, слава Господу, возобладали силы истинной веры. И было это в те дни, когда я свел знакомство с аббатом Мелани, который тоже жил в «Оруженосце».

Клоридия просто рассказала мне, что с ней приключилось, после того как ее украли у отца. Однако никогда ничего не говорила мне о своей матери.

– Я ее не знала, – солгала она мне в начале нашего знакомства, чтобы потом время от времени понемногу, мимолетными замечаниями, рассказывать о ней, например, что аромат кофе очень напоминает ей мать. Но в конце концов она пресекла мое любопытство, заявив, что о матери она «не помнит ничего, даже лица».

Вместо того чтобы узнать от Клоридии все о ее матери, я узнал в «Оруженосце», что та была рабыней влиятельного семейства Одескальки, семьи, где служил также и отец Клоридии, и за несколько дней до похищения самой Клоридии была продана неизвестно кому, а отец ее ничего не мог сделать по закону, ибо они не были женаты.

Однако о проведенном вместе с матерью детстве моей супруги я не знал ничего. Ее лицо мрачнело, как только я или наши дочери начинали задавать праздные вопросы.

К моему огромному удивлению, несколько недель назад Клоридия приняла предложение хормейстера подрядиться в качестве посредницы между персоналом принца Савойского и персоналом аги. Впрочем, один злобный взгляд супруга на меня бросила, ведь было совершенно очевидно, от кого Камилла узнала о ее османской крови…

Очень удивился я и теперь, ведь до настоящего момента не подозревал, что моя жена так хорошо говорит по-турецки! Проницательная хормейстер же, как только получила известие о прибытии османского посольства, сразу же подумала о Клоридии. Похоже, о языковых познаниях Клоридии она уже знала – что поразительно, потому что я ведь рассказывал ей, что моя жена была разлучена с матерью в очень раннем возрасте.


Оказавшись в крестовом ходе монастыря, я едва увернулся от двух грузчиков, покачивавшихся под весом тяжелого ящика и к немалому неудовольствию старой сестры-привратницы угрожавших испортить штукатурку на стенах.

– Похоже, ваш господин взял с собой платья на десять лет, – бормотала сестра, очевидно, имея в виду только что прибывшего гостя.


13 часов: в Вене обедают дворяне
(в то время как в Риме они только просыпаются), придворные устремляются в кофейни, а в театрах начинаются представления

Этот день вдвойне примечателен. Не только Клоридия вступила в должность во дворце принца, блестящего полководца и советника императора; я тоже намеревался исполнить свои обязанности на службе у его величества Иосифа I. После суровых зимних месяцев и такого же прохладного начала весны повеяли первые мягкие ветра. В окрестностях Вены тоже растаял лед, и пришло время заняться каминами и дымоходами заброшенного дома, принадлежащего императору, то есть той самой задачей, благодаря которой у меня было столь почетное звание: привилегированный трубочист.

Как я уже имел возможность упомянуть, погодные условия прошедших месяцев до сих пор препятствовали проведению работ в столь большом доме, как тот, который ожидал меня. Кроме того, таяние снега в верховьях Дуная разрушило все мосты и выбросило в реку огромное количество льда, вследствие чего уровень воды сильно поднялся и нанес значительный ущерб садам предместий. Поэтому некоторые не очень завистливые товарищи по цеху трубочистов настоятельно отсоветовали мне браться за работу раньше начала более теплого времени года.

В этот прекрасный день в начале апреля с неба светило солнце – хотя температура была все еще низкой, по крайней мере, по моим ощущениям, – поэтому я решил, что время настало: я начну разбираться с покинутым имуществом его величества.

Пользуясь моей поездкой в Зиммеринг, хормейстер дружелюбно попросила меня об услуге: сестра-кладовщица Химмельпфорте хотела, чтобы я по возможности заглянул в винный погребок, которым владели сестры в принадлежащем монастырю винограднике в Симмеринге, неподалеку от того места, куда я направлялся. Этот погреб был очень велик, и к нему примыкал зал с камином, дымоход которого мог, наверное, требовать чистки. Я получил ключ от подвала и пообещал Камилле, что позабочусь о камине, как только будет возможность.

Помощникам я уже велел взнуздать мула и положить в повозку все необходимое. Когда я вышел на улицу, то обнаружил, что сынок мой уже сидит на козлах и ждет меня, как обычно, широко улыбаясь.


У мастера-трубочиста, кроме ученика, должен быть еще подмастерье, работник, или мастеровой, или как там их еще называют. Мой был греком, и впервые я встретился с ним в монастыре в Химмельпфортгассе, где он служил факторумом: слугой, поденщиком и посыльным. То был Симонис, молодой говорливый идиот, который сопровождал нас с Клоридией два месяца назад на встречу с нотариусом.

Едва узнав, что моя скромная особа является по профессии трубочистом, он спросил меня, не нужен ли мне помощник. Его временная работа в Химмельпфортгассе, где он убирал подвал, должна была скоро закончиться, и Камилла сама тепло рекомендовала мне его, уверив, что он гораздо меньший идиот, чем хочет казаться. Поэтому я его и взял. За ним должна была сохраниться комнатка в монастыре Химмельпфорте, пока не будет готов мой дом в Жозефине, а потом он будет жить с моей семьей, как положено мастеру и помощнику.

Проходили дни, и время от времени мы вели короткие разговоры, если так можно назвать общение между ним – человеком, который не владел нормальной речью, и мною, знающим язык еще хуже. Будучи всегда в хорошем настроении, Симонис задавал мне бесчисленное множество более или менее глупых вопросов и иногда делал забавные, даже остроумные замечания, которые, когда я понимал их, вероятно, и объясняли то, что мне было хорошо в обществе этого чудаковатого приветливого грека, которого, как и меня, занесло к по-северному грубым венцам.

Когда он устремлял взгляд своих сине-зеленых глаз прямо на собеседника, а его черные, как вороново крыло, волосы падали ему на лоб, лицо его могло внезапно стать столь серьезным, что я никогда толком не понимал: то ли Симонис внимательно следит за тем, что я отвечаю на его вопросы, то ли его разум таки большей частью замутнен. Верхние зубы, торчащие, словно у кролика, вперед и все время подставленные всем ветрам, поскольку они почти полностью закрывали нижнюю губу, постоянно вытянутое вперед правое предплечье с вывернутым суставом, отчего ладонь безвольно свисала вниз, будто сустав был парализован ударом меча, – все это заставляло меня предполагать, что Симонис – парень добрый, но разума у него поистине маловато.

Мои подозрения подтвердились в тот день, когда я обнаружил, что молодой подмастерье понимает мой родной язык. Мы как раз чистили очень загрязненный дымоотвод, и я едва не оступился, а поскольку мне поднадоело выдавать неуклюжие предложения на немецком языке, особенно в таких опасных ситуациях, я крикнул ему по-итальянски, чтобы он помог и поднял канат, державший меня.

– Не переживайте, господин мастер, я сейчас вас вытащу! – тут же успокоил он меня на моем языке.

– Ты говоришь по-итальянски?

– Ну да, – лаконично ответил тот.

– А почему ты никогда мне об этом не говорил?

– Потому что вы никогда меня об этом не спрашивали, господин мастер.


Так я узнал, что Симонис приехал в Вену не затем, чтобы влачить жалкое существование, а по гораздо более благородной причине: он был студентом. Студентом медицины, если точнее. Симонис Риманопоулос, так звучала его фамилия, начинал учиться в университете Болонья, что, очевидно, объясняло его безупречное владение итальянским языком. Однако затем голод 1709 года и надежда на менее обреченную жизнь – что вполне справедливо – привели его в богатую Вену и ее старинный университет, Alma Mater Rudolphina, где собрались студенты из Венгрии, Польши, Восточной Германии и многих других стран.

Впрочем, Симонис принадлежал к хорошо известной категории нищих студентов, тех бедных студентов без семейной поддержки, которые хоть как-то существовали благодаря тому, что брались за различного рода работу, включая попрошайничество, если в этом была необходимость.

Симонису невероятно повезло, что я его нанял: нищим студентам жилось в Вене несладко. Невзирая на множество официальных указов очень часто бродячие студенты – а также те, кто к ним присоединялся, не будучи студентом, – попрошайничали днем и ночью, даже во время лекций, на улицах, перед церквями и домами. Делая вид, что учатся, эти молодые люди предавались лени, кражам и воровству, хотя очень хорошо помнили волнения в ночь с 17 на 18 января 1706 года в городе и за его пределами, и даже в Нусдорфе, следствием которых были очень тщательные (равно как и тщетные) и все еще продолжающиеся дознания, в попытках строго наказать виновников. Такие студенты бросали тень на доброе имя других, законопослушных, и их императорское величество издал многочисленные указы, чтобы раз и навсегда покончить с попрошайничеством. После тех волнений, которые случились пять лет назад, декану, императорским старшим надзирателям и консистории старинного Венского университета было приказано предупредить в последний раз: нищие студенты должны в течение двух недель покинуть город императора.

В противном случае они будут взяты под стражу и отправлены в carceros academicos, то есть в темницу университета, где подвергнутся ощутимым наказаниям. Те же бедные студенты, которые каждый день усердно будут заниматься учебой, должны получить у alumnates[11] стипендию или подыскать себе другой вид материальной поддержки. И только тот, кто не мог сделать этого, поскольку не было рабочих мест или поскольку он выбрал себе особенно трудную специальность и был все-таки вынужден просить милостыню во время лекций, мог продолжать заниматься этим как и раньше, но должен был просить только на самое необходимое, до дальнейших распоряжений. Кроме того, он должен был всегда носить на груди знак истинного нищего студента и ежемесячно обновлять его в университете. В противном случае он не признавался истинным нищим студентом и его немедленно запирали в карцер как бродягу.


Это объясняло, что подвигло Симониса подрядиться подмастерьем к трубочисту: опасность попасть в темницу из-за попрошайничества угрожала ему ежечасно.

Однако как этому общительному простодушному парню удалось так хорошо выучить мой язык и как, черт побери, он вообще попал в университет, оставалось для меня поистине загадкой.


– Господин мастер, не хотите ли, чтобы я правил телегой, поскольку хорошо знаю дорогу?

Я действительно очень смутно представлял себе точное местонахождение императорской резиденции: в Зиммерингер Хайде, к юго-востоку от Вены, неподалеку от Эберсдорфа. В назначении это место вообще было описано довольно непонятно: «Место Без Имени, называемое Нойгебау». Я пытался расспросить своих собратьев по цеху, но получил только расплывчатые ответы, что, вероятно, объяснялось тем, что из-за императорского назначения ко мне плохо относились. Никто не мог мне толком рассказать, какого рода это здание, которое мне предстояло проверить.

– Никогда там не был, – сказал один, – но думаю, что это что-то вроде виллы.

– Хотя я никогда его не видел, но знаю, что речь идет о саде, – сказал другой.

– Это охотничий замок, – клялся третий, в то время как четвертый обозначил его «питомником для птицы». Одно было ясно: никто из моих собратьев-трубочистов никогда не был в том месте и, похоже, туда особенно и не стремился.


Дорога до Места Без Имени была долгой. Я с удовольствием отдал Симонису поводья мула. Малыш тоже просил, чтобы ему позволили посидеть на козлах, и получил разрешение. Теперь он сидел рядом с греком, который время от времени давал ему в руки поводья, чтобы поучить править телегой. Я сидел сзади, среди инструментов.

Постепенно дитя задремало, и я привязал его веревкой к телеге, чтобы он не упал. Симонис правил уверенной, твердой рукой. Удивительно, но он молчал. Казалось, он был погружен в свои мысли.

По пути через просторные пахотные угодья к Зиммерингер Хайде я слышал только поскрипывание колес и топот подков.

Строго говоря, с улыбкой подумалось мне, когда я время от времени поглядывал на однообразный ландшафт и предавался послеполуденной дремоте, сидят в этой телеге трое детей: мой сыночек, я со своим детским телосложением и Симонис, оставшийся в душе ребенком.


– Мы прибыли, господин мастер.

Я проснулся с негнущимися, разболевшимися от того, что лежал на инструментах, конечностями. Мы находились на огромном заброшенном дворе. В то время как Симонис и малыш слезли с козел и принялись выгружать инструменты, я оглядывался по сторонам. Мы въехали через большие ворота, за ними я рассмотрел идущую через просторные поля дорогу, по которой мы, должно быть, и ехали.

– Мы в месте без названия, – пояснил грек, увидев мой затуманенный взгляд. – По ту сторону арки расположен вход в главное здание.

И точно – за низким подсобным строением, разделенным проходом в форме арки, виднелся обширный двор. По правую руку от нас в стене открылась маленькая дверь, за ней обнаружилась винтовая лестница. Когда я поднял взгляд, то слева увидел стены с зубцами и, к моему удивлению, шестиугольную башню с покрытой причудливыми фиалами крышей. Все: башня, ворота, стены и зубцы были из белоснежного камня, подобного которому я никогда прежде не видел – он слепил мои заспанные глаза.

– Отсюда можно попасть в подвал, – объявил мой юный подмастерье.

Он побежал на разведку и остановился перед белой полукруглой сторожевой башней, тоже непривычной формы – что-то вроде апсиды, с которой начиналось видневшееся за аркой длинное строение, вполне годившееся на роль главного здания.

– Хорошо, – сказал я, потому что как раз с подвалов и следует начинать чистку дымоходов.

Я слез с телеги и пошел вместе с Симонисом, неся инструменты, к моему сыну.

Мы переступили через порог, который действительно, похоже, вел в подвал, и спустились по лестнице. Потолок с цилиндрическим сводом был низким, стены – мощными, а в дальней стене виднелась дверь, которая вела дальше вниз. Большая комната была совершенно пустой, но казалась не заброшенной, а незаконченной, словно ее не достроили.

Пока оба моих помощника ощупывали стены на предмет вывода дымохода, я продолжал изучать комнату. Ослепленные дневным светом глаза сначала должны были привыкнуть к темноте, и я нечаянно ткнулся носом во что-то холодное, тяжелое и жирное. Я машинально провел рукой по лицу и посмотрел на кончики своих пальцев; они были красны. Затем я сосредоточил взгляд на том, что висело передо мной.

Оно свисало с потолка на веревке, и теперь, после того как я наткнулся на него, слегка покачивалось: труп без ног, головы и рук истекал кровью – она была темной и капала на пол. Тело висело на толстом ржавом крюке, проткнувшем его насквозь и не дававшем ему упасть. Должно быть, с него живьем сняли кожу, со страхом подумал я, поскольку даже там, где не было крови, все было ярко-красным, виднелись нервы и белые сухожилия.

Ужас охватил меня от этого проклятого места, и, со звоном уронив на пол свой инструмент, я что есть мочи позвал Симониса, сказал ему, что надо бежать и унести малыша в безопасное место, не дожидаясь меня.

Я увидел, что Симонис повиновался молниеносно. Хотя он не знал, что произошло, выполнил приказ немедленно: взял малыша на плечи и со всех ног бросился прочь. Я тоже надеялся убежать, хотя ноги у меня были не такие длинные, но тщетно.

Едва я почувствовал на своем лице солнечный свет и увидел, как Симонис изо всех сил стегает мула и исчезает за горизонтом, я услышал его.


Все было в точности так, как я представлял себе сотни раз: жуткий рев, от которого дрожат и люди, и звери, и вообще все.

Слишком мало времени было на то, чтобы понять, откуда он пришел – удар плетки, тяжелой и грязной, который свалил меня с ног. Я полетел на пол, к счастью, далеко и, перекатившись, снова услышал рев. Затем я услышал, как он бежит ко мне, князь ужаса, мучитель, разглядел его демонические глаза, грязную гриву, окровавленные клыки и побежал как сумасшедший, спотыкаясь на каждом шагу, задыхаясь от страха, не веря своим собственным глазам. В этом одиноком месте за вратами Вены, в этот морозный ясный весенний день далеко на севере, по ту сторону Альп, меня преследовал лев.

Я неуклюже выбрался через дверцу и побежал с быстротой молнии, вниз по винтовой лестнице. Меня встретило маленькое помещение. Когда я услышал, что чудовище на миг остановилось в нерешительности, чтобы затем с ревом приблизиться, я скользнул в поисках выхода в большое здание без крыши.

Однако увидев то, что открылось моему взору, я решил, что кошмар продолжается. То было… парусное судно.


Размеры оно имело небольшие, но ошибиться было невозможно. У него была форма хищной птицы со всем, что ей причитается: голова и клюв, крылья и хвостовое оперенье, откуда торчал флаг.

Снова уверившись, что я стал жертвой завистливого демона и его смертоносных иллюзий, я прыгнул на оперенный хвост этого странного корабля и в отчаянии стал пытаться повалить флагшток, чтобы он послужил мне в качестве оружия от нападения льва, беспрестанный рев которого заставлял дрожать все мое тело и все вокруг меня.

К сожалению, ловкости трубочиста и легкости моего тела не хватило для того, чтобы победить мой почтенный возраст. Чудовище было проворнее: в несколько прыжков оно настигло меня и, оттолкнувшись от пола, сделало последний прыжок на свою жертву.


Но у него не вышло. Он не смог прыгнуть достаточно высоко для того, чтобы достать меня своими когтями. Оперенный парусник стал раскачиваться под его ударами и качался все сильнее и сильнее. Лев снова попытался достать меня прыжком. Да, чем чаще он прыгал, тем меньше, казалось, становился. Я отчаянно цеплялся за деревянные перья, потому что фрегат раскачивался теперь настолько сильно, что у меня кружилась голова, а его причудливый парус – образовывавший на спине птицы что-то вроде купола – изгибался и надувался под порывами ветра.

С ревом кружился мир вокруг меня, в то время как мои истерзанные страхом смерти чувства говорили мне, что эта причудливо вырезанная хищная птица начинает подниматься в воздух.

В этот момент я услышал, как кто-то с угрозой в голосе произнес на тевтонском наречии:

– Мустафа, негодник ты этакий! Дождешься ты у меня, без еды останешься!


Его звали Фрош, и от него воняло вином. Лев мирно улегся у его ног.

Он объяснил мне, что хищник любит общество людей, поэтому имеет дурную привычку приветствовать тех несчастных, кто забрел сюда, радостным ревом, стараясь прыгнуть на него и облизать.

Место Без Имени, называемое Нойгебау, это не какое-нибудь место, тут же объяснил он. Оно было построено примерно полтора столетия назад его покойным императорским величеством, императором Максимилианом II, и от его былого блеска сегодня остался только императорский зверинец со множеством чужеземных животных, особенно хищников. Говоря так, он поглаживал огромного, к счастью, истощенного, старого льва, который всего несколько мгновений назад казался мне непобедимым чудовищем.

– Плохой Мустафа, негодное животное! – снова принялся ругать его Фрош, в то время как лев послушно позволил надеть на себя цепь и украдкой посматривал на меня. – Мне очень жаль, что он так напугал вас, – наконец извинился он передо мной.

Фрош был сторожем зверинца в этом Месте Без Имени. Он заботился о льве, а также о других животных. Когда он представлялся, ноги мои еще дрожали, как лист на осеннем ветру. Он предложил мне сделать глоток из своей бутылки, к которой сам постоянно прикладывался. Я отказался: когда я вспоминал об истекающем кровью трупе, у меня желудок начинало выворачивать наизнанку.

Фрош разгадал мои мысли и успокоил меня: там был подвешен к потолку всего лишь кусок баранины. Он хотел приманить им льва, который от него убежал.

К сожалению, все эти объяснения предоставлялись на единственном языке, которым владел смотритель, а именно на гортанном, искаженном немецком наречии без половины звуков, на котором говорит чернь Вены. Я буду передавать его здесь так, словно это был нормальный разговор, а не вавилонская несуразица. На самом же деле мне приходилось просить его повторять каждое второе предложение, что вызывало у Фроша нетерпеливое сопение и, после того как он как следует приложился к своей бутылке шнапса – того крепкого алкогольного напитка, благодаря которому он поддерживал себе настроение, – множество недовольных отрыжек.

– Итальянец. Трубочист, – представился я на своем зачаточном немецком. – Я… чистить камины замок.

Фрош воспринял причину моего появления с удовлетворением. Самое время, мол, чтобы какой-нибудь император позаботился о Нойгебау. Сейчас здесь живут только животные, заключил он, указывая на Мустафу, который с большим аппетитом доедал остатки баранины.


Время от времени смотритель бросал на льва сердитый взгляд, после чего Мустафа (его имя должно было служить насмешкой над неверными турками) очень пристыженно сворачивался клубком. Очевидно, мрачный сторож пользовался у зверя непререкаемым авторитетом. Он заверял, что опасность мне уже совершенно не угрожает: все звери Фрошу слепо повиновались. Конечно, бывали редкие исключения, негромко добавил он, ведь лев все-таки убежал из-под его надзора и до недавних пор бродил на свободе.

Итак, я нахожусь не в плену кошмара, с облегчением вздохнув, подумал я, собираясь слезть со своего конька. И стал рассматривать его, резонно полагая, что теперь он предстанет передо мной не в таком причудливом виде хищной птицы, как всего несколько мгновений назад, в секунды пережитого ужаса.


Но нет. Передо мной было крайне таинственное судно, которое можно описать как смесь чудовища и машины.

То было нечто среднее между кораблем и каретой, хищной птицей и китом. У него была устойчивая форма кареты, очень просторный корпус баржи и безупречный парус судна. На носу красовалась гордая голова грифа с опасным крючковатым клювом, на корме – хвостовое оперение большого коршуна, а по бокам – мощные крылья орла. Оно было длиной в две кареты и шириной с фелуку. Сделано из старого, потрескавшегося, но не гнилого дерева. На борту, посреди свободной палубы, похожей на бочку, рядом со штурманом могли поместиться три или четыре человека. На носу и на корме находились два примитивных глобуса, наполовину источенные зубами времени, один из которых представлял небесный свод, а второй – землю, словно они должны были указывать воздухоплавателю курс. Весь корабль (если его можно так назвать) был накрыт большим парусом, натяжение которого придавало ему форму полусферы. На корме трепетал флаг, который я совсем недавно пытался выдернуть. На нем – герб с крестом.

– Это флаг Португальской империи, – пояснил Фрош.

Только одно мне действительно причудилось: парусник не поднимался в воздух, он прочно стоял на земле.

От удивления я спросил его, что это, ради всего святого, за транспортное средство и откуда оно здесь взялось.

Словно опасаясь, что его объяснениям не поверят, Фрош некоторое время покопался в углу двора и сунул мне под нос вместо ответа пачку листов. Они были исписаны старым готическим шрифтом.



Даже на самых сложных языках читать проще, чем разговаривать. Поэтому я уселся на пол, и мне удалось разобрать, что написано в брошюре, которой было около двух лет:

Известие о Летающем корабле, счастливо прибывшем из Португалии в Вену 24 июня вместе со своим изобретателем.

Перепечатанное с уже готового экземпляра, посланного на Наумбургскую ярмарку.

Год 1709 Р. X.

Вена, 24 июня 1709 года

1709 год. Вчера утром около девяти часов все в этом городе переполошились и взволновались, все улицы были полны народу, a me, кто не был на улице, высовывались из окон, спрашивая, что произошло; однако почти никто ничего не мог объяснить. Люди сновали туда сюда и кричали, что вот-вот начнется Страшный суд, другие говорили, что случилось землетрясение, а третьи – что перед воротами стоит целая армия турок. Наконец все увидели в небе неописуемое множество маленьких и больших птиц, которые, как сначала всем показалось, летели вокруг очень крупной птицы и ссорились с ней. Вся эта стая вдруг начала снижаться, приближаясь к земле, и стало видно, что то, что выглядело похожим на птицу, было машиной в образе корабля с надутым парусом, трепетавшим на ветру, и со держало в себе человека, одетого как монах, который возвестил о своем прибытии с помощью различных выстрелов.

После множества кругов, описанных этим воздушным наездником, стало ясно, что он намеревается приземлиться на площади города. Однако внезапно налетел ветер, который не только помешал ему исполнить задуманное, но и отнес к верхушке башни собора Св. Стефана, где ее опутал парус, так что машина повисла на соборе. Это событие вызвало новый шум среди всего народа, который бросился к соборной площади, вследствие чего в толпе было растоптано порядка двадцати человек.

Оказавшемуся в воздухе человеку никак не могли помочь все те зеваки, что таращились на него. Он требовал, чтобы его сняли при помощи рук, которые, однако, были чересчур коротки, чтобы оказать такого рода помощь. Когда же через пару часов ситуация в городе ничуть не изменилась и никто не помог чужестранцу, тот стал проявлять нетерпение, взял лежавшие в машине молоток и лом и принялся работать. В результате верхняя часть шпиля, поймавшего его, упала вниз, а он снова смог летать и после недолгого планирования опустил свой воз душный корабль, приземлившись неподалеку от замка императора. Туда немедленно были посланы солдаты городского гарнизона, чтобы защитить этого гостя, не то его разорвала бы на части любопытная чернь.

После этого его разместили в трактире «У Черного Орла», где он отдыхал несколько часов, затем же передал имевшиеся при нем письма всем находящимся в городе португальским посланникам и другим важным господам, которые приходилик нему с визитом, и рассказал, как позавчера, 22 июня, в 6 часов утра он отправился из Лиссабона на своем новом изобретении, по пути постоянно будучи вынужден сталкиваться с орлами, аистами, райскими птицами и другими неизвестными на земле пернатыми, и без двух двойных колунов и четырех ружей, которые у него были при себе, он распростился бы с жизнью и не прибыл бы сюда.

Пролетая мимо луны, сказал он, он осознал, что его с нее видно, ибо возникло сильное волнение. И поскольку он пролетал мимо и мог все видеть и прекрасно различать, в спешке он не успел рассмотреть многого, а только то, что на ней есть горы и долины, моря, реки и поля, также живые существа и люди, у которых хотя и есть руки, как у здешних людей, однако нет ног, они передвигаются по грунту как улитки. Также, подобно черепахе, каждый человек носит на спине большую крышку, под которую он может прятаться целиком. И поскольку таким существам не нужны иные квартиры, он сделал вывод, что в лунном мире нет ни единого дома или замка. По его подсчетам, можно было бы захватить лунное королевство с помощью 40 или 50 изобретенных им кораблей, на каждом из которых должен быть экипаж из 4–5 вооруженных людей, ибо им не было бы оказано большого сопротивления. Сделает ли их величество, король Португальский, какие-либо выводы, станет ясно в дальнейшем.

Что еще я узнал от этого Тесея, будет рассказано в следующей статье. Машину разместили в городском арсенале.


P. S. Только что узнал, что этот якобы воздухоплаватель арестован как ведьмак и в ближайшие дни будет сожжен вместе со своим Пегасом, вероятно, затем, что это искусство, попади оно в нехорошие руки, могло бы вызвать в мире сильные волнения, и чтобы оно осталось никому неизвестным.

Я спросил Фроша, действительно ли этот парусник с перьями, стоящий, всеми забытый здесь, в Месте Без Имени, является тем самым Летающим кораблем, о котором говорится в статье. Вместо ответа Фрош протянул мне еще один лист. На этот раз это была иллюстрация из другого старого издания «Венского дневника».



Сомнений не было: речь шла о точном рисунке корабля. Под ним было короткое сообщение, датированное 1 июня 1709 года:

В Вену, к императорскому двору, прибыл курьер из Португалии с письмами, датированными 4 мая и с изображениями летающей машины, которая якобы пролетает 200 миль за 24 часа и посредством этого сделала возможным посылать войскам письма, подкрепление, провиант и деньги даже в самые отдаленные страны, а также передавать продукты и все необходимые товары в осажденные крепости. Также было представлено письмо, которое было отправлено их королевскому величеству, королю Португальскому, хитроумным человеком из Бразилии, изобретателем летательного аппарата. В скором времени, 24 июня, будет сделан пробный полет в Лиссабон.

Мое сердце забилось быстрее: получается, этот корабль действительно летал, как мне показалось ранее, в состоянии наивысшего душевного волнения?

Не случайно, что корабль прилетел из Португалии, принялся тут же объяснять Фрош: всего за год до этого, в 1708 году, король той страны, Иоанн V, женился на сестре Иосифа по имени Анна-Мария. Корабль несколько месяцев стоял в арсенале, пока волнения, вызванные его прибытием, окончательно не улеглись: тем временем городские власти, как можно прочесть в газете, старались замолчать всю эту историю. Ничего из этого не было сообщено императору: Иосиф был очень юн и предприимчив, он обладал живым умом, и уже один вид рисунка, принесенного ему португальским послом, привел бы его в невероятное возбуждение. Он, без сомнения, захотел бы увидеть и обследовать то дьявольское открытие, что, по мнению всех министров, необходимо было непременно предотвратить. Никто ничего не должен был узнать. Летающий корабль был опасен и мог вызвать волнения.

Услышав эти слова, я удивился: разве на протяжении столетий человек не мечтал о том, чтобы кружить в небе, подобно птице? Не зря ведь в газете Фроша Летающий корабль сравнивали с Пегасом, крылатой лошадью из античных легенд, а его штурмана – с героем Тесеем, победившим Минотавра. Невзирая на это повелителя ветров проклинали, даже бросили в темницу. Я же отдал бы душу, чтобы узнать, как ему удалось полететь и каким образом он овладел этим искусством. Я спросил смотрителя, знает ли он что-то об этом. Тот покачал головой.

Воздушная каравелла была тайно вывезена из города и доставлена в заброшенный замок, продолжал он свой рассказ. Сюда никто не станет совать нос. И если однажды он понадобится, то его всегда можно будет вернуть.

Я еще раз обошел корабль, затем влез в него, взобравшись по крылу, которое, как голова и хвост хищной птицы, было вырезано из дерева и позволяло подняться на борт.

Над головами тех, кто находился на борту корабля, высилось несколько шестов, поддерживаемых опорами, двумя на носу и двумя на корме, подобных тем сооружениям, на которых развешивают на улице белье. Только висели на них не простыни, а камни. Это были маленькие блестящие образования желтоватого цвета, и они были прикреплены к шестам с помощью шнуров. Поскольку рукой их было не достать, я попытался на глаз определить, из какого материала они сделаны, когда внезапно понял:

– Янтарь, это прекрасный янтарь. Стоит, наверное, целое состояние. Зачем, черт возьми, они нужны там, наверху?…

Я снова посмотрел на Фроша, но его взгляд свидетельствовал о полном незнании того, что касалось функции этих камней.

Я опять спустился на землю и продолжил исследовать таинственное транспортное средство. Честно говоря, оно находилось не в столь плачевном состоянии, в которое его могли привести дождь, ветер и солнце. Дерево сохранилось очень даже хорошо; казалось, что кто-то время от времени покрывал его защитным масляным слоем, как – я часто это видел – делали римские рыбаки на Тибре. Затем я заметил, что поверхность корпуса не была отшлифована, как у рыбацких лодок. Она состояла из трубок, проходивших от носа к корме по всей длине корабля, словно корабль был сделан из пучка труб.

Я постучал костяшками пальцев по одной из трубок. Звук получился пустым, пустыми оказались и другие трубы, которые я проверил таким же образом. Отверстия трубок были профилированы к носу. На корме же, на другом, так сказать, конце трубок, виднелись отверстия, из которых все, что собиралось на корме, казалось, направлялось вверх, прямо в сторону паруса, накрывавшего весь корабль.

Я бросил взгляд на ровную мачту, гордый нос и маленькую изящную верхнюю палубу. Кое-где заменили шесты, подлатали пробоины, обновили гвозди. Если присмотреться внимательнее, корабль не был ни поврежден, ни развален. Его просто пришвартовали, словно в Месте Без Имени он обрел укромную гавань и, быть может, прилежного юнгу, который за ним присматривал.

– В любом случае это ухоженный маленький кораблик, – заметил я, задумчиво поглаживая киль, выглядевший каким угодно, но не потрепанным.

– Да это же настоящий корабль дураков! – грубо рассмеявшись, объявил смотритель.

Услышав эти слова, я вздрогнул.

* * *

Я хотел домой. События дня утомили меня. Кроме того, мне предстояло идти пешком: Симонис бежал вместе с телегой, чтобы увезти малыша в безопасное место. Меня ожидала многочасовая прогулка. Завтра я вернусь, чтобы заняться своей работой. Об этом я сообщил Фрошу и попросил его присмотреть до тех пор за инструментом, который я во время бегства оставил в подвале.

Прежде чем уйти, я бросил еще один взгляд на здание. Как я уже говорил, у него не было крыши. Но только теперь я осознал, насколько бесконечно велико было сооружение, в ширину, длину и высоту – не меньше, чем дворец.

– Что… что это такое? – удивленно спросил я.

– П'ща'ка д'игры вм'ч, – ответил Фрош.

Площадка для игры в мяч? Смотритель просветил меня (хотя у меня снова возникли сложности с пониманием его диалектных выражений), что во времена императора Максимилиана, который основал Место Без Имени, среди господ из высшего света произвела фурор игра, завезенная из Италии, Игроки, оснащенные чем-то вроде деревянного доспеха, пытались отобрать друг у друга кожаный мяч. Они ударяли по нему похожими на пушечные выстрелы ударами, стараясь таким образом получить преимущество над противником. Фрош со смехом добавил, что повреждать себе легкие для того, чтобы отнять у кого-то мяч, глупо и является занятием, которое уж точно не годится для императорского двора, и, конечно же, эта игра должна быть навеки предана забвению, что и случилось. В те давно прошедшие времена эта забава, похоже, имела немало приверженцев, в противном случае для нее не выстроили бы такой роскошной площадки.


Этот Фрош был берсеркером с грушеподобным, широким лицом, серым до носа и ярко-красным начиная от щек, с коричневой с проседью бородой и светлыми глазами. Его живот был толст, а руки грубы, точно лопаты. Он не был особенно приветливым, думалось мне, но и злобным тоже не был; человек, с которым нужно быть настороже, как и с его животными: звери по своей природе капризны, человек становится таким из-за пристрастия к алкоголю. Фрош был способен укротить льва, но не свою жажду.

Во время нашего разговора я не спускал глаз с Мустафы, но не мог понять, как этому хищнику, каким бы дряхлым он ни был, позволено гулять вне клетки. Он с наслаждением рвал мясо и работал своими страшными клыками и когтями. Только приглядевшись внимательно, можно было угадать его возраст и недостаток силы, которая, если бы сохранилась, означала бы мой конец в течение нескольких минут.

Волоча за собой льва на цепи, смотритель повел меня к выходу с площадки. Прежде чем я приступлю к работе, сказал он, будет разумным показать мне окрестности и других животных. Он предложил мне тут же устроить небольшую экскурсию, чтобы завтра меня не подстерегли другие неприятные неожиданности. Я согласился, хотя и с недобрым предчувствием в груди.

– Т'к в'дь н'кто не прих'дит сюда для осм'тра, – с грустным видом поведал он.

К сожалению, сюда только изредка приходит императорский комиссар, чтобы осмотреть коллекцию экзотических животных в Месте Без Имени. При дворе, горько заявлял Фрош, все забыли об этом некогда столь роскошном месте, по крайней мере, до прихода возлюбленного Иосифа I. Теперь деньги, на которые обеспечивается корм для Мустафы и его товарищей, а также заработная плата их смотрителя поступают гораздо регулярнее, и это дает ему надежду на будущее Нойгебау. Еще больше надежды почувствовал он, когда три года назад император – это было 18 марта 1708 года, в воскресенье после полудня, Фрош хорошо это помнил, – привез сюда, в Место Без Имени, свою невестку, принцессу Элизабет-Кристину фон Брауншвейг-Вольфенбюттель, с большой свитой из дам и кавалеров. Поскольку его брат Карл находился в Барселоне, предъявляя претензии на испанский трон, Иосиф представлял его в Вене во время заочного венчания Карла с немецкой принцессой. Незадолго до того, как она отправится в Испанию, к своему супругу, Иосиф хотел оказать невестке честь и лично показать ей содержащихся в Нойгебау диких животных, особенно же двух недавно прибывших львов и пантеру. То было знаменательное событие в жизни всеми забытого смотрителя зверей: он своими глазами видел их императорское величество, который ходил по аллеям сада, и своими ушами слышал, как Иосиф с юношеским весельем провозглашал, что скоро возродит это место для новой жизни. Однако прошло много времени: шесть лет назад взошел на трон Иосиф I, а замок по-прежнему находится в жалком состоянии.

– Тут уж ничего не поделаешь, – опечаленно произнес Фрош на своем диалекте.

Эти времена остались в прошлом, заверил я его: теперь император Иосиф желает снова привести все в порядок; меня ведь самого позвали затем, чтобы я проверил дымоходы и камины. А вскоре начнутся и работы по реставрации.

В глазах Фроша вспыхнуло что-то вроде радости; но мгновением позже он уже смотрел на меня все тем же пустым взглядом.

– Ну, бу'м надеяться, – печально заключил он.

И не добавив больше ничего, он перевернул свою бутылку, из которой упало на землю несколько капель, и с неудовольствием заметил, что она опустела. Он проворчал что-то вроде того, что ему нужно вернуться к господину по имени Слибовиц или что-то в этом духе, чтобы тот наполнил ее.

Таков пессимистичный характер венцев: находясь столетиями под одним и тем же правлением императора, они постоянно с недоверием относятся к хорошим известиям, хотя и очень ждут их. Они предпочитают отказаться от надежды и с философским равнодушием приспосабливаются к неудобствам, которые считают неизбежными.


Мы пошли вперед, и в нос мне ударила отвратительная вонь, а также я услышал низкое враждебное рычание. Путь нам преградила широкая решетка, а за ней моему взгляду открылся ров. Фрош велел остановиться. Он со львом пошел вперед, вынул из кармана брюк ключ, открыл в решетке калитку и втолкнул Мустафу. Затем запер дверцу, вернулся и повел меня по правой стороне к огражденной рядом рвов крытой галерее, откуда и доносились уже упоминавшиеся вонь и рычание. Я вздрогнул, только бросив туда взгляд: во рвах, кроме Мустафы, жили другие львы, тигры, рыси и медведи, которых я видел прежде только на гравюрах. Фрош с удовлетворением изучал мое выражение лица, на котором удивление сменялось ужасом и наоборот. Я никогда не предполагал, что увижу сразу столько животных таких размеров. Из одного рва на меня недоверчивым жадным взглядом смотрел тигр. Я невольно отступил на шаг, словно собираясь спрятаться в галерее, защищавшей посетителей от пропасти с челюстями, клыками и когтистыми лапами.

– Мн'го мяса, а как же, кажд' день нужно. Не то имп'ратора слопает, ха-ха! – сердечно рассмеялся Фрош и с такой силой хлопнул меня по плечу, что я пошатнулся. Пара медведей тем временем дралась за старую кость. И только Мустафа сидел в своей яме один-одинешенек. Он был болен и терпеть не мог общество себе подобных, предпочитая иногда гулять со смотрителем, пояснил мне Фрош.

Мы вернулись назад. Из одного здания неподалеку от винтовой лестницы слышался постоянный громкий писк.

Едва я вошел, как писк превратился в оглушительный крик. Там были клетки с птицами, которых я сразу узнал по шуму, поскольку сам ухаживал за подобными существами в Риме, в вольерах виллы Спада, в те счастливые годы, когда я еще находился на службе ватиканского кардинала, государственного секретаря Святого Престола. Виды птиц я знал хорошо, и у меня кольнуло сердце, когда я увидел, как Фрош содержит несчастных пернатых в Месте Без Имени. Вместо просторных вольеров, которыми я заведовал на вилле Спада, здесь были лишь узкие вонючие клетки, подходившие в лучшем случае для куриц или индюков. Дневной свет попадал в помещение только через дверь и несколько окон; будучи запертыми по дюжине в каждой клетке, они могли все умереть от удушья. Я увидел знакомых мне птиц, но были здесь и такие, которых я никогда не видел: роскошные райские птицы, попугаи различных видов, бакланы, похожие на летучих мышей, птицы, подобные бабочкам, с золотыми, джутовыми, шелковыми перьями. Один только передний двор, где жили пернатые певцы, заслуживал внимания и восхищения: то была большая конюшня, как объяснил мне Фрош, которую кто-то захотел украсить, поставив там высокие тосканские колонны. Верхние капители соединялись под потолком поперечными арками, перекрещивавшимися друг с другом, образуя тем самым ряд сводов, где тьма и свет встречались в искусственном споре высочайшей чистоты и искусной красы.

Эти крайне чувствительные существа (так же, как и сильные хищные птицы в неволе), должно быть, даже без сомнения, страдали в таких тесных домах. Фрош пояснил мне, что здесь изначально были конюшни Места Без Имени и после того, как вольеры разрушились, никто не позаботился о том, чтобы построить новые. Однако там, в конюшне, пернатые, по крайней мере, были защищены от зимнего холода, а благодаря двери, которую можно было плотно закрыть, и от нашествия куниц.

* * *

Фрош спросил меня, не хочу ли я осмотреть остальной замок, раз уж я здесь, но солнце было уже слишком низко, и я вспомнил, что мне придется идти домой пешком. Кроме того, мне очень хотелось вернуться к Клоридии, которая в этот час – если Симонис рассказал ей, что произошло, – по меньшей мере, должна была упасть в обморок.

Я поднялся по винтовой лестнице, быстро попрощался и пообещал вернуться завтра в первой половине дня.


Едва оказавшись на улице, я дал волю мыслям, которые с тех пор, как мы покинули Летающий корабль, томились в дальнем уголке моей головы.

Действительно ли этот странный ящик летал несколько лет назад? Конечно, в брошюре писали о совершенно фантастических подробностях, как, к примеру, о существовании лунных жителей. Хотя трудно поверить, что выдуманным было абсолютно все. Писатель мог безнаказанно кое-что придумать по поводу событий, происходивших в отдаленных местах (а все газетчики делают это с большой охотой!), но только не прибытие корабля в столицу империи, где газеты читают очень многие.

Было и кое-что еще. Фрош назвал эту штуку «кораблем дураков». Эти слова внезапно растворили пробку на сосуде моих воспоминаний.

Это было одиннадцать лет назад, в Риме, с аббатом Мелани. Заброшенная, как и Место Без Имени, вилла, имевшая причудливую форму корабля (и называвшаяся тоже «Корабль»), приютила удивительное существо: он появился перед нами, одетый, как монах, во все черное (в точности так, как штурман Летающего корабля), как бы паря над зубцами виллы. Он наигрывал португальскую мелодию, называемую folia, то есть «глупость», и читал стихи из поэмы под названием «Корабль дураков». Позднее мы узнали, что он вовсе не летал. Он был скрипачом и звали его Альбикастро. Однажды он ушел, собираясь наняться на военную службу. Больше я никогда о нем не слышал, хотя поначалу часто вспоминал о том человеке и спрашивал себя, что с ним стало.

Теперь же корабль в форме хищной птицы и его штурман, который, похоже, знал тайну полета, всколыхнули мою память. В сообщении «Виннерише Диариум», впрочем, шла речь о бразильском ученом, но кто знает…


17 часов, конец рабочего дня: закрываются мастерские и конторы
Ремесленники, секретари, преподаватели языка, священники, подмастерья, лакеи и кучера ужинают (в то время как в Риме только приступают к полднику)

Вопреки своим опасениям, Клоридию я застал не в обмороке. Моя сладкая супруга уведомляла меня лежащей под дверью запиской, что ей пришлось остаться во дворце его светлости принца Евгения по службе. Это может означать только то, подумал я, что работа турецкого посольства исключительно сложна или, что более вероятно, османские солдаты из свиты аги требуют от моей Клоридии более или менее приличных услуг, например доставки вина.

Верный Симонис уже ждал меня. На его лице, имевшем всегда одно и то же выражение, я не заметил ни обеспокоенности, ни облегчения от того, что он видит меня живым и здоровым. Я был готов к тому, что он разразится потоком слов, которые в этот день еще не находили выхода, к шквалу вопросов; однако ничего не произошло. Он всего лишь сообщил мне, что только что вернулся из трактира, куда водил моего маленького помощника на обычный ужин из семи блюд.

– Спасибо, Симонис. Тебе не интересно узнать, что случилось?

– Очень интересно, господин мастер, но я никогда не позволил бы себе быть настолько дерзким, чтобы спросить об этом.

Потеряв дар речи от его обезоруживающей логики, я взял малыша за руку и велел Симонису сопровождать меня в гостиницу, где собирался рассказать ему о случившемся.

– Давайте поторопимся, господин мастер. Не забывайте, что цена за ужин через несколько минут поднимется на семнадцать крейцеров; после шести, или, как говорите вы, римляне, восемнадцати часов он будет стоить двадцать четыре крейцера, а после семи – добрых двадцать семь крейцеров. А в восемь гостиница закроет двери.


Действительно, в Вене все работает точно по часам. Они были отличительным признаком дворянства от бедных людей, ремесленников от мелких служащих. Как только что напомнил мне Симонис, один и тот же (княжеский) ужин днем и вечером в зависимости от часа имел разную цену, чтобы различные слои населения могли спокойно поесть. Таким же образом были урегулированы и другие моменты дня, так что можно было сказать, пожалуй, что солнце в Вене по-разному светило для каждого.

Город императора функционировал подобно авансцене балетного театра, где артисты появлялись строго в зависимости от важности распределенных ярусов и новый ряд танцоров выходил на сцену только тогда, когда другой ее уже покинул.

Чтобы все слои населения свободно нашли себе место в распорядке дня, власти решили начинать день для низшего сословия не с восходом солнца, как на всем остальном земном шаре, а глубокой ночью.

Два месяца назад, в день нашего прибытия в Вену, я испуганно подскочил на постели, когда услышал громкий крик ночного сторожа, от которого задрожали стекла:

– Домашняя прислуга, поднимайся, во имя Господа, уже день занимается!

На самом же деле день и не думал заниматься: дорожные часы, приобретенные мною перед отъездом на заем аббата Мелани, показывали три часа ночи. И это не было дурным сном. Вскоре главный колокол собора Святого Стефана возвестил о начале дня. Как мне пришлось потом узнать, после того как человек услышал его повелительный звон, покоя больше не было: часовая стража била каждые четверть часа, дергая за проволоку, привязанную вместе с молоточком к колоколу, прямо из окон своих домов. Они отбивали каждую первую, вторую и третью четверть часа; от боя четвертой они были освобождены: из опасения вызвать путаницу во времени, поскольку было почти невозможно осуществить одномоментность боя с боем собора Святого Стефана. Короче говоря, измерение времени в Вене поистине не было делом личным.

Поскольку день начинался ночью и солнце не могло помочь в отсчете времени, на улицах и площадях императорской столицы рябило в глазах от часов: они красовались не только на ратуше и всех общественных заведениях, но и на монастырях, резиденциях дворянства и домах зажиточных людей. В помещениях металлические часы вешали на стены. То была сущая мания, вследствие которой здесь не было простых часовщиков, как в Риме, а существовало точное разделение на крупных часовщиков и мелких, в зависимости от того, изготовляли они башенные часы или карманные; затем были еще производители циферблатов, которые, опять же, отличались от производителей корпусов, так же как и изготовители стрелок для часов отличались от тех людей, кто изготавливал часовые пружины. По поводу карманных часов устраивали дискуссии даже вездесущие иезуиты и – после продолжительных споров, дозволены ли они и необходимы ли, – как и положено иезуитам, пришли к соломонову решению: карманные часы позволительны в пути, а в доме для всех должно быть достаточно настенных часов.

Итак, согласно этому неумолимому закону, в три часа ночи начинается трудовой день. В это время огородники, садовники и цветоводы уже несут на рынок овощи и растения в корзинах. В половине четвертого открываются водочные и трактиры у городских ворот, где завтракают поденщики, каменщики, дровосеки и кучера. В четыре часа начинают работу ремесленники и слуги. Открываются городские ворота: молочницы, крестьяне и торговцы с фруктами, маслом и яйцами устремляются на рыночные площади. Мы, трубочисты, а также кровельщики можем считать себя счастливчиками: зимой из-за темноты мы начинаем работу не ранее шести часов.

Если в Риме я отправлялся в путь до восхода солнца, чтобы вовремя добраться до отдаленных деревень, бродил по темному, страшному городу, населенному тенями, то в Вене уже в четыре часа утра царит такое оживленное столпотворение, что можно подумать, будто сейчас солнечное затмение, от которого чернеет небо, а вовсе не ранний предрассветный час.

В пять часов можно уже купить любые продукты; в половине шестого открываются кабаки и пивные. Садовники и крестьяне уже принесли свой товар в город и теперь толпами сидят в кофейнях, наслаждаясь первым перерывом, в то время как кухарки, слуги и кулинары устремлялись на рыночные площади. В этот же час читали первую мессу: теперь колокола будут звонить постоянно, возвещая о богослужениях и других религиозных собраниях, которых здесь больше, чем в Риме. В шесть часов жены и дочери низших чиновников, художников и домашних врачей идут за покупками, это те сословия, кто не может позволить себе иметь слуг. В семь часов звучит Турецкий (который называют так со времен осады 1683 года), или же Молитвенный колокол, призывающий всех, кто находится в доме или на улице, опуститься на колени и провести первую дневную молитву вне церкви. В половине восьмого начинают работу низшие чиновники. Женщины наносят первые визиты знакомым. Четверть часа спустя приходят просители помощи в резиденции дворян, которые всегда завтракают около восьми. Также в восемь часов начинается рабочий день высших чиновников. В этот же час первые дворяне выходят из дома. До этого времени на улицах не видно карет, не считая карет семейств зажиточных бюргеров или домашних служащих, возвращающихся после непродолжительного отдыха в предместьях.

Дамы из аристократии любят спать долго и вообще очень ленивы. Умерший не далее как два года назад известный придворный проповедник отец Абрахам а Санта-Клара бушевал с церковной кафедры, обрушивая свой гнев на тех благородных дам, которые осмеливаются в половине десятого валяться в постели. Некоторые дамы, не зашнуровав корсета, прямо из постели бежали в церковь к причастию. Немалое число проповедников поэтому проповедовали с амвона о женских прелестях, которые виднелись во время мессы из-под мантилий и угрожали выпасть из декольте дам.

Между девятым и десятым часом, после окончания туалета, дворянки толпами устремлялись из домов: они гуляли по бастионам, где задерживались на пару часов, особенно весной и осенью. Иностранцев нередко сердит, когда они бегают от дома к дому, нанося визиты, чтобы никого не застать. С одиннадцатого часа начинается время приема пищи, и последний обед во дворцах дворянства совпадает с ужином низших сословий. В двенадцать обедают дворцовые слуги, а в час – знать, которые затем, между вторым и третьим часом принимают друзей и знакомых или наносят им же визиты. В три часа рабочие возвращаются с работы, а школьники – из школы. В пять часов заканчивается рабочий день и народ, как я уже говорил, в основном отправляется ужинать. Час спустя ужинают дворцовые служащие, в то время как театры закрывают двери. В половине седьмого закрываются городские ворота, по крайней мере, так бывает до середины апреля, затем закрытие ворот смещается на четверть часа. Кто опаздывает, должен уплатить шесть крейцеров штрафа. Теперь звонит Пивной колокол, и после того, как он пробил, никто не имеет права пить в таверне. Также нельзя выходить на улицу невооруженным или без фонаря. В семь часов простой люд ложится спать, в то время как знать принимается за ужин – вот уж поистине отличие от резиденций римских князей, которые в полночь еще кутят!

В восемь часов трактиры закрываются. До девяти или, в худшем случае, до десяти часов рабочие должны вернуться в дом мастера, где они живут. За опоздание с них взимается денежный штраф.

До сих пор у меня с Симонисом таких проблем не было: мы оба были гостями монастыря, и насколько я знал, грек никогда не доставлял монахиням неприятностей.

Даже самый большой кутила среди знати ложится в постель не позднее полуночи. Между этим часом и тремя часами ночи, таким образом, царит краткая ночь, одна для всех сословий венцев.


Чтобы преодолеть темноту и сделать возможным начало нормальной работы в столь неблагодарный час, городская управа еще двадцать лет назад оснастила улицы фонарями. Подобного я, пожалуй, не видел никогда. Эта мера, как мне сказали, была принята также для того, чтобы сократить число ночных разбойников, поскольку ремесленники и слуги, невзирая на запреты, часто выходили из дома без оружия. Однако, к сожалению, освещение возлагалось на домовладельцев, которые не всегда заботились о том, чтобы фонари, после того как их зажгут, горели каждый вечер долго, оставались чищеными, а потому фонари иногда становились жертвами слепой ярости. Повсюду с иронией говорили о том, что городское освещение в Вене сделано для того, чтобы лучше было видно темноту.

С восхождением на престол нашего любимого Иосифа Победоносного все это, к счастью, урегулировалось. И в то время как в Риме на те немногие повозки, которые осмеливались выезжать ночью и прогонять тьму факелами, нападал разбойный люд, в Вене молодые крестьянки, служанки и дети весело бегали по улицам с корзинами, полными продуктов и товаров для дома, и не боялись заходить даже в самые узкие и бедные переулки.

Как я уже читал в «Коррьере Ординарно», весьма информативной газете, выходящей на итальянском языке, в прошедшем 1710 году, из 4742 умерших только шестьдесят три погибли насильственной смертью, при этом убиты из них были лишь тринадцать (среди них студенты, весьма задиристые ребята) и пятеро были казнены: из убитых же десять человек было зарублено мечом, двух застрелили из ружья, а одного отравили ядом; из пяти казненных трое умерли, будучи обезглавленными, двое – через повешение и один был колесован. Остальные сорок пять погибших стали жертвами несчастных случаев: двадцать два упали с лестниц, окон, крыш или других возвышений и разбились насмерть; двое были убиты опорными балками, еще двое попали под бочонки с вином и один под карету; четверо оказались погребены под завалом; шестеро утонули, двое были растоптаны лошадьми, один умер от неправильного лекарства, один сам перерезал себе горло, двое упали в горящие печи и одна дама утонула на болоте.

Как же сильно все отличается от Рима, где каждая ночь завершается по меньшей мере одной ссорой со смертельным исходом, не говоря уже о кражах, взломах и поджогах! Когда я вспоминал лишь прошедший год, на ум мне приходило множество ужасных случаев: старый медик в доме Фальконьери убил домашнего учителя из-за любовной интриги; на вилле Боргонья какой-то сборщик податей заколол свою бедную служанку; у одного продавца спиртного, торговавшего водкой, силой отняли те немногие гроши, которые у него были, затем его с презрением, а еще потому, что он сильно сопротивлялся, избили палками. Бедного брата Чикко, старого отшельника у ворот Порта Ангелика, ударили по голове киркой. А как можно забыть драку в два часа ночи между сбирами аудитора Апостольской палаты и личными слугами кардинала Аквавива у ворот ди Борго? То, что сбиры подняли фонари, дабы посмотреть на лица слуг, те восприняли слишком плохо, и тут же вспыхнула драка, в ход были пущены кулаки и ножи. Даже старшему полицейскому угрожали, но он спасся, перепрыгнув через заградительные цепи замка Святого Ангела.

А тот случай с пьяным молодым виноградарем, который, вооружившись, вломился в людную церковь на пьяцца дель Пополо? Он ранил двух человек и вызвал такую давку и пронзительные женские крики, что монахи принялись звонить в пожарные колокола, вследствие чего туда примчались солдаты из квартала Рипетта. Что уж говорить о том бедном экспедиторе из Льежа по имени Паска, которому во время ссоры в час ночи на пьяцца ди Спанья неподалеку от палаццо Конгрегации распространения веры перерезал горло именно каноник из Лорето?

Мало помогали казни на виселице, равно как и более страшные казни молотом или четвертование при всем честном народе на пьяцца дель Пополо. Ни полицейские, каждый раз приводившие в темницы дюжины и дюжины воров, ни предписание его святейшества о том, что папские кирасиры должны ходить по городу небольшими отрядами, ничего не могли сделать. Всем известна была ночная ловушка, которую устроили при поддержке солдат прихода Сан-Сальваторе в Лауро папские гвардейцы против тех бандитов, которые каждую ночь подстерегали добычу на ступеньках часовни Сан-Лоренцо. Эти преступники, между прочим, причиняли зло прохожим, отнимая деньги, а часто и жизни; затем они вместе с другими скрывающимися убийцами шли по городу, но стража не решалась напасть на них, потому что эта шайка ходила всегда вооруженная и большими группами. Все они были приговорены, но в течение месяца образовались другие банды, еще более опасные, чем прежние.

Издалека, из спокойной Вены, волнующийся Вечный город напоминал мне зверинец с дикими зверями в Месте Без Имени. А душа и сердце с благодарностью устремлялись к образу Атто Мелани, который вытащил меня оттуда.


18 часов, когда ужинают дворцовые работники

Я закончил свой ужин в трактире. Миски и тарелки, оставшиеся после семи блюд, стояли стопкой в углу стола, хозяин забыл о них. Дневной суп, каждый день разный; тарелка телятины с соусом и редькой; овощи, «приправленные» то свининой, то колбасками, телячьей печенкой или телячьими ножками; паштет; улитки и раки со спаржевым рагу; жаркое, которое сегодня было из ягнятины, в другие дни могло быть из каплуна, курицы, утки, гуся или дичи; и наконец, салат. Такой набор блюд, подобный которому я видел только много лет назад на столе у государственного секретаря кардинала Спады, действительно, как я уже говорил, подавали за весьма скромную цену в восемь крейцеров и весь год был одинаково обильным, кроме поста и других церковных праздников, когда он хотя и оставался обедом из семи блюд, однако мясные блюда заменялись горами рыбы, яичных запеканок и различной сдобы.

Все это было, как обычно, съедено сегодня вечером, правда, не мной, я съел совсем чуть-чуть, а Симонисом. Грек же, хотя и поел с малышом незадолго до моего возвращения, но, несмотря на свою худощавость, похоже, постоянно хотел есть. Сегодня вечером он счел своим долгом помешать тарелкам вернуться на кухню под сердобольным взглядом трактирщика, поскольку я, утомленный дневными приключениями, оставил их практически нетронутыми.

У подмастерьев-ремесленников были свои столы для завсегдатаев, хотя их гильдия не имела питейных, у нее были постоялые дворы, где они часто собирались на обед, вместо того чтобы обедать с мастером. Так, существовали пивные портных, трубочистов, рыборезов, перчаточников и комедиантов. Обычно объединения людей от искусства и ремесленников имели свои собственные «питейные уголки» в трактирах, где столы для мастера и для помощников стояли раздельно. Мы же с моим помощником разлучаться не любили, и завистливые взгляды, которыми меня всегда встречали мои собратья по цеху, заставили нас с Симонисом стать завсегдатаями трактира неподалеку от монастыря, вместо того чтобы ходить в те трактиры, куда обычно ходят представители нашего цеха.


В то время как мой помощник был занят оказанием помощи моим тарелкам, я заканчивал непростой отчет о событиях в Нойгебау, причем я многое опустил из того, что было очень сложно понять. Рассказ о львах развеселил его; гораздо сложнее оказалось ему понять, что такое есть Летающий корабль, по крайней мере, до тех пор, пока я не сунул ему под нос брошюру с точным описанием событий двухлетней давности. После этого он впал в задумчивость и, когда закончил чтение лаконичным «ага», вопросов больше не задавал.

Мы вернулись в монастырь; грек отправился спать, а мы с сыном – на вечернюю встречу с напитком для улучшения пищеварения. Когда мы пересекали крестовый ход, я с любовью пояснил малышу, спрашивавшему, где мама, что Клоридии пришлось задержаться во дворце принца Евгения. Однако внезапно мое лицо скривилось, как тогда, когда я пил горькое лекарство.

– Мне думается, что это очень хорошее занятие, практика итальянского языка, который пользуется в наше время большой популярностью. Господин делает совершенно верно, что говорит со своим ребенком на этом языке, самом благочестивом, самом нужном в этой стране!

Через несколько секунд паники (что совершенно естественно для новичков) мне с трудом удалось расшифровать смысл обращенной ко мне речи. Я слабо улыбнулся старому доброму Оллендорфу: пришел страшный час урока немецкого языка. С тевтонской пунктуальностью наш учитель уже стоял на пороге и ждал нас.


20 часов, кабаки и пивные закрывают двери

Пытка уроком немецкого языка, когда мой сынок по обыкновению блистал, а я только страдал, была позади, и мы покинули монастырь, чтобы отправиться на вечернюю репетицию оратории. У меня еще не было возможности объяснить, что нам пришлось оказать услугу Камилле де Росси. Руководительница хора в Химмельпфортгассе была опытным композитором и в последние годы по поручению императора написала некоторое количество ораторий, которые были поставлены в Вене, по одной каждый год, и снискали щедрые овации. В конце прошлого года, однако, она попросила разрешения у Иосифа I отойти от дел и вступить послушницей в орден. Его императорское величество определил ее в монастырь августинок на Химмельпфортгассе и поручил руководить тамошним хором. Вопреки ожиданиям Камиллы, несколько недель назад из императорского двора ей сообщили («срочным курьерским поручением», как с плохо скрываемым удовольствием рассказывала Камилла), что его императорское величество поручил ей и в этом году как можно скорее написать итальянскую ораторию. На скромные возражения, которые высказывала Камилла, посол императора ответил, что если она ни в коем случае не склонна написать новое произведение, его императорское величество нисколько не почувствует пренебрежения, если снова послушает прошлогоднюю ораторию, «Святого Алексия», от которой получил бесконечное удовольствие.

Причина его настойчивости заключалась в крайней спешке. В последние годы отношения между империей и Церковью достигли низшей точки за все прошедшие столетия. Противоречия между императором и папой были теми же, что и в средние века, когда тевтонские императоры вторглись на государственную территорию Церкви, и папы, у которых не было пушек в достаточном количестве, отстреливались отлучениями от Церкви. Подобное же произошло три года назад, в 1708 году, когда войска Иосифа I – который в горячей атмосфере тогдашних военных лет обвинял папу в излишней благосклонности к французам – вошли в Италию, в Церковный город и заняли область Комаччио, предъявив древнее право императоров на эти земли. На этот раз папа решил тоже взяться за пушки, и таким образом дело дошло до печальной войны между Иосифом Победоносным и Его Святейшеством Климентом XI, которая, само собой разумеется, окончилась победой первого. После того как орудия в неравной битве замолчали, конфликт продолжался еще два года, и только теперь, весной 1711 года, благодаря дипломатическим ухищрениям, наметилось его мирное разрешение: император был готов добровольно вернуть земли вокруг Комаччио. В рамках окончательного, полноценного мирного договора, конечно же, должен был быть принят ряд взаимных уступок, как того требует политическая стратегия. Итак, Иосиф I, пять дней назад, в субботу 4 апреля, вечером предпасхальной субботы, в сопровождении апостольского нунция в Вене, кардинала Давиа, и большой свиты высшего дворянства пешком отправился посетить венские церкви и капеллы. В последовавшее за этим воскресенье, на Пасху, нунций вместе с Иосифом I направились к утренней и обеденной священной мессе в церковь досточтимого босоногого отца Августина в резиденции императора, как с тщанием сообщали газеты. На следующий вечер они оба вместе слушали пятерых важнейших проповедников (к числу которых до недавнего времени относился и известный дворцовый проповедник, Абрахам а Санта-Клара), а на выходе их приветствовали троекратным мушкетным залпом. Все это привлекло к себе немалое внимание: никогда прежде его величество не проводил Пасху вместе с нунцием.

И теперь, чтобы закрепить возобновление отношений со Святым Престолом и окончание конфликта по поводу Комаччио, было решено поставить сразу после Пасхи ораторию по римскому обычаю – с декорациями, костюмами, сценическим действом, как в мистерии Страстей Господних, – что означало разрыв с традициями императорского двора, где оратории ставили только во время поста и без какого-либо сценического исполнения.

Соответственно, Камилле было поручено написать итальянскую ораторию, на исполнении которой в символическом единстве будут присутствовать Иосиф и нунций Давиа, представитель его святейшества.

Хотя никто из придворных чиновников не давал четкого указания, Камилла хорошо знала, что ее работа служит скорее политическим, чем музыкальным целям. «Святой Алексий», который произвел такой фурор в 1710 году среди множества дворян и тонко чувствующих натур, должен был быть повторен в достойной уважения придворной капелле его императорского величества лично для нунция. Все глаза были устремлены на нее, и хормейстер рьяно принялась за работу, поспешно задействовав певцов и музыкантов прошлого года и отыскав замену для тех, кого не смогла заангажировать снова. Она уверилась, что капелла будет украшена приличествующим образом, что музыкальные инструменты будут наилучшего качества, более того, она даже переписала поблекшие или истрепанные оркестровые партии.

Верите или нет, но в этом важном мероприятии даже у меня, скромного трубочиста, была своя роль. В постановке были задействованы несколько детей, но в городе мало нашлось семей, готовых выпускать детей из дому в столь поздний вечерний час. Поэтому Камилла попросила нас помочь ей. Мы с удовольствием согласились, и ввиду моего маленького роста хормейстер в лице нашего семейства получила не одного актера, а сразу двоих.

Поэтому почти каждый вечер мы проводили на репетициях «Святого Алексия» в императорской капелле и, когда это было необходимо, принимали участие в сценическом действии или тихо слушали упражнения музыкантов и певцов.

У меня было такое чувство, будто я родился во второй раз – для пения: за всю свою жизнь я никогда не слышал ничего иного, кроме голоса Атто Мелани, когда он пел произведения своего старого мастера, синьора Росси. А теперь по прихоти судьбы я вместо арий Луиджи Росси слушал арии синьорины де Росси; почти та же самая фамилия с настоящего момента связывала меня с пением.

Хотя я стеснялся наших скромных познаний в сценическом искусстве, мы с малышом уже могли считать, что нам повезло свести несколько знакомств в пестрой труппе оркестровых музыкантов, которые были приняты не где-нибудь, а при дворе. Каждый вечер они приветливо здоровались с нами и перебрасывались несколькими словами: теорбист Франческо Конти, у которого было немало сольных партий в «Святом Алексии»; супруга Конти, сопранистка Мария Ландини, именуемая «та самая Ландина», которая играла роль невесты Алексия; тенор Карло Коста, воплощавший в оратории роль отца Алексия; и наконец, Карло Агостино Циани, заместитель капельмейстера императорской придворной капеллы, и придворный поэт Сильвио Стампилья. Оба высоко ценили музыку Камиллы де Росси и часто приходили послушать репетиции оратории.

Впрочем, с такими высокопоставленными личностями, которые милостиво удостаивали нас своим расположением, поскольку знали, что мы друзья хормейстера, мы сталкивались только мельком, Единственный, кто вел с нами более-менее продолжительные разговоры, был певец, итальянец, как и большая часть музыкантов в Вене. Звали его Гаэтано Орсини, и он исполнял в оратории главную роль. Я дорожил тем дружелюбием, не позволительным вообще-то по его рангу, с каким он относится к нам. Ведь он был лично знаком с императором, тот крайне высоко ценил его искусство и держал среди своих музыкантов. С первого же мгновения мне показалось, что я знаком с ним целую вечность. А потом понял почему: у Орсини было одно поистине важное сходство с Атто Мелани – он был кастратом.

Я пришел на репетицию с небольшим опозданием. Приблизившись к дверям императорской капеллы, я услышал, что Камилла уже дала задание оркестру. Встретило меня пение Орсини. В оратории рассказывалось о трогательной истории Алексия, юного римского дворянина, который собирался вступить в брак. Однако в самый день бракосочетания он получил Божественную весть, повелевшую ему отречься от всего земного: после этого он покинул свою нареченную, сел на корабль и уехал в дальние страны, где провел жизнь в бедности и одиночестве. Переодевшись нищим, он вернулся в Рим, его приютили в отцовском доме, и он оставался там, живя в каморке под лестницей, добрых семнадцать лет, не будучи никем узнанным. И только на смертном одре он открылся своим родителям и бывшей нареченной.

Репетировали арию с драматичным диалогом между Алексием и его нареченной в день неудавшейся свадьбы. Я как раз затесался среди других актеров, когда услышал полные отчаяния слова, сопровождаемые аккомпанементом теорб и цимбал, поддерживаемых точными звуками скрипки, с которыми Алексий расставался со своей невестой:

Credi, oh bella, ch'io t'adoro
E se t'amo il Ciel lo sa
Ma bram'io il pi? bel ristoro
Mi t'inv?la altra belt?…[12]

В следующем за этими словами речитативе она отвечает с такой же болью в сердце:

Come goder poss'io di gemme e d'oro,
Se da гае tu t'involi, ? mio tesoro,
Che creda, che tu m'ami or mi spieghi
E l'amor tuo mi neighi.
Conosco che il tuo amore
Sta solo su le labbra e non nel core…[13]

Несмотря на благозвучие этой трогательной сцены, мысли унесли меня прочь. Перед мысленным взором моим то и дело появлялся Летающий корабль, я представлял себе его штурмана, одетого в черное, как монаха, и думал о его таинственном конце: подобное мистическое событие, думалось мне, вполне подошло бы для поэмы Ариосто.

Тем временем Алексий противился мольбам своей возлюбленной и сообщал о том, что его отъезд уже решенное дело:

In questo punto istesso
Devo eseguire il gran comando espresso
Pi? dimora qui far gi? non poss'io.
Сага consorte. il Ciel ti guardi, addio…[14]

Я закрыл глаза. В то время как торжественное помещение императорской капеллы наполняла музыка, в ушах у меня снова звучал рев льва из Нойгебау и крики птиц.


Вена: столица и резиденция Императора
Пятница. 10 апреля 1711 года
День второй


3 часа, когда слышится крик ночного сторожа: «Работники, вставайте во имя Господа, ясный день уже занимается!»

Проснувшись на следующее утро, я был преисполнен оптимизма и жаждал вернуться в Место Без Имени, чтобы наконец приступить к выполнению своей работы. Уже слишком давно мне хотелось ее сделать.

Когда главный колокол возвестил начало нового дня для всего народа, я вместе со своим маленьким помощником и Симонисом уже сидел на повозке.

– На этот раз, господин мастер, я поеду по южной дороге. Мы заедем со стороны парка, подальше от льва! – с улыбкой заявил грек, который вчера вечером как следует повеселился над описанием моего бегства.

Пока мы ехали, занялся день. Оставив позади большую церковь, мы наконец увидели вдалеке белоснежное здание, от которого на ярком солнце слепило глаза.

Когда мои глаза привыкли к блеску, то сначала я увидел очень длинное кольцо стены, увенчанной зубцами, вперемежку с башенками, покрытыми крышами в форме фиалов. Они могли бы показаться военными сооружениями, охранными башнями или еще чем-либо подобным, если бы не были такими маленькими и изящными, кроме того, на них было необычайно много украшений, выдававших неопределенное восточное влияние. На заднем плане еще с трудом различимые виднелись другие стремящиеся вверх здания. Чем ближе мы подъезжали к кольцу стены, тем яснее я видел, что оно было прямоугольной формы и поистине циклопических размеров. Со стороны, обращенной к дороге на Вену, по которой мы только что приехали, в стене были массивные ворота, над ними возвышалась тройная сторожевая башня. Мы остановились и слезли с телеги.

За воротами мы снова оказались под открытым небом. Малыш, который вчера вечером, раскрыв рот, слушал рассказы о льве и Летающем корабле, то и дело спрашивал, где же все эти удивительные вещи, и настаивал на том, чтобы немедленно посмотреть их. Симонис шел за нами с расстроенным выражением лица.

Я был удивлен тем, что оказался в огромном парке, полном деревьев и кустов, где было еще одно кольцо стен, тоже увенчанных башнями, однако только на четырех углах. Эти башни были гораздо больше тех, что во внешнем кольце, по крайней мере вдвое выше, они были похожи на колокольни, но не круглые, а шестиугольные. Крышей служил гигантский купол, покоившийся на барабане с окнами. Над ним возвышался шестиугольный фиал, оканчивавшийся большим, тоже шестиугольным металлическим наконечником. Вокруг купола, в согласии с боковыми сторонами башни, высилось еще шесть стройных башенок, таких же, как и та, что наверху. С каждой стороны башни было видно два этажа с окнами, что позволяло предположить, что башни предназначены для жилья.

Чужестранные формы фиалов, их острия и купол напомнили мне изящный минарет и крыши Константинополя, о котором я читал в книгах, оставленных мне покойным тестем. Теперь мне вспомнилось, что еще вчера, сразу после прибытия в Место Без Имени, я видел эти башни и что они удивили меня еще тогда; но я никогда не мог предположить, что за зубчатой стеной, окружавшей сад, может скрываться такая красота.

Почему же, начал рассуждать я, это место оказалось заброшенным? Наш дорогой император Иосиф I теперь собирался восстановить его в былом великолепии, конечно, но почему, ради всего святого, его предшественники так позорно запустили его?

Я уже хотел поделиться своими размышлениями с Симонисом, когда мне вдруг показалось странным, что я давно не слышал голоса своего болтливого помощника.


Маленькая, окруженная двумя рядами деревьев аллея вела от ворот во внутренний четырехугольный двор. Едва я вошел туда, как застыл с раскрытым от изумления ртом.

Моему взору открылся поразительный средиземноморский сад, охраняемый по углам громадными, похожими на турецкие, башнями. Сад был разделен грядками и лужайками на четыре равных квадранта, каждый из которых, в свою очередь, был разбит на множество более мелких секторов. Там, где квадранты встречались, стоял роскошный фонтан в форме кубка с большим украшенным пьедесталом. Ограда, внешне простая стена, изнутри оказалась великолепной лоджией из ослепительно-белоснежного камня с импозантными, крайне искусно изготовленными колоннами.

Однако взгляд мой бежал дальше, к другому концу кольца стены. Там, прямо напротив меня, виднелась арка, открывая неподвижный и величественный княжеский замок.


Мне, оглушенному видом столь диковинных чудес, понадобилось немного времени для того, чтобы точнее осмотреть важные детали. За первой оградой, через которую я вошел, был пышный, хотя и неухоженный парк. Сад за второй оградой, той, что с аркой, хотя формы чудесных грядок и лужаек еще легко угадывались, тоже находился в совершенно заброшенном состоянии. На грядках больше не было цветов, ни травинки не росло на когда-то прекрасных лужайках. Роскошный фонтан не выбрасывал ни единой капли воды; стены и своды лоджии несли на себе жестокие следы времени.

Я пошел к замку. Приближаясь, я думал о названии, точнее, не-названии этого места: Нойгебау, «Новое здание», странное название для годами, быть может, десятилетиями не использовавшегося дворцового комплекса. Вчера, когда мы заехали с севера, я даже не предполагал всей роскоши, которую скрывало это место. Мои собратья-трубочисты были правы: что такое, собственно говоря, Место Без Имени? Вилла? Сад? Охотничий замок? Птичий заповедник?

Я рассматривал замок, если его можно было так назвать. То было поистине творение фантазии: бесконечные фасады длиной в множество саженей, обращенные к садам в восточном стиле; однако здание было очень невысоким, то есть отнюдь не таким высоким, как мне показалось вначале, а длинным, словно каменная змея.


Я остановился. Прежде всего я решил осмотреть башни и начал с северо-востока. Внутри башни я увидел остатки искуснейших мраморных статуй, чужеземные мозаики и осколки больших ванн, свидетельствовавших о том, что когда-то здесь должны были находиться термы, возможно с целебной водой из трав, или медицинские паровые ванны. Потрясенный этим очередным чудесным открытием, я решил зайти в остальные башни позднее и опять пошел к замку.

Удивительно, но в здании не было ничего восточного, кроме двускатной крыши, излучавшей необычное сияние, при виде которого мне вспомнились позолоченные облицовки турецких павильонов. Я заметил, что крыша покрыта черепицей странного цвета, в отличие от привычного темно-коричневого цвета венских крыш. Пока я разглядывал ее, мои зрачки вдруг словно стрела поразила, затем еще одна и еще. Я закрыл глаза рукой, глянул в щель между пальцами и поразился: крыша замка сверкала под лучами солнца, словно золотая. Да, черепица на крыше была не из терракоты, а из дорогой позолоченной меди! Внимательному взгляду, впрочем, было заметно, что от былых одежд осталось мало, они пострадали, возможно, от времени, возможно, от человеческой жадности. Но тех немногих пластинок, что остались, оказалось достаточно для того, чтобы преломить прямые яркие лучи солнца в острые стрелы.

С двух концов здание завершалось полукруглыми башенками, очень напоминавшими апсиды наших церквей. Какие неожиданные формы в этом месте со столькими турецкими намеками! От восточной башни, находившейся справа от меня, мы вчера и двинулись в подвал, где я наткнулся на кровоточащую баранью тушу.

Перед входом в замок начиналась широкая наружная лестница, которая вела через небольшой ров в сердце здания. Над ним возвышалась каменная балюстрада, смотровая терраса, как я предположил. Эта средняя зона занимала примерно пятую часть всего здания, и в нее входили через огромный, обрамленный окнами портал, украшенный с двух сторон изящными парами колонн с капителями.


Своими классицистскими формами и христианскими реминисценциями замок был, похоже, обращен на север, как нерушимая граница, противостоящая остроконечным минаретам башен, поднимавшихся из сада на юге.

Я огляделся: как же возможно, что никто не рассказывал мне об этом великолепном комплексе? Разве он не достоин того, чтобы принадлежать к числу красот Вены?

Бесчисленное множество раз, проходя мимо Хофбурга, зимней резиденции их императорского величества, я поражался исключительной скромности и простоте здания. Не лучше были и три летние резиденции: Фаворита, Лаксенбург и Эберсдорф. Не говоря уже об охотничьем павильоне Шенбрунн, который стал походить на виллу только благодаря работам по расширению, заказанным Иосифом I.

Как часто я с удивлением замечал, что архитектура маленьких прелестных домов в итальянском стиле, принадлежавших аристократии, которыми можно было восхищаться в городе Иосифа – казино Строцци, дворец Шенборн или вилла «Траутсон», – сильно превосходила императорские резиденции! Возникало ощущение, что императоры выбрали строгость знаком своего величия и передали роскошь дворянству.

И тем не менее были времена, когда Габсбурги восхищались красотами Места Без Имени, когда император Максимилиан II создавал эту восточную сказку на тевтонской земле. Краткий сон, настолько краткий, что он не оказался удостоен даже имени; и его не стало.

Я с удивлением заметил обращенный на меня задумчивый взгляд Симониса. Не разгадал ли грек моих мыслей? Может быть, он знал ответы на мои вопросы?

– Господин мастер, мне нужно пописать и покакать. Срочно. Можно?

– Да, но не прямо здесь, передо мной, – разочарованно ответил я.

– Само собой разумеется, господин мастер.


7 часов: звонит Турецкий колокол, также именуемый Молитвенным

Когда Симонис удалился, занятый своими естественными потребностями, я услышал неподалеку церковный колокол, отвечавший Турецкому колоколу собора Святого Стефана, чтобы жители самых отдаленных предместий Вены тоже присоединялись к утренней молитве.

Какой бы случай ни обрек бы Место Без Имени на забвение до сегодняшнего дня, думал я, осеняя себя крестным знамением, их императорское величество Иосиф I не разделял воззрений своих предшественников и собирался восстановить комплекс в его былом блеске. Это поистине счастье, не только для Нойгебау, но и для меня и моей семьи, с довольной улыбкой сказал себе я, тут же обращая свои мысли в пылкую благодарственную молитву Всевышнему.


Когда вернулся грек, нас обнаружил Фрош. Смотритель приветствовал нас бурчанием, которое было лишь чуть более приветливым, чем его обычное мрачное faci?s. Мы сообщили ему, что приступаем к работе, и я выразил желание начать с подсобных зданий, потому что если император действительно желает сделать это место пригодным для использования, то именно они понадобятся ему раньше замка.

Фрош велел нам следовать за ним, взяв с собой повозку с инструментами трубочиста, за которой немедленно отправился Симонис.

Держа руки над глазами козырьком, чтобы защититься от блеска меди, мы замедлили шаг перед этой столь же захватывающей, сколь и ослепительной игрой света, а повозка с инструментами со скрипом двигалась за нами. Из-за башен, кольца стен, окружавших сад, и из-за самого замка, угрожающе сминая утреннюю умиротворенность, послышался глухой львиный рык.

Мы повернули направо и пересекли подсобное здание, которое, как нам объяснили, некогда было домиком управляющего, или же, по-латыни maior domus. Этот маленький домик тоже находился в совершенно запущенном состоянии: через наполовину сорванные с петель окна виднелись сорняки, выросшие внутри крыша частично обвалилась.

Пройдя под аркой, мы оказались во дворе, через который прошли вчера. Слева я увидел дверцу, за ней скрывалась винтовая лестница. На заднем плане виднелись крыши зданий, расположенных в глубине двора.

Я снова задумался о необычной структуре этого комплекса, который со своими оградами, аллеями и садами, множеством совершенно отдельных, очень разных зданий почти напоминал маленький город. Это было нечто гораздо большее, чем просто вилла с парком.

Фрош проводил нас вниз по винтовой лестнице. Тут я заметил, что она проходит между еще двумя зданиями, расположенными на небольшом возвышении, как, собственно, и сам замок, и моему взору открылись окрестности. Из окон, выходивших с лестницы наружу, я наконец увидел обращенную на север заднюю часть Места Без Имени, милый итальянский садик. Небольшая аллея, проходившая посредине, вела к огромному прямоугольному пруду для разведения рыбы, по которому мирно плавали водоплавающие и болотные птицы. В этом саду не было ничего восточного, по другую сторону пруда даже виднелся тевтонский луг, радость для охотника, а еще дальше – северные леса, молчаливые зеленые соборы, пронизанные криками птиц, богатые дичью, грибами, смолой и пахучими мхами. И у самого горизонта виднелась Вена, величавая и неподвижная, с ее непобежденными стенами.


Пробормотав слова прощания, смотритель оставил нас.

Мы начали со здания, которое Фрош отрекомендовал нам как бывшую кухню. Без труда отыскали старые дымоходы.

«Сколько великих противоположностей скрывалось за стенами Места Без Имени!» – думал я, закрывая голову полотняным мешком и карабкаясь вверх по первому дымоходу. Кто мог придумать все это? Тот самый император Максимилиан II, о котором я ничего не знал, или талантливый архитектор, находившийся у него на службе? Что означало это объединение столь противоречивых элементов? Или это была просто прихоть вкуса? И почему, в который раз задавался я вопросом, было покинуто это таинственное Место?

Завершив первый поверхностный осмотр, я быстро спустился обратно, к своим двум помощникам.

– Нам придется как следует поработать; наверху в дымоходе полно трещин, – сообщил я Симонису и малышу. – Если здесь все в таком же состоянии, то прежде всего нам нужно составить карту со всеми дымоходами и рапорт об их состоянии. Так мы сможем рассчитать, сколько человек нам потребуется дополнительно для восстановления. Давайте перекусим, а затем продолжим осмотр!

И, произнеся это, я послал малыша к телеге, чтобы он принес котомку с провизией.

– Месть.

– Прошу прощения, Симонис?

– Месть – вот ответ на ваши вопросы, господин мастер. Место Без Имени было построено из мести, и месть же разрушила его. Неистощимая ненависть пронизывает эти строения, господин мастер.

По спине у меня пробежал холодок. Я никогда не рассчитывал на то, что Симонис ответит на мои невысказанные вопросы.

– Он был последователем Христа, все очень просто, и imitation Christi[15] было его жизненным принципом. Однако судьба пожелала, чтобы он правил в эпоху, когда ложное учение Лютера раздробило христиан и народы, – продолжал Симонис.

– О ком ты говоришь?

– Христос сражался против христиан, оба были вооружены словом Божьим, – продолжал грек, не обращая на меня внимания, – и жадность обеих сторон была подобна маслу на пламя войны. К вящей радости неверных, алеманские и фламандские страны оказались раздроблены из-за вражды между католиками и протестантами, в то время как святейшее императорское величество – власть которого на протяжении столетий опиралась на собрание князей, а также на инвеституру папства – с большим трудом пытался защитить истинность христианского вероучения.

Я открыл котомку, которую принес мне малыш, и достал завтрак. Постепенно я начинал понимать, что имеет в виду Симонис.

– Ему не следовало всходить на императорский престол. Император Карл V, брат его отца, Фердинанда I, разделил земли, прежде чем уйти в монастырь: Фердинанду I отдал испанские территории, а своему сыну, Филиппу II, Австрию и корону императора. Но немецкие курфюрсты не хотели такого католического императора, и они громко призвали юного Максимилиана, потому что хотели короновать его. У них были честолюбивые планы, и они полагали, что он – именно тот, кто им нужен.

Симонис прочел на моем лице сумятицу вопросов, и пока мы поглощали небольшой, но очень питательный яузе[16] из ржаного хлеба, вареных яиц, квашеной капусты и колбасок, он рассказывал мне об императоре Максимилиане II, который полтора века назад приказал построить Место Без Имени, именуемое Нойгебау.

Еще в юности Максимилиан, которому противна была испорченность римской церкви, открыл для себя учение протестантизма. Он приблизил ко двору проповедников-лютеран, советников, медиков и ученых, и все начали опасаться, что рано или поздно он перебежит под их знамена. Разногласия с отцом, Фердинандом I, убежденным католиком, были настолько ожесточенными, что августейший отец стал угрожать лишить его права наследования императорского трона, В конце концов Максимилиан, из-за сильного давления глубоко католической Испании и Священного Престола, был вынужден публично поклясться, что навеки останется верен официальной римской вере. Что, однако, не помешало ему продолжать общаться со сторонниками Лютера.

Все это внушило князьям-протестантам и всем тем, кто ненавидел Церковь Петра, надежду: не воплотит ли наконец Максимилиан их мечту об императоре, который не будет слушаться папу?

– Война, которую они развязали, позорнее, чем сама ересь, – так думал Максимилиан, любивший мир. Ибо коварнее, чем предательство религии, может быть только предательство близких; страшнее меча рана, которую они наносят.

А потому, взойдя на престол, он пошел новым путем: вместо того чтобы храбро сражаться на стороне Церкви против еретиков, он решил служить миру и взаимопониманию. Его предшественники были католиками, в то время как большая часть князей в империи были близки к протестантизму. Он не станет брататься ни с теми, ни с другими, item он будет просто христианином, ни католиком, ни протестантом. В лукавое и бессердечное столетие Макиавелли он решил быть хитрым по-своему: вместо того чтобы давать обещания, он станет молчать; вместо того чтобы действовать, он будет проявлять пассивность.

Так Максимилиан Справедливый стал Максимилианом Загадочным: в обоих лагерях никто не мог разобраться в его сердце, никто не мог считать себя его другом. Он хорошо знал, что князья-протестанты назовут его предателем, трусом и подхалимом. Он разочаровал всех тех, кто надеялся, что католицизм наконец-то будет ослаблен. И тем не менее он не сдавался и служил только своему желанию мира.

– Он удивил всех своих сторонников, – закончил Симонис.

Я тоже был немало удивлен: мой слегка придурковатый помощник мог, когда хотел, проявить ясность ума, причем в избытке. Было довольно забавно слушать такие остроумные речи, произнесенные его чуть заикающимся голосом! Подобно императору, о котором он говорил, с Симонисом никогда не знаешь, на чьей он стороне, принадлежит ли к числу здоровых или же идиотов. А еще я не понимал, к чему он клонит всей этой своей речью.

– Симонис, изначально ты говорил о мести, – напомнил я ему.

– Все в свое время, господин мастер, – непочтительно ответил он и откусил кусок хлеба.

Восхождение на престол Максимилиана, продолжал грек, вызвало много ожиданий во всей Европе. Венецианские послы, давно уже слывшие лучшими тайными шпионами среди своих соотечественников, заверяли, что он статен и хорошо сложен, выглядит как настоящий король, даже императорское величество, поскольку лицо его крайне важное, хотя и смягчается его великой любезностью, но всем своим видом он повергает того, кто его увидит, в величайшее почтение.

Кто приближался к нему, утверждал, что у него очень живой ум и справедливый характер. Когда он принимал кого-то впервые, то тут же понимал его натуру; а едва к нему обращались с каким-либо словом, он мгновенно оценивал, к чему клонит собеседник. Его гений соединялся с прекрасной памятью: если кто-то спустя продолжительное количество времени снова бывал представлен ему, даже если это был какой-нибудь подданный, он сразу же узнавал его. Все его чувства и мысли были устремлены к великому, и было очевидно, что его не устраивает империя в нынешнем ее состоянии. Глубоко осведомленный о государственных делах, обсуждал он их с крайней осторожностью. Кроме немецкого языка он знал латынь, итальянский, испанский, богемский, венгерский и даже немного французский. Двор, образовавшийся вокруг него, был блистателен; особенно же его открытый, радушный характер и прозорливость, с которой он следил за общественными событиями, с самого начала снискали ему большое расположение.

– Все ожидали от него долгого правления, исполненного успеха, – заметил Симонис.

Максимилиан Загадочный любил прекрасное, возвышенные плоды ума и образования. Его доверенный советник Каспар фон Нидбрук, поддерживаемый большой группой ученых, собирал по всей Европе дорогие книги и манускрипты, с помощью которых центуриаторы[17] Магдебурга позднее должны были создать монументальную историю Церкви. Он спас Венский университет от упадка, когда пригласил значимые в образованной Европе имена: ботаника Клусия, к примеру, или же медика Крата из Краффтхайма, немаловажно было и то, поддерживали они папу или еретика Лютера.

Хотя он предпочитал мир и согласие, Максимилиану Загадочному пришлось иметь дело с войной. Во второй половине шестнадцатого столетия на востоке всерьез обозначилась турецкая опасность. Защищать границы христианства было для императора тяжким бременем, а еще большим для Вены, столь близкого к Востоку города. Он один, казалось, осознавал невероятную задачу, которая предстояла Западу, ибо друзья и союзники оказались упрямы: Испания колебалась, папа обещал деньги, которые не поступили, а Венеция, памятуя о своих сделках и владениях на Востоке, даже заключила сепаратный мир с турками. В 1566 году христианские и османские войска наконец встретились. Максимилиан был разбит, но он и не сражался.

– Его отец, Фердинанд I, заключил с султаном Сулейманом Великолепным перемирие сроком на восемь лет. В качестве ответа на отказ от военных действий Блистательная Порта должна была, однако, платить приношение в тридцать тысяч дукатов ежегодно.

После смерти Фердинанда у Максимилиана не оставалось иного выбора, кроме как предложить Сулейману продлить соглашение. Однако в 1565 году в Венгрии снова вспыхнуло опасное пламя войны. Войско Сулеймана начало вооружаться.


Подкрепившись, мы продолжили осмотр кухни. Затем мы поднялись наверх и осмотрели maiordomus. Поскольку эти комнаты были покинуты давным-давно, мы собирались провести предусмотренное в таких случаях практическое обследование: разжечь небольшой огонь в камине, чтобы проверить, выходит ли из дымохода на крыше хоть струйка дыма.

– В этот момент Максимилиан выбрал свою судьбу, – с горькой миной на лице продолжал Симонис, пока мы, сопя и потея, выгребали из камина обломки штукатурки, чтобы сделать возможным проведение опыта. – Один из его дипломатов, Давид Унгнад, сообщил ему, что в Константинополе собирается войско в сотню тысяч солдат. После этого император приказал своему придворному казначею, то есть хранителю финансовых резервов, не жалея средств, оснастить равносильную армию.

Некоторое время спустя заместитель императорского казначея Георг Илзунг лично предстал перед Максимилианом и представил ему внушительный результат: благодаря тесным связям с влиятельнейшими немецкими банками, такими как Футгерн, и не в последнюю очередь с его, Илзунга, персональным участием, собрано войско в восемьдесят тысяч солдат, состоящее из пятидесяти тысяч пехотинцев и тридцати тысяч конных. Также он заручился поддержкой Медичи из Флоренции, Филиберта Савойского, Альфонео из Феррары, герцога Гизского и немецких курфюрстов. В Германии Илзунг раздобыл немалые суммы денег, чтобы оплатить обмундирование, обозы и оружие. Инсбрук обещал поставить защитные и боевые шлемы собственного изготовления, к тому же савойских лошадей и итальянскую инфантерию. С герцогом фон Вюртемберг он договорился о поставке пороха; из Аугсбурга и Ульма получил ружья и другое оружие. Кроме того, Илзунг заявил, что получит приличные суммы от папы и испанского короля.

– Максимилиан лучился от счастья, – рассказывал грек, – более того, он повысил Илзунга в звании до главного имперского казначея, недолго думая, сместив с поста его предшественника. Георг Илзунг, занимавший важные посты еще при Фердинанде I, отце Максимилиана, стал ключевой фигурой финансов империи.

Императорское войско покинуло Вену 12 августа 1566 года и двенадцать дней спустя разбило лагерь у городка Рааб на берегу Дуная.

Максимилиан был мирным человеком, но не боялся сражения за правое дело и решил лично возглавить войска, так же, как это сделал Сулейман, хотя у султана это был семнадцатый поход, а у Максимилиана – первый.

После того как был разбит лагерь, войско императора стало ожидать событий. Максимилиан не хотел двигаться вперед. Он запирается в своей палатке, не хочет ни с кем говорить. Его жажда действий улетучилась, и все задаются вопросом: почему? Солдаты и офицеры рвутся в бой; ожидание может только умерить пыл и дать свободу инфекциям, как часто бывает в крупных полевых лагерях. Вскоре заболели первые солдаты.

Сулейман, напротив, времени не теряет и нападает на крепость Сигетвар, на которую замахивался уже давно. Сначала войска императора устремляются на помощь осажденному городу. Затем, непонятно почему, их отзывают.

Сигетвар пал 9 сентября, вскоре после этого – крепость Дьюла. Настоящая катастрофа. Все глаза устремлены на императора: очень удобная возможность для того, чтобы восторжествовать над турками и вернуть венгерские области, не была использована, огромные суммы денег на обмундирование войск были потрачены впустую, две важные крепости разрушены.

Поскольку турки, очевидно, не хотели продолжать бои, не оставалось ничего иного, кроме как вернуться домой, что вскоре сделали и враги. Кто был виновен в поражении, если не император, который не хотел идти вперед? Раньше его называли Максимилианом Загадочным, теперь, казалось, за тайной скрывалась только неспособность к действиям.


Тем временем мы почти закончили опыт с огнем в maior domus: в большей части дымоходов результат был положительный, ни один не был серьезно закупорен, в дальнейшем нам придется только почистить их. Рассказ продолжался.

Вернувшись в Вену, Максимилиан наконец нарушил молчание. Он решил оправдаться публично – неслыханный поступок для императора. И открыл тайну: когда он осмотрел имеющиеся у него войска в христианском полевом лагере, то выяснил, что Илзунг обманул его – восемьдесят тысяч человек, которые были обещаны ему перед походом, оказались на самом деле не более чем двадцатью пятью тысячами, меньше третьей части того, что было нужно. Да и обмундирование было жалким, ни в коей мере не сопоставимым с тем, каковое было заявлено. Не говоря уже о якобы подкреплениях – ни тени тех войск он не увидел. Двадцать пять тысяч против ста тысяч – это была бы бойня, кроме того, сопряженная с опасностью, что османы, уничтожив христианское войско, устремятся на Вену. Они обнаружили бы город беззащитным и заняли бы его в мгновение ока.

Но были и еще сюрпризы. Унгнад тоже солгал: некоторые османские солдаты, которых взяли в плен императорские войска по пути домой, сообщили, что османское войско вовсе не сильно и вооружено плохо. Среди турок есть множество невооруженных солдат и, в первую очередь, полно юношей, дрожащих от страха перед христианским врагом.

Вот чем объяснялось молчание Максимилиана: Илзунг предал его, Унгнад тоже. Кому же еще он мог доверять?


– Преданный своими собственными людьми, – озадаченно произнес я, совершенно захваченный этой странной историей. Я не обращал внимания на сажу, оседавшую на мне крупными комьями, когда я совал нос внутрь дымоходов, чтобы проверить, сколько мусора придется вывезти. – Но почему?

– Подождите, господин мастер, история на этом не заканчивается, – остановил меня Симонис. – Было еще кое-что, что коварно скрыли от Максимилиана.

Это было важнейшее событие войны. Еще до падения Сигетвара, 5 сентября Сулейман Великолепный, пятидесяти семи лет от роду, страдающий от тяжкой подагры, неожиданно бросил своих на произвол судьбы посреди похода: он умер.

– Умер? И император ничего об этом не узнал?

– Совершенно ничего. И не знал добрых два месяца. И это при том, что Давид Унгнад постоянно мотался от императора к туркам и обратно…

Известие о смерти султана держалось в строжайшей тайне, и Максимилиан узнал об этом только в конце октября. И, если быть точным, скорее это определило его конец, чем падение Сигетвара. Вовремя узнав о смерти султана, христианское войско получило бы преимущество в разгроме врага и, прежде чем враг успел бы оправиться, могло бы нанести точно нацеленный удар, что, вероятнее всего, привело бы к победе. Но информанты Максимилиана молчали. В известность о смерти Сулеймана его поставил чужестранец: посол республики Венеция. Даже в далекий Инсбрук известие пришло на три дня раньше, чем в лагерь императора, который отделяли от османского всего несколько миль.

Сулейман выступил из Константинополя уже будучи смертельно больным; но этого Давид Унгнад тоже не сообщил императору…

– При этом проделка, которую задумывали турки, была не чем иным, как глупой мальчишеской выходкой: они положили в постель Сулеймана старика, который подражал его голосу и отдавал приказы, на самом же деле следовал указаниям министров, – саркастично рассмеялся Симонис.


Грек вошел в раж от этой истории двухсотлетней давности; с выражением лица как у идиота, но с живым умом и горящим сердцем, он возмущался предательством императора, произошедшим в давние времена. Тем не менее он еще не объяснил мне, почему все это произошло и, в первую очередь, какое отношение это все имеет к Месту Без Имени.

– Я так полагаю, – вставил я, – что людей, предавших его, после публичной речи Максимилиана постиг ужасный конец.

– Совсем наоборот, господин мастер, совсем наоборот. Его оправдания просто не были приняты во внимание. Илзунг, Унгнад и их сторонники остались у власти. Все было так, словно император ничего не говорил. Его продолжали обвинять в поражении. Хотя злобные замечания произносили только шепотом, но Максимилиан видел, что они словно отпечатались на лицах его друзей.

– Это невероятно, – сказал я.

– Сердца простых людей и придворных были слишком наполнены яростью и разочарованием, чтобы разумно взвешивать правду и неправду или хотя бы прислушиваться к фактам. Враги Максимилиана знали об этом и использовали в своих целях. То была ловкая игра подстрекательства.

– Но кто запустил ее? И зачем?

– Кто? Все те люди, которым он доверял больше всего. Почему? Из мести, это был первый из множества ударов отмщения, которые привели к постройке этих зданий и их немедленному забвению, а самого императора свели в могилу.

Максимилиан, продолжал Симонис, стал императором только благодаря тем силам, которые были настроены враждебно по отношению к римской церкви, в первую очередь имперским князьям-еретикам. Он окружил себя лютеранскими мыслителями и учеными, но только из-за духовного интереса, который испытывал к их свободным и свежим идеям, а не для того, чтобы сразить или ослабить представителя Христа. К сожалению, устремления тех людей, которых император почтил своим доверием, были иными: все только и ждали от него указания вторгнуться в Рим или чего-то еще, что провозгласило бы упадок папства. Так и случилось, что драгоценное для Максимилиана imitatio Christi сыграло с его намерениями злую шутку: его предали и покинули, в точности так, как евреи позволили распять Христа, когда поняли, что он не пойдет с мечом на Рим.

– То есть война против турок дала еретикам возможность отомстить и устранить его, – заключили, чихнув, в облаке грязной пыли, поднятой падением больших комков сажи.

– Задача оказалась для них даже слишком легкой: как и многие князья-еретики, только из ненависти к римской церкви они финансировали и поддерживали Блистательную Порту!.

Что-то подобное я уже однажды слышал, много лет назад, когда кое-кто из клиентов небольшой гостиницы, где я тогда работал, просвещал меня по поводу тайного союза «короля-солнце» Людовика XIV с Османской империей. Хотя тот случай был еще хуже: речь ведь шла не о протестантских князьях, а о наихристианнейшем повелителе Франции, урожденном сыне Церкви. Папа, со своей стороны, был, правда, не лучше и поддержал еретиков чисто из личного корыстолюбия. Так что опыт научил меня тому, что, когда речь идет о монархах, нужно быть готовым ко всему.


– После поражения все стало по-другому, – продолжал свой рассказ Симонис, – начиная с самого Максимилиана.

Ему казалось, что его окружают шпионы, враги, которые всеми силами пытаются ускорить его конец. Однако Георг Илзунг на протяжении многих лет был его советником, а до этого – советником его отца. Он был очень могуществен: его карьера началась, когда он работал на Фуггеров в Аугсбурге, ту самую купеческую семью, которая помогла взойти на трон Карлу V. Они предоставили ему денежные средства, чтобы подкупить курфюрстов. Фуггеры стояли за каждым шагом, который делал Илзунг. Они давали не только деньги, они платили императору наперед обещанные, но еще не поступившие взносы курфюрстов, с процентной ставкой, стремившейся к нулю…

Габсбурги были по горло в долгах у Фуггеров. Так что Максимилиану было отнюдь непросто избавиться от Илзунга.

– Георг Илзунг был тем источником, из которого к императору устремлялось золото, – совершенно четко произнес Симонис. – Когда были нужны деньги для турецких войн, именно он доставал их. Когда в Венгрии поднимались восстания и нужны были оружие или деньги, чтобы умилостивить предводителей восставших, меры принимал он. Если нужно было договориться с Фуггерами о займе, а в качестве залога предоставить таможенные пошлины или доход с императорских ртутных месторождений в Идрии, спрашивали его. Если нужно было оплатить долги, Илзунг пользовался услугами других заимодавцев, чтобы распределить задолженность по процентам. Если он никого не находил, то платил из своего кармана и терпеливо ждал, пока император и его казначей найдут возможность возместить ему затраты.

– То есть император был у него в руках?

– Он мог с ним делать все, что хотел. Тем временем второй влиятельный советник, Давид Унгнад, под предлогом посольств ездил туда-сюда между Константинополем и Веной.

– Шпион Блистательной Порты, – угадал я, что было очень легко.

– В близком контакте с кредиторами Сулеймана, – добавил мой помощник.

Максимилиан, продолжал рассказывать он, чувствовал себя беспомощным перед этими двумя и задавался вопросом, когда они захотят окончательно устранить его, с беспокойством отмечал, как они все больше и больше прибирают к рукам его сына Рудольфа. Он хотел что-нибудь сделать, но уже никому не мог доверять. Он был лишен власти, труп на троне.

Он был блестящим собеседником, приятным сотрапезником, искрил идеями и остроумием, у него были тысячи планов. Те же надежды, которые возлагали на него империя и мир, он питал на будущее сам. Теперь он стал замкнутым, нетерпимым, вел себя загадочно. Разговоры оставляли его безразличным, горящий, пронзительный взгляд стал затуманенным, голос потускнел. Послы иных держав сообщали своим повелителям, что император уже не тот, удар Сулеймана отразился на нем навеки. Мертвец, турецкий султан, победил живого и сделал его равным мертвым.

Мужественное решение – не преследовать протестантских еретиков, даже выбрать многих из них в качестве советников, сделало этого непостижимого человека предметом ненависти в народе. Уже появлялись те, кто предполагал, что за его истерзанным характером и труднопредсказуемой политикой скрывается не что иное, как поврежденный рассудок.

Максимилиан никогда не отличался особым здоровьем; теперь же, похоже, должен был вот-вот сломаться. Еще когда он возвращался из похода в Вену, вернулась его старая хворь – пальпитация, учащенное сердцебиение. Он потерял интерес к большинству вещей, казалось, его волнует только одно-единственное место.

– Он мечтал о новом доме, – пояснил Симонис. – И мы стоим посреди его мечты: в Месте Без Имени.

Он был слишком щепетилен, чтобы забросить дела управлением страной. Но с этого момента каждая свободная минута посвящалась планированию нового замка. С течением времени он тратил на него все большие и большие суммы денег, и стали поговаривать о том, что это стало идеей фикс, чем-то вроде сладкой муки: использовать этот камень или же тот мрамор? Этот карниз или тот фриз? Что лучше подходит для фасада: венецианское окно или портик? И какие деревья, какие изгороди, какие редкие сорта роз для сада? Нерешительность, которую он проявил в войне против Сулеймана, стала его любимой спутницей. Посол Венеции написал своим соотечественникам, что у императора теперь одна забота, которой он предается постоянно, сущая одержимость: строительство сада и виллы в полумиле от Вены, и когда она будет готова, то станет королевской и императорской резиденцией.

Странно, но в расчетах его поддерживали те же самые итальянские архитекторы, которые укрепляли Вену в преддверии предстоящей войны с турками. Для Места Без Имени, однако, итальянские зодчие строили не бастионы, не внешние охранные сооружения и контрэскарпы, а похожие на минареты башенки, восточные полумесяцы и зверинцы в османском стиле.

Двор и народ были в ужасе. Что, ради всего святого, заставляет императора оказывать сооружениям Мохаммеда такое почтение?

Но то была не прихоть и не несбыточные мечты помутненного рассудка.

– В 1529 году, за тридцать лет до поражения Максимилиана, Сулейман осаждал роскошную Вену. То была первая из двух крупных и неудавшихся осад, во время которых неверные пытались занять город императоров. Сулейман выступил из Константинополя с огромным войском, у него было очень много денег от тех, кто из жадности, несправедливости или личной ненависти надеялся, что мощный Петров Престол наконец падет. Состояния всех семейств, собранные на протяжении поколений, текли в сундуки султана, чтобы финансировать поход против гяуров, так они называют христиан. Сулейман не жалел средств: во время осады он хотел жить не в солдатской палатке, а в громадном дорогом лагере-городе, в некотором роде реконструкции его дворца в Константинополе – с фонтанами, колодцами, музыкантами, животными и гаремом.

Запять Вену, а с ней и весь христианский мир, казалось тогда делом вполне достижимым, пояснил грек. Разве почти столетие назад сам Константинополь, Второй Рим, Византия – город глубоко верующей императрицы Теодоры, возлюбленной супруги Юстиниана, не оказался в руках турок?

– Эта «сладострастная танцовщица» – как называл ее за спиной неверный, лживый писака из Кесарии, – благодаря своей ревностной и осторожной монофилии, обрела вечное блаженство и оставила, несмотря на преждевременную кончину, значительное политическое и религиозное наследие: единственное непобедимое прибежище христианской веры в Азии, против которого неверные ничего не могли сделать многие годы. Но даже Теодоре не удалось спасти свою Византию от Мохаммеда, пророка, который родился спустя почти тридцать лет после ее смерти. И вот базилика Святой Софии, которую велела построить Теодора, была осквернена минаретами Аллаха. Не могла ли такая же судьба постигнуть и Вену, «Рим Священной Римской империи»? А потом, быть может, и сам Рим?

С горечью продолжал рассказ мой помощник, пытаясь одновременно неловкими (но не бессильными) движениями поджечь связку влажной древесины, которая никак не хотела загораться. И в его голосе звучало все то страдание, которое причинили грекам османские завоеватели.

– Однако ничего не вышло, – закончил Симонис. – Сулейману не удалось сломить сопротивление осажденных, когда Господь послал настолько холодную зиму, какой не бывало никогда прежде, и Сулейману пришлось уйти с пустыми руками, более того, для него существовала даже опасность расстаться с жизнью в буранах и наводнениях, предвещавших, казалось, Судный день. Для его кредиторов это было крахом.

Мечта растаяла. Уже не так гордо и самоуверенно звучало теперь предложение «Увидимся у Золотого яблока!» – которое произносил султан в завершение церемонии вступления на престол, как обещание командующему янычарами.

– Золотое яблоко?

– Так османы с начала времен называют четыре столицы гяуров: Константинополь святой Теодоры, Буду Маттиаса Корвинуса, Вену императора Священной Римской империи и Рим наследника Петра.

Золотое яблоко – аллегорическое обозначение четырех запретных плодов османского властолюбия: оно обозначало позолоченные купола Константинополя, сверкающие капители на остриях крыш Буды, увенчанный крестом Христа шар, возвышающийся над Веной на крепкой башне собора Святого Стефана и, наконец, огромный шар из чистого золота на куполе базилики Святого Петра в Риме, сияние которого видят моряки даже с берегов Лация.

– Едва взойдя на престол, – с сарказмом заметил грек, – и произнося это предложение, султаны торжественно обещают янычарам как можно скорее повести их на завоевание тех четырех городов, словно смысл ислама заключается только в том, чтобы победить христианский мир.

Первое Золотое яблоко, Константинополь, был захвачен сторонниками Мохаммеда; теперь же, в Вене, судьба решила иначе.

– И как все повернулось! – с улыбкой сказал я. – На самом деле Блистательной Порте потребовалось полтора столетия, пока они насобирали достаточную сумму, чтобы снова угрожать Вене. И на этот раз все тоже оказалось напрасно. Я знаю историю осады Бены Сулейманом в 1529 году: в прошлый понедельник я наблюдал за ежегодной демонстрацией гильдии булочников, которые прошли по городу е развевающимися знаменами и под музыку, в напоминание об услугах, которые они оказали городу во время той осады. Но какое отношение имеет осада 1529 года к твоему рассказу? Может быть, семьи разоренных кредиторов были теми же самыми, из-за которых Унгнад впоследствии предал императора Максимилиана?

– Вы угадали, по крайней мере частично. Потому что есть еще кое-что. Знаете, где находился палаточный городок Сулеймана с колодцами, фонтанами, музыкантами, животными и другими развлечениями, которые он взял с собой?

В ожидании ответа я смотрел на Симониса.

– Здесь, в Зиммерингер Хайде, как раз там, где теперь стоит Место Без Имени.

Услышав эти слова, я невольно вспомнил о восточных формах фиалов и куполов, о фонтане, башне с термами и средиземноморском саде. Все еще крепко сжимая в руке полено для огня, я оставил помощника и подмастерья и вышел на улицу. Оказавшись под открытым небом, я поднял глаза. Рассказ о жизненной трагедии Максимилиана еще звучал у меня в ушах, взгляд мой скользил по высоким крышам Места Без Имени, когда я обнаружил то, что все время было у меня перед глазами, но чего я по-настоящему не замечал: эти крыши подражали великолепному сиянию павильона Сулеймана. Глаза мои опять кольнуло светом от позолоченной меди черепиц, и мне показалось, что я стою, пораженный безжалостно ярким светом Босфора и сверкающей сталью кривой сабли, которая снесла голову графу Зрини; мне даже казалось, что я вижу отражения золотых куполов Сан-Марко, глядящие со своей восточной роскошью на вероломную Венецию, которая бросила Максимилиана в беде во время его сражения с неверными.

Так вот оно какое, Место Без Имени, называемое Нойгебау: не охотничий замок, не птичий заповедник, не сад и не вилла, нет, это османский сераль. Во время экскурсии мы натыкались на сокровищницу, кладовую, малый и большой залы, внутренний зал, стены из белого мрамора и колонны из порфира, на комнаты для пажей и придворной гвардии. В каждой из башен были построены помещения, из которых состоял большой палаточный городок Сулеймана, включая и турецкие бани. Можно было восхищаться залом для аудиенций, судебным павильоном и огромным залом дивана.

Казалось, Максимилиан этой грандиозной тайной пародией на султанский дворец хотел не только создать произведение искусства, но и с печальной улыбкой отомстить врагам с Востока. В Сигетваре его победил мертвый султан. В Нойгебау он отомстил.

Только теперь я полностью познал место, в котором находился: замок со сверкающими крышами, как павильон Сулеймана, был заточен в клетку классицистских аркад и заперт с двух сторон полукруглыми охранными башнями, напоминавшими христианские апсиды, которые охраняли своего пленника подобно жандармам. В главном здании Места Без Имени объединялись оба основных звена Европы: наследие классического мира и христианская вера. Их символы окружали павильон Сулеймана не только как осадное кольцо, они также строго следили за садами и турецкими башенками в южной части. А еще они перекрывали путь на север, дабы неверные никогда не смогли покорить христианский Запад. Лужайки и леса, находившиеся в северной части Места Без Имени, отражения северного мира, не оставляли места для намеков на Восток, напротив, они многозначительно открывали вид на панораму императорского города и его укрепления, которые так и не удалось победить неверным.


– То была месть его врагу, Сулейману, – услышал я слова Симониса, который вместе с малышом встал за моей спиной, – но еще больше она предназначалась тем, кто наполнил его золотом, чтобы он поднял руку на Европу; тем самым людям, которые сделали Максимилиана императором из ненависти к Церкви, а потом избавились от него. То была утонченная месть лишенного власти императора, который сделал единственное, что еще было в его силах: построил вечный памятник в память о своем первом поражении, о ране, которая не затянется никогда.

Илзунг всеми средствами пытался отказать Максимилиану в финансировании Нойгебау. Уже в 1564 году он сделал придворным казначеем одного из своих любимчиков, Давида Хага, который еще и состоял в родстве с Унгнадом. Хаг стал непредсказуемым мракобесом, через его руки должен был пройти каждый пфенниг, предназначенный для императора, а значит, и для Нойгебау. На любую попытку финансирования работ он отвечал, что денег недостаточно, или отговаривался другими трудностями. Когда Максимилиану наконец удалось хитростью продолжить строительство, Хаг принялся подстрекать ремесленников, угрожая, что им никогда не заплатят. Тех же, кто не поддался на уговоры, он стравливал друг с другом из-за куска хлеба. Кроме того, он мог поставить материал худшего качества, чем тот, который хотел император, так что уже во время строительства возникли проблемы, поскольку некоторые части зданий обрушались. После его смерти в 1599 году, через двадцать лет после отречения Максимилиана, выяснилось, что Хаг записывал в счетные книги только расходы императора и никогда – поступления, предназначавшиеся для него.

– Не особо надежное управление деньгами своего повелителя, – иронично заметил я.

– Вероятнее всего, крупные части состояния Максимилиана были отняты у него, – согласился грек. – Тем не менее он всегда находил какие-нибудь средства, позволявшие продолжить строительство, однако работа продвигалась вперед очень медленно, встречая на своем пути тысячи препятствий. И хотя оно осталось незаконченным, Место Без Имени, Нойгебау стало восьмым чудом света, при виде которого у каждого посетителя захватывает дух.

Турки, не понимавшие тонких аллегорий, любили и почитали Место Без Имени. Для них это было не что иное, как точная копия палаточного городка славного султана.

Кода они снова осадили Вену в 1683 году, то очень старались, чтобы Место осталось нетронутым. Ни один турецкий посол, прибывавший в Вену, не упускал случая хоть раз побывать в Месте Без Имени. Некоторые даже разбивали лагерь на равнине перед замком за день до прибытия, в знак почтения к этому святому месту, стены которого они целовали, обливаясь слезами, словно это какая-нибудь реликвия. Когда они любуются сералем длиной в четыре тысячи шагов и его шестнадцатью углами, охраняемыми башнями, все теряют дар речи, видя столь точную копию палаточного лагеря Сулеймана.

Однако европейские союзники Блистательной Порты, к сожалению, относятся к Месту Без Имени совершенно иначе. Куруцы, гнусные венгерские повстанцы, шесть или семь лет назад набросились на эти несчастные стены во время одного из своих разбойничьих набегов. Замок был разорен, обезображен, подожжен. То, что устояло перед столетием запустения, было разрушено за несколько минут.

– Спустя столько лет! Не думаешь ли ты, что это была скорее случайность? Неужели ты действительно считаешь, что куруцы разрушили Место Без Имени из-за его символического значения? – спросил я.

– Пока существуют враги христианства, будут существовать и враги этого места, господин мастер. Ненависть к Месту Без Имени еще жива.

Я с удовольствием расспросил бы его, в какой форме и через кого она сейчас проявляется, но в этот миг появился Фрош, чтобы проверить, насколько далеко мы продвинулись.

Мы сообщили ему, что дымоходы maior domus находятся в не настолько ужасном состоянии, как мы опасались, и некоторые можно было бы использовать прямо сейчас. Но чтобы составить список всех дымоходов Нойгебау, нам нужно время, но завтра, сообщил я, мы прийти не сможем, поскольку в городе нужно провести срочные ремонтные работы.

После maior domus мы обследовали некоторые подсобные строения. Вооружившись шпателем, длинным канатом с небольшим ершом и тяжелым шариком на конце, фонариком и гирьками, мы работали целый день не покладая рук, прочищая дымоходы Нойгебау, и под конец оказалось, что совершенно вымотались и испачкались. Но я еще чувствовал в ногах достаточно силы, чтобы выполнить свое обязательство. Мне даже почудилось, что то существо, самое странное во всем замке, ждет моего прихода (если неживой предмет вообще может ждать).

Я огляделся по сторонам, но Фроша нигде поблизости не было. И мы направились к площадке для игры в мяч.

Оно по-прежнему было там, гордое и неподвижное, но его клюв опасно сверкал, словно в надежде на то, что однажды снова сможет почувствовать холодный воздух неба над Веной. Летающий корабль с его устрашающей внешностью большой хищной птицы покоился на своем широком брюхе из деревянных балок и тщетно расправлял крылья. Симонис несколько раз обошел его, а затем залез внутрь вместе с моим малышом, которого снедало любопытство.

Теперь, когда рассказ о Месте Без Имени и его строителе был окончен, грек стал таким же, как обычно, и внезапно забросал меня бесчисленным количеством неумных вопросов, которые даже ответа не заслуживали. Может ли корабль подняться в воздух благодаря своей форме птицы? Почему именно хищная птица? А если предположить, что он полетит, он не напугает львов и других диких животных, живущих в Нойгебау? А может ли он еще и плавать? Или для этой цели ему нужно придать форму водоплавающей птицы либо, что еще лучше, рыбы?

Я если и отвечал на это, то односложно. Открытие многозначительной символики Места Без Имени и рассказ грека вызвали у меня множество вопросов и привели в весьма тревожное состояние души, измотавшее меня во время работы. В этот день в моем сердце не было места для следующей загадки, которую представлял собой пернатый корабль.


Пока я работал с ершом и гирьками в стенах площадки для игры в мяч, прочищая один из наполовину забитых каминов, я думал о том, что рассказал Симонис о Месте Без Имени. Он говорил, что усадьба была в запустении. Значит, ее забросили еще до истребительного нападения куруцев. Неужели Илзунг и Хаг таки победили Максимилиана? И каким образом? И почему ни один император так и не вступил во владение Местом? Я спросил об этом у грека.

– Честно говоря, некоторые императоры, среди которых можно назвать и Леопольда, мир его праху, отца нашего возлюбленного Иосифа I, более или менее планировали заняться восстановлением. Но в конце концов никто ничего не сделал или, скажем, почти ничего.

– А почему? – удивился я.

– Нехватка денег, – подмигнув, ответил мне помощник, снова очнувшийся и ставший остроумным. – Их казначеи и счетоводы всегда находили тысячи предлогов, чтобы не оплачивать проведение работ в Месте Без Имени, потому что…

– …потому что семьи крупных кредиторов, стоявшие за казначеями, по-прежнему остались теми же самыми, – опередил я его.

– Угадали, господин мастер. Хотите доказательств? Даже опекун Леопольда I, когда тот был еще ребенком, происходил из семьи Фуггеров. Они все те же. И на протяжении столетий ненавидят Место Без Имени.

– Неужели они действительно настолько влиятельнее императоров?

– Тут в игру вступает страх, господин мастер. Все покойные императоры между Максимилианом и его императорским величеством Иосифом I всегда обходили Место Без Имени стороной, потому что боялись кончить так же, как Максимилиан.

– Почему, что с ним сталось?

Однако, похоже, Симонис не услышал меня. Он бросился на улицу, чтобы посмотреть на заходящее солнце.

– Поспешим, господин мастер, – с трудом переводя дух, крикнул он, когда вернулся. – Уже поздно, скоро закроют городские ворота!


18.30, опоздавшие должны платить 6 крейцеров
Звонит Пивной колокол: закрываются трактиры, и никто более не имеет права выходить на улицу без оружия или без фонаря

Мы до крови стегали бедных мулов и успели вовремя въехать в городские ворота, чтобы не платить шесть крейцеров. Впрочем, сэкономили мы немного, поскольку ужин в таверне стоил для нас из-за опоздания двадцать четыре крейцера с носа, вместо обычных восьми.

По дороге домой Симонис и малыш сидели на козлах, а я, как всегда, сидел в телеге, где от стука колес у меня внутри все переворачивалось, и размышлял об удивительном рассказе грека.

Теперь, когда я узнал историю Места Без Имени, решение его императорского величества Иосифа I представлялось мне в новом свете. Почему же Иосиф решил разорвать пелену забытья, которую набросили на Нойгебау его предшественники? Ему наверняка была известна печальная история его предка Максимилиана II и те враждебность и мстительность, которые вызвали к жизни пародию на полевой лагерь Сулеймана, а затем разрушили ее. Наверняка он легко мог догадаться, если не слышал своими собственными ушами, что именно эта мрачная аура заставляла его осторожных предшественников держаться подальше от Места Без Имени. Что могло заставить Иосифа переворошить историю распрей вековой давности, пожарище которой, судя по словам Симониса, еще далеко не прогорело?

Я думал о нашем любимом императоре: что я вообще о нем знаю?

Со времени прибытия в Вену я пытался раздобыть сведения о характере, славе и поступках своего нового господина, а также о том, чего ждет от него народ. Потому что после жизни подданного более или менее престарелого папы для меня было новым опытом служить молодому монарху без сутаны и посоха.

Написано об Иосифе I, именуемом Победоносным, было много. Все это хвалебные гимны или истории о его детстве, воспитании, доверенном князю Зальм (он был первым императором, которого воспитали не иезуиты – его отец Леопольд разделял ненависть своих подданных к «Обществу Иисуса»), а также подробные описания его брака с Амалией Вильгельминой фон Брауншвейг-Люнебург и его триумфального становления королем Римским, этим титулом называют в империи кронпринцев. Не говоря уже о записях его походов, больше всего об осаде и завоевании крепости Ландау в Пфальце: Иосиф, которому было всего двадцать четыре года, лично вырвал ее у французов в 1702 и 1704 годах. В 1703-м, однако, Франции удалось отвоевать ее, поскольку император Леопольд, по неизвестным мне причинам, не захотел послать в битву своего сына.

Что ж, вот и все, что я смог сразу вспомнить из того, что читал о своем повелителе, а также слышал от своих собратьев по цеху, трубочистов. Они с большой охотой и очень подробно отвечали на мои жадные вопросы, вызывая у меня глубокое почтение к новому суверену.

Но я не мог припомнить ни одной мелкой детали, которая была бы связана с Местом Без Имени и его историей. Или мог? Броская красота. молодого императора (поистине удивительно в несчастливом роду Габсбургов), бывшая отражением его порывистого, властного характера (это тоже крайне редко в его роду); а также стремление Иосифа порвать с фамильными традициями и следующие за этим размолвки с отцом, воспитанным иезуитами parvus animus,[18] а также ссоры с братом Карлом, высокомерным нерешительным человеком, тоже воспитанником иезуитов…

Я пообещал себе, что позднее почитаю об императоре в книгах и свитках, которые приобрел после прибытия в Вену. Там я найду ответ на свои вопросы.


Возвращаясь в монастырь после наскоро проглоченного лукуллова ужина, я уже предвкушал наслаждение от того момента, когда углублюсь в чтение, чтобы утолить свою жажду знаний по поводу Места Без Имени.

– Здравы будьте. Сегодня у нас будет урок о прогулке и о еде и питье.

Это предложение свалилось мне на голову, словно кирпич. Заговоривший сомной таким образом, когда я ступил в коридор домика для гостей, был не кто иной, как Оллендорф, преподаватель немецкого языка. Я совершенно забыл о нем: нам предстоял страшный час урока языка. Я неохотно попрощался со своими исследованиями об Иосифе I и Месте Без Имени.

Мой ничтожный талант к иноязычным идиомам каждый раз с постыдной яркостью проявлялся на фоне усталости, с которой я приступал к занятиям. Сегодня же я опасался, что буду выглядеть перед Оллендорфом еще более жалко, чем в прошлый раз. В попытке описать, как лучше всего оказать почтение даме, то есть поцеловать ей руку, я сказал «раку» вместо «руку», что вызвало бурный приступ веселья у моей жены и сына, а у Оллендорфа – глубокое разочарование.

Клоридии еще нужно было вернуться во дворец принца Евгения. Я же так стремился скорее приняться за чтение, что извинился перед учителем и под предлогом сильной усталости попросил позаниматься только с малышом.

Запершись в спальне, я налил воды в стоявший на камине котел, чтобы нагреть ее и помыться. При этом я с радостью слушал, какие заметные успехи делает в немецком мой сын.

– Господин слуга, мой господин, как дела у господина? – спрашивал учитель, играя со своим маленьким учеником и обращаясь к нему, как к благородному господину.

– Хорошо, слава Богу, готов служить господину, какие хорошие газеты принес мне господин? – старательно отвечал малыш.

Я только вымылся и вознамерился прочесть стопку различных бумаг – брошюр и других печатных изданий о жизни и деяниях нашего светлейшего императора, – когда услышал, как поворачивается в замке ключ. Моя супруга вернулась.


– Сокровище мое! – встретил я ее и пошел к ней навстречу, втайне вздыхая о том, что придется отложить свои изыскания.

Вот уже два дня у нас с супругой не было возможности поговорить, и я горел желанием услышать новости по поводу аудиенции, которую предоставил принц Евгений are. Но тут я заметил мрачное лицо своей жены – безошибочный признак тревоги и подавленности.

Она поцеловала меня, сняла плащ и бросилась на постель.

– Ну, как у тебя дела?

– Ах, да какие тут дела… Эти турецкие солдаты только и могут, что пить. И предаваться распутству.

Окрыленные приветливостью, с которой относились к are, даже самые низшие слуги османов решили, что могут требовать такого же отношения к себе, и завалили Клоридию неслыханными требованиями.

– Из всех христианских добродетелей, – вздыхала моя жена, – турки чувствуют себя обязанными пользоваться только гостеприимством. Входя в чужой дом, они считают, что имеют право на все, потому что они muzafir, гости. В соответствии с их религией их послал сам Господь, поэтому, что бы они ни делали, их должны встречать хорошо.

Однако, продолжала Клоридия, эта добродетель, которой они для виду прикрываются, приводит к быстрому упадку. Под предлогом закона гостеприимства османы, рассерженные плохим вином из Штокерау, опустошили кладовые, истребили запасы кофе и водки, побросали в кучу ковры, матрасы и подушки, разбили даже посуду во время своего кутежа, и все за счет великодушия принца Евгения и императорской казны.

– А как от них воняет! – воскликнула моя жена. – В Османской империи перед сном не раздеваются, а здесь они из-за холода носят меха, в которых путешествовали на протяжении нескольких месяцев. Не говоря уже о том, что для турок нет ничего приятнее меха, поэтому они подумали, что в таком виде просто неотразимы.

Поскольку в Константинополе люди ничего так не боятся, как холода, добавила Клоридия, и пытаются защититься от него всеми средствами, даже в такие моменты, когда мы, европейцы, страдаем от жары, османы сидят в хорошо протопленных комнатах дворца Савойского, плотно завернувшись в свои вонючие меха, они не успокаиваются, пока не заткнут вощеной бумагой малейшие трещинки на окнах и дверях, так чтобы воздух не проникал в комнату. Таким образом, пока агу торжественно принимал принц Евгений, вокруг царил хаос от появляющихся и уходящих деловых османов, которые вызвали недовольство в среде дворцовых слуг, и обе эти группы, словно молот и наковальня, свели с ума мою бедную Клоридию, единственного человека, кто мог служить посредником между ними.

Верхом всего этого безобразия стало то, что некоторые армяне из свиты потребовали зажечь тандур, вокруг которого хотели посидеть, несмотря на опасность пожара или, как минимум, сильных повреждений домашней обстановки светлейшего принца.

– Тандур!

– Печь, полную горящих угольев. Ее ставят под стол, на котором лежат достающие до пола шерстяные одеяла. Каждый натягивает на себя уголок, прячет под него руки и голову и таким образом нагревает свое тело до температуры, которую мы можем принять за горячку. Тебе не нужно объяснять, что следствием такого обычая могут стать ужаснейшие пожары. И невзирая ни на что, они хотели зажечь такой огонь во дворце, они постоянно повторяли, что они muzafir и так далее.

– И это еще не все, – продолжала Клоридия. – Во время визита обер-гофмаршала некоторые турки, чтобы показать, что знакомы с обычаями гяуров, пили из бутылки, постоянно отрыгивали и распутно откидывались на диваны, поскольку думали, что нам это приятно. Когда же обер-гофмаршал плюнул в один из стоявших на полу горшков, османы закатили глаза и принялись отчаянно жестикулировать, пытаясь передать свое возмущение подобным варварским поведением.

– Но ведь эта идея, что гостей посылает Господь, делает честь неверным, – вставил я, пытаясь успокоить ее.

– Все это только для отвода глаз, дорогой: если ты придешь в трактир к одному из них и, прощаясь, не заплатишь в двадцать раз больше, чем стоила съеденная тобой еда, он дождется, пока ты уйдешь, и тем самым потеряешь титул muzafir, а потом забросает тебя камнями, – закончила она.

– Бедная моя женушка, – с сожалением произнес я, обнимая ее.

– Я еще не рассказала тебе, что случилось, когда они узнали, что моя мать была турчанкой. Тут же принесли тамбурин, барабан и флейту, начали выбивать какой-то дикий ритм и требовать, чтобы я станцевала им танец деревянных ложек. При этом они покачивали бедрами и животами – не знаю, что в этом красивого. Однако же сразу видно, где разврат.

– Надеюсь, они, по крайней мере, относились к тебе с уважением.

– Не беспокойся, несмотря на все вино, которое я им принесла, они не забыли, чем грозил султан тому, кто посмеет обидеть женщину. И потом, этот Кицебер, их дервиш, напомнил им об этом, – улыбнулась Клоридия, увидев тревожный блеск в моих глазах.

– Я видел его в процессии. Но что он делает в свите аги?

– Он имам, то есть священник. Мне вот только непонятно, почему он не турок.

– Я читал, что он индиец.

– Так говорят. В любом случае, он не такой, как остальные, ведет себя очень достойно.

Я спросил ее, как выглядит дворец изнутри, и присутствовала ли она на официальных переговорах или, может быть, хоть раз встречалась с принцем Евгением. На это она рассказала мне, что, после того как ага вошел во дворец его сиятельства принца Евгения, дворецкий провел его к большой лестнице, а затем на верхний этаж. Окруженного плотной толпой дворян, высокопоставленных людей и придворных императора, османского посла встретили два офицера из Военного министерства, которые сопроводили его через известный, разукрашенный фресками зал славы, а затем через приемную – в зал для аудиенций. Должно быть, на агу произвело впечатление такое большое скопление народу, заметила Клоридия, а также количество красных бархатных штор с золотыми надписями, покрывавших стены и кресла. Праздничность зала славы, роскошь церковной парчи и дрожь зрителей от предвкушения предстоящего были доведены до апогея у приоткрытой двери зала для аудиенций, за которой наконец показалось строгое лицо его императорского величества господина придворного главы военного совета, их высококняжеской светлости принца Евгения Савойского.

Вся его одежда была вышита золотом, шляпа украшена кокардой из бесценных бриллиантов, на груди был орден Золотого руна, в руке – меч. Он ожидал агу в кресле под балдахином из красного бархата, по бокам от него стояли граф фон Герберштейн, вице-президент придворного военного совета, тайный референдарий и множество генералов. Большая толпа дворян, фаворитов и уважаемых людей устремилась в зал, и теперь все вытягивали шеи, чтобы увидеть подробности аудиенции.

– На самом деле Евгений отнюдь не красивый мужчина, – улыбнулась Клоридия. – В лице нет привлекательных черт, тело слишком худощаво. Но выражение лица внушает глубокое уважение.

Едва представ перед принцем Евгением, ага приветствовал его на турецкий манер, трижды коснувшись своего тюрбана, затем опустился в кресло, поспешно придвинутое одним из господ. Сначала осман вручил свои верительные грамоты, принц взял их и тут же передал тайному референдарию. После этого состоялся разговор, не требовавший ни от кого уступок: ага говорил по-турецки, Евгений – по-итальянски, ведь итальянский представляет собой не только официальный язык двора, но и является для него, герцога Савойского, родным. Императорский переводчик переводил, переводчик Блистательной Порты отвечал перед агой за правильность перевода. Только вначале, рассказывала Клоридия, ага произнес одно предложение на латыни в честь Священной Римской империи: «Soli soli soli ad pomum venimus aureum!», или «Мы прибыли в Золотое яблоко совершенно одни», – торжественно произнес он, читая по бумаге. Это предложение следовало понимать не буквально – на самом деле свита аги составляла около двадцати человек, – а в качестве свидетельства мирных намерений. То есть как то, что турок прибыл без всяких задних мыслей. Лист бумаги, с которого читал, ага затем лично вручил светлейшему принцу.

Во время переговоров можно было видеть, как Евгений играет странным металлическим предметом величиной с два больших пальца, который постоянно перекладывает из руки в руку. После церемонного прощания ага поднялся, повернулся и пошел к двери. Только в этот миг Евгений встал, поскольку все время сидел, и слегка приподнял шляпу на прощание, при этом он старался, оборачиваясь к своим генералам, повернуться к are спиной, чтобы подчеркнуть свое превосходство. На обратном пути турка сопровождали те же офицеры городской гвардии, что и на пути в зал для аудиенций. Он сел в карету и в окружении толпы направился к месту своего размещения в пригороде. Все это происходило только для того, чтобы удовлетворить любопытство подданных, потому что на самом деле ага вместе со свитой в тот же вечер вернулся во дворец его светлости принца Евгения, где собирается оставаться три дня, наслаждаясь великодушнейшим и благороднейшим обращением, на которое только может рассчитывать гость.

– Короче говоря, пользоваться гостеприимством Савойского турки будут три дня.

– Так хочет принц, чтобы оказать им почтение.

– А в понедельник они вернутся в свое обиталище в гостинице «У Золотого Тельца», – заключил я.

– Ты не слышал новости? Посольство расположилось не в «Золотом Тельце», как и все турецкие делегации на протяжении вот уже ста лет.

– Вот как? – удивился я.

– Они поселились хотя и на Леопольдинзель, в иудейском квартале, но у вдовы Лейксенринг, во дворце из одиннадцати комнат, с большой кухней и амбаром.

– В частном доме? Почему же?

– Это тайна. Я знаю только то, что плата за постой, как обычно, взимается из императорской казны. Ребята из «Золотого Тельца» обижены, тем более что свободные места были. И все любопытные, которые ожидали процессию перед «Золотым Тельцом», пришли напрасно. Однако самое странное то, что охраняется дворец вдовы Лейксенринг как маленькая крепость: мне рассказывали, что даже вблизи ничего нельзя увидеть через окна.

– Значит, правда, что за этим посольством таится что-то серьезное. Они наконец назвали причину своего прибытия? – спросил я, опасаясь, что в этой Вене, куда я бежал от римских злыдней, стану жертвой новой осады турок.

Пока я уже мысленно представлял себя заколотым, мою жену – похищенной (счастливая, она хоть понимает речь неверных!), а своего сына – в казармах Константинополя, где из него делают янычара, или, что хуже, в султанском гареме евнухом, Клоридия подошла к двери в соседнюю комнату. Тайком прислушивалась она к диалогу, который происходил между нашим малышом и Оллендорфом.

– Сохрани вас Господь за вашу доброту, – вежливо декламировал ученик. Клоридия улыбнулась, тронутая звучанием его голоска.

– Люди говорят, что это посольство совсем не такое, как предыдущие, – подтвердила она и вернулась ко мне, но уже без улыбки. – Знаешь, сколько человек было раньше, когда турки прибывали в Вену с официальным визитом? До четырех сотен. Последний раз они были здесь одиннадцать лет назад, в 1700 году, и привели с собой четыреста пятьдесят лошадей, сто восемьдесят верблюдов и сто двадцать мулов. Добавь к тому столь поспешное прибытие, почти без предупреждения, посреди зимы…

– Однако известно ли, по какой причине они пришли? – спросил я, на этот раз очень обеспокоенно.

– Конечно, известно. Официально они прибыли для того, чтобы подтвердить мирный договор, подписанный в Карловиче. Это то, о чем говорил ага с принцем Евгением в присутствии остальных.

– Договор, который был подписан с императором двенадцать лет назад, когда окончилась последняя война против турок?

– Именно.

– Неужели было необходимо отправлять из Константинополя посольство, чтобы подтвердить уже подписанный договор? Не выдвигали ли они каких-нибудь требований или не высказывали враждебных намерений по отношению к империи?

– Напротив. У османов в данный момент совсем иные заботы: они вовлечены в конфликт с царем.

– Все это выеденного яйца не стоит. Думаешь, они прибыли совсем по другой причине?

Клоридия посмотрела на меня и ответила беспомощным взглядом.

– Я всех спрашивала, поверь мне, даже этих пьяниц из свиты аги, – сказала она. – Но знаешь, что они ответили? Soli soli soli ad ротит venimus aureum! A потом рассмеялись и продолжили выпивать. Они подражают своему господину, даже не понимая, что говорят.

– А дворцовые слуги? Может быть, они что-то прознали из личных разговоров между Евгением и агой?

– Ах, только не думай, пожалуйста, что был какой-нибудь личный разговор!

– Как это?

– Ты не ослышался. Евгений и ага не встречались наедине ни разу, они беседовали только в присутствии слушателей.

– То есть они действительно не говорили ни о чем другом, кроме как о старом Карловицком договоре?

– Совершенно необъяснимо, ты тоже так считаешь? – задумчиво сказала она. – Ты только подумай, – негромким голосом добавила моя жена, – даже в дневнике принца о посольстве нет ничего, кроме того листка, который дал ему ara. A на нем лишь это предложение: Soli soli soli adpomum venimus aureum.

– Все это очень запутанно, – заметил я.

– Может быть, за этим предложением кроется что-то такое, чего мы не знаем, – размышляла моя супруга. – Мне объяснили, что pomum aureum – это Золотое яблоко, имя, которое турки дали Вене.

– Да, я знаю, Симонис как раз сегодня мне об этом рассказывал, – подтвердил я и в общих чертах рассказал ей то, что слышал о Месте Без Имени, Максимилиане II и Сулеймане.

– Невероятно. Но откуда могло пойти название «Золотое яблоко»?

– К сожалению, понятия не имею.

– Может быть, именно в этом названии и находится ключ к пониманию всего предложения? – предположила Клоридия.

Действительно, все это было очень загадочно. Вероятно, все опасались, что османы придут в Вену вооруженными или, по меньшей мере, замышляют что-то ужасное. Они же, напротив, уверяли императора в честности своих намерений, официально заявив, что пришли одни. Впрочем, это не объясняло того факта, что они прибыли столь поспешно. Более всего другого, однако, их якобы мирным намерениям противоречило то, что они именовали город императора не вызывающим доверия названием «Золотое яблоко», то есть тем самым апеллятивом, который подчеркивал, что Вена по-прежнему стоит в планах завоевания Блистательной Порты. Не случайно оказывает им принц Евгений столь необычайную честь, приглашая погостить в своем дворце на протяжении трех дней…

– А откуда тебе вообще известно, что написано в личном дневнике твоего господина? – спросил я с широко раскрытыми от удивления глазами, внезапно вспомнив слова Клоридии.

– Ну, это же просто: мне сказала жена его личного камергера. Это та, которой я пообещала помочь разрешиться от бремени бесплатно.

Хотя моя супруга и не имела права работать акушеркой в Вене, это занятие (как, впрочем, и почти все в этом городе) требовало официального разрешения, тем не менее она никогда не прекращала помогать беременным и роженицам. Эту помощь принимали с охотой, поскольку лучшие повитухи в городе, конечно же, равные Клоридии, стоили целое состояние.

– А теперь поторапливайся, – сказала она, – потому что нас ждет Камилла.


20 часов: трактиры закрываются

– До брака в моей жизни не было ничего интересного, – начала хормейстер.

Мы находились в великой императорской придворной капелле на репетиции «Святого Алексия», в которой как раз наметился перерыв. Поскольку из числа статистов были только мы с нашим сынишкой, присутствие Клоридии в принципе не было необходимо, однако Камилла де Росси сумела настолько хорошо развеять изначальное недоверие моей жены, что теперь Клоридия с удовольствием ходила на репетиции вместе с нами и даже часто беседовала с хормейстером во время перерывов.

В то время это была единственная возможность для обеих женщин поболтать, и хормейстер, похоже, очень дорожила ею. Мы с Клоридией были так заняты нашей дневной работой, что не могли пользоваться кухней монастыря, кроме тех случаев, когда были больны. Кроме того, правила ордена монахинь запрещали садиться за один стол с чужими. На Камиллу, которая была всего лишь послушницей, этот запрет не распространялся, и она была очень разочарована тем, что мы перестали делить с ней трапезы из двузернянки. Она утешалась тем, что совала малышу вкусные сладости из двузернянки, которые обладали и целебными свойствами, помогавшими ему поправить здоровье. Все это настроило мою супругу значительно дружелюбнее по отношению к приветливой хозяйке.

Камилла обладала даром вплетать в разговор темы, особенно приятные Клоридии, inprimis, то есть в первую очередь, конечно же, состояние беременных и уход за роженицами и их малышами, а также искусство толкования снов и чисел или же горящего волшебного жезла, также именуемого предвидящей палочкой, – темы, в которых Клоридия была очень сведущей, ведь она занималась этим в юности. Одаренная почти пророческим даром, хормейстер, похоже, знала предпочтения Клоридии и осторожно, но уверенно направляла беседу именно на эти предметы.

Такая милая предупредительность смогла развязать язык моей сладчайшей супруге, и Клоридия, когда бы Камилла ни спросила ее о прошлом, не впадала в неистовство, как обычно, а послушно старалась удовлетворить ее любопытство.


В этот вечер разговор двух женщин оживился настолько, что Клоридия впервые задала несколько вопросов хормейстеру: что, ради всего святого, заставило римлянку, кроме того, жившую в квартале Трастевере, отправиться в Вену? Не тоскует ли она по своему кварталу? В каком именно доме она родилась и выросла? Клоридия, которая, будучи повитухой, знала половину Рима, внезапно вспомнила некую Камиллу де Росси, зажиточную торговку с Трастевере, дочь некоего Доменико де Пезаро и мать некоей Лукреции Елизаветты, которой моя дражайшая супруга помогала произвести на свет сыночка Чинтио. Клоридии доставило невероятную радость узнать, что она знакома с родственниками своей собеседницы. Ведь всем известно, как тесен мир…

– До замужества в моей жизни не было ничего интересного, – ответила ей скромно Камилла, выказывая мало желания ворошить свое прошлое, в котором, вероятно, были некоторые темные моменты для женщины, пользовавшейся сейчас доверием их императорского величества.

– До замужества? – удивленно переспросила Клоридия.

– Да, прежде чем вступить в орден, я была замужем. Но теперь извини меня, нужно продолжать репетицию, – сказала она и заторопилась к оркестру.

Так мы узнали, что Камилла, несмотря на свои двадцать девять лет, была вдовой.


Зазвучала музыка. Сладкие звуки ударов смычка по струнам скрипок мягко поднимались к куполу императорской капеллы, уносимые теплым дыханием органа, серебряным звучанием лютни и темными тонами контрабаса. Из уст сопранистки, только что покинутой Алексием нареченной, слышались печальные жалобы:

Cielo, pietosocielo…

Однако сразу нее оркестр разразился сердитым градом аккордов. Молодая невеста возмущалась своей старой любовью и просила Небо дать оружие, чтобы покарать ее:

Un dardo, un lampo, un telo
Attender? da te
Ferisci arresta esanima
Chi mi manc? di f?…[19]

Поскольку помощь статистов в этой части была не нужна, мы с Клоридией и нашим малышом сели на задние лавки в капелле и принялись слушать. Оглушенный бурной музыкой, я только спустя некоторое время заметил, что одной рукой очень крепко сжимаю руку своей супруги, а другой – спинку впереди стоящей скамьи. В то время как светлое сопрано поднималось по нотам Камиллы к волютам капеллы, я вспомнил о том самом невероятном совпадении, которое пришло мне на ум еще вчера: в мою жизнь вернулись одновременно музыка и имя Росси. В Риме я познакомился с ариями учителя Атто Мелани, Луиджи Росси, здесь – хормейстера Камиллы де Росси. Может быть, это все-таки не случайно? Может быть, имена приносят с собой какие-то события? И если это так, могут ли слова повелевать вещами?

Пока я задавался такими важными вопросами, отрывок окончился. Камилла начала поучать певицу и музыкантов, как лучше изобразить только что пройденный отрывок, снова репетировали отдельные части. Как обычно, хормейстер умело объясняла, какие акценты она хочет слышать в пении, какие вздохи блокфлейт, какие упреки от мрачных фаготов.

Когда снова наступило время перерыва, Камилла вернулась к нам. Я тут же настоял на том, чтобы она продолжила свой рассказ. И молодая женщина поведала, что еще в очень юном возрасте вышла замуж за королевского придворного музыканта, композитора на службе первенца императора, тогда еще совсем юного Иосифа I.

Придворный композитор был учителем музыки Камиллы, которая в то время находилась в Вене со своей матерью. Он был итальянцем, и его звали Франческо.

– Здесь же, в империи, – поясняла Камилла, – где все имена онемечиваются, его называли Францем. Францем Росси.

– Росси? Значит, ваша фамилия Росси? Не де Росси? – переспросил я.

– Изначально – да. Благородную приставку де Францу пожаловал его величество Иосиф I, незадолго до его смерти.

Ее супруг, продолжала рассказ Камилла, научил ее искусству пения и, более того, искусству композиции. Они путешествовали по королевским дворам Европы, где изучали новейшие веяния музыкальной моды, которые планировали воплотить при дворе императора по возвращении. В Италии они побывали почти повсюду: во Флоренции и Риме, Болонье и Венеции. Целыми днями они бродили по мастерским лютнистов, изучали театры, чтобы проверить тамошнюю акустику, встречались с виртуозными певцами и цимбалистами, выведывая у них приемы, или засвидетельствовали свое почтение князьям, кардиналам и высокородным личностям, чтобы заручиться их поддержкой. По ночам боролись со сном, поскольку пытались записывать при свете свечей партитуры, которые собирались представить в Вене чуткому слуху его императорского величества. Рассказав это, Камилла опять оставила нас, так как нужно было продолжать репетицию.

Хормейстер заставила музыкантов снова и снова репетировать тот же музыкальный отрывок, и в то время как капеллу вновь пронизала музыка, я позволил мягким, сладким волнам воспоминаний унести себя прочь.

Росси! Так вот какая фамилия на самом деле у покойного супруга Камиллы. Не похожая, как я думал вначале, а точно такая же, как у синьора Луиджи. Любимого учителя Атто в Риме и наставника его юных лет. Луиджи Росси взял с собой совсем молодого кастрата Атто Мелани в Париж и помог ему стать протагонистом в «Орфее», снискав громкую славу. Той великой мелодрамой кардинал Мазарини хотел отметить свое собственное величие, не признавая иной власти над собой, кроме власти Неба.

Словно вторя моим мыслям, запела сопранистка:

Cielo, pietoso cielo…

И я опять мысленно вернулся к событиям двадцативосьмилетней давности, случившимся в небольшой гостинице «Оруженосец» в Риме. Там, в стенах гостиницы, где я познакомился с аббатом Мелани, не проходило и дня, чтобы я не слышал по крайней мере одного стихотворения его синьора Луиджи Росси, произнесенного поблекшим, но по-прежнему страстным голосом Атто.

Дрожа от гнева, звучал теперь голос отринутой невесты:

Un dardo, un lampo, un telo
AUeiider? da te
Ferisci arresta esanima
Chi mi manc? di f?…

А в моих воспоминаниях тем временем звучало тремоло роскошных звуков, издаваемых горлом аббата Мелани; он пел о тревожащей душу памяти о своем учителе (и других вещах, которых я не мог себе даже представить), и я, ничего не знающий и не понимающий слуга, застывал при звуках божественных мелодий, подобных которым я не слышал никогда прежде, не слышал и потом.

– Наконец мы поехали и во Францию, в Париж, – продолжила свой рассказ Камилла, когда репетиция закончилась и мы вместе направились на Химмельпфортгассе.

Поскольку от придворной императорской капеллы до Кернтнерштрассе, а оттуда до монастыря идти было всего пару минут, мы шли медленным шагом, чтобы выиграть время для рассказа.

– Но ведь французский двор находится в Версале, – вставила Клоридия.

Тут Камилла несколько смущенно улыбнулась.

– Мы не были при дворе. Франц в первую очередь хотел навестить человека, единственного из живых, кто мог бы кое-что рассказать ему о его предках, о двоюродном дедушке, тоже композиторе. При жизни он был очень известен, но рано умер. А потом времена так быстро изменились, что сегодня он всеми забыт. В Риме Франц не смог найти никого, кто еще помнил бы его. И только в Париже, наконец…

– Вы говорите о маэстро Луиджи Росси, не так ли? Он ваш предок? И встречались вы в Париже с Атто Мелани? Значит, вы познакомились с аббатом? – обрушил я на нее поток взволнованных вопросов, на которые уже давно знал ответ.

И как раз в этот самый миг нас прервали, поскольку навстречу нам вышла группа представительных молодых людей.

Я должен был догадаться с самого начала, сказал я себе, обходя небольшую толпу: Камилла встречалась с Атто. Иначе и быть не могло. Поэтому аббат и послал нас именно в Химмельпфорте. В Париже Камилла познакомилась с ним, а затем поддерживала связь. Благодаря этому знакомству у него, хотя между Францией и империей шла война, оказались надежные люди во вражеской столице. Разве Атто не писал письма хормейстеру, в котором явно поручал нас ей, как она сама сказала нам после прибытия? И это еще не все: Франц, покойный супруг Камиллы, был внучатым племянником Луиджи Росси.

Тем временем молодые люди устремились во двор дома: они направлялись на богослужение, одну из тех благочестивых встреч для молитвы статуям святых или покровителей, которые проходили в Вене повсюду после захода солнца. Люди пели, перебирали четки, читали литании и слушали проповедь. Все это заканчивалось обильным ужином из колбасы и куска хлеба, запивалось вином. Под конец парочки удалялись в укромные места, чтобы им никто не смог помешать.


– Когда вы видели Мелани? – спросили мы с Клоридией в один голос, желая услышать хоть что-нибудь о своем благодетеле.

– Это было одиннадцать лет назад, в 1700 году. Почтенный аббат принял нас как отец, даже сердечнее, он относился к нам во время нашего пребывания в Париже с неповторимой добротой и щедростью. Его благородство и любезность очень тронули меня. Когда мы рассказали ему свою историю, он проявил такую чуткость, что полностью покорил меня. Я не знаю никого, кто был бы подобен аббату Мелани в его душевном благородстве!

Камилла воспевала хвалу Атто. Тем лучше для нее, сказал я себе, что она познакомилась с аббатом только с самой его лучшей стороны…

– Мелани рассказал нам, что только что вернулся из Рима, где участвовал в свадьбе племянника кардинала Спады, государственного секретаря. Он хотел остаться на конклав, однако рана на руке заставила его вернуться в Париж.

Мы с Клоридией на ходу переглянулись, не сказав при этом ни слова. Мы слишком хорошо знали эту историю, поскольку участвовали в ней вместе с Атто, точнее сказать, страдали. Он был ранен в руку ножом, это верно, но совершенно иная причина заставила его бежать из Рима! Однако мы промолчали. Мы вовсе не собирались открывать Камилле не столь прекрасное лицо того, кто не однажды обманул и использовал нас, а теперь стал нашим благодетелем.


– Итак, аббат рассказал нам о своем учителе Луиджи Росси, предке Франца.

Мелани с волнующей точностью описал им с Францем образ синьора Луиджи. Несколько раз на глаза Атто грозили навернуться слезы, и только внимание Камиллы, молодой прелестной дамы, удерживало его от этого. Он рассказал о славе, которую заслужил Луиджи Росси много лет назад, в Риме, на службе у Барбарини, затем о его успехах при дворе короля Франции. Он поведал о том, как известная кантата Росси по поводу смерти короля Густава Адольфа Шведского вызвала восхищение во всей Европе и как его «Орфей», где арии впервые были длиннее речитативов, навсегда изменил лицо оперы. Луиджи Росси был приветливым, вежливым человеком, с острым умом, с его пера стекала вечно свежая поэзия, вдохновляя музыку; а в Риме и Париже ему аплодировали так, как ни одному итальянскому музыканту прежде.

Атто, продолжала хормейстер, вновь пережил вместе с ними не только успехи Росси и моменты радости, но и горе, случившееся полстолетия назад. Он рассказал о том, как известие о болезни юной Констанцы, прекрасной супруги его синьора Луиджи и арфистки Барбарини, пришло как раз тогда, когда оба мужчины находились во Франции и состояли на службе у кардинала Мазарини. Не помогло и поспешное путешествие обратно в Рим, когда Росси написал эти исключительно благородные строки: «Speranza, al tuopallore / so che non speripi?, / eppur non lasci tu/ di lusingarmi il core»1.


Еще в пути настигло его известие о смерти жены, и случилось это, когда он написал элегическую пассакалью «Poi che manco la speranza».[20]

– Несчастье, которое свело в могилу его самого, – печально заключила хормейстер.

Еще она добавила, что Атто даже показал ей написанные собственной рукой табулатуры арий своего маэстро.

– Затем Франц сказал аббату, что мы планировали остаться в Риме или Париже, именно в одном из тех городов, где жил Луиджи Росси. Но Мелани стал нас категорически отговаривать. Напротив, он посоветовал нам вернуться в Вену, сказав, что там теперь столица итальянской музыки, потому что в Риме и Париже музыкальное искусство умирает. В Риме папа Иннокентий XI убил его уже много лет назад, когда закрыл театры и запретил карнавалы, кроме того, папство приходит в упадок. А в Париже теперь, когда «король-солнце» проводит время с мадам де Ментенон, этой старой ханжой из черни, все, даже музыка, стало серым и лицемерным.

Аббат Мелани, подумал я, услышав слова хормейстера, знал, давая эти советы, очень хорошо знал, какие события развернутся через несколько месяцев. Король Испании, Карл II, лежал на смертном одре, и после его смерти было оглашено его завещание (содержание которого – о Боже! – Атто уже знал). Он прекрасно понимал, что из-за этого завещания тут же разгорится борьба за испанский трон, ужасная война, которая охватит всю Европу, особенно Италию, главный театр военных действий, и Францию, которую утопит в крови ее собственный король. Совет аббата, таким образом, был очень предусмотрительным: Вена, возвышенный, обласканный богиней изобилия город императора, была самым надежным убежищем.

И, насколько я знал старого шпиона «короля-солнце», тут не обошлось и без размышлений по поводу того, что во время войны может оказаться полезным иметь во вражеской столице верных друзей в лице Камиллы и Франца…

– Однако как раз в это время Франц заболел, – говорила Камилла. – Он страдал от продолжительных приступов легочной болезни. Возвращение назад в Вену могло стать для него губительным. Поэтому мы вернулись в Италию, где кочевали от одного двора к другому. Мой бедный супруг боялся не только за себя, но и за мою судьбу. Поэтому, когда в 1702 году разразилась война за наследство, он решил наконец последовать совету аббата Мелани, и мы прибыли сюда, в Вену, где мне было бы легче жить, даже если бы несчастье обрекло меня на одиночество.

Франц де Росси, продолжала она свой рассказ, сразу же поступил на службу к Иосифу I, где познакомил супругу с придворными музыкантами, и она вскоре завоевала доверие будущего императора.

– Императора? – удивленно спросил я.

– Общеизвестно, что их императорское величество является человеком с тонким музыкальным вкусом и высоко ценит всех тех, кто служит ему усердно и с любовью и может удовлетворить его страсть к искусству звуков, – ответила Камилла. – Timor? et amore.

– Прошу прощения?

– Это его девиз. Он объясняет, с помощью какого оружия он хочет править: страха и любви. Timor? et amore, – повторила хормейстер, давая тем самым понять, что больше ничего говорить не намерена. Затем она снова вернулась к истории своего брака.

Франц де Росси, потомок синьора Луиджи, почил туманным утром 7 ноября 1703 года в доме на Волльцайле, прямо за собором Святого Стефана. Ему было всего сорок лет.

– Я осталась одна па целом свете. Отца своего я, к сожалению, не знала, а моя верная матушка, – добавила она изменившимся голосом, – которую я так хотела обнять по возвращении и по которой горячо скучала, умерла, пока я путешествовала.

– Моя мать тоже умерла на чужбине, – сказала Клоридия.

Мы с Камиллой одновременно вздрогнули: Клоридия по собственному почину заговорила о своей матери.

– По крайней мере, я думаю, что она уже умерла. Кто знает, когда и где она умерла, – мрачным голосом закончила она.

Хормейстер взяла Клоридию за руку.

– У меня был медальон на цепочке, – медленно произнесла Камилла, – маленькое сердечко в золотом обрамлении с миниатюрами меня и моей сестры, когда мы были еще маленькими девочками, но, к сожалению, он остался в доме, где умерла моя мать, и ах, я так никогда его больше и не видела.

– Ваша сестра? А где она теперь? – спросил я.

– Я никогда ее не знала.


Хотя шли мы медленно и всевозможными обходными путями, мы все же оказались перед вратами монастыря на Химмельпфортгассе.

– Прошу вас, не горюйте из-за грустных воспоминаний, – подбодрила нас Камилла улыбкой, прежде чем мы расстались. – В ближайшие дни вас ждет много радостных часов.

Когда Камилла исчезла в направлении дормитория, из вечерней полутьмы появились две фигуры: благородный молодой человек и его слуга. Они шли к тому крылу монастыря, где находилась вторая квартира для гостей. Благородный господин говорил своему слуге:

– Всегда помни: вороны летают стаями, орел всегда один.

Я вздрогнул. Это высказывание было мне знакомо. Много лет назад я услышал его от Атто. Весь вечер я думал о кастрате, а теперь он, казалось, ответил мне. Кто знает, может быть, Мелани слышал эти слова от кардинала Мазарини, и поэтому оно столь распространено. Может быть, этот благородный молодой человек знаком с Камиллой и слышал эту фразу от нее, а она в свою очередь слыхала ее от Атто. Короче говоря, Слишком много фантазий. Впрочем, нужно признать: то была одна из тех максим, которые никогда не забывают и с удовольствием повторяют.

* * *

В нашей комнате Клоридия стала укладываться спать, а я наконец сделал то, о чем мечтал со времени возвращения из Места Без Имени: почитал об Иосифе I в книгах и других трудах, которые приобрел по прибытии в Вену. Здесь искал я ответы на свои вопросы. Почему сиятельный император решил реставрировать Место Без Имени, несмотря на цепочку актов мести, окружавшую этот замок? Печальная судьба его предшественника Максимилиана II и разгоревшиеся вокруг Нойгебау споры между христианами и противниками христианства привели к тому, что Габсбурги вот уже полтора столетия склоняются под сильным давлением тех, кто хочет разрушить монумент поражения в бою против Сулеймана. Но не Иосиф Победоносный. Почему? Что им движет?


Отложив для начала труды, написанные на рычащем немецком, я вскоре обнаружил целый ряд итальянских панегириков. Я открыл первый из них: Дифирамбы Фамы и Дуная в день славных именин величайшего императора Иосифа. Поэма на музыку, посвященная его превосходительству, господину графу Иосифу фон Паару, великому придворному гофмейстеру их императорского величества, написанная подписавшимся, академистом Аччезо Гелато по поводу дня именин правителя в 1706 году. Я начал наугад читать эти дифирамбы, диалог между Дунаем и Фамой.

Дунай: Произвол
И тирания,
Вы ушли из Австрии.
Ханжество
И склочность,
Вы ушли из Австрии.
Слава воссияла,
И, куда ни глянь,
Все ликуют
Во славу дня.
В темном лесу
На зеленом лугу
Цветы расцвели,
Ангелы поют.
Фама: Имя ИОСИФа на этой земле
Радостно кличут повсюду,
И, услышав его,
В небесах и реке
Волны вскипают причудливо,
И шепчут они.

Несмотря на низкое качество стихов, этот простодушный хвалебный гимн напомнил мне, как почитание Иосифа I, который довольно скоро стал мне дорог, становилось тем больше, чем больше подробностей я узнавал о нем как о человеке: его бесконечная доброта, великодушие, щедрость и любовь к справедливости были даны ему от природы; внимательно и мягко он выслушивал, взвешивал, принимал решение и выносил приговор; его мужество было неповторимым, поскольку он отправлялся на охоту, невзирая на непогоду, время года и опасности, когда даже самые смелые придворные отказывались сопровождать его, да, иногда он даже расставался с лейб-гвардией или возникал перед городскими воротами с одним-единственным спутником.

Шло время, и я слышал все новые и новые рассказы о добром сердце его императорского величества от жителей домов, где я прочищал дымоходы, и от посетителей трактиров и кофеен. Они говорили, что он настолько великодушен, что тот, кто первым попросит у него милости, тот первым ее и получит: Иосиф не мог ни в чем отказать просящему. Всем давал без оглядки, причем не только из императорской сокровищницы, но и из своей личной кассы, часто оказываясь потом в крайне затруднительном положении.

Однако ни один рассказ не мог по впечатлениям сравниться с тем, что я видел своими собственными глазами, когда лицезрел его впервые.

Это было около двух месяцев назад, в феврале, когда ради карнавала возродили древний обычай катания на роскошных санях, праздничный выезд императора и его придворных. Возглавляемая самим Иосифом королевская свита насчитывала пятьдесят одного дворянина в санях, а слуг пешком или верхом было более ста тридцати.

Сани были резными, очень красивой формы: лебеди, раковины, медведи, орлы и львы; но самыми роскошными, которые каждое утро возили по улицам города пустыми, чтобы народ мог восхититься ими, были сани императора и его супруги: спереди – прелестная инкрустация из меди, монументальная работа золотых дел мастеров, резчиков по черному дереву и позолотчиков; по бокам – два играющих на флейтах фавна, казавшихся настолько реальными, что дух захватывало, вышитые золотом одеяла из меха горностая, согревавшие императорскую чету; на спине – позолоченные штандарты с гербами Габсбургов и империи. В свите были еще и другие сани, с образами Венеры, Фортуны, Геркулеса и Цереры, где скрывались дворянские пары, укутанные в шали и стеганые одеяла, и, возможно, предавались тайным теплым поцелуям.

После долгой поездки по Кернтнерштрассе и прилегающим к ней переулкам процессия остановилась перед собором Святого Стефана. Иосиф вышел из саней, чтобы вознести в соборе благодарственную молитву, в сопровождении своей матери, королевы-вдовы Элеоноры Магдалены Терезы, своей супруги, правящей королевы Амалии Вильгельмины, обеих дочерей, Марии Жозефы и Марии Амалии, а также сестер, Марии Елизаветы и Марии Мадлены. Императорская семья медленно шла к порталу церкви и, улыбаясь, приветствовала толпу. Потому что для императоров из дома Габсбургов показываться народу – это не только обязанность. Они охотно идут навстречу желанию людей восхищаться и видеть их вблизи. По этой же причине императорская семья часто отправляется на публичную мессу в одну из церквей Вены или в предместья, участвует в процессии или – во время поста – в традиционном крестном ходе на холме в районе Хернальс, где стоит церковь, именуемая Бергкирхе.

Мы с Клоридией по мере возможности пытались протолкаться вперед, чтобы занять место в толпе перед собором Святого Стефана, но ничего не смогли увидеть из-за давки. Поэтому мы побежали к Хофбургу, еще до того как императорская семья вышла из собора, – там, как мы знали, на большом внутреннем дворе должно окончиться шествие.

Здесь наиболее дальновидные люди уже заняли место: они толпились группами во дворе, взбирались на колонны или, если были еще детьми, сидели на плечах у отцов. Невзирая на риск бросить лишь один беглый взгляд на процессию, я решил занять место перед темным зевом ворот, через которые должна была въехать императорская свита.

В огромном внутреннем дворе резиденции шел снег, густыми, но мелкими хлопьями, крыши Хофбурга загадочно сверкали ярким белым цветом. Стоя в толпе мерзнущих зрителей, закрывая лицо от холодного ветра, я ждал прибытия процессии.

И вот наступил этот миг: за большим порталом я услышал звон колокольчиков на санях, и появилось двое слуг с гербом императора, бежавших впереди процессии, сопровождаемых еще одной парой, а за ними – еще одна. Наконец появилась первая упряжка белых лошадей с огненно-красной сбруей, спины их были украшены искусственными орлиными крыльями. Они тянули сани, в которых сидел император собственной персоной, не обращая внимания на мороз.

Мне показалось, что оно никогда не закончится, это мгновение, когда я увидел его, на расстоянии всего лишь нескольких шагов, и его возвышенный образ навеки глубоко запечатлелся в моей душе.

Высокий красивый лоб, рыжеватые волосы, заметный нос, прекрасный цвет лица, раскрасневшегося от сильного мороза, мясистые губы, приоткрытые в улыбке, подаренной каждому из нас, стоявших в безликой толпе, – вот то, что я заметил в первую очередь, что поразило мою уже склонную к почитанию душу подобно удару молнии. Пока я рассматривал его с таким восхищением, большие глаза, в которых светилась сладкая синева юности, и весело приподнятые брови обняли всех нас одним-единственным взглядом. В эти несколько секунд я сумел рассмотреть также, что он не слишком крупный, но пропорционально сложен, с крепкими плечами.

Он покорил меня, а вместе со мной и Клоридию. С того момента мое расположение к молодому правителю переросло в страстную привязанность и верность. Разглядывая его фигуру, я сказал себе, что такой великолепный отпрыск являет собой совершенный портрет героических добродетелей, которыми могли хвалиться Египет со своим Вексором, Ассирия со своим Нино, Персия со своим Киром, Греция со своим Эпаминондом и Рим со своим Помпеем. Всего за неполных шесть лет правления он одержал двадцать девять побед! А с каким неутомимым усердием он сражался во время известных осад Ландау! Риск отважнейших по сравнению с ним казался малодушием, боевой дух ветеранов – вялостью, поскольку в его груди горело жгучее желание славы, и именно оно, посеянное в воинственных сердцах германцев, добрых пару раз стяжало быструю победу в таком важном месте, несмотря на мужественное упорство защищавших его храбрейших из французов. Даже его светлости принцу Евгению не удалось захватить Ландау! Воистину, победы великолепного Иосифа I были подобны только победам древности: победе короля Кира над Крезом, благодаря которой он завоевал огромную Лидийскую империю; победе Фемистокла в битве против Ксеркса, ставшей местью Греции за жестокое рабство; победе Ганнибала в сражении против римлян при Каннах, которая превратилась в символ сокрушительного поражения для последующих столетий; и наконец, кровавой победе Карла V на полях Павии, когда был побежден Франц I, бесстрашнейший человек того столетия. Строго говоря, сказал я себе, еще более возносясь к вершинам восхищения, триумфы Иосифа Победоносного превосходят все эти геройские поступки. Кто из римских императоров мог похвастаться такими потрясающими успехами за все время своего правления, как он за каких-то три года? Его победы можно сравнить с победами Цезаря против Помпея, Веспасиана против Вителлин или Константина против Максенция – все без исключения битвы с ужасной кровавой жатвой и редкими примерами солдатского геройства, с множеством легионов и безжалостностью, проявленной с обеих сторон.


Пока я блуждал в своих мыслях, во двор въехала длинная процессия саней с сотнями факелов, освещающих внутренний двор резиденции, и принялась описывать торжественные круги от одной стороны площади до другой, а народ аплодировал и восторженно ликовал.

Радость от новой жизни в богатой столице по другую сторону Альп, тихое волшебство падающего снега, в свите которого здесь, в отличие от Рима, не было печальных плакальщиц – бедности и голода; восторг от роскоши императорского двора, который здесь – в отличие от Версаля и папского двора – не был пощечиной страдающему от нужды народу, поскольку каждый бедняк в Вене еженедельно получал два фунта (два фунта!) мяса, да, все это подвигло нас с женой заключить друг друга в счастливые объятия.

Resurrexit, secut dixit, alleluia![21]

Так звучала строка из арии, написанной собственноручно Иосифом I, великолепной «Regina Coeli», которую мы любили послушать в церквях Вены; поэтому душа наша ликовала от неожиданного возрождения к новой жизни.

Мы сдерживали слезы, нахлынувшие от избытка чувств, и подарили в тот день свои сердца молодому императору, воплощению нашего возрождения в этом большом, окруженном зелеными холмами и пышными виноградниками, нежданном, негаданном роге изобилия, которым стал для нас город Вена.


Я позволил милым воспоминаниям отвлечь себя. В расстроенных чувствах вернулся к чтению хвалебного гимна:

Дунай: При блеске его меча
Фама: В сиянии его славы
Дунай и Фама: блекнут яркие цветы…
Дунай: И на зависть этим цветам,
Вражеским правителям на
Неописуемое горе
У баварцев и паннонийцев исчезает
Высокомерие, хотя они еще хитры.
Фама: О император, ты разделил империю
Свою с Юпитером,
А с Марсом – лавры
В прекрасном цветении своей весны.
Слушай, как ликуют
Мои тромбоны,
Открой свое сердце к радости без границ…

О да, даже в этих глупых строках крылась истина. Чтобы его боялись, Иосиф выбрал себе Марса, ибо война, суровые звуки которой никогда не удалялись от Вены слишком далеко, сопровождала его с самого начала жизни, Но к Марсу в хвалебном гимне должно было присоединиться и другое божество, и им была Венера.

Иосиф познакомился с богиней любви уже в раннем, нежном возрасте, иначе и быть не могло, поскольку матушка-природа очень щедро одарила его. В двадцать четыре года он был красив, силен и так же хорошо сложен, как и его крепкая мать-немка. На его лице не было и следа отвратительно выпирающего подбородка и обвисшего рта, искажавших черты лица его предков на протяжении столетий: и отца Леопольда, и брата Карла, теперешнего претендента на испанский трон. Окруженный уродливыми образами дома Габсбургов, Иосиф был словно лебедь среди ужасных уток.

Женщины (принцессы, придворные дамы, просто служанки) любили того, кто знал о своем отличии, и он охотно вознаграждал их ночами, одну за другой, соответствующим образом.

А как он был находчив! Элегантность, темпераментность, фантазия – у него было все. Сами музы приходили к нему на помощь и изливали на него свои таланты. Король Франции знал только один язык. Иосиф говорил на шести так, словно они были его родными. В семь лет он безупречно писал по-французски, в одиннадцать – на латыни, а в шестнадцать он бегло говорил на обоих языках, кроме этого – по-итальянски, и все это с отличным произношением. Два года спустя он овладел чешским is венгерским. Он обладал хорошим вкусом к музыке и композиции, виртуозно играл на флейте. Свое тело он закалял физическими упражнениями, охотой и военными учениями.


Я взял второй панегирик, написанный неким Жаном Батистом Анчиони: «Иосиф I, король Германии и Рима. Император, напечатано в Вене, Австрии у Гио. Ван Гелен, итальянский придворный печатник его императорского величества, год 1709 Р. X.». Под гравюрой с красивым бюстом Иосифа было написано: Tibi Milit?t Aether («Небо сражается на твоей стороне»).

Я поспешно пролистал его и вскоре нашел перечень военных деяний Иосифа, а также его генералов и союзников. Автор обращался непосредственно к императору:

На одной ступени с античными стоят ныне великие победы, которые одержали Ваши непобедимые войска и войска союзников, возглавляемые двумя молниями Марса, Евгением и герцогом фон Марлебурго, на полях акрополя над французами. Благодаря этим непобедимым героям из Великобритании во время крупного сражения при Гвидонии была завоевана большая часть Фландрии, а благородный дух Карла Третьего, с особым бесстрашием и храбростью перенесшего серьезные и исключительные опасности осады Барселоны, привел к победе, благодаря которой была сразу же освобождена Каталония из-за поспешного бегства до смерти напуганного врага.

Но в чудесном освобождении Турина, где проявилось неповторимое достоинство Ваших армад и ярко сияла слава Вашего счастья, памятная непоколебимость Сагонтини была равна стойкой защите того города, который на протяжении многих месяцев противился французским орудиям. Не только дикая сила постоянных атак, большое количество войска, окружавшего город, но и недостаток амуниции защитников и трудность в обеспечении какой бы то ни было помощи извне истощили оборону этого столь выдающегося города. Когда же умудренный опытом Евгений вместе с Вашими неустрашимыми легионами отправился на юг, чтобы отомстить вместе с осажденным Турином и всей свободной Италией, подобно второму Велизарию, и пересек не только ужасные горы Германии и Италии, но и прошел в течение долгого пути Адидже, По, Дору, полные множества опасностей долины Италии, и все же с невероятной быстротой оказался у Турина, то, объединившись с храбрым герцогом Савойским, оба со страшной силой обрушились на окопавшиеся армии французов, которые, казалось, видели в безудержной атаке немцев не битву, а резню, и настолько велико было их замешательство, столь огромен страх и столь ужасна смерть в этой великой битве, что не возникло у врагов ни единой другой мысли кроме рассеивания и бегства; после того как Турин был освобожден в результате кровавой бани и пленения французов, выжившие разбежались за несколько месяцев во французские отряды, разбросанные по всей итальянской земле, а с захватом Милана императорское войско получило всю Ломбардию, в то же время Ваше оружие с невероятной скоростью захватило цветущую империю Неаполя, и Италия вернулась к такой долгожданной свободе.

Я закрыл брошюру с панегириком. Что говорили мне эти, хотя и довольно помпезные, строки о великом императоре? Что Иосиф Победоносный очень сильно отличался от Максимилиана Загадочного. В одном мягкость, в другом – раскаленная солдатчина, в предках задумчивый характер, в потомках – решительная натура. Жизнь Иосифа, казалось, до сих пор исчерпывалась историей его походов и победоносных сражений.

И тем не менее кое-что роднило обоих властителей: молодой император решил вывести своего предка и Место Без Имени из столетнего забытья, словно это был новый поход, только производимый с архитекторами вместо генералов. Устремляя свой благосклонный взгляд на творение Максимилиана II, Иосиф с обнаженным мечом шел на вневременных врагов и бросал вызов былой неприязни к империи христиан. Неутоленной неприязни, как показал недавний набег куруцев на Нойгебау.

Я почти видел его перед собой, как он, подстегиваемый малодушием своих предшественников, сообщает смущенному архитектору, что после расширения охотничьего замка Шенбрунн он намеревается восстановить в былом великолепии Место Без Имени. Кто знает, может быть, он наконец даже даст ему имя?

И только в этот миг мне пришло в голову, что во время обоих своих визитов в Место Без Имени я не видел и следа других людей, которым были бы поручены восстановительные работы. Даже Фрош ничего об этом не говорил, напротив, казалось, он ничего не знал о планах императора. Может быть, архитекторы и плотники решили дождаться, пока стает снег, сказал я себе. Может быть, они прибудут со дня на день, чтобы начать работу.

На меня накатилась сильная усталость, поскольку было уже поздно. Поэтому я решил закончить свое чтение об Иосифе I на днях. Я еще не знал, но предчувствовал, что в этих старых газетах, никому ненужной макулатуре скрывался ответ на мои вопросы о Месте Без Имени.


23 часа, когда в Вене спят
(в то время как в Риме совершаются самые позорные поступки)

Я уже несколько часов лежал на перине без сна. Мне не удалось отрешиться от мыслей о Месте Без Имени и великом правителе; от них мой усталый разум переметнулся к Летающему кораблю и его таинственному штурману, и затем вернулся к синьору Луиджи, пропетым Атто ариям Луиджи Росси, которые я никогда не забывал и теперь словно дичь догонял их, одну за другой, в лесу своих воспоминаний. Как звенело это арпеджио, та тонкая модуляция, как звучал тот стих?

Ahi, dunqu'? pur vero…[22]

Внезапно я услышал шум. Он доносился из коридора крестового хода. Очевидно, кто-то споткнулся. Это не могла быть монахиня монастыря Химмельпфорте: дормиторий находился далеко от домика для гостей. Рядом с нашими комнатами была только комнатка Симониса. Но грек точно знал, что помощники под угрозой серьезного штрафа должны возвращаться домой в девять, самое позднее в десять часов вечера. Кроме того, он всегда был крайне пунктуален. Еще сегодня вечером после репетиции «Святого Алексия» я нанес ему короткий визит, чтобы договориться на следующий день, и нашел его в его комнате, склоненным над учебниками. На следующее утро как раз заканчивались пасхальные каникулы, и Alma Mater Rudolphina, то есть Венский университет должен был опять открыть свои двери.

Снова шум. Осторожно, чтобы не разбудить свою любимую, я оделся и вышел наружу. Еще не дойдя до крестного хода, я уже узнал голос.

– …и лавровый венок… ах, вот он! – услышал я возбужденный шепот. Грек собирал предметы, которые, очевидно, выпали из его большой котомки.

– Симонис! Что ты делаешь на улице в такой час? – Э…ну…

– В такое время ты давно должен был быть в своей комнате, ты ведь знаешь правила, – корил я его.

– Простите, господин мастер, мне нужно идти.

– Да, в кровать, причем быстро, – сердито ответил я.

– Сегодня вечером состоится снятие.

– Снятие?

– Я ведущий шорист,[23] я должен присутствовать.

– Шорист? Что ты мелешь?

– Умоляю вас, господин мастер, я должен присутствовать.

– Что у тебя там? – спросил я и указал на сумку, в которой что-то шевелилось.

– Хм… летучая мышь.

– Что? И что ты собираешься с ней делать? – спросил я, все больше и больше удивляясь.

– Она нужна мне для того, чтобы не заснуть.

– Ты решил надо мной подшутить? Хочешь нарваться на штраф? Ты ведь точно знаешь, что…

– Клянусь, господин мастер: если иметь с собой летучую мышь, никогда не уснешь. Можно еще поймать пару жаб до рассвета и выколоть им глаза, затем повесить себе на шею бутылочку из оленьей кожи, в которую положить глаза жаб и мясо соловьев. Это тоже хорошо работает, но с летучей мышью как-то попроще…

– Довольно, – с отвращением произнес я, уводя за руку своего странного помощника.

– Умоляю вас, господин мастер! Мне нужно идти. Нужно. Иначе меня не пустят в университет. Если вы пойдете со мной, то все поймете.

Впервые с тех пор, как я его знал, в голосе Симониса слышалось искреннее огорчение. Я понял, что речь, должно быть, идет о чем-то очень важном, и решил, что я ни за что не хотел бы подвергнуть его опасности быть изгнанным из Alma Mater Rudolphina. Кроме того, я знал, что в такое время уже все равно не усну. Остальное довершило любопытство.


Местом собрания оказалась старая квартира неподалеку от Шотландского монастыря. По словам Симониса, ее снимали его товарищи по учебе. Едва мы вошли, как у меня возникло ощущение, будто колдун времени забросил меня в иное столетие. В комнате было полно молодых людей, все они были одеты как древние римляне. На них были тоги и палии, лавровые венки, а на ногах – кожаные сандалии. Некоторые держали в руках свитки, изображавшие древние пергаменты. Единственное, что объединяло все это собрание с сегодняшним днем, было множество пивных кружек, ходивших по кругу и наполнявшихся до краев. Пивной колокол, возвестивший, что пить больше нельзя, отзвенел уже давно, но это, похоже, абсолютно не волновало странное тайное братство.

Симонис вытряхнул содержимое принесенного мешка, протянул мне какую-то одежду, что-то оставил себе. В этот миг его заметили, и я услышал возбужденное бормотание, перемещавшееся из одного конца комнаты в другой.

– Шорист, шорист пришел! – говорили все друг другу, толкая локтем и показывая на Симониса.

Некоторые студенты пошли нам навстречу и принялись обнимать моего спутника. Симонис приветствовал собравшихся широким жестом, на который они ответили аплодисментами. В окружении всех этих развевающихся тог можно было подумать, что ты оказался посреди римского Сената после речи Цицерона.

Внезапно я показался себе несколько потерянным: Симонис, грек, мой помощник, мой подчиненный, был королем вечера. Я подумал о его рассказе сегодня утром: об истории Места Без Имени и его создателе, императоре Максимилиане II. Было совершенно очевидно, что мой странный помощник обладает множеством скрытых достоинств.

Едва он тоже переоделся в римского сенатора, как его повели к небольшой деревянной трибуне, стоявшей посреди зала.

Тем временем я тоже надел тогу и сандалии, которые, впрочем, были мне чересчур велики. Снова раздалось возбужденное бормотание: открылась дверь в смежную комнату, и оттуда вышла группа молодых людей, которые, похоже, вели пленника. Это было довольно необычное существо, казавшееся таковым большей частью из-за своей одежды. На испуганном тщедушном молодом человеке, нерешительно оглядывавшемся по сторонам, была шляпа, из которой торчали два огромных ослиных уха и еще пара больших коровьих рогов. Из уголков рта виднелись два здоровенных клыка дикого кабана, которые, очевидно, прикрепили к его зубам с помощью клея. На юноше была широкая черная накидка, придававшая ему несколько печальный и в то же время комичный вид. Его загнали в зал палкой и продолжали охаживать по спине, словно вьючное животное.

– Беанус, беанус![24] – возликовала толпа, стоявшая в зале, когда молодой человек появился на пороге.

И тут же раздалось пение хора, нестройное, но громкое:

Salvete candidi hospites,
Corwiviumque sospites,
Quod apparatu divite
Hospes paravit, suraite.
Beanus iste sordidus
Spectandus altis cornibus,
Ut sit novus scholastichus
Provident de sumtibus.
Mos est cibus magnatibus…[25]

Поскольку посреди этой драчливой толпы я чувствовал себя несколько потерянным, я пошел к Симонису и заметил, что он прикрепил себе к поясу кишечную струну, которую используют для лютен, гитар и теорб.

– Это торжественный гимн, которым приветствуют новичков и объясняют, как стать настоящим студентом, – пояснил он, крича мне прямо на ухо, чтобы перекричать пьяное рычание своих друзей.

– А что означает беанус? – спросил я Симониса.

– О, итальянец, я тоже говорю на твоем языке! – вмешался в разговор высокий студент с большим животом. Глаза у него блестели, лицо было приветливым, щеки толстыми и красными, а густые черные волосы выдавали в нем выходца с Востока.

– Это Христо Христов Хаджи-Танев, – сказал Симонис. – Он из Болгарии, но долго учился в Болонье.

– Воистину, я утолил свою жажду знаний на груди Alma Mater Studiorum, – подтвердил тот, поднимая пивную кружку.

– Теперь он утоляет жажду иным способом, – пошутил подошедший к нам студент, размером со шкаф, представившийся Яном Яницким, графом Опалинским, поляком. – А еще прежде он томился по моей сестре Иде, она, кстати, из балета.

– Молчи, ты, пьянчуга. Беанус, которого другие называют еще вакхантом, – возобновил объяснения Христо, опрокинув в глотку кружку пива, – еще не студент, а значит, даже не мужчина. Он просил, чтобы его приняли в студенты, но характер у него еще зверский, как у свиньи, коровы и осла. Он должен доказать, что в состоянии подняться над животными страстями, однако только когда он пройдет экзамен посвящения, снятия, ему будет позволено стать частью человеческого общества!

– Снятие?

– Depositio cornuum,[26] – заговорил теперь другой молодой человек с черной, как вороново крыло, густой шевелюрой, красивыми усами и хитрыми карими глазами. – Сегодня он избавится от рогов животного и наконец станет человеческим существом!

– Это великолепное пояснение вам только что дал мой добрый друг, – провозгласил Симонис. – Представляю вам барона Коломана Супана. Он из Вараждина в Венгрии и владеет большим хутором с более чем восемнадцатью тысячами свиней.

– Да, точно, а у меня восемьдесят тысяч свиней, – усмехнулся круглый, почти лысый невысокий мужчина, которого мне представили как князя Драгомира Популеску, родом из Румынии.

– У Коломана то же имя, что и у святого Коломана, заступника студентов, но он богохульствует своей ложью, потому что если он барон, то я – папа; цыганский барон, вот он кто, и не более, ха-ха-ха! Если у него действительно восемнадцать тысяч свиней, как он говорит, то почему он никогда еще не привозил нам ветчины?

Друзья разразились хохотом, но Коломан не сдавался:

– А как насчет тебя, Популеску, ты выдаешь себя за князя, а сам приехал сюда за женщинами?

– Не волнуйся, Драгомир, спокойно, – пробормотал себе под нос Драгомир, однако вспыхнул от гнева и поднял взгляд кверху.

– Что значит волноваться, ты ведь пьян, как осел! – вмешался Христо, болгарин.

– А ты – плесень в пивном бочонке, – ответил ему красавчик, выглядевший так, словно наслаждается жизнью во всех ее проявлениях. Он отзывался, как мне объяснили, на имя граф Данило Данилович и был родом из Понтеведро, маленького государства, о котором я никогда прежде не слышал.

– Извините, пожалуйста, однако как так случилось, что вы все так хорошо знаете мой язык? – удивленно спросил я.

– Это же ясно: мы все учились медицинской науке в Болонье, – ответил Христо.

– А-а-а, итальянки! – усмехнулся Опалинский.

– О да, женщины, женщины, женщины! – вздохнул Данило Данилович, подмигивая мне.

– Итальянки… не волнуйся, Драгомир! – пробормотал Полулеску, и взгляд его стал мечтательным.

– Однако два года назад наступила эта отвратительно холодная зима, с войной и голодом, – продолжал свой рассказ Христо, – и мы все отправились в Вену.

– И не пожалели об этом! – добавил Коломан. – О, Австрия! Великолепная страна, водоносная, засаженная виноградниками, изобилующая плодами и рыбой, богатая древесиной! А ты, могучий Дунай, величайшая река Европы, благороден твой исток у швабов в Шварцвальде, широко разливаешься ты в Баварии, Австрии и Венгрии, властно делишь Сербию и Болгарию, впадаешь шестьюдесятью сильными рукавами в Черное море, украшаешь своими величественными водами множество роскошных городов, однако ни один из них не богаче, не населеннее, не прекраснее, чем Вена!

Все разразились аплодисментами и, конечно же, подняли кружки. По речам и доверию, которое выказывали эти студенты по отношению друг к другу в общении, я понял, что все они являются товарищами, привыкшими мешать пиво, разговоры, иногда – глупые шутки и разгульную жизнерадостность двадцатилетних в одном бокале. Что привело этих весельчаков в университеты Болоньи или Венеции, то ведомо только богам. Если присмотреться к ним внимательнее, с каким наслаждением они пили пиво и сыпали шутками-прибаутками, они, выдававшие себя за графов, баронов и даже князей, то можно было засомневаться, удалось ли им когда-либо сделать хоть что-нибудь стоящее. А если вглядеться в их одежды под этими римскими тогами, можно было обнаружить везде одни и те же потускневшие черные воротнички, заплаты и дырявые подошвы. Они, как и мой помощник, были нищими студентами, жизнерадостными бездельниками, продвинувшимися в искусстве к цели гораздо дальше, чем в науках.

– Интересные они, твои товарищи, Симонис, – сказал я.

– Вы очень любезны, господин мастер. Некоторые из них прибыли издалека, с той стороны границ империи, из полу-Азии, – прошептал мне на ухо грек, словно извиняясь.

– Полу-Азии? – повторил я, ничего не понимая.

– О, это мое личное название для некоторых стран, которые находятся к востоку от Вены, по ту сторону Шлезии и Карпат, как, например, Понтеведро; страны, находящиеся между образованной Европой и дикими степями, по которым бродят азиатские кочевники, и дело здесь не только в географии… – ответил Симонис, многозначительно подчеркивая последние слова.

– Мне они кажутся вполне нормальными людьми, как и ты, непонимающим тоном ответил я.

– Не стоит удовлетворяться внешностью, господин мастер: я грек, – гордо заявил он. – Некоторые из них отличаются от нашей Европы не только языком и прохождением границ. Широкие равнины и мягкие холмы их родных стран, которые, как я уже говорил, находятся по ту сторону шлезийской границы или границы Карпат, напоминают местности близ Урала или в глубине Средней Азии не только по ландшафту. Их сходство с этими мирами, такими непохожими на наш, гораздо, гораздо глубже.

Я понятия не имел, что такое Урал или Средняя Азия, и поскольку не понял смысла этой немногословной речи, то просто промолчал.

Товарищеская атмосфера побудила меня сменить тему и задать еще вопросы.

– Почему тебя сначала все назвали шористом?

– Сейчас увидите, господин мастер.

– Silentuim,[27] друзья!

Слова одного из тех студентов, которые привели беануса, мгновенно заставили собравшихся умолкнуть. Грек поднялся на деревянную трибуну. Беануса подвели к нему, и Симонис серьезным гоном провозгласил:

– Прежде ты был неразумным существом, животным, грязным лисом-школяром; теперь же ты мужчина. Твои грязные зубы мешали тебе есть в меру и пить, замутняли твой разум. Теперь же ты образумишься.

– Сегодня вечером Симонис будет снимающим, – прошептал мне Коломан со своим певучим венгерским акцентом, – это тот, кто руководит церемонией. Он сравнил беануса с лисом, потому что тот прячется в норах, как школьник между партами. Поэтому посвящение еще называют крещением лиса. Если хочешь стать мужчиной, нужно выбраться на свободу, стремиться к знаниям, посещая университет и оставляя позади мир бремени и разгильдяйства. Этим вечером беанус лично выбрал себе шориста, он уже много слышал о нем и восхищается им. Добродетели Симониса наверняка пойдут ему впрок.

Может быть, подумал я, но вся эта толпа веселых студентов, казалось, ни к чему не стремилась менее, чем к добродетели. Тем временем Симонису передали замотанный в ткань предмет. То был ком черного жира, которым он начал рисовать беанусу на лице красивую бороду. Процедура, которую беанус переносил молча, была встречена аплодисментами и грубым смехом. Сразу же после этого Симонис произнес краткую речь на немецком языке, а беанусу было предложено отказаться от своей беспутной жизни, выбрать добродетель вместо порока и с помощью учебы отринуть мрак невежества.

– Сейчас начнется экзамен по латыни, – со смехом прошептал мне на ухо венгр Супан.

Беанусу было велено просклонять существительное cor, то есть «сердце», по-латыни. Тот начал склонять правильно: именительный, родительный, дательный и так далее, все в единственном числе.

– Cor, cordis, cordi, cor, corde, cor, – испуганно мямлил беанус, поскольку клыки дикого кабана мешали ему говорить.

– Numerus pluralis,[28] – приказал Симонис.

– Corda, cordarum, cordis… ай-ай!

Едва бедный беанус произнес слово corda, то есть «сердца», а также «струна», Симонис начал стегать его кишечной струной, пристегнутой к своему поясу.

– Чтобы твое упрямство беануса и твоя низкая натура исчезли! – рокотал он, стегая несчастного, пытавшегося закрыть руками лицо и шею.

Зрители корчились от хохота, аплодировали и поднимали пивные кружки к потолку.

Последовали другие вопросы и ответы, построенные на игре слов, за ними – новые удары плетью и громкий смех. Затем проверяли певческие таланты кандидата, заставив его пропеть студенческую песню, которую бедолага с кабаньими клыками во рту мог произносить только по частям: то есть снова следовали удары кнута и насмешливый свист.

Наконец беанусу нужно были лечь животом на пол. Некоторые студенты принялись жестоким образом причесывать ему волосы грубым гребнем из кореньев, в то время как другие пытались силой засунуть ему в уши большую ложку, чтобы почистить их.

– Так ты станешь избегать как грязи, так и высокомерия, и твои уши всегда будут открыты для добродетели мудрости, – с нажимом произнес Симонис в роли снимающего, – и ты освободишься от грязных звуков глупости и злости.

Откуда-то внезапно появились плотницкий рубанок, молот и сверло. Три берсеркера запрыгнули на несчастного испытуемого, который после щетки еще не пришел в себя, и начали стучать ему сначала по спине, а затем и по животу, выстругивать и высверливать его. Я молился про себя, чтобы не пролилась кровь.

– Так искусство и мудрость будут формировать и ковать твое тело, – торжественно произнес Симонис, а остальные просто умирали со смеху.

Жертве велели подняться. Теперь они поставили перед ним большое ведро, полное воды, и ему нужно было опустить туда голову, помыть ее и вытереть шерстяным лоскутком. При этом он должен был клясться, что начнет новую добродетельную жизнь.

Но мучения еще не были окончены. Теперь его посадили на стул и с силой принялись выдирать изо рта огромные кабаньи клыки.

– Чтобы твои слова никогда не были слишком злыми, – провозгласил шорист.

Тем временем два студента грубым напильником почистили ногти беануса, чтобы он, как мне объяснили, навсегда отошел от оружия и дуэлей и использовал руки только для книг и манускриптов. Конечно же, напильник был настолько грубым, что снимал вместе с ногтями и кончики пальцев несчастного беануса, который неуклюже молил о милосердии. Затем они сбрили ему нарисованную прежде на лице бороду, однако вместо мыла, ножа для бритья и полотенца использовали кирпич, кусок дерева и старый холст, так что лицо несчастного в конце испытания выглядело так, словно по нему прошелся плуг. После этого его посадили за стол и положили перед ним игральную кость и карты, чтобы проверить, не выявит ли он тяги к игре. Бедняга даже не пошевелился, настолько жестоко с ним обошлись, После этого ему под нос сунули ноты и напомнили, что если однажды он устанет от учебы, то душу ему нужно будет облегчать только и исключительно музыкой. Наконец с беануса сняли омерзительную шляпу с ослиными ушами и рогами. Симонис, выполнявший роль шориста, срезал ему волосы старыми ножницами, так что на голове у беануса в конце концов осталось только несколько редких неаккуратных островков, похожих на шпинат. Затем ему снова надели шляпу.

В этот миг в зал вошел пожилой господин со строгими и размеренными манерами, при появлении которого тут же пронесся почтительный шепот.

– Это декан философского факультета, – пояснил мне Коломан Супан.

– Декан? Профессор? – удивился я.

– Ну конечно! Издавна принято, чтобы старейший профессор философского факультета выдавал свидетельство о прохождении церемонии снятия.

– Это официальное мероприятие: если беанус не сдаст экзамен снятия, Alma Mater Rudolphina не сможет принять его, – добавил Христо.

Симонис выступил вперед, представил декану подробный отчет по поводу экзамена и попросил выдать кандидату свидетельство. Преисполненный уважения беанус поднялся, хотя и держался на ногах не совсем твердо.

Декан слегка кивнул, произнес несколько латинских фраз и отеческое наставление беанусу. Молодому человеку принесли стакан с темной жидкостью, который он тут же выпил, а из небольшого сосуда на его вновь обнаженную голову высыпали белый порошок, от чего беанус принялся повизгивать.

– Вино и соль, – пояснил мне болгарин Христо. – Они должны приправить слова и поступки беануса ученостью и мудростью и подвигнуть его на то, чтобы следовать советам и наставлениям.

Теперь беанус был скорее мертв, чем жив. Побуждаемый своими мучителями, он нашел в себе силы, обратившись к Симонису, произнести еле слышным голосом ритуальную фразу, служившую завершением церемонии:

– Accipe Depositor pro munere munera grata, et sic quaeso mei sis maneasque memor.[29]

Пока снимающий и беанус обнимались под возобновившиеся аплодисменты, кто-то снял у испытуемого с головы шляпу с рогами и положил ее на пол: символический жест, которым заканчивалась церемония. Сняли с него и черную накидку, лицо наконец-то вытерли чистым платком. В громких радостных криках я едва расслышал то, что сказал мне Христо:

– Теперь беанус стал студентом младшего курса. Еще не совсем студент, но скоро будет им. С этого момента снимающий – его шорист.

– А что это означает?

– Если шорист голоден, студент его накормит. Если хочет пить – напоит. Если он устал, тот подготовит ему ложе. Все, что потребует шорист, будет доставать студент.

Я не отважился расспрашивать дальше: ответ заставлял предположить, что мучения и унижения для бедного начинающего студента еще не закончились, хотя он и поднялся по иерархической лестнице. Тем временем кучка зрителей столпилась вокруг новичка, Симониса и декана, чтобы выразить свои поздравления и снабдить их сочными комментариями.

– И сколько ему еще потребуется времени, чтобы стать настоящим студентом?

– О, немного. Время ожидания записано в университетских правилах: с сегодняшнего вечера должен пройти один год, шесть месяцев, шесть недель, шесть дней, шесть часов и шесть минут.


Несколько мгновений спустя я наконец смог приблизиться к несчастному мученику этой причудливой игры. То был худощавый юноша, улыбавшийся озадаченной, обезоруживающей улыбкой. За его небольшими очками, стекла которых запотели от стоявшей в комнате жары, скрывались быстрые смышленые глаза, лишь слегка затуманенные из-за всего того шума, что устроили вокруг него. Только увидев, как он встает и ходит, я разглядел свойство, отличавшее его особенно сильно: несчастный хромал.

В этот миг меня отвлекли громкие крики, которыми студенты прощались с человеком, пришедшим для того, чтобы присутствовать на торжественном заключении церемонии снятия.

– И это был настоящий декан? – спросил я Христо, снова оказавшегося рядом со мной.

– Конечно, настоящий. В конце концов, мы ведь не на философском факультете Болоньи! В Вене все более непринужденно.

– Непринужденно в данном случае означает, – вставил Драгомир Популеску, беря под руку Христо, – что здешний университет устроен не лучше, чем семья этого сукиного сына, ха-ха-ха!

– Молчите, слабоумные! Мастурбация сегодня лишила вас последних мозгов, – перебил его Коломан Супан. – Я объясню нашему другу, как все происходит в Вене.

Университет императорского города был основан великим императором Рудольфом IV в году от рождения Спасителя нашего 1365; отсюда и имя его – Alma Mater Rudolphina. То были славные времена зари университетов, когда толпы студентов со всей Европы устремились в Париж и Болонью, преисполненные жажды знаний и готовые на любые жертвы, чтобы только послушать лекции великих ученых, преподававших там.

Alma Mater Rudolphina была не такой: здесь читали лекции выдающиеся и одухотворенные личности, такие как Генрих фон Гессен, Николаус Динкельсбюль и Томас Хассельбах (последнего, однако, некоторые обвиняют в том, что он комментировал Первую книгу Исайи более двадцати лет, так и не поняв ее).

К сожалению, в середине шестнадцатого века во всей Европе наступает упадок: из-за протестантской схимы любимым занятием в университетах стало образовывать партии, выступавшие в защиту или обвинявшие римскую католическую церковь, и наносить взаимные удары теологическими трактатами.

– На стороне Лютера, – возобновил свой рассказ Коломан, – если я правильно помню, выступили солидные университеты Альтдорф во Франкии, Эрфурт и Ена в Тюрингии, Гиссен и Ринтельн в Гессене, Грипсвальде в Померании, Галле в герцогстве Магдебург, Гельмштадт в Брауншвейге, Киль в Голштинии, Кенигсберг в Пруссии, Лейпциг в Мейсене и Росток в Мекленбурге.

– Ты забыл упомянуть Страсбург в Эльзасе, Тюбинген в Вюртемберге и Виттенберг в Саксонии, простофиля ты этакий, – с укором произнес Популеску.

– А еще Лоден и Уппсала в Швеции и Копенгаген в Дании, – добавил Христо.

– Вы такие мелочные, как две старые девы, – ответил Коломан, взял полупустую кружку пива со стола и жадно припал к ней.

– Кальвина же, – продолжал он, – поддерживали Дуйсбург, Франкфурт-на-Одере, Гейдельберг в Пфальце, Марбург в Гессене, Кантабригум и Оксфорд в Англии, Дови, Лейден и Утрехт в Голландии, Франекер и Гронинген в Фрисландии и Базель в Швейцарии.

– Ты забыл Дол в Бургундии, идиот, – сказал Популеску.

– Папе остались верны только несколько высших школ в Германии: Бреслау в Шлезии, Кельн в Рейне, Диллинга в Швабии, Фрейбург в Брайсгау, Ингольштадт в Баварии, Майнц-на-Рейне, Мольцгейм, Падерборн и Вюрцбург во Франконии. Во Франции, однако же, то были Аквы Секстиевы, Анжио, Авиньон, Бордо, Бурже, Кадрусиенсис, Кан, Кахортана, Гренобль, Монпелье, Нант, Орлеан, Париж, Пуатье, Реймс, Сомюр, Тулуза и Валенс. В Португалии – Коимбра; в Испании – Комплутум, Гранада, Севилья, Саламанка и Тарако; в Италии – Болонья, Феррара, Флоренция, Неаполь, Падуя, Павия, Перуджа и Пиза.

– Ты забыл Краков в Польше.

– И Прагу в Богемии.

– И Лованио в Брабанте, – добавил Христо.

– Я умолчал о них из чувства сострадания, ибо в Лованио такие же импотенты и ханжи, как и вы оба. Мои бедные маленькие девушки, вас давно никто не обслуживал, поэтому вы и стали такими брюзгливыми, – ответил Коломан, хватая Популеску, расстегивая ему ремень и выливая остатки пива из кружки прямо тому в брюки. Последовала бурная потасовка между обоими, которая, однако, вскоре прекратилась, поскольку все слишком сильно смеялись.

В те времена религиозных разногласий, продолжал свой рассказ Коломан, когда вся троица вернулась к приличному поведению, Вена уже не принадлежала к местам Sapientia Universalis.[30] Императорской столице приходилось сражаться с иными врагами: постоянной угрозой чумы, турецкой опасностью, все время стоявшей на пороге, и, в первую очередь, хронической нехваткой денег в казне, что отражалось на жалком оснащении университета. Профессорам платили с опозданием, иногда па несколько месяцев, кроме того, векселями вместо наличных денег. Лучшие преподаватели начали забрасывать венский Атеней, оставляя поле деятельности коллегам средней руки и даже почти не квалифицированным. Многих и титул профессора не украшал, они оставались просто doctores.[31] Бесконечная смена кадров, которые все время искали себе местечко получше, с годами еще больше ухудшила ситуацию. Уровень обучения упал, учебники с каждым годом становились все хуже, повсюду царило чувство бесполезности знания. Во время Тридцатилетней войны, за менее чем половину столетия повергнувшей на колени весь континент, пришли в упадок и образ жизни, и добрые традиции студенчества. В 1648 году наследник престола Фердинанд, сын императора Фердинанда III и очень образованный молодой человек, решил поступить в Alma Mater Rudolphina, чтобы подать всем хороший пример. Пятнадцатилетний молодой человек был первым из Габсбургов, кто записался в университет. Но это продолжалось недолго: шесть лет спустя Фердинанд внезапно умер от оспы и оставил трон императору Леопольду, своему младшему брату, который, к сожалению, был гораздо менее одарен, чем он. Студенты вскоре снова стали грубыми, они предпочитали предаваться чревоугодию и радостям жизни, а не учебе. Потасовки и дуэли были повседневностью, безо всякого страха Божьего молодые studiosi[32] устраивали кавардак в трактирах, избивали стражников, нападали на безоружных прохожих и грабили их, не говоря уже о преследованиях евреев. Университет и его учащиеся обладали ведь множеством привилегий, которые империя предоставила им еще в давние времена, и так получилось, что студенты, которых признавали виновными в убийстве или другом тяжком преступлении, были помилованы или с легкостью уходили от процессов. И даже в спокойной Вене уже не было ничего примечательного, когда обнаруживали труп студента.

Мало помог и добрый пример, поданный императором Иосифом I, когда десять лет назад он – одаренный талантами и знаниями не менее своего предшественника Фердинанда, покойного брата его отца, – решил поступить в Alma Mater Rudolphina.

В университете императорской столицы ценилось только одно: наслаждение.

– Когда мы устраиваем снятия или другие праздники, все получается великолепно. Декан приходит всегда, потому что уважает старые традиции, – заключил Коломан, едва стоящий на ногах. – Великий человек, декан, честный и искренний.

– Ты забыл, что он еще и симпатичный, – укорил его Популеску, в который раз поднимая свою кружку с пивом.

– И что он поистине знающий парень, – добавил Христо, с трудом подавив сильную хмельную отрыжку.


Вена: столица и резиденция Императора
Суббота, 11 апреля 1711 года
День третий


7 часов; бьет Турецкий колокол, именуемый также Молитвенным

Головная боль, вялость в членах, во рту словно шерсть какая-то. Бурная ночь со студентами лишила меня сил, которые так нужны в начале дня.

Причудливая церемония окончилась около двух часов ночи; вернувшись в конвент Химмельпфорте (конечно же, у меня был ключ от ворот), я находился в состоянии лихорадочного возбуждения, которое не давало мне уснуть почти до рассвета. Следуя приветливым требованиям друзей Симониса, я тоже во время церемонии выпил добрую кружку пива, за которой последовали вторая, а затем и третья. Против последствий пьянства Симонис и его друзья выпили по стакану уксуса и положили себе на срамные места намоченный ледяной водой платок. Безотказное средство, по их словам, однако я от него решил воздержаться. И был не прав: хотя я толком не опьянел, проснувшись, ощутил все полагающиеся последствия.

Когда я, пробужденный Турецким колоколом, открыл глаза, оказалось, что Клоридия уже ушла во дворец принца. Наш малыш, должно быть, тоже был на работе вместе с Симонисом. Этим утром нам нужно было срочно выполнить два заказа в районе Йозефштадт, где требовалось прочистить несколько дымоходов, Симонис и сынок мой ждали меня с инструментами прямо на месте. Мы должны были вместе поработать некоторое время, затем я собрался дать им завершить начатое и отправиться в наш находящийся совсем неподалеку новый дом, где архитектор вот уже несколько дней хотел со мной поговорить. Еще было не слишком поздно, и после молитвы у меня осталось время позавтракать.

Как обычно, моя супруга оставила у кровати немного хлеба и варенья, а также кое-что интересное почитать. В отличие от моих римских привычек, когда (всегда пестрящие убийствами и кровавыми злодеяниями) новости вызывали в основном испуг и потрясения, теперь я часто читал венские газеты, занимаясь тем, что мне очень рекомендовал добрый Оллендорф, наш учитель немецкого, для того, чтобы устранить мой трагичный дефицит прилежания.

Однако в Вене было только две газеты, и одна из них выходила на итальянском языке. Она называлась «Коррьере Ординарио», выходила каждые четыре дня и была основана итальянцами около двадцати лет назад: то есть совершенно не служила той цели, которую предполагал Оллендорф, зато читать ее было гораздо приятнее.

Я вспомнил проведенный со студентами вечер, когда говорил почти только по-итальянски. Все друзья Симониса учились в Болонье и все еще тосковали по тем временам. Если хочешь почувствовать себя в Вене как дома, довольный, сказал я себе, достаточно всего лишь говорить по-итальянски. Преисполнившись гордости за свое происхождение, я взял в руки «Коррьере Ординарио».

С удовольствием перелистывая газету, я представлял себе, какой должна была быть жизнь в Париже для аббата Мелани. По его рассказам и благодаря voxpopuli1, я знал, что итальянцев во Франции всегда ненавидели и преследовали. Известный Кончино Кончини, итальянский фаворит Людовика XIII, едва успел испытать его расположение, как парижане злодейски убили его и разорвали тело на куски. Затем пришел кардинал Мазарини, итальянский интриган до мозга костей. Он принес в Париж музыку и театр нашей страны. Благодаря огромной власти, которую он собрал в своих руках, и произволу, который он учинил, он настроил против себя всех. Во времена Фронды итальянские художники вынуждены были терпеть всевозможные каверзы: Джакопо Торелли, декоратора «Орфея», едва не линчевала толпа, хотя он и произносил свое имя на французский манер: Торель. Атто и его маэстро Луиджи Росси тоже были вынуждены бежать из Парижа. После смерти кардинала итальянских музыкантов с позором уволили и отослали домой. После этого их сделали друзьями французов благодаря Жану-Батисту Люлли (хотя все забыли, что на самом деле его звали Джованни Баттиста Лулли и он был родом из Флоренции). Интересно, что сказали бы французы, узнав, как обстоят дела в Вене?

Здесь было не только множество итальянцев, пользовавшихся большим влиянием и почетом: в Вене просто возникало ощущение, что находишься в Италии.

Еще по прибытии я с радостью отметил, что гильдия, к которой я принадлежал – а именно гильдия трубочистов, – находится полностью в руках моих соотечественников. Но это было еще не все. Все, кто не был чернью, казалось, говорили по-итальянски. Высшее венское общество носило итальянские платья, разговаривало, ухаживало, заключало сделки, проповедовало, писало и читало по-итальянски; на языке Данте и Петрарки диктовали письма, покупали и продавали, любили и ненавидели, заводили друзей. Нами восхищались и, если и не любили, то в должной мере уважали. При дворе итальянский язык даже был официальным; император Иосиф владел им в совершенстве (да, он великолепно говорил на диалектах Рима, Тосканы и Венеции), равно как и его отец Леопольд, и его дед Фердинанд III, писавший стихи по-итальянски, кроме того, великие князья, посланники и все остальные высокопоставленные лица. Пятнадцать лет назад Леопольд основал школу для облагораживания отпрысков австрийских дворян, поскольку они казались ему менее образованными, чем заграничная молодежь: директор и учителя этой школы почти все были из наших.

Легион было имя итальянцам, занятым на службе в качестве секретарей, учителей, маэстро музыки или фехтовального искусства, танцоров, канцеляристов, врачей, библиотекарей, проповедников, писак и лакеев, особенно же поэтов. Ибо где было венское поэтическое творчество? «Нет такого», – говорили все. И если кто-то в Вене хотел занять деньги, то не было никакой необходимости идти к евреям: можно было обратиться к нашим Бьери, Больза, Зангони или Бретано, и они не оставили бы вас сидеть на мели. Даже те, кто хотел отыскать дорогу, вынужден был обращаться за помощью к нам: обновленный план города Вены и ее окрестностей был разработан итальянцами Ангиссола и Мариони менее пяти лет назад.

В венских оркестрах скрипки мяукали по-венециански, флейты посвистывали по-тоскански, цимбалы стрекотали на римском диалекте, а если певец пел свои итальянские арии не с безупречным произношением, то раздавались возгласы неодобрения. Два итальянца, композитор Чести и декоратор Бурначичи, поставили самую успешную мелодраму, которую когда-либо ставили в Вене, «Il pomo d'oro», в которой участвовал даже сам император Леопольд, и воспоминания об этой блестящей постановке пережили десятилетия. Драги, Бертали, Кальдара, Бонончини (последний из любимчиков императора) – целые толпы либреттистов, оркестровых музыкантов, певцов и композиторов были итальянцами. А откуда, кстати, родом Камилла де Росси и все музыканты из ее окружения, такие как Циани и Конти, сопранистка Ландини, тенор Коста, кастрат Орсини и многие другие?

Повсюду были итальянские актеры, и даже театры марионеток, изображавшие традиционные венские фигуры, щедро пользовались услугами комедии дель арте, Пульчинеллы и Арлекино. Художники, портные и императорские золотых дел мастера устремлялись из Милана, Болоньи и Венеции в Вену, все по следам знаменитого Арчимбольдо, который два столетия назад был нанят Максимилианом II, Максимилианом Загадочным, о котором так много рассказал мне Симонис. И Место Без Имени тоже было плодом итальянского гения – архитектора, нанятого его строителем.

Кто проектировал раньше великолепные дворцы города, строил, ваял, разрисовывал, украшал фресками, декорировал и штукатурил, если не итальянцы? Обладателей роскошных дворянских резиденций звали Лихтенштейн, Моллард, Дитрихштейн и Гаррах; но воплощали в реальность их своенравные причуды Мартинелли, Пакасси, Поццо, Нобиле, Ганьола, Дориньи, Бартоли, Аллио, Риччи или Коррадини. Даже императорская резиденция была делом рук одного из моих соотечественников, Лучези; а в большом внутреннем дворе возвышались ворота Пьетро Феррабоско, построенные в XVI столетии. Если еще посчитать полуитальянцев и их потомков, можно было бы сказать, что вся Вена построена итальянцами.

А мой соотечественник Евгений Савойский, уже на протяжении восьми лет возглавлявший придворный военный совет, – разве он не самый славный полководец императорских армий, достойный наследник храбрых Пикколомини и Монтекукколи? Когда в 1683 году город был освобожден от турецкой осады, то в принципе в этом была заслуга поляка, короля Яна Собеского, и француза, коменданта императорских войск Карла Лотарингского, но и не в меньшей мере – двух итальянцев: погибшего папы Иннокентия XI, который созвал и финансировал альянс христианских правителей против турок, и его верного помощника, монаха-капуцина Марко д'Авиано.

Пока я, суетно радуясь своему происхождению, предавался этим размышлениям, в ногах постели я увидел немецко-итальянскую фразеологию, которую подарил мне Атто Мелани: она была напечатана в Вене, но ее составитель, домашний воспитатель императорской семьи, был итальянским священником Стефано Барнабе. Даже немецкоязычные труды придворного проповедника, монаха босоногих августинцев Абрахама а Санта-Клара, были изданы итальянским печатником Вивиани. У нас был святой Франциск, Данте и Колумб, первооткрыватель Америки; мы были народом святых, поэтов и моряков. Почему же нужно удивляться, что первая газета в Вене была делом наших рук? Я начал читать.


Первая заметка была из Лиссабона, и в ней сообщалось о волнениях в королевстве Португалия. Несмотря на войну, новости добирались довольно быстро: статья была датирована 23 февраля, то есть вышла всего полтора месяца назад. Далее следовал рапорт о заседании парламента в Лондоне и о войне в Сарагосе в Испании, где Карл, брат Иосифа I, оспаривал трон у француза Филиппа Анжуйского, внука Людовика XIV. Я пробежал глазами печальные военные новости из Аслана в Крыму и Данцига, пролистнул сразу две страницы и наконец-то нашел кое-что интересное:

Во вторник, 7 апреля, в третий из пасхальных праздничных дней, великая императорская чета вместе со светлейшей эрцгерцогиней, их дочерьми и остальными сопровождающими после обеда направилась в церковь отца босоногих кармелитов в пригороде на Леопольдинзель и слушала там вечерню и литании. В тот же день прибыл турецкий ага со свитой из двадцати человек, и ему было предоставлено жилище в пригороде св. Леопольда, на берегу ближайшего притока Дуная. В день позавчерашний, в полуденный час он получил аудиенцию у их светлости принца Евгения Савойского, который послал ему с этой целью карету с шестью и четырьмя лошадьми…

Далее следовало описание аудиенции вплоть до прощания Евгения и аги. Все это было мне хорошо известно, поскольку я отчасти лично, отчасти благодаря рассказам Клоридии принимал в этом участие. Только одну новость преподнес мне неведомый хронист:

Нынче говорят, что упомянутый принц Евгений собирается отправиться в Нидерланды, чтобы начать подготовку кампании против Франции.

Как я уже имел возможность упомянуть, принц Евгений не мог дождаться возможности снова отправиться на фронт; теперь же, когда он со всеми почестями принял агу, казалось, пришел час выступать.

За этим следовали новости из Мадрида по поводу назначения генералов, майоров и унтер-офицеров, а под конец – второстепенные сообщения из Парижа и Нидерландов.

Когда я уже собирался отложить «Коррьере Ординарно» в сторону, из него выпал листок. Клоридия, памятуя о моих занятиях немецким, купила кроме прочего «Виннерише Диариум», венскую газету на немецком языке, которая каждые три дня информировала о последних событиях – именно то чтиво, которое рекомендовал добрый Оллендорф. Как и издание «Коррьере Ординарно», «Виннерише Диариум» была за сегодняшнее число; наверное, Клоридия приобрела ее, как обычно, в «Красном Еже», в домике в районе Тухлаубен, где продавались газеты.

Я с трудом принялся изучать первую новость. Только задействовав все свои жалкие познания, мне удалось разобрать, что три дня назад, в среду, император назначил графа фон Шенборн, урожденного Хуго Дамиана, имперского барона Рейхельсперг и Гепенгейм, графа фон Визентхайд и Альт Бизен тайным советником. Полностью удовлетворившись тем, что понял, по крайней мере, суть статьи, я перешел ко второй странице. Здесь сообщалось о прибытии турецкого аги. Чтобы не придавать слишком большого значения страшным османам, сообщение ограничилось восемью строчками, в то время как назначение графа Шенборна тайным советником расписывалось на двадцать пять.

Далее следовали смешанные сообщения из Венгрии, Польши и России (царь готовился к войне против татар), из Неаполя (землетрясение в городе Реджио), из Рима (кардинал Гоззадини благословляет епископа Перуджи). Потом я прочел сообщение о войне в Испании (французский генерал Вандом отступает с четырьмя тысячами пехоты и тысячью пятьюстами всадников в направлении Дофине) и другие новости из всех частей Европы. Поскольку время начало поджимать, я быстро продрался сквозь последние страницы. Здесь всегда печатались объявления, которые жители Вены читали особенно жадно: список лиц всех рангов, прибывших в Вену и покинувших город, крещения, свадьбы и смерти. Мне доставляло огромное удовольствие читать эту рубрику и искать имена, которые были мне знакомы, например имена моих клиентов. Однако сегодня на это не было времени. Я как раз хотел отложить «Виннерише Диариум» в сторону, рядом с «Коррьере Ординарно», когда взгляд мой упал на уведомление о вновь прибывших в город, особенно на одно имя:



Мои глаза в буквальном смысле слова прилипли к странице газеты. «Господин Милан». Милани?

У меня было такое ощущение, словно все колокола города разом забили пожарную тревогу. К удивлению примешивалось некоторое разочарование: после того как я изо всех сил расписывал триумф итальянцев в Вене, такое событие величайшей важности я обнаружил в немецкой газете, а не итальянской.

Я молниеносно оделся, выбежал из дома, громко хлопнув дверью, и бросился к выходу из монастыря. Где же почта? Наверное, на Волльцайле, по крайней мере, мне так кажется. Внутренне я подготовился к тому, чтобы спросить первого встречного, и уже заранее проклинал свой неуклюжий немецкий язык: «Простите, я искать станция почты…»

Я поспешил на улицу, где дыхание мое на холодном утреннем воздухе превратилось в беленькие облачка, и тут же свернул направо, на Рауенштайнштрассе. Возможно, все дело было в жгучем морозе, но в голове у меня все сложилось мгновенно: как мы вчера вечером встретили в монастыре молодого человека, разговаривавшего со слугой; девиз об орлах и воронах; а еще раньше – два носильщика, которые несли в монастырь тяжелый дорожный сундук, полный одежды; затем мысль о том, что у монастыря Химмельпфорте был второй дом для гостей, прямо на углу Рауенштайнгассе; сообщение в «Виннерише Диариум»; и наконец, когда я сломя голову поворачивал в боковую улочку, мысль, подобно лучу солнца пронизывающая туман, рожденная этим голосом:

– …а позже мы разыщем мальчика.

Я усмехнулся этому «мальчику», которым я уже давным-давно перестал быть, заторопившись, споткнулся о камень мостовой, возможно также, из-за головокружения, овладевшего мной, и поднял голову. Два смешных темных стекла очков на большом, напудренном белилами носу, смотрели прямо на меня, в то время как остальное лицо было наполовину скрыто под широкой зеленой накидкой и черной шляпой. Я не узнал его, но знал, что это он.

Стоявший рядом с ним вчерашний молодой человек с удивлением глядел на меня.

– Я… я здесь, господин аббат, – пролепетал я.


11 часов, когда ремесленники, секретари, преподаватели языка, священники, прислуга, лакеи и кучера обедают

За внезапной встречей с аббатом Мелани последовали сердечные, братские проявления чувств.

– Дай обнять тебя, мальчик, – сказал он, отечески ущипнул меня в бок и коснулся кончиками пальцев моего лица. – Поверить не могу, что нашел тебя.

– И я поверить не могу, синьор Атто, – ответил я, сдерживая дрожь в груди и слезы радости.

Между нашей первой и второй встречей прошло семнадцать лет, между второй и этой, теперешней – одиннадцать. Долгое время я был уверен, что никогда больше не увижу его. А вот теперь Атто Мелани, князь шпионов, тайная ключевая фигура интриг половины Европы, а так же мой проводник по жизни и своим приключениям, снова стоял передо мной, из плоти и крови.

При каждой встрече он приходил ко мне, и каждый раз он приезжал издалека, из своего Парижа. Одиннадцать лет назад он застал меня врасплох в Риме. Его темная тень внезапно появилась из ниоткуда, в то время как я перекапывал клумбы виллы Спада. Я был в растерянности, и он чертовски этому обрадовался. Теперь он нашел меня здесь, в далекой Вене, на морозе габсбургской зимы, где я благодаря его щедрости возродился к новой жизни.

– Признайся честно, – сказал он, маскируя свою растроганность иронией, – ты не ожидал, что старик аббат Мелани появится здесь.

– Нет, синьор Атто, хотя знаю, что от вас всего можно ожидать.


После короткого, но теплого приветствия нам пришлось проститься. Я объяснил аббату, что мои заказы в Йозефштадте, к сожалению, не могут ждать; однако мы договорились встретиться вечером в районе собора Святого Стефана.


Аббат Мелани очень хорошо знал, каким ремеслом я занимаюсь в Вене, он ведь сам мне это устроил. Когда мы снова встретились спустя несколько часов, он, однако, не смог удержаться от того, чтобы не поднести к носу платок, едва почувствовал запах сажи, исходивший от моей одежды трубочиста.

– Нет худших шпионов, чем монахини, – мрачно заявил он, – давай будем избегать Химмельпфорте и подыщем себе спокойный уголок, где мы могли бы поболтать и чтобы нам никто не мешал.

Я знал, какое место подойдет лучше всего. Поскольку я знал аббата, я догадался о его желании и быстренько сбегал в монастырь, чтобы оставить для Клоридии и Симониса записку с адресом. Совсем неподалеку, в Шлоссергасль, была кофейня под названием «У Голубой Бутылки». Хотя здесь не бывали дворяне, но не приходили сюда и грубые подмастерья из простонародья, кроме того, здесь было запрещено услаждаться карточной игрой или игрой в кости, этим занятием для бездельников. Сюда приходило среднее сословие, всегда после обеда, поэтому здесь можно было встретить почтенного придворного сановника, усы которого были еще пропитаны кабаньим соусом, или почтенную гувернантку на тайном свидании с возлюбленным, когда было слишком холодно для того, чтобы встретиться между деревьями в Пратере. Ибо в кофейни ходят вовсе не затем, чтобы побыть в обществе! Каждый столик, каждая ниша, каждый укромный уголок – уже само по себе место, зарезервированное для встречи с друзьями, доверенными лицами и возлюбленными или же просто для того, чтобы почитать. В кофейнях не разговаривают; все шепчутся, ибо венцы знают толк в искусстве сдержанности, и никогда не встретишь на себе бесстыдного взгляда, как это часто бывает в Риме. Появление за столиком двоих или троих людей не мешает даже ворчливому одиночке. Я был там и могу заявить с полной ответственностью: тот, кто никогда не был в венской кофейне, не знает, что такое настоящий покой. В любом случае, среднее сословие не обедало в этот час, и поэтому заведение пустовало.

Едва мы вошли, как по одежде аббата Мелани распознали, что он – клиент, к которому надлежит относиться с почтением, и когда мы уселись, нас обслужила прелестная юная девушка с кожей оливкового цвета и волосами цвета воронова крыла. Она тут же подала нам кофе, но я даже не сознавал, что пью, настолько сильные бури бушевали в моей душе. Мы сидели за столиком на четверых; по-прежнему скрываясь за черными очками, аббат Мелани представил мне молодого человека, сопровождавшего его: то был его племянник Доменико.

– А теперь… расскажи-ка, хорошо ли ты устроился в этом городе? – спросил Мелани с чуть заметной гримасой, выражавшей не только вежливое любопытство, но и безусловное знание моих новых жизненных обстоятельств зажиточного человека, понимание моего желания отблагодарить его за великодушный дар и, наконец, тайное намерение скромно отказаться от благодарности.

Мы сняли пелерины и накидки, и теперь я смог спокойно рассмотреть человека, которого хотел увидеть последние одиннадцать лет. Невзирая на свои, хорошо мне известные, предпочтения в одежде и цветах (красные и желтые ленты и кисти на всех углах и кончиках), аббат Мелани прибыл, одетый в строгие зеленые и черные тона. Под его темными очками, скрывавшими глаза, – странное новшество на лице Атто – я увидел еще более дряблую кожу и более запавшие черты лица, морщины времени, которые он тщетно пытался скрыть под милосердным саваном толстого слоя свинцовых белил. В Риме, в гостинице «Оруженосец», двадцать восемь лет назад, я познакомился с аббатом, когда он был зрелым мужчиной; на вилле Спада он предстал передо мною бодрым стариком; теперь, в городе императора, он показался мне хрупким старцем. Только ямочка на подбородке была такой же, как и всегда; остальное оказалось безвозвратно утраченным под топором прошлого, и если бы кожа не была высохшей, можно было бы сказать, что она слегка привяла, как часто бывает в природе со старыми сливами или опавшими листьями. И только о его глазах, которые, как я хорошо запомнил, имели форму треугольника, из-за темных очков я ничего не мог сказать.

Я нерешительно разглядывал его с широкой улыбкой на губах. Мое сердце громко билось от благодарности, и я не знал, с чего начать.

– Доменико, возьми ее, пожалуйста, – сказал Атто, отдавая своему племяннику палку.

В этот миг я вспомнил, что, входя в кафе, аббат Мелани протянул руку племяннику, чтобы не споткнуться на ступеньках, и что потом позволил вести себя шаг за шагом, чтобы не натолкнуться на столы или стулья.

– Могу сказать, – наконец ответил я на его вопрос, – что мы живы, синьор Атто, благодаря вашему великодушию – и только благодаря ему.

Я не успел еще договорить свой столь предсказуемый ответ, как скаковая лошадь моих воспоминаний галопом понесла меня прочь: разве не видел я незадолго до того, как мы вошли в кофейню, как Атто обходил препятствия, проводя палкой над землей то вправо, то влево?

– Это радует. И я надеюсь, у твоих детей все хорошо, равно как и у твоей жены, – приветливо ответил он.

– О, конечно, у всех все в порядке, у малыша, которого мы взяли с собой, и у обеих дочерей, которых мы пока что оставили в Риме, но надеемся вскоре… – начал я, но мысли уже теснились в моей голове, хотя спросить я не осмеливался.

– Благодарение Богу, я на это надеялся. И передай мои наилучшие пожелания мальчику, который во время нашей последней встречи еще не появился на свет, – дружелюбно сказал он.

Тем временем к нам снова приблизилась служанка, предлагая газеты, поскольку услышала, что мы итальянцы.

– Leggete il «Коррьере Ординарно», signori![33] Или лучше предложить вам «Виннерише Диариум»? – воскликнула она, жеманно произнося это на разных языках и протягивая нам экземпляры газет.

Доменико отказался от предложения жестом. А у Атто вырвалось негромкое печальное замечание:

– Эх, жаль.

Тут я бросил последний взгляд на его маленькие очки и удостоверился: Атто ослеп.


– Однако покончим с изъявлениями благодарности, – тут же, обращаясь ко мне, заявил он, хотя я почти ничего не успел сказать. – Я должен тебе кое-что объяснить.

– Объяснить? – с отсутствующим видом повторил я, еще не оправившись от своего печального открытия.

– Ты наверняка задаешься вопросом, как это аббату Мелани, этому пройдохе, удалось в военные времена попасть из Франции в Вену, в то время как все враги-французы вместе с их товарами изгнаны из империи.

– Что ж, по правде говоря… Мне кажется, я знаю, как вы это устроили.

– Ах, вот как?

– Об этом было написано в газете, синьор Атто. Вам помогло то, что вы – итальянец. Вы, если я правильно понял, выдали себя за чиновника императорской почты и подписались Милани вместо Мелани, как вы обычно делаете. Вероятно, вы дали понять, что прибыли из Италии, воспользовавшись паспортом, который…

– Именно таким образом, браво, – перебил он меня, не давая произнести компрометирующие слова. – Я попросил хормейстера монастыря Химмельпфорте, эту добрую женщину, ничего не сообщать о моем прибытии. Я хотел сделать тебе сюрприз. Однако вижу, что ты, вопреки своим прежним привычкам, читаешь в Вене газеты, или, по крайней мере, «Виннерише Диариум», очень информативный журнал. Таковы австрийцы, они любят быть в курсе дел, – добавил он тоном, в котором слышалась смесь страха перед врагами Франции, удивления их порядками и раздражения от их шпионского таланта.

– Так вы читали ту рубрику, где?…

– Мой верный Доменико, который знает немецкий язык, – сказал он, указывая на своего племянника, по-прежнему сидевшего молча, – время от времени развеивает мрак, в который угодно было обрушить меня нашему дорогому Господу, – произнес Атто взволнованным голосом, что должно было означать, что теперь читает ему Доменико.

И действительно, прибытие Атто в город было чем-то из ряда вон: как ему удалось беспрепятственно попасть в столицу империи? При этом стражники Вены всегда славились своей строгостью! Все присутствующие в городе люди, и в первую очередь опасные индивидуумы, были под постоянным наблюдением: чужестранцы, шпионы, саботажники, больные, цыгане, попрошайки, бездомные, распутники, игроки и тунеядцы. С тех пор как от турок стала исходить постоянная угроза, особенно после последней осады 1683 года, Леопольд I, отец нынешнего императора, ужесточил мероприятия по безопасности. Регулярно производился учет всех людей, живших в пределах городских стен, исключая только солдат и их семьи. Дополнительно контролировали тех, кто имел дело с путешественниками и принимал гостей. Владельцы квартир, домовладельцы, хозяева отелей, трактирщики и кучера: никто не должен был кого бы то ни было укрывать, кормить или перевозить с одного места на другое, не передав его данные ландмаршалу, бургомистру, уличному или квартальному комиссару, комиссии по безопасности и, наконец, страшной инквизиции. Тот, кто втайне принимал у себя чужестранцев, даже на одну ночь, подлежал суровым штрафам, начинавшимся с немалой суммы в шесть имперских талеров. Чтобы помешать чужестранцам проезжать через городские ворота неузнанными, просто пересев из дилижанса в колымагу перед воротами, контролировали также ломовых извозчиков, кучеров почтовых карет и фиакров. И это было еще не все: нарушителей запугивали, организовав два тайных пункта, где можно было анонимно указать на подозрительных путешественников или их сообщников, один в ратуше на Випплингерштрассе, второй на площади Хоэр Маркт. И, несмотря на все это, аббат Мелани спокойно прибыл в Вену.

– Как, ради всего святого, вы обошли контроль?

– Очень просто: они велели мне подписать «записку» – так они называют бумагу, где записывают данные, – и я смог въехать. И поверь мне, я подписался совершенно нормально, я не намеревался изменять свое имя на Милани. Я знаю, что иногда пишу неразборчиво, но они сами неправильно прочли его. В таких случаях лучшая стратегия – это совершенно не скрываться.

– И никто ничего не заподозрил?

– Ну, посмотри на меня. Кому стоит опасаться восьмидесятипятилетнего слепого итальянца, который вынужден путешествовать в паланкине?

– Восьмидесятипятилетний слепой никак не может быть императорским почтмейстером!

– Ну почему же, вполне, если он на пенсии. Разве ты не знаешь, что здесь, в империи, их поддерживают до самой смерти?

Затем он принялся ощупывать мое лицо, как делал это во время нашей первой встречи, чтобы освежить его в памяти с помощью кончиков пальцев.

– Ты многое испытал, мой мальчик, – заметил он, обнаружив морщины у меня на лбу и щеках.

Он сжал мои руки, огрубевшие, с мозолями и шишками, оставшимися еще из Рима, и промолчал.

– Мне так жаль, господин аббат, – отважился произнести я, не отводя взгляда от его лица, но все слова благодарности и, более того, детское почтение перед этим хрупким кастратом, застряли у меня в горле при виде безжалостных темных очков.

Он перестал ощупывать меня, сжал губы, словно был вынужден сдерживать выражение глубокой печали, которое, однако, тут же скрылось за поднесенной ко рту чашкой кофе и изящным жестом, которым он поправил на носу свои очки.

– Ты, наверное, спрашиваешь себя о причинах моего появления, исключая, конечно, желание повидать тебя снова; удовольствие, которого в моем возрасте и с учетом тяжких недугов, терзающих меня, честно говоря, не хватило бы для того, чтобы воспротивиться советам моих врачей. До последнего они пытались помешать мне покинуть Париж и предпринять столь длительное и преисполненное опасностей путешествие.

– В таком случае… вы прибыли по иной причине, – сказал я.

– По другой причине, да. Ради мира, если быть точным.

И когда он начал говорить, в нос мне ударил аромат немного подслащенного лукумом (липкая турецкая сладость, которая, в отличие от меда, не влияет на вкус напитка) кофе, и я наконец предался теплому ощущению счастья от того, что снова обрел этого пройдоху, лжеца, шпиона, обманщика и, быть может, даже убийцу, которому был обязан теперешним богатством и разнообразными уроками. Уроками, которые угрожали моей жизни, потому что я следовал им или – что бывало чаще – отказывался от них.

Рассказ Мелани начался с 1709 года, с событий двухлетней давности: не только в Италии была ужасная зима, но и во Франции, это был самый ужасный год за все правление Людовика XIV.

В январе льдом покрылись все улицы и берега рек; смерть безжалостно косила население, даже богатых людей. Многие из тех, кто отваживался выйти на дорогу пешком или верхом, умирал от холода, Церкви полнились трупами, король потерял больше подданных от мороза, чем от страшной войны. Даже исповедник короля, отец Ла Шез, умер во время очень короткого путешествия из Парижа в Версаль. Атто целый месяц лежал в постели с простудой. Войскам платили плохо, и если офицеров не поддерживали их семьи, то сражались те с большой неохотой. Банковские дома платили уже не золотыми и серебряными монетами, а бумагами государственного монетного двора, которые именовались банкнотами; в качестве векселей и для всех других оплат впредь должны были действовать только эти бумаги, однако если кто-то хотел их продать, то есть обменять на золото или серебро («настоящие деньги, не какие-то жалкие бумажки!» – воскликнул Мелани), получал по распоряжению короля только половину их номинальной стоимости.

В апреле начался голод. Города осаждали толпы бедных изголодавшихся крестьян; тот, кто покидал Париж, подвергал себя опасности быть ограбленным или даже убитым. Народ был на пределе сил. В конце месяца едва удалось сдержать восстание: нищий, просивший милостыню у церкви Сен-Роше, был взят под стражу. Поскольку он, безоружный, оказал сопротивление, стражники забили его до смерти на глазах у потрясенной толпы верующих. Народ тут же набросился на стражников, чтобы линчевать их; они спаслись только тем, что спрятались в доме неподалеку. Тем временем огонь мятежа разгорался: со всего Парижа устремились толпы возмущенных людей к церкви Сен-Роше, волнения продолжались несколько часов, пока не были подавлены.

В мае бунты участились, по причине голода; хлеб был только черный, как чернила, а стоил он один луидор и более за фунт! В любой базарный день это грозило закончиться всенародным восстанием.

В июне казна короны опустела, больше не было денег для продолжения военных действий, солдаты не получали платы и вынуждены были просить поддержки у своих семей.

Когда вернулась зима, мороз убил все оливковые деревья, самый важный источник дохода для юга Франции, плодовые деревья не плодоносили. Урожай погиб, закрома остались пусты. Корабли, которые везли дешевое зерно из восточных и африканских гаваней, были разграблены вражескими флотами, а Франция почти ничего не могла им противопоставить. Королю пришлось продать свою золотую посуду за четыреста тысяч франков; а самые богатые из благородных господ велели перелить свое серебро в монеты. В то время как в Париже ели только черный как смоль хлеб, в Версале на стол королю подавали простой овсяный хлеб. И обо всем этом безобразии ни слова не писали в газетах, возмущался Атто, в новостях, которые печатались, были только ошибки и ложь.

– Должно быть, ты иногда задавался вопросом, что поделывает в Париже твой любимый аббат, – печально произнес он. – Что ж, я голодал, как и все остальные.

«Король-солнце» понял, что должен заключить любой ценой мир с голландскими, английскими, немецкими и австрийскими врагами. Но его предложения были отвергнуты со всех сторон.

– Никто не должен этого знать, но даже маркиз де Торси унизился до того, что стал просить мира.

Торси, считавшийся за границей важнейшим министром Франции, отбыл из Версаля в Амстердам под вымышленным именем и неожиданно появился во дворце государственного секретаря. Тот с удивлением выслушал, что враг униженно ожидает в прихожей, чтобы просить мира. И отказал. После этого Торси направил ту же просьбу к принцу Евгению, главнокомандующему императорскими войсками, и к герцогу Мальборо, предводителю английского войска. Он тоже отверг его предложение. Затем французы предприняли попытку подкупить Мальборо, и снова безуспешно. Наконец «король-солнце» унизился до того, чтобы сделать невероятное: он написал письмо губернаторам своих городов и всему народу, в котором пытался оправдать свое поведение и ту ужасную войну, из-за которой его страна истекала кровью.

– Правда? – поразился я этим словам Атто, ибо не слышал о наихристианнейшем короле ничего, кроме сообщений о его дерзком, несгибаемом и жестоком характере.

– Эта война многое изменила, мой мальчик, – ответил аббат.

– Даже величайшего короля в мире? – спросил я, цитируя слова о наихристианнейшем короле, услышанные от Атто почти тридцать лет назад.

– Да, даже le plus grand roi du monde,[34] – произнес он тоном, которого я от него никогда не слышал, ибо к медовому звучанию его голоса примешивался скепсис. – Кто величайший король в мире? Гордое солнце или расчетливый, терпеливый Юпитер? Кровожадный полководец варваров или лучший император Священной Римской империи? И поистине, кто не удивится, если вспомнит о солдатских кострах Цезаря, искусстве управления Августа, глубоком, непостижимом остроумии Тиберия, скромности Веспасиана, милых добродетелях Тита, героической доброте Траяна? – помпезно распалялся Атто. – Кто не почитал их, образованность Адриана, мягкость и справедливость Антония, мудрость Марка Аврелия, строгую самодисциплину Пертинакса, умелое лицемерие Септимия Севера? Что я должен сказать о широте души Диоклетиана, возвышенной набожности и победоносной судьбе Константина Великого, об остром уме Юлиана, терпеливости и страхе Божием Феодосия и о множестве иных добродетелей, отмечавших других римских императоров? Именно такие качества обессмертили их в воспоминаниях людей, а уж конечно не кровь, проливавшаяся в походах!

Я не понимал, к чему клонит аббат Мелани.

– Можно было бы долго прославлять их, величие законодательства, достоинство Сената, блеск рыцарства, роскошь публичных построек, полноту государственной казны, храбрость капитанов, множество легионов, военные флоты, королевские подати и тот факт, что Африка, Европа и Азия управляются волей одного-единственного человека. Но суверенитет римских императоров просуществовал тысячи лет не благодаря пролитой крови и насилию, он был основан на разуме и мудрости, на свободе и настоящих жизненных устоях, дарованных порабощенным народам.

Пожалуй, в политику наихристианнейшего короля не входило даровать порабощенным народам свободу и настоящие жизненные устои: ему скорее не терпелось покорить все огнем и мечом, как он и поступил в Пфальце, хотя там была родина его невестки. Еще никогда не доводилось мне слышать от Атто Мелани такой пышной похвалы добродетелям регентов, столь непохожим на добродетели его повелителя; более того, я всегда видел, как он оправдывает сомнительное поведение французов.

– Подобным образом был возведен индийцами на троп Дейок, – продолжал аббат, – ибо после того, как он завоевал себе уважение в качестве судьи за свою порядочность, он с истинным чувством справедливости устранил между ними раскол. Item[35] Рим, некогда дикий и беззаконный, призвал из Сабинских гор Нуму Помпилия на правление, хотя не украшен он был иными добродетелями, кроме того, что был строг, набожен и высоконравствен. И разве Римская республика преследовала когда-либо иные цели, кроме мира между всеми народами и искоренение варварства и слепой силы, тех вечных источников греха и противников человеческого единства и нравственной жизни? Значит, верно, что империя, основанная на разуме и истинных ценностях, устроенная по справедливости, служащая миру между народами, дающая доступ к достоинству и почитанию, по-прежнему считается повсюду истинной и священной, и что правитель такой империи признается всеми оракулом разума и истинных добродетелей. Полноправный наследник древней Римской империи – это Священная Римская империя немецкого народа и твой великий император Иосиф I, Победоносный.

– Ваши слова удивляют меня, синьор Атто; но могу только согласиться с вами. Мудрость императора из дома Габсбургов уберегла Вену от позора голода, бушевавшего во всей Европе.

– Всегда помни об этом, мой мальчик: ни одна похвала не чествует императора больше, чем похвала его добродетелей: истинное благородство – не что иное, как нравственность, глубоко укоренившаяся в семье и передающаяся по наследству от отца к сыну. Габсбурги будут сидеть на троне в Хофбурге гораздо дольше, чем род наихристианнейшего короля во Франции.

Я ушам своим не верил. Это говорил Атто Мелани, верный слуга их наихристианнейшего величества, тайный агент французской короны, всегда слепо преданный своему королю, даже ценой того, что покрыл себя позором и позволил обвинить себя в тягчайших преступлениях?

– Французам важно только сияние, в этом они мастера, – горячился он. – Его наихристианнейшее величество создал себе самый грандиозный, дорогой и блестящий фасад, который можно только придумать. Роскошь его двора превысила роскошь всех монархов, тромбоны славы поют для него каждый день. Его пушки стреляли в половину Европы, его деньги подкупали всех иностранных министров. Щупальца Франции тянутся повсюду – но зачем? Теперь ее тело похоже на выброшенную на берег каракатицу: пустое, вялое, загнивающее.

Он поправил маленькие очки на носу, словно ему нужна была пауза, но с учетом его нетерпения далась она ему нелегко.

– Чего стоила вся эта слава Франции? Сколько крестьян умерло от голода, чтобы можно было оплатить пушки и балеты короля? Франция тратит на двор двести пятьдесят тысяч серебряных скудо, треть государственного бюджета, в то время как в Европе эта сумма не достигает и пятидесяти тысяч. Они прогнали из министерства финансов моего друга Фуке и оклеветали его; но только после этого наступил крах государственных финансов и траты государства теперь втрое выше, чем во времена Людовика III. Империя на коленях! И кто же вор?

Он помолчал и промокнул губы платком. Затем с сердитой поспешностью спрятал платок обратно в карман.

– Ах, дорогой мой! Я хотел бы сложить Францию как ковер и расстелить тут, перед тобой, нищету Парижа. Ты увидел бы людей, умирающих от голода, булочников, некоторых нападали из-за куска хлеба, утопленные в крови восстания. Ты увидел бы, как семьи продают свой жалкий скарб, чтобы выжить, как вдовы продают свои тела, чтобы прокормить семью, узрел бы детей, просящих милостыню, и новорожденных, умирающих от холода. Это слава? Все рушится в империи Людовика. Есть четыре всадника Апокалипсиса, но только тот, кто на белом коне войны, скачет так быстро. Однажды ты приедешь ко мне, в Париж, в Версаль. И только тогда поймешь все величие Вены.

– Величие Вены?

– Французы поклоняются красивому сиянию, а все сияние – в Версале, – вздохнул Атто. – В этой обманчивой вселенной все вращается вокруг «короля-солнце». Каждый простой смертный может свободно попасть в сады, королевский дворец и даже в королевские покои, только личная обеденная комната его величества всегда закрыта. Можешь увидеть, как он обедает, или присутствовать при его утреннем lever,[36] когда он открывает глаза и его дыхание еще пахнет соусом из куропаток, съеденных за ужином. Когда он возвращается с мессы, его ждут столько людей, что можно подумать, будто находишься на одной из крупнейших площадей Парижа. В Тюильри и Лувре имеют право быть только некоторые придворные с особого разрешения. Но там царит такое столпотворение от карет, гуляющих и слуг, что кажется, словно ты на рыбном рынке. Движение в королевском дворце столь оживленное, а поведение всех этих людей настолько бесстыдное, что, дабы положить конец кражам в королевской капелле, пришлось ввести наказание за это преступление – смерть. Фарс, потому что никого к ней не присуждают. В обеденное время любой паразит может прокрасться в залы, поговорить со внуком его величества и сесть за стол великого придворного гофмейстера, камергера, духовника, придворного проповедника или исповедника короля. В этой пьяной суматохе, где царят болтовня и расточительство, пока к столу его величества несут золотые солонки, вокруг сплетничают о любовниках и содомных приключениях того или иного человека. Если ты болен, король может коснуться тебя. Он toucher[37] больных той же самой рукой, которой всю жизнь подписывал приказы о завоевании и походах для уничтожения целых народов. Если у тебя есть влиятельный друг, то ты можешь принять участие в d?bott?,[38] и его величество грациозно позволит снять с себя сапоги – глупый ритуал, за который он велит теперь восхвалять себя, хотя ритуалу сотни лет и восходит он к эпохе Валуа. И в то время как придворные все эти годы не делали ничего, кроме как ссорились из-за лучшего места или большего жалования и насмехались над сувереном, Франция гибла из-за расходов на войну и опускалась в ад, где сейчас и находится. В Вене же…

– В Вене? – повторил я, все еще не веря, что слышу от Атто хвалебную песнь врагам Франции.

– Разве ты не видишь своими глазами? Во Франции царит расточительство, в Австрии – бережливость. Там для каждого правителя супружеская измена – правило, здесь норма – верность супруге. В спальню императора входят только камердинеры, а не любые подхалимы. Он не приказывает писать свой портрет на карете, которой раздавит всех несогласных, он не приказывает писать мелодрамы этому лизоблюду Лулли, где он в образе Персея убивает дракона и спасает принцессу. Леопольд, отец нынешнего императора, велел увековечить себя в скульптуре: она показывает, как он преклоняется перед властью Господней и благодарит Его за то, что Он освободил Вену от чумы.

В преклонном возрасте Атто пережил глубокое крушение высокомерных идеалов своего короля и вместе с тем разочарование всей своей жизни, своей собственной жизни, которую он принес в жертву тяжелой (и нередко унизительной) службе Франции.

Французы, посещавшие императорскую сокровищницу в Хофбурге, продолжал Мелани, вернулись во Францию, злорадствуя, чтобы сообщить наихристианнейшему королю, как мало стоят камни короны Габсбургов по сравнению с сокровищами Версаля.

– Они смеются и говорят, что в галерее и пяти кабинетах лежит только рухлядь. Среди картин есть только парочка Корреджо которые чего-то стоят. Смешон и кабинет драгоценностей, не считая большого кубка, выполненного из целого изумруда, который настолько дорог, что прикасаться к нему может только император; также беден якобы и кабинет часов, где, как мне сказали, есть только одна стоящая вещь: механический рак, движения которого кажутся такими естественными, что его можно с трудом отличить от настоящего; приличен кабинет с большим черным агатом и вазами из ляпис-лазури, в то время как монетный кабинет просто жалок: ни единой стоящей монеты, все разбросано в беспорядке. А в последнем кабинете вроде бы выставлены совсем ничтожные предметы, такие как статуэтки из воска и игрушки из слоновой кости, которые годятся в лучшем случае на то, чтобы давать их пятилетнему ребенку! – воскликнул аббат, недоверчиво и высоко подняв брови.

Но французы, отеческим тоном заметил он, поступили бы умнее, если бы вели себя не столь презрительно, ибо скромность этого великого императора идет на пользу народу, в то время как во Франции люди умирают от голода.

– В Вене никогда не было места для фаворитов и авантюристов вроде Кончини, злобных душ вроде Ришелье, барышников как Мазарини, предателей вроде Конде, хитрых конкубин как мадам де Ментенон. При дворе императора решения принимают только избранные самим императором министры. Крупные дворянские семьи служат им на протяжении столетий, они не какие-нибудь скользкие змеи. Не только сокровищница, нет, вся резиденция обставлена очень скромно, и слуг вполовину меньше, чем в Версале: роскошь и большие дворцы оставляют дворянству, императору же приличествуют достоинство, традиция и вера. Он доверяет управление провинциями крупным семьям, за это они уважают его главенство. Здесь нет заговоров, отравлений, разврата, подозрительных магических ритуалов и других непристойностей, которые порочат Версаль. Если бы я рассказал тебе об этом…

– Точно, – кивнул я, – много лет назад вы говорили мне об этом, и еще вы рассказывали о клевете на бедного суперинтенданта Фуке и черных мессах Монтеспан, возлюбленной короля…

– Ах, и о них тоже… Неужели я и вправду уже рассказывал тебе об этом?

Память аббата Мелани начала слабеть. Кого бы это удивило, в восемьдесят пять-то лет?

– Да, синьор Атто, и в «Оруженосце», и на вилле Спада.

– Какая у тебя память! Ну, хорошо. Я уже ни на что не годен.

– Но, дядя, вы не должны так говорить, – впервые вмешался племянник Доменико. – Не слушайте его, – добавил он, обращаясь ко мне, – он любит жаловаться. К счастью, дела обстоят гораздо лучше, чем кажется.

– Ах, если бы наихристианнейший король только дал мне возможность покинуть Париж! Я бы немедленно вернулся домой, в Тоскану, – печально произнес Атто. – Да, там мне было бы лучше, в Пистойе, у моих родственников, в моем поместье, в Кастель-Нуово. Я приобрел его много лет назад и до сих пор ни разу не видел. Я устроил там даже портретную галерею: в ней есть портреты короля, супруги коннетабля, обоих кардиналов, дофина, дофинессы, между ними – король на лошади… А еще четыре небольшие эллиптические картины с Галатеей из виллы «Корабль», которые завещал мне аббат Бенедетти; я послал их туда и велел повесить, слегка наклонив, над четырьмя маленькими оконцами галереи, чтобы лучше было видно. Однако я вынужден довольствоваться тем, чтобы представлять себе их прелесть лишь с помощью писем своего племянника! Если я останусь в Париже, то прежде всего скоро стану совсем беден, с этими бумажками вместо настоящих денег, они ведь стоят не больше, чем макулатура! Весь город полон ими, их должно быть 150 миллионов ливров, и в остальной части империи они никому не нужны! Они – создание дьявола и крах Франции. Если менять их в Италии, тебе дадут не более половины, поэтому даже самые небольшие расходы на мое поместье выливаются для меня в целое состояние – я не могу даже велеть обить бочонки для воды железными обручами… – Атто вздохнул. – Я унизился настолько, что стал надеяться на лотерею короля, которая проходит каждый год в день святого Иоанна Крестителя, и молю Бога, чтобы он даровал мне хороший выигрыш, дабы я мог потратить его целиком и полностью на Кастель-Нуово. Но король не отпускает меня, он говорит, что вырос со мной и не может отказаться от аббата Мелани, а когда я настаиваю, он злится и гонит меня. Каждый раз, когда я проделываю это ужасное путешествие в Версаль, чтобы выпросить разрешение на возвращение в Италию, оказывается, что все было напрасно, а я стал еще более слабым…

– Переезд из Парижа в Тоскану? В вашем-то возрасте? – удивился я.

– А что я вам говорил? – подмигнул мне племянник. – Тяготы путешествия из Франции в Вену он перенес как двадцатилетний.

– Пожалуйста, не преувеличивай, Доменико, – проворчал аббат.

Может быть, племянник и преувеличивал, однако старый кастрат совершенно преспокойно сидел передо мной, после того как преодолел продуваемые всеми ветрами равнины, замерзшие реки и заснеженные горы и перевалы, отделяющие холодный Париж от ледяной Вены! Все это без драгоценного дара зрения, и потом, после пересечения границы ему пришлось переодеться в чиновника императорской почты. Чтобы не быть обнаруженным, ему, конечно же, приходилось скрывать, что он слеп, и отказаться не только от паланкина, но и от излишнего комфорта, который мог бы вызвать подозрения. Искусство притворства, подумал я, будет последним даром, который оставит утомленный дух аббата Мелани. И едва сумел сдержать улыбку.

И все-таки я был озадачен, услышав о таких финансовых трудностях: вероятно, аббату Мелани пришлось пойти набольшие жертвы, чтобы устроить мне место трубочиста, да еще и с домом с виноградником!

– Синьор Атто, чего же вам стоило, должно быть, послать меня сюда, я ведь и не подозревал, что вы…

– Оставим это, – отмахнулся Атто. – Вернемся к разговору: как я тебе уже намекал, я прибыл в Вену с миссией мира. А теперь давай расплатимся и пойдем отсюда.

И он сделал головой жест, который должен был означать, что такие вещи лучше обсуждать вне стен этой кофейни.

– Мы немного прогуляемся по окрестностям, и ты послушаешь то, что я скажу тебе. Только на ходу можно быть уверенным в том, что нас не слушает пара лишних ушей.

Доменико подозвал служанку, тут же подбежавшую, чтобы помочь Атто подняться и надеть пальто; затем, приветливо улыбнувшись, она вложила ему в руку красивую, украшенную марципаном шоколадную конфету, которую старый аббат сразу же принялся жевать.

– Исключительное обслуживание, – похвалил Мелани, охотно опираясь на руку девушки и одаривая ее за внимание щедрыми чаевыми.

Сначала мы направились к собору Святого Стефана, а затем – к Ротентурмштрассе.

Одиннадцатого сентября 1709 года, продолжал свой рассказ Атто, состоялась ужасная битва при Мальплаке. На поле боя французы оставили восемь тысяч погибших; войска союзников под предводительством Мальборо и Евгения Савойского потеряли двадцать одну тысячу человек, и тем не менее победа осталась за ними. Сразу после этого они захватили город Монс и смогли удерживать позиции в Турне и Лилле.

Следующий год, 1710-й, начался для Франции с очередных военных поражений. Враг уже посягал на сердце королевства, даже появился второй фронт на юге, где вражеские войска маршала Мерси с помощью герцога Савойского, кузена принца Евгения и правителя Пьемонта, угрожали вторгнуться во Францию. В июне пали Дуэ, Бетюн, Эр и Сен-Венан. Союзники начали готовиться к вступлению в Париж. Французов побеждали по всем фронтам. В августе в Сарагосе, в Испании, они потерпели сокрушительное поражение. В Германии Бавария, несчастный союзник Франции, была разбита австрийским императором и разделена на лены между его родственниками. Курфюршество Кельн, еще один союзник Людовика, уже уничтожено. В Венгрии все восставшие земельные князья, которых поддерживает Франция, ради того чтобы они подтачивали силы Австрии на востоке, побеждены Иосифом I; их предводитель Ракоци навеки разбит, его войска разбросаны.

Две короны, как называл Атто Францию и Испанию, на пределе. У Франции нет денег, нет войска и уже нет продовольствия, она стоит на пороге окончательного краха и полностью предоставлена опустошительным набегам своих врагов. Королевство Испания, которое Людовик XIV, вопреки воле всей Европы, доверил своему внуку, Филиппу Анжуйскому (в этом и заключалась причина войны), тоже повержено: торговля угасла, поля опустели, население изнурено, а братоубийственная война между приверженцами Франции и приверженцами ее врагов разделила страну на два враждующих лагеря.

– Настал момент, когда Людовик XIV уже не требует мира: он умоляет о нем, – сказал Атто, когда мы сворачивали на Волльцайле.

В нидерландском городке Гертруденберг наихристианнейший король Франции снова возобновляет тайные переговоры с вражескими войсками, однако его посланников повсюду встречают презрением. Поставленные союзниками условия намеренно невыполнимы: в течение двух месяцев наихристианнейший король должен силой прогнать с испанского трона своего собственного внука Филиппа. Поэтому война продолжается. Новые надежды на мир пробуждают события в Англии: борьба за власть между министрами и короной ослабляет партию герцога Мальборо и усиливает партию приверженцев мира, поскольку им жаль тратить общественные деньги на войну.

– В январе, чуть более трех месяцев назад, – осторожно прошептал Атто, – некий мошенник, священник и посланник англичан предстал перед маркизом де Торси с очень тайной миссией, чтобы просить сепаратного мира. С тех пор ведутся тайные переговоры с графом Оксфордом и государственным секретарем Сент-Джоном.

– Но разве вы не говорили о том, что англичане вместе с империей и Голландией ведут переговоры с Францией, в этом городке… в Гертруденберге?

– Чш-ш-ш! Ты хочешь, чтобы нас все услышали? – зашипел на меня Атто, а затем ответил почти неслышным голосом: – Мирные переговоры в Гертруденберге провалились. Теперь англичане ведут переговоры, а Австрия и Голландия ничего об этом не знают. На войне можно все, и это в том числе. Но пользы от этого не будет.

– Почему?

Он остановился и повернулся ко мне, словно мог меня видеть.

– Потому что в Вене есть человек, который мешает миру. Его зовут Евгением Савойским. Из личных интересов он хочет продолжать войну любой ценой, а император прислушивается к нему. Но я смогу переубедить его императорское величество изменить свое мнение.

– Светлейший принц Евгений мешает заключить мир? – удивленно воскликнул я.

– А что останется Савойскому, когда закончится война? Он снова станет тем, кем был до сих пор: итальянцем-полукровкой, рожденным и воспитанным на французской земле, где над ним так насмехались и оскорбляли, что он вынужден был бежать, к тому же переодетым женщиной. Здесь, в империи, его приняли только потому, что в вопросах войны австрийцы – сущие ослы.

Я удивился. В адрес Евгения я до сих пор слышал только восхваления. В Австрии он был национальным героем, выше которого был только наш возлюбленный император Иосиф Победоносный. Мы пошли дальше.

– Счастливым днем для него было 11 сентября: день, когда его мать была принята при королевском дворе в Париже, где должна была познакомиться со своим мужем. Как раз на этот день выпадает битва при Зенте, где Евгений одерживает свою первую крупную победу над турками. И это день битвы при Мальплаке, когда наш герой победил французские армии под командованием маршала де Виллара.

Я не понял, почему Атто хотел так много рассказать мне о Евгении Савойском. Признаю, хотя его почитали во всей империи, знал я о нем по-настоящему мало. Мне было известно – впрочем, только потому, что я слышал об этом от самого Атто, – что его мать была жестокой женщиной: Олимпия Манчини, племянница кардинала Мазарини, который устроил ей очень выгодный брак с отпрыском пьемонтских герцогов Савойских. Я хорошо помню характеристику, данную Атто коварной Олимпии: она интриговала даже против своей мягкой сестры Марии, первой любви наихристианнейшего короля, с которой мне выпала честь познакомиться благодаря Атто одиннадцать лет назад.

Кроме того, я знал, что Евгения презирал Людовик XIV, и что поэтому он бежал из Парижа, еще будучи юношей; но не считая этого, о человеке, считавшемся в империи величайшим генералом всех времен, я знал очень мало. Он сделал войну своим единственным занятием и готов был пожертвовать ради этого всем.

– От Евгения этот народ трусов не может отказаться точно так же, как стадо от собаки. Назови мне хоть одного человека из этой страны, не считая императора Иосифа I, который заслужил звание солдата! Кто изгнал турок из Вены в 1683 году? – продолжал Атто еще более мрачным тоном. – Я тебе скажу: великий польский король Ян Собеский, баварец Максимилиан Эмануэль, француз Карл Лотарингский, уроженец Пфальца Людвиг Баденский и итальянский папа. Евгений Савойский, хотя ему было всего двадцать лет, тоже участвовал в этом. Короче говоря: все, кроме покойного императора Леопольда…

Мы медленно пересекли Кернтнерштрассе и опять пришли к «Голубой Бутылке».

– Я знаю, знаю, синьор Атто, вы мне это уже рассказывали, когда мы познакомились. Император покинул Вену.

– Покинул? Скажи лучше, бежал сломя голову… но вернемся к нашему разговору. Эта проклятая война закончилась бы давным-давно, если бы Евгений Савойский не препятствовал миру.

Она бы даже не начиналась, хотел ответить я, если бы не кто-то, кто подменил завещание последнего испанского короля… Но то была старая история, а прошлого изменить нельзя.

– Вы действительно обвиняете его светлость принца Савойского в столь низменных намерениях? – спросил я вместо этого. – Вы действительно думаете, что он обращает в пепел всю Европу и постоянно ставит на кон свою жизнь только лишь ради личной славы?

– Собачий Нос… пардон, я хотел сказать: Евгений родился в 1663 году, мой мальчик, он одного с тобой возраста, сорока восьми лет. Я видел, как он рос, и поверь мне: у него нет иной жизни, кроме войны. Он и есть война. И я даже не могу считать его неправым.

– Почему вы назвали его «собачьим носом»?

– О, это всего лишь забавная кличка, которую дали ему его товарищи по играм; невоспитанные сорванцы. Ты должен знать, что Евгений, скажем так, воспитывался очень неподобающим образом, – произнес Атто странно смущенным тоном. – Будучи мальчиком, он окружал себя невоспитанными товарищами, и солдатская жизнь была лучшим лечением от этого. Когда ему исполнилось пятнадцать, ему даже выстригли монашескую тонзуру, но он уже решил стать солдатом. Когда его наихристианнейшее величество отказался предоставить ему полк, он бежал из Франции, переодевшись женщиной, чтобы воплотить свою мечту о войне здесь, в империи.

Атто Мелани говорил, не переставая, но я все еще не понимал, почему он хочет говорить именно о принце Евгении, и почти пе слушал. Вместо этого я размышлял о последних событиях; когда Атто прибыл в Вену? Два дня назад, восьмого, если быть точным. А турецкий ага? Седьмого. Какое совпадение: между их прибытиями всего один день. Атто Мелани был тайным агентом наихристианнейшего короля, турки с давних времен были союзниками Франции. Оба были в Вене из-за принца Евгения. Какое стечение обстоятельств!

Я знал Мелани вот уже около тридцати лет и хорошо понимал: если случаются важные события и он в это время находится поблизости, то наверняка за этим стоит он. Может быть, таинственное посольство аги тоже было обязано своим появлением какому-нибудь темному маневру аббата? Мне было всего лишь почти полвека, как правильно заметил Атто, ему же – восемьдесят пять. Но ему не удастся легко обмануть меня; я буду начеку.

А пока что мне стало ясно, почему Атто внезапно вспомнил о своем старом долге передо мной и послал меня в Вену…

Я снова нужен ему, бедный, наивный, но верный простофиля, чтобы он мог плести свои интриги. Каков благодетель!

Но я разрывался между разочарованием и благодарностью. Каким великодушным оказался аббат Мелани! Вместо того чтобы навеки исчезнуть из моей жизни, он сделал меня зажиточным человеком. Каким бессовестным кровопийцей был аббат Мелани! Вместо того чтобы посылать меня в Вену, он мог великодушно подарить мне кусок земли у себя на родине, в Тоскане, как и обещал! Тогда мои девочки давным-давно были бы замужем и мне не пришлось бы начинать новую жизнь в столице империи. И если бы я не был нужен ему в Вене, он так и оставил бы меня прозябать в подвале из туфа?

Лицо мое под гнетом мрачных мыслей превратилось в мрачную маску, шаги потяжелели, когда аббат Мелани наконец снова привлек к себе мое внимание.

– О чем, кстати, не вспоминает никто, так это о том, что Савойские всегда были величайшими предателями.

– Предателями? – вздрогнул я.

– Они правят не особенно крупным герцогством у подножия Альп, которое, однако, крайне важно со стратегической точки зрения. Для обеих корон, французской и испанской, это врата в Италию. И на этом они самым бесстыжим образом наживаются, то и дело меняя союзников. Как часто я тщетно ждал писем из Италии, потому что господину герцогу Савойскому пришло в голову арестовать всех курьеров! И не было средства против этого своевольного, продиктованного только вымогательством решения, и нельзя было остановить неслыханное предательство этого рода!

Тем временем мы снова вернулись к «Голубой Бутылке». Атто мерз, он хотел продолжить разговор в тепле. Мы вошли в кофейню и заняли столик.

За почти пятнадцать лет его регентства, продолжал он рассказ, прадеду Евгения, герцогу Карлу Эммануилу Савойскому удалось трижды сменить флаг: сначала он женился на дочери Филиппа II Испанского; затем переметнулся на сторону французов – в надежде, что французы помогут ему расширить свои территории; в Италии; наконец, он вернулся к Испании, Его сын, Виктор Амадей I женился на французской принцессе Кристине. Когда он умер, его жене ради удержания власти пришлось сражаться не с чужеземными войсками, а с братьями своего мужа, которые вели войну против нее.

Один из этих братьев, Томас Франц, был дедом славного Евгения. Он тоже женился на французской принцессе и, казалось, помышлял только о защите Франции, более того, он даже некоторое время жил в Париже.

– Затем произошел обычный поворот: он отправился во Фландрию, поступил на службу к испанским врагам и объявил своим родственникам, что хочет посвятить свое тело и душу борьбе против Франции, – сказал Атто со смесью иронии и презрения в голосе.

Да и другие прямые родственники Евгения не блистали моральными достоинствами, не говоря уже о телесных. Его дядя, Эммануил Филиберт, первенец, а значит, и наследник герцогства, был глухонемым. Его тетя, Луиза Кристина, вышедшая в Париже замуж за маркграфа Людвига Фердинанда Баденского, ко всеобщему удивлению, отказалась последовать за своим супругом в его земли в Германии, потому что ее единственный сын мог получить во Франции гораздо лучшее воспитание (после чего ее муж, кузен Евгения, недолго думая, похитил ребенка и увез к себе на родину). Отец Евгения, наконец, хотя и не был предателем, и мог и слышать, и говорить, женился на Олимпии Манчини, матери Евгения, жестокой интриганке, которую подозревают во многих отравлениях.

– Чудесный род, эти Савойские и их жены, – заключил Атто, – тщеславные предатели, глухонемые и отравители.

– Этого я не понимаю: как может такой человек, как принц Евгений, происходить из такой семьи? – озадаченно спросил я. – Он снискал себе славу справедливого человека, неутомимого полководца и верноподданного нашего императора.

– Это то, что говорят люди. Потому что они не знают того, что знаю я. И что позволит мне покончить с войной.

Он сделал непроизвольное движение головой, словно хотел осторожно оглянуться. Затем сказал, обращаясь к своему племяннику:

– Доменико, есть здесь поблизости какие-нибудь шпики?

– Не думаю, дядя, – ответил молодой человек, бросив взгляд на соседние столики и на всю кофейню.

– Хорошо. Тогда слушай, – снова обратился ко мне Атто. – О том, что ты сейчас услышишь, ты не должен ничего никому говорить. Ни слова. Ни-ко-му. Понял?

Хотя эта внезапная смена тона беспокоила меня, я кивнул.

Атто вынул из жакета сложенный вчетверо листок бумаги, в котором оказалось письмо. Он открыл его и протянул мне. Письмо было написано по-итальянски.

Следуя горячему желанию организовать Вашему Величеству интереснейшую капитуляцию, а также заявить о нашем живейшем старании, о том, что мы хотим приложить все силы к тому, чтобы закончить ту войну, которая столь долгое время и крайне прискорбным образом сотрясает всю Европу, мы передаем это послание надежному человеку, чтобы Ваше Величество получило известие о нашем предложении и могло принять решение, которое покажется Вам подходящим и необходимым.

Поскольку испанская Фландрия, как всем известно, вот уже на протяжении многих лет находится в постоянном волнении из-за войн и восстаний, вследствие чего ей требуется крепкая и уверенная рука, нам думается, что передача этих земель дому Савойских в нашем лице было бы поистине подходящим средством для того, чтобы освободить эти земли и этот народ от тяжких страданий.

Подобное решение привело бы войну немедленно и неотвратимо к тем самым результатам, которые более близки Вашему Величеству и наихристианнейшему королю Франции, вследствие благодарности, вызванной необходимостью.

Мы рекомендуем себя Вашему Величеству как верного и преданного слугу и выражаем горячее желание способствовать восстановлению мира и оказать драгоценную услугу Вашему Величеству.

Евгений Савойский

– Конечно, это копия. Оригинал находится в руках короля Испании, Филиппа V, к которому и обращено это письмо, – прошептал Атто.

Он сложил письмо и снова молниеносно спрятал его в тайник, бросив мне при этом довольную улыбку. Даже не видя меня, он наверняка догадывался о моем озадаченном выражении лица.

– Все это случилось в начале этого года, – еле слышным голосом продолжал он.

Неизвестный офицер привез это письмо к испанскому двору, где правил Филипп Анжуйский, внук «короля-солнце». Ему удалось лично вручить это письмо Филиппу, затем он исчез. Молодой король Испании был в растерянности, когда прочел эти строки.

– В этом письме Евгений предлагает сделку, – сказал я. – Если Испания свои владения во Фландрии…

– Ты называешь это сделкой, – перебил меня Атто, – однако на самом деле это предательство. Евгений говорит: если Испания пообещает передать мне во владение и правление свои территории во Фландрии, то из благодарности я уйду с поста австрийского полководца. Лишившись своего верховного главнокомандующего, император наверняка согласится на перемирие, которого так сильно желает Франция, и дорога для мирных переговоров будет открыта.

Я молчал, огорошенный таким открытием. Поворот, который принимал наш разговор, мне не нравился.

Филипп, продолжал Атто, тайными путями немедленно послал копию письма в Париж, где его прочли только два человека: «король-солнце» и его министр Торси.

– Ты должен знать, – заявил Атто, – что моей скромной персоне была оказана честь передавать Торси все те сообщения, которые иноземные дипломаты хотят переправить по неофициальным источникам. Короче говоря, при дворе мои услуги ценят очень высоко. Что ж, его величество и министр Торси решили доверить эту миссию мне.

– Вы говорите о своей мирной миссии?

– Именно. Молодой католический король Испании и его дед, наихристианнейший король Франции, конечно лее, не могут принять столь дерзкого предательства. Однако могут воспользоваться ситуацией и достичь тех же результатов: мира. Поэтому они решили послать меня в Вену, чтобы, как и подобает, проинформировать о предательстве Евгения того, кого оно касается.

– Кого оно касается? – запинаясь, пробормотал я, уже догадываясь, к чему он клонит.

– Конечно, императора. И ты мне поможешь.


Должно быть, ужас настолько драматично отразился на моем лице, что племянник Атто спросил меня, не желаю ли я стакан воды. Теперь мне было совершенно ясно, почему Атто заставил меня выслушать эту преамбулу о Евгении Савойском. Я вытер несколько капель пота у себя на лбу, холодных, словно потоки Дуная под зимней ледяной коркой. В той сумятице, что творилась у меня в голове, связывавшей в загадочном танце турецкого агу то с аббатом Мелани, то с Савойским, воцарялось тяжелое, будто мельничный жернов, понимание: Атто опять впутал меня в одну из своих интриг.

Что делать? Сразу отказаться помогать ему и, возможно, вызвать его гнев, что было сопряжено с опасностью того, что он отменит свою дарственную или совершит неосторожный поступок, а меня схватят как его сообщника? Или же пойти на риск и попытаться выполнить его пожелания, конечно же, принимая как можно меньше участия и надеясь, что он вскоре покинет Вену?

Одно было ясно: дар, сделавший меня зажиточным человеком, был платой не за услуги, оказанные мною ему в прошлом, а за те, которых он ждал от меня в совсем скором будущем.

– Боже милосердный, – сдавленно вздохнул я и в свою очередь принялся оглядываться по сторонам, проверяя, не слушает ли нас кто. – И в чем же, как вы полагаете, я могу быть вам полезен?

– Все очень просто. Мой маскарад императорского почтмейстера не может долго оставаться незамеченным в этом городе. Если я попытаюсь попасть ко двору, меня разоблачат как врага-француза и сделают из меня котлету. Для того чтобы попасть к императору, придется пойти коротким путем.

Он снова склонился ко мне, чтобы иметь возможность говорить еще тише:

– Как раз на той улице, где находится монастырь Химмельпфорте, живет человек, который очень дорог императору. Речь идет о девушке двадцати лет по имени Марианна Пальфи. Она – дочь верного императору венгерского дворянина и возлюбленная Иосифа.

– Возлюбленная? А я об этом ничего не знал… – озадаченно произнес я.

– Конечно, ты ничего не знал. Это сочные сплетни, которые венцы не доверяют чужеземцам. Но живущие здесь французские шпионы заботятся о том, чтобы они попадали в Париж. По совету Евгения Иосиф устроил здесь, на Химмельпфортгассе квартиру, прямо рядом с его дворцом. Она живет, если быть точным, в том домике, который принадлежит служительнице ордена Химмельпфорте, сестре Анне Елене Страссольдо, дворянке итальянского происхождения, которая в настоящее время является первой сестрой монастыря. Кстати, этот человек тоже мог бы послужить хорошим способом, чтобы попасть к Пальфи, – преспокойно заключил он.

У меня словно пелена с глаз упала: так вот зачем Атто устроил мне жилье в монастыре Химмельпфорте! Конвент находился в самом центре интриги, которую он намеревался разыграть, как раз между дворцом Евгения и квартирой возлюбленной Иосифа Победоносного. Я едва не сказал ему, что вижу его план насквозь, но времени на то, чтобы открыть рот, мне не хватило. Атто велел своему племяннику передать ему палку и поднялся.

– Хочу немного пройтись. Мы выйдем на улицу не вместе, это может вызвать подозрение, Ты спокойно посиди здесь, если хочешь еще немного побыть в тепле. Я велю позвать тебя, когда придет время действовать.

И я таки остался бы за столиком один, если бы вдруг двери кофейни не открылись и на пороге не возник посетитель, удививший своим появлением Атто и его племянника. На пороге «Голубой Бутылки» стояла Клоридия.

– Я нашла в монастыре твою записку, – произнесла она, обращаясь ко мне, а потом заметила того, кто стоял рядом со мной. В первое мгновение она не поверила своим глазам.

– Господин аббат Мелани… Господин аббат! Вы – здесь?

* * *

В отличие от всех прочих встреч, когда они виделись, губы Клоридии при виде Атто приоткрылись только затем, чтобы изобразить ослепительную улыбку. Она казалась приветливой и не жалела слов благодарности за щедрый дар, который наконец дал нам возможность найти выход из трудной ситуации, да что там, принес благосостояние! Аббат отвечал на излияния Клоридии со множеством декорума и такой, же приветливостью, а когда она выразила сочувствие по поводу того, что он лишился зрения, казался даже тронутым. Время оставило следы на лицах обоих, но сгладило трудные черты их характеров. Клоридия стояла перед хрупким, поблекшим восьмидесятипятилетним стариком, Атто – перед зрелой женщиной. Пока они обменивались любезностями, дверь опять открылась. На пороге показался Симонис. Он почтительно приветствовал Клоридию, Атто и Доменико; когда же аббат Мелани почувствовал исходящий от него неприятный запах копоти, он снова поднял к носу платочек.

– Нам нужно торопиться, – напомнила мне жена, – скоро он выйдет из дворца принца Евгения. Мы сможем пойти за ним.

– За кем?

– Этим Кицебером, дервишем. Я видела во дворце странные вещи. А после того что ага сказал принцу Евгению, нам нужно непременно выяснить, что он замышляет.

– А что ага сказал Евгению? – вмешался Атто.

– Странное предложение, – ответила Клоридия. – Он сказал, что турки пришли совсем одни, pomum aureum…

– Это запутанная история, – быстро вставил я, пытаясь перебить супругу, которая еще ничего не знала о моем знании и предположении по поводу турок и Атто. – Я вам потом об этом расскажу.

– Pomum aureum? – спросил Атто, который, конечно же, живо интересовался всем, что происходит во дворце Евгения. – И что же это может означать?

– Город Вену или, быть может, всю империю в целом, – ответила Клоридия, хотя я постоянно бросал на нее злобные взгляды, призывая к молчанию.

– Очень интересно, – заметил Атто. – Я полагаю, нечасто бывает, что можно услышать столь оригинальный способ выражения от турецкого посланника. Здесь могло бы заключаться почти зашифрованное послание.

– Точно! – ответила Клоридия. – Выражение pomum aureum относится наверняка к Вене, но зачем здесь пояснение, что турки прибыли одни? Кто мог их сопровождать? Чтобы понять это, наверное, нужно знать, откуда происходит это выражение «Золотое яблоко» в отношении Вены.

– Если хотите, – вмешался Симонис, – я мог бы помочь вам решить эту проблему.

– Каким же образом? – спросил Атто.

– Я могу попросить парочку своих однокурсников заняться этим вопросом! Все они очень смышленые молодые люди, как вы знаете, – сказал он, обращаясь ко мне. – Будет достаточно, если за это последует соответствующая плата. Это обойдется дешево: они нетребовательны.

– Очень хорошо. Великолепная идея! – решила Клоридия.

На это я ничего возразить не мог, поскольку денег у нас действительно хватало. Ситуация окончательно вышла у меня из-под контроля.

– А теперь идем, скорее, – потянула меня жена, – не то дервиш уйдет от нас.

Мы поспешили на улицу и оставили Атто Мелани вместе с Доменико в кофейне, вместо того чтобы, как было запланировано, они оставили там нас. Торопливо и взволнованно прощаясь с ними, я видел их удивленные и несколько беспомощные лица.

На улице в лицо нам ударил порыв ветра. Мы почти добрались до Химмельпфортгассе, когда Клоридия остановила меня.

– Вот он, должно быть, только что вышел из дворца, – сказала она, указав на незнакомую мне фигуру.

– Симонис, возвращайся в Химмельпфорте и сегодня во второй половине дня продолжай работать с малышом. Когда мы с Клоридией вернемся, сказать я тебе не могу.

Преследование началось.


На Кицебере был широкий белый плащ, поверх которого он носил белую овечью шкуру. Борода у него была длинная и неухоженная, на голове – остроконечная шляпа из серого фетра, обмотанная зеленым тюрбаном. Через плечо висел охотничий рог и саквояж, а в руке была палка с большим железным крюком на конце. Несмотря на преклонный возраст, внешность у старика была дикая. Если бы я повстречал его в безлюдном месте, он напугал бы меня. Его изорванные одежды, бледное, изборожденное глубокими морщинами чело, истощенное тело и грубость, почти животная, его лица напоминали помесь священника и бродяги. Казалось, он не обращал ни малейшего внимания на прохожих, которые оборачивались на него на каждом углу и потешались над ним. Он поспешно покинул Химмельпфортгассе и направился к Августинеркирхе.

– Проклятие, Клоридия, – сказал я, пока мы шли за ним, – как ты могла в присутствии Атто говорить о турках и аге? Ты не подумала о том, что он мог прибыть в Вену из-за одной из своих обычных грязных махинаций?

Я объяснил ей, что Мелани прибыл в Вену почти одновременно с турками, и что это, вероятно, не случайно.

– Ты прав, – признала она, подумав некоторое время, – мне нужно было быть внимательнее.

Первый раз за всю нашу жизнь моя умная, осторожная супруга, которая была способна все точно предвидеть и взвесить, которая могла объяснить каждое событие и связать его с другими, вынуждена была признать свою ошибку. Может быть, ее проницательность притупилась с возрастом?

– Знаешь что? – радостно добавила она. – С тех пор как невзгоды остались позади и мы наслаждаемся здесь, в Вене, даром твоего аббата Мелани, я, похоже, начала учиться быть иногда рассеянной.

Между тем Кицебер спустился по всей Кернтнерштрассе и теперь собирался пройти одноименные ворота: Каринтийские ворота, южный вход и выход из города, через которые проезжали и мы с Клоридией во время нашего прибытия в Вену.

Преследование оказалось непростым. С одной стороны, благодаря головному убору и одежде Кицебера было хорошо видно издалека. С другой стороны, равнины предместий к северу от Вены усложняли наше положение, поскольку постоянно возникала опасность быть обнаруженными.

Проходя Каринтийские ворота, дервиш вызвал немало веселья у прогуливающихся прохожих и торговцев, проезжавших там со своими повозками, однако остался совершенно спокоен и сохранял быстрый шаг. Но дороге Клоридия объясняла мне особенности одеяния Кицебера.

– В этот рог, который он носит с собой, дервиши дуют в определенные часы, чтобы возвестить о начале молитвы; палка служит в качестве инструмента для духовных упражнений: дервиши обычно опираются на нее подбородком, а затем закрывают глаза. Но палка держит только до тех пор, пока не сдвинется с места крюк. Если дервиш засыпает, крюк шатается, палка падает, и он просыпается.

– Да это же почти орудие пытки!

– Можно сказать и так, – улыбнулась моя жена. – В любом случае, дервиши обладают крайне необычайными способностями, как рассказывала мне моя мать.

За Каринтийскими воротами мы перешли через гласис, ту пыльную равнину, которая окружает защитные укрепления столицы, и пересекли Вену, меньшую из городских рек, в честь которой, как утверждали многие, и был назван город императора. Дервиш удалялся по направлению к Видену, предместью, по одну сторону которого, насколько хватало глаз, словно мягкая зеленая равнина расстилались неисчислимые виноградники. Мы оставили позади Нильсдорф и Матцельдорф и оказались у внешнего кольца укреплений, так называемых Линейных валов, построенных несколько лет назад итальянскими архитекторами.

Наступая дервишу на пятки, мы прошли ворота в защитных стенах и теперь окончательно покинули область города. Преследование продолжалось в открытом поле, по дороге, ведущей из Вены в Нойштадт.

Вокруг нас простирались возделанные поля, изредка можно было увидеть несколько домов. Еще час шли мы за этим человеком, часто подвергаясь опасности потерять его из виду: поскольку вне городских стен не было улиц и дворцов, нам приходилось держаться на порядочном расстоянии, чтобы не быть обнаруженными. Нам повезло, что я знал эту дорогу: именно по ней мы ехали в Нойгебау с Симонисом и малышом.

Тем временем Клоридия рассказала мне, что видела сегодня во дворце принца Евгения.

– К Кицеберу приходило загадочное создание. Речь шла о каком-то очень темном деле.

– Загадочное создание?

– Никто не смог разглядеть, кто это был такой. Он пришел через боковой вход, через него же потом и исчез. Правда, мне повезло: я заметила не только его присутствие, но и поняла, что это не венец, быть может, даже не христианин.

События развивались следующим образом: Клоридия сопровождала во дворец девушку, у которой двое мужчин из свиты аги хотели купить ткани. Во время торговых переговоров, проходивших в одной из комнат на втором этаже, Клоридия в щелку двери увидела, как странная, дурно пахнущая фигура проскользнула по наружной лестнице. Она была закутана в грязное пальто, лицо тщательно скрыто, и сопровождал ее османский солдат из обычного эскорта дервиша. Поскольку во время переговоров девушка, похоже, отлично справлялась сама (один из двух турок, которые интересовались тканями, немного говорил по-немецки, а самое главное, умел считать и знал достоинство монет), Клоридия под каким-то предлогом удалилась и вычислила комнату, в которую повели таинственную личность. Едва девушка договорилась с обоими турками, моя хитрая женушка встала у той двери, чтобы послушать, что происходит в комнате.

– Голос Кицебера я узнала сразу. Кроме него там присутствовало по меньшей мере еще двое турок. Конечно, говорили они на своем языке. Там же находился и этот грязный, вонючий человек, таинственный посетитель, но он изъяснялся на незнакомом мне языке, я даже не могу сказать, европейском или азиатском. У него был низкий хриплый голос, может быть, все дело в возрасте или в плохом произношении, не знаю. Самое странное, что, хотя отдельных слов было не разобрать, смысл я, тем не менее, поняла.

– И о чем он говорил с дервишем?

– О голове человека. Дервиш хочет получить ее любой ценой.

– Боже праведный! – воскликнул я. – Они планируют убийство! Кого же они хотят убить?

– К сожалению, я не поняла. Может быть, они уже сказали это до того, как я подошла. Вероятно, речь идет о высокопоставленной особе, по крайней мере, мне показалось, что дервиш и его товарищи считают именно так.

– А голова? Когда они надеются ее… получить?

– Именно это и спросил Кицебер у посетителя. Тот пообещал заняться этим делом и принести новости уже сегодня вечером или завтра утром.

Моя душа, достаточно сильно отягощенная сознанием того, что я в очередной раз становлюсь инструментом заговора аббата Мелани, была потрясена. Мы с Клоридией оказались правы: турецкое посольство прибыло в Вену не с дипломатической миссией, а из-за мрачного, кровавого плана.

Давно уже прошли мы Линейный вал и Матцельдорф с его идиллическими домиками, внутри которых скрывались замечательные трактиры.

Мы повернули на дорогу к Зиммерингу, и когда холмы сменялись холмиками, вдалеке мы могли разглядеть величественную панораму оцепленного поясом крепких стен города.

Кицебер спокойно придерживался своего ритма, на развилках нисколько не колебался; казалось, он ни капли не сомневается в цели своей экспедиции.

– Поначалу ты говорила, что знаешь, куда он идет, – напомнил я Клоридии.

– В конце его разговора с загадочным гостем я услышала, как Кицебер заявил, что отправится в отдаленное и пустынное место. А значит, наверное, в лес, потому что этого добра в Вене хватает.

Мы переглянулись: один из лесов, к примеру, находился в районе Места Без Имени. К которому мы, как становилось ясно, прямиком и направлялись.


Вскоре поля уступили место зеленым вкраплениям дубов и лиственниц, елей и буков, окружавших Место Без Имени. Мы шли по тропе, которая вела к небольшому возвышению неподалеку от замка Максимилиана и откуда можно было окинуть взглядом весь дворцовый комплекс. С каждым шагом растительности становилось все больше, а сама она – все пышнее.

Тот, кто никогда не видел его, не сможет представить себе, насколько плодороден и благословен венский лес. Когда засаженные виноградниками и овощами холмы остаются за спиной и можно наконец нырнуть под манящую сень широких лиственных крон Венского бассейна, кажется, словно ты оказался на коленях у любящей матери. Она снимает усталость шелестом листьев и пением птиц, облегчает шаги по мягкой листве и покрытым росой папоротникам.

Стояла ранняя весна, когда лесной грунт ласкает взгляд изумрудно-зеленым цветом, а удивительные кухонные запахи будоражат воображение. Вызывает такие ощущения трава, названия которой я не знаю, но которая в апреле наполняет каждый уголок венского леса и сводит с ума своим пряным ароматом, рождая призрачные иллюзии того, что уже за ближайшим деревом скрывается голец в бульоне с приправами или фаршированная свиная ножка.


Итак, мы пробирались через лес, следуя за дервишем, который все еще ничего не подозревал о нашем присутствии. Мы прошли еще полчаса и оказались в самом низком месте леса, где Кицебер наконец остановился. Позади него на горизонте виднелся огромный силуэт Места Без Имени. Похоже было, что дервиш выбрал это место именно из-за его близости к творению Максимилиана, разве Место Без Имени и без того не является милым и драгоценным для сердца турок? Мы спрятались за большим поваленным стволом дерева и принялись наблюдать.

Он положил свой мешок на траву и вынул оттуда забавные приспособления, которые расставил на небольшом коврике. Ни разу он не поднял головы: похоже было, что он совершенно уверен в том, что поблизости никого нет.

С серьезным, непроницаемым лицом он упал на колени лицом па восток; затем опустился на землю и закрыл глаза. Через некоторое время поднялся, встал на колени перед ковриком, на котором лежали предметы, и поцеловал землю. При этом он держал руки над своими принадлежностями, словно хотел благословить их, негромко произнося какие-то неразборчивые слова. Наконец он снова поднялся, снял с себя плащ с овечьим мехом и теперь, невзирая на холод, стоял с обнаженным торсом, оказавшимся худым, но сильным.

Он вынул из мешка два браслета с бубенчиками и надел их себе на лодыжки. После этого достал из плаща длинный, украшенный колокольчиками кинжал и встал босыми ногами на коврик, посреди предметов. До сих пор он был спокойным и умиротворенным. Теперь же он постепенно начинал оживать, словно подогреваемый внутренним огнем: грудная клетка стала шире, ноздри затрепетали, а глаза с невообразимой скоростью начали вращаться в глазницах.

Это превращение сопровождалось его собственным пением и танцем. Начал он с монотонного речитатива, вскоре заговорил громче и, наконец, все это перешло в ритмичные восклицания и крики, которые регулярно подкреплялись быстрым притопыванием и лихорадочным звоном браслетов на лодыжках и колокольчиков на кинжале.

Когда ритм достиг наивысшей точки, дервиш снова поднял и опустил, словно движимый невидимой силой, рукус кинжалом, как будто не осознавая своих собственных действий. Все члены его пробрала дрожь, и он уже кричал так громко, что браслетов и колокольчиков было почти не слышно. Затем он принялся скакать, не прерывая громкого пения, выполняя настолько дикие прыжки, что пот ручьями стекал по его обнаженной груди.

То было мгновение вдохновения. Сначала он, казалось, бросил полный экстаза взгляд на далекое строение из белого камня. Затем дрогнул кинжал, который он не выпускал из руки и малейшее движение которого заставляло множество колокольчиков заходиться в лихорадочной дрожи, дервиш вытянул руку перед собой, после внезапным рывком отвел его назад и вонзил клинок себе в щеку, так что острие прошло сквозь плоть и вышло внутри открытого рта. Кровь тут же выступила с обеих сторон раны, и я не смог удержаться, чтобы не заслониться рукой от ужасающего зрелища.

Дервиш опустился на колени, вынул клинок и, смочив ладонь слюной, вытер раненую щеку. Операция продолжалась всего несколько секунд, однако когда он поднялся и повернулся, так что мы могли его видеть, ранения и след простыл.

Затем Кицебер снова на несколько мгновений опустился на землю с закрытыми глазами. Едва он поднялся, спектакль повторился: он нанес себе рану в руку, которую излечил таким же образом. И на этот раз следы ранения тоже полностью исчезли.

Третий ритуал вызвал у меня еще больший ужас. Кицебер вооружился кривой саблей. Он схватил ее за оба конца, вонзил загнутым концом себе в живот и, слегка качнув, позволил ей войти в плоть. На его смуглой блестящей коже тут же появилась пурпурно-красная линия, темная кровь потекла на ноги и окрасила бубенцы на лодыжках. Подвергая себя таким мучениям, дервиш улыбался. Мы с Клоридией недоуменно переглянулись.

Слегка покачиваясь, Кицебер снова наклонился над своими инструментами. Он взял шкатулку с раскрашенной крышкой и открыл ее. В руке у него появился лоскут темной материи, цветом похожей на корку хлеба. Затем из кучи принадлежностей он вынул что-то вроде маленького острого ножа и поднял его в странной негромкой молитве.

– Можно подумать, что он читает псалмы, – прошептал я, обращаясь к Клоридии.

– Но только индийские, – ответила она.

Чтение псалмов продолжалось довольно долго. Время от времени Кицебер умолкал, открывал глаза, бросал на оба предмета, которые держал в руке, непонятные нежные взгляды и опять возвращался к чтению псалмов.

Наконец причудливый ритуал завершился. Дервиш обработал длинный порез у себя на животе слюной, и, подобно тому, как след страдания стерся с его лица и руки, эта рана, казалось, тоже мгновенно затянулась. Он спрятал кинжал, снял браслеты, кучка предметов отправилась в мешок, коврик был свернут, дервиш снова оделся и преспокойно отправился назад в город.


Мы вылезли из укрытия. Я пошел туда, где этот человек проводил свой жуткий ритуал. На траве виднелись красные капли, которые упали рядом с ковриком. Я наклонился, чтобы коснуться их, и макнул в них палец. Все еще не веря своим глазам, я лизнул. То действительно была кровь.

Что же, ради всего святого, здесь произошло? Разве я не видел этого своими собственными глазами? Разве не выступала кровь? Разве мои пальцы не касались ее, а губы – не попробовали? Я думал о представлениях известных мошенников, стекавшихся в Вену во время ярмарок, но, порывшись в памяти, не обнаружил ничего, что походило бы на то, что только что случилось. Мы наблюдали за очень скромной личностью, которая полагала, что находится в одиночестве. Так что обмана быть не могло.


Все еще пребывая в состоянии озадаченности, я безучастно слушал то, что рассказывала мне Клоридия о чудесах, на которые способны дервиши.

– Моя мать неоднократно говорила мне: они могут отрезать себе любую часть тела, даже голову, и тут же исцелиться, словно ничего и не было. Говорят, что они владеют природными и сверхъестественными тайнами, которые восходят корнями к египетским жрецам.

– Только почему дервиш, прибывший в Вену с агой, является индийцем?

– Этого я тебе сказать не могу. Может быть, его позвали, чтобы он выполнил важное задание, которое нельзя доверить турецкому дервишу.

– Неужели турки – плохие дервиши?

– А что такое, по-твоему, дервиш? – с улыбкой спросила меня Клоридия.

– Гм, когда я читал книги о Блистательной Порте и обычаях тамошних дервишей, я представлял себе, что речь идет о монахах, которые дают обет бедности. О благочестивых мусульманских нищих, придерживающихся более-менее строгих орденских правил и подчиняющихся какой-то монашеской иерархии. Их ордены выполняют благотворительные обязательства или проводят жертвенные ритуалы.

– Ничто не походит на турецкого дервиша меньше, чем придуманные тобой образы, – саркастично ответила моя жена. – Да будет тебе известно, что каждый турок может мгновенно превратиться в дервиша, если повесит себе на шею какой-нибудь талисман или же заткнет его за пояс. Это может быть камешек, подобранный неподалеку от Мекки, высушенный листок, упавший с дерева, дающего тень могиле святого, или еще какая-нибудь вещь. Есть дервиши, которые носят на голове козий мех, словно остроконечную шляпу, и этого своеобразного украшения достаточно для того, чтобы доказать, что носитель его имеет право на титул дервиша и почтение верующих.

Турецкие дервиши, продолжала моя супруга, живут подаянием, что не исключает, однако, их превращения в воров, как только щедрость населения несколько угаснет. Как у любого доброго турка, у них есть жены, которых они, правда, оставляют в родной деревне, тогда как сами продолжают свои вечные паломничества. Каждый раз, когда одиночество становится нестерпимым, они берут себе новую жену, которую опять покидают, лишь только в них вновь просыпается жажда бродячей жизни. Иногда бывает так, что спустя несколько лет дервиш возвращается к той жене, о которой сохранил наилучшие воспоминания. Если она ждала его, то эта пара на некоторое время остается вместе; но если она нашла кого-то получше или же у нее не хватило терпения дождаться, она извиняется и уже может не опасаться недовольства со стороны дервиша.

– Турецкий дервиш, – заключила Клоридия, – это бездельник и лжец, который иногда превращается в разбойника с большой дороги, если к тому ведут обстоятельства. И совершенно иначе обстоит дело с дервишами, которые заслуживают этого названия, то есть индийскими, как Кицебер.

Эта разновидность дервишей, пояснила Клоридия, пока мы возвращались в Вену, пользуется большой популярностью: они проводят чудесные исцеления людей и животных, могут помочь женщине, самке лошака и корове избавиться от бесплодия, находят спрятанные в земле сокровища и изгоняют злых духов, докучающих стадам или девицам. Они могут все, для чего требуется магическая сила.

– Их мистицизм способен на чудеса, подобные тем, что мы видели, – заключила она, – но это не имеет ничего общего с верой в Пророка. Напротив, их правоверность очень сомнительна и их подозревают в равнодушии к Корану.

Я еще больше запутался из-за рассказов Клоридии, и с губ моих срывались только глупые вопросы:

– Что это могли быть за предметы, которые он держал в руках во время чтения псалмов? И как это Кицебер творит все эти чудеса?

– Сокровище мое, – терпеливо ответила она, – я кое-что знаю о дервишах, но тайны их ритуалов объяснить тебе не могу.

– Я не понимаю, какое все это имеет отношение к голове, которую Кицебер хочет получить любой ценой, и к посольству аги. И не знаю, пришел ли дервиш именно сюда, к Месту Без Имени, потому, что у него была для этого какая-то причина: ведь это священное место для турок, – сказал я, вспоминая рассказ Симониса о палаточном городке Сулеймана.

– Я удовольствуюсь тем, что не буду иметь мнения. В некоторых случаях это – единственная возможность не ошибиться, – коротко заявила мне Клоридия, пока мы шли к Вене, окруженные аппетитным чесночным ароматом травы, которая росла в подлеске.


17 часов, конец рабочего дня: закрываются мастерские и конторы
Ремесленники, секретари, преподаватели языка, священники, слуги, лакеи и кучера ужинают (в то время как в Риме как раз приходит время полдника.)

По возвращении на Химмельпфортгассе Клоридия отправилась во дворец принца Евгения, чтобы сделать кое-что, что она отложила из-за нашего преследования. В монастыре я встретил Симониса, он только что тщательно очистил малыша от копоти и намеревался отправиться на ужин в ближайший трактир. Я присоединился к ним и за едой рассказал своему помощнику о жестоких ритуалах, которые проводил в лесу Кицебер. Однако мне трудно было донести до Симониса то, что я видел, и глупые вопросы, которые он очень быстро задавал, вскоре заставили меня пожалеть о том, что я вообще открыл рот. Я снова подивился тому, что грек то очень остроумен, то, как вот сейчас, крайне туго соображает.

– Завтра мы продолжим работу в Нойгебау, – объявил я ему, чтобы сменить тему.

– Если мне позволено будет заметить, господин мастер, я хотел бы напомнить вам, что завтра воскресенье. Если хотите, то, конечно, можете работать; однако, кроме всего прочего, это dominica in albis, то есть Белое воскресенье, и я думаю, что если нас увидит стражник…

Симонис был прав. Следующий день был воскресеньем, кроме того. Белым воскресеньем, а кто попадется за opera servilla et mercenaria,[39] того по закону наказывают денежным штрафом, даже телесным наказанием и изъятием имущества, поскольку работа в праздники – согласно эдикту императора – вызывает Божественный гнев и, таким образом, навлекает опасность бедствий, войны, голода и чумы.

– Благодарю, Симонис, об этом я позабыл. Значит, в понедельник.

– Мне очень жаль, но должен вам напомнить, господин мастер, что в понедельник начинаются лекции в университете, поскольку пасхальные каникулы уже закончились.

– Точно. Надеюсь, на этот раз у тебя есть кто-то, кто послушает лекции за тебя.

– Конечно, господин мастер: мой младшекурсник.

– Твой… кто? Ах да, этот Пеничек, – сказал я, вспомнив церемонию снятия, на которой присутствовал.

– Именно он, господин мастер. Я – его шорист, и он подчиняется моим решениям во всем. Но боюсь, мне придется лично присутствовать, по крайней мере, на открытии университета. Однако я сделаю все, чтобы не доставлять вам неудобств, господин мастер.

Я кивнул. Обрести в лице Симониса помощника трубочиста было сущим везением. С утра и до вечера он работал за меня и обычно не обращал внимания на время, праздники и другие поводы отлынивать от работы.

С удивлением и некоторой озадаченностью я вскоре по прибытии в Вену узнал, что в императорской столице насчитывается не более двухсот пятидесяти рабочих дней в году, которые прерываются настолько же регулярными, насколько нелепыми праздниками. Прежде всего, существовали так называемые «синие понедельники», то есть такие понедельники, которые под религиозными или еще какими-нибудь предлогами продлевали воскресную праздность. Сюда же относились такие занятия, как ярмарки, часто длившиеся неделями и позволявшие бездельничать; затем еще крестные ходы, которые могли продолжаться всю неделю. Все это были выходные дни, за которые, однако, нужно было платить в обязательном порядке!

В Вене никогда не работали долго: всегда был какой-нибудь повод, нарушавший ритм, что сильно влияло на выполнение крупных заказов, которые именно из-за этого занимали очень много времени и могли быть завершены только после бесконечных дебатов между мастером и работниками мастерской. Пунктуальное появление на рабочем месте тоже было неведомой добродетелью: уже успел сформироваться обычай, что мастер лично будит своих работников и принуждает их приступить к работе вовремя. В общем, много такого, от чего меня, к счастью, избавил Симонис.

Однако рассказы своих собратьев по цеху я знал хорошо, о да! Если мастеру наконец удалось достигнуть того, что его подмастерья сидят, склонившись над работой, чтобы сделать хоть самую малость для того, чтобы она была выполнена, то они тут же принимались громко требовать дополнительную плату. В Вене, кстати сказать, вот уже несколько столетий действовал закон, согласно которому месячная зарплата покрывала лишь малую часть объема работы, а в Риме это сошло бы за половину каникул.

Усложняли ситуацию, кроме того, еще и религиозные предписания. Гильдии ремесленников требовали права присутствовать на похоронах члена гильдии, к тому же в Вене в ходу был удивительный обычай поминок по усопшему. Кстати, банкет этот мог быть каким угодно, только не скромным: дикий, необузданный кутеж до позднего вечера. В прошлом некоторые главы нашего цеха пытались сдерживать этот позорный феномен, объявляя, что на похоронах будет присутствовать только «часть» членов гильдии. Однако поскольку они забывали уточнить число, туда шли почти все, и только некоторые были готовы к тому, чтобы почтить почившего собрата по цеху работой вместо упражнения своих жевательных мускулов.

Не лучше подмастерьев вели себя и слуги. Неутомимо негодовал с кафедры и в своих книгах отец Абрахам а Санта-Клара на нерадивых слуг: «Потеть не за едой, а за работой, ну-ка, ну-ка!» Слуги имели право не выполнять работу, чтобы принимать участие в торжественной мессе. Наибольшим же бельмом в глазу господ была заутреня в половине шестого утра, поскольку служила излюбленным поводом для того, чтобы приступить к работе позднее…

Если госпожа ссорилась со своей служанкой из-за того, что та каждое утро просила позволения пойти к заутрене, она восстанавливала против себя всех соседей. На самом же деле служанки шли на богослужение только затем, чтобы их там видели, а как только церковь наполнялась, убегали и встречались с очередными возлюбленными, чтобы пойти с ними на танцы, в кофейню или в кусты сада Аугартен. А если потом опаздывали, то обвиняли во всем несчастного священника.

Именно поэтому во время нашего прибытия в Вену мы видели на улицах столько служанок, словно то был праздник! Утренняя прогулка на базар тоже была поводом для праздного времяпрепровождения, а у кухарок было излюбленной привычкой «обменяться новостями у бассены[40]» дома пекаря или молочника, и эти встречи даже стали называть «утренними воссоединениями».


Отец Абрахам а Санта-Клара сетовал еще и на то, что с такой работой те немногие заработанные деньги легко было прокутить в ближайший же праздник или во время выходных, поэтому нужно говорить не столько о «праздниках», сколько о «жратьниках». На протяжении вот уже двух сотен лет то и дело выходили предписания, которые должны были сделать воскресенье вновь священным днем и положить конец пьянкам и пирушкам. Например, вышел запрет на то, чтобы по воскресеньям ходить в трактир или играть в боччи, однако никто его не придерживался. Процессии и крестные ходы стали ареной прискорбного смешения полов: мужчины и женщины танцевали и играли друг с другом, безудержно предавались простейшим радостям, вследствие чего часто – но безуспешно – предлагалось проводить мужские и женские процессии отдельно. Хотя отец Абрахам проповедовал, что верующие не должны слишком много времени проводить в молитвах (каждый день по часу), но только для того, чтобы у них было больше времени для работы, а не для того, чтобы предаваться праздности: «Молитва должна чередоваться с работой, как солнце и луна в небе; молитва должна сопутствовать работе, как мотыга на рукояти».

Совету этому почти никто не следовал, особенно с учетом множества выходных дней. Одних только национальных религиозных праздников было тридцать шесть; не проходило и месяца без нескольких праздников. Кроме священного праздника Рождества, Крещения и Пасхи были еще: в январе – обрезание Иисуса и обращение святого Навла; в феврале – Сретенье Господне и праздник святого Матфея; в марте – Благовещение Пресвятой Богородицы, не говоря уже о том, что кроме пасхального понедельника и вторника, следующего за Пасхой, на работу не ходили вообще; в апреле наступал черед Георгия Победоносца и святого Марка. В мае благочестивые праздники просто градом сыпались: именины святого Филиппа и Иакова, Вознесение Господне, день Святой Троицы и вторник после него, праздник Тела Господня; в июне – Иванов день и праздник Петра и Павла; в июле – встреча Марии и Елизаветы и праздники святой Марии Магдалины и Иакова; в августе – праздник святого Лаврентия и Варфоломея, кроме того – Успение Богородицы; в сентябре – Рождество Пресвятой Богородицы, праздник Левия Матфея и святого Михаила; в октябре – святого Симона и Иуды; в ноябре – День всех святых, день святого Мартина и праздники святой Екатерины и Андрее; в ноябре – день святого Николая, Непорочное зачатие Девы Марии и в декабре, кроме Рождества и святого Стефана, есть еще праздник Иоанна Богослова, который, поскольку приходится на 27 декабря, может замечательно продлить Рождество. Это всеpteta austriaca.[41]

В свой первый месяц в Вене я сам насчитал пять дней, на которые приходился какой-нибудь праздник – во все остальные дни всегда находился какой-нибудь повод, чтобы в рабочее время отправиться в церковь.

Но настоящие столпы праздности основывали религиозные братства. И были они крайне многочисленны и могущественны. Братство Святой Троицы при церкви Святого Петра, к примеру, насчитывало порядка восьмидесяти тысяч приверженцев. В одной только Вене существовало около сорока различных братств. Вступавшие в их ряды пользовались многочисленными преимуществами: бесплатное медицинское обслуживание, postmortem[42] денежное пособие вдове и пятьдесят бесплатных месс, далее – право покидать рабочее место, чтобы принимать участие в различных религиозных собраниях конгрегации. Хотя встречи проходили преимущественно по воскресеньям, они часто растягивались на целую неделю. К примеру, если случалось так называемое «кватемберное воскресенье», то пять следующих за ним дней в восемь утра проводились мессы, с целью почтения «благодетелей процессии». В конце года оказывалось, что каждое братство провело мессы в количестве между ста пятьюдесятью и двумястами, около шестидесяти раз повторяло молитвы, перебирая четки, а также отслужило около двадцати месс за живых членов братства и столько же за усопших. Сюда добавлялись похороны, выборы ректора и дни, когда состоялись совещания или непредвиденные обстоятельства требовали того, чтобы срочно созвать всех членов. Я подсчитал, что по всем этим поводам каждый год теряется около месяца рабочего времени. То есть двести пятьдесят рабочих дней уменьшались до двухсот двадцати.


Однако были люди, которые работали еще меньше, чем ремесленники и посыльные, и то были служащие и адвокаты из среднего класса. Они праздновали дополнительные праздники 18 июля и 2 августа (которые по неизвестной причине именовались «укосные каникулы») и 1 октября и 15 ноября («винные каникулы»). И на этом не успокаивались: по случаю Пасхи у них бывало добрых две недели каникул! Впрочем, это излишество не удержало их от того, чтобы мелочно уточнять, что dominica in albis уже сам по себе является праздником и поэтому должен считаться отдельно, из-за чего у них получалось все пятнадцать каникулярных дней. Такой подсчет привел к беспокойству в конторах и в первую очередь в судах, поскольку в следующий за Фоминым воскресеньем понедельник катастрофически не хватало персонала. Императору пришлось лично вмешаться и издать закон, где было установлено, что dominica in albis входит в число двухнедельных каникул и поэтому не может считаться отдельным праздником.


– Симонис, я хотел сказать тебе, что я доволен тобой и твоей работой, – сказал я, отвечая своим мыслям.

– Спасибо, господин мастер, я очень польщен, – вежливо ответил мне грек полным от лукового соуса и мяса серны ртом.

И у меня поистине была причина благодарить своего помощника! Во всей этой сумятице бесчисленных празднеств Симонис использовал несметное количество свободных от посещения университета дней для того, чтобы беспрепятственно заниматься работой трубочиста у меня на службе. Было очень мало дней, когда мне приходилось действительно отказываться от него, и это никогда не длилось дольше нескольких часов. К примеру, его вызвали 2 апреля: «Зеленый четверг приходится на второе число месяца, и господа студенты славного императорского конвикта св. Иосифа присутствуют на омовении ног в своих капеллах». Кроме того, 25 апреля, в праздник святого Марка, я буду вынужден обойтись без него, поскольку «господа студенты должны сопровождать большую процессию от церквей собора Св. Стефана к Св. Марку и обратно».

А именно студенческие каникулы образовывали довольно внушительное число: сто четырнадцать дней без учебы и присутствия на лекциях. Сюда еще добавлялись праздники отдельных факультетов, поскольку у каждого был свой заступник с соответствующим праздником. Кроме того, существовали праздники каждой из четырех наций, на которые делился университет (австрийскую, рейнскую, венгерскую и саксонскую); затем – годовщины, к примеру День всех святых посвящался всем умершим сотрудникам университета. Не следовало забывать также и праздники при дворе: каждый день, когда почтенные члены Alma Mater Rudolphina допускались на аудиенцию к императору или по какой-либо причине отправлялись ко двору, был выходным, конечно же, это касалось и дней, когда проводились коронации, королевские свадьбы, прибытие послов или супруг императоров или же их родственников. И, напоследок, был еще праздник восстановления, когда обновлялись привилегии, предоставленные императором университету с незапамятных времен.

Еще больше везло школьникам: наряду со ста семьюдесятью восьмью положенными праздниками они год за годом отмечали огромное количество «чрезвычайных праздников» (по требованию епископов или отдельных князей, желавших отметить определенное событие), и получалось, что здесь, по моим подсчетам, в школу ходили только каждый третий день! Мой малыш, которого я по вечерам и выходным сам учил чтению, письму и счету, был в свои годы гораздо образованнее, чем большинство детей Вены.


О, мудрая Вена! – сказал я себе и с восхищением посмотрел на своего сыночка, своего маленького ученика трубочиста, который как раз занимался тем, что вылизывал опустошенную до дна тарелку. Поистине, ты знаешь путь к здоровью и счастью, тебе ведомо искусство наслаждаться жизнью! В начале своих размышлений я обозначил избыток праздников и леность венцев как наказание, но я ошибался.

В Риме студенты стонут от учения, рабочие – от угнетения, семьи (и в первую очередь женщины) тоскуют дома в одиночестве, в то время как их мужья с утра до вечера батрачат на улицах или в мастерских. В Вене же только приступали к обучению или работе, как какой-нибудь колокол возвещал о том, что пришло время остановиться и принять участие в ярмарке, празднестве, мессе или процессии. Разве тяжкий труд приносит лучшие результаты? Ни в коем случае! В колыбели империи работали очень мало, но все получалось (хотя и требовалось на это больше времени). В городе пап люди трудились до изнеможения, но ничего не работало. В Вене еды было вдосталь для всех, семьи были зажиточными, улицы – чистыми, преступления случались изредка, а свободного времени было сколько угодно. В Риме люди голодали, грабеж и убийство подстерегали за каждым углом, город был грязен, а все вкалывали без остановки с утра и до ночи.

Когда я сообщал нашим немногим знакомым о том, что мы переезжаем в Вену, на меня смотрели как на несчастного сумасшедшего: ты едешь в холод, к этим глупцам-немцам? Не прожив здесь и месяца, я сильно заподозрил, нет, уверился, что это мы, римляне, глупцы.


– Господин мастер, – сказал Симонис, прерывая внутренний хвалебный гимн, звеневший в моем сердце, – я уведомил своих сокурсников по поводу вашего интереса касательно pomum aureum. Кроме того, я позволил себе пригласить их сюда на краткую встречу, так вы сами сможете объяснить, что именно вы хотите знать. Данило Данилович только что прислал мне записку, что в полночь он хочет встретиться с нами: может быть, у него уже есть какие-то новости.


На обратном пути с работы во дворце Клоридия зашла к нам в трактир. Выражение ее лица свидетельствовало о глубочайшем расстройстве.

– О, мой супруг, если бы ты знал, что со мной сегодня приключилось! – начала она, сев за наш стол и в несколько глотков опустошив мой стакан вина.

Она улыбнулась ребенку, сидевшему напротив и обеспокоенно смотревшему на нее, поцеловала его и погладила по голове. После этого попросила Симониса, который уже поел, отвести нашего малыша в монастырь, чтобы он вовремя пришел на урок немецкого языка, сказав, что мы подойдем позже.

Клоридия намеревалась сообщить нечто очень важное и опасалась реакции нашего сына. Когда Симонис с мальчиком удалились, ее материнская улыбка погасла, она взяла мою руку в свои, покрытые холодным потом.

– Что? – в тревоге спросил я ее.

– Благодарение Богу, что моя служба во дворце заканчивается завтра утром: принц Евгений предоставит are еще одну аудиенцию, а затем тот вернется в свое жилище на Леопольдинзель. Во вторник Евгений уезжает в Гаагу. С работой закончится и оплата, но так даже лучше. Если бы со мной еще раз случилось что-то подобное тому, что было сегодня, все могло бы кончиться плохо.

– Кончиться плохо? Да говори же, наконец, что случилось?

– Это отвратительное существо… тот, который пообещал дервишу голову.

– И что?

– Он опять был во дворце. Я дважды встретилась с ним. Сначала на лестнице для посыльных, в обществе его товарищей-турок. Если бы ты знал, как он на меня глазел! Наконец-то я увидела его лицо, если это месиво из клочков кожи вообще можно назвать лицом. Он таращился на меня своими налитыми кровью глазами, и его серые недоверчивые зрачки впились меня, словно крюки. Я ушла со всей возможной поспешностью, но все равно меня не покидало чувство, что он провожал меня взглядом. Боюсь, он что-то подозревает; будем надеяться, что во второй раз он не заметил, как я тайком за ним наблюдаю.

– А зачем тебе понадобилось шпионить еще и за ним? – в ужасе воскликнул я, ибо мне стало дурно при мысли о том, что моя сладкая женушка могла попасть в когти головореза.

После первой встречи с человеком в капюшоне моя жена выступала в качестве переводчика между мажордомом аги и одним из поваров принца, когда краем глаза снова увидела, как этот монстр поднимается по ступенькам, на этот раз по большой лестнице дворца. Он наверняка пробрался бы незамеченным, если бы Клоридия именно в тот миг, когда этот человек проскользнул на третий этаж, не открыла двери на лестничный пролет. Его настороженное поведение возбудило любопытство Клоридии, поэтому она оставила поле переговоров и неслышно последовала за ним.

– Мне было страшно, но риск того стоил. Может быть, у этого в капюшоне снова была встреча с Кицебером, – пояснила моя мужественная возлюбленная.

Но незнакомец продолжал совершенно спокойно идти дальше по дворцу, Казалось, он хорошо ориентируется в нем: в это время весь персонал находится на нижних этажах между кухней и комнатами для посыльных и в холлах второго и третьего этажей не было ни души. Молниеносно обследовав некоторые комнаты третьего этажа, он вернулся на нижний.

Там, пояснила Клоридия, находится зал с видом на Химмельпфортгассе, гдедолжны были поставить несколько книжных шкафов.

– Говорят, Евгений намеревается основать большую библиотеку и для этой цели собирается приобрести множество печатных изданий и манускриптов.

Поскольку столярам еще только предстояло сделать шкафы, в зале стояло несколько деревянных ящиков, содержимое которых не было известно никому, кроме Евгения и его слуг. Закутанное в плащ существо быстро вломилось в будущую библиотеку.

Клоридия, которая не могла войти в зал (да и не хотела), удовольствовалась тем, что приложила ухо к двери, чтобы подслушать. Сначала она услышала странные звуки слева. Затем последовал звон монет, словно кто-то набирал их пригоршнями и ссыпал в мешок; наконец раздался звук шагов, приближавшихся к двери.

Существо вышло из будущей библиотеки принца Евгения и исчезло в направлении холлов дворца, вероятно, чтобы выйти на улицу через лестницу для посыльных.

Оставшись одна, Клоридия вошла в библиотеку. На полках стояли деревянные ящики различных размеров и форм. Человек, должно быть, копался в некоторых из них, но только один, крышка которого была плохо закрыта, а быть может, повреждена, и открывала взору то, что находилось внутри, привлек ее внимание.

Подняв крышку, Клоридия увидела лежащие в беспорядке и покрытые пылью старые газеты, военные карты и черновики писем. Все это, казалось, были предметы небольшой ценности, которые Евгений, вероятно, велел сложить временно, до тех пор пока они не обретут свое место в библиотеке. Хотя времени у нее было мало, Клоридия пролезла даже на самое дно ящика и наткнулась пальцами на холодные металлические предметы, которые издавали слышанный ею прежде звон монет. Она склонилась над ящиком и обнаружила небольшую горку металлических штучек неровной формы.

– Я взяла одну, вот, посмотри

.


Моя драгоценная супруга долго колебалась, прежде чем взять странный предмет; ведь он принадлежал его светлости принцу; однако поскольку странных металлических предметов, напоминавших монеты, было очень много, ей показалось, что ничего не случится, если она возьмет один, к тому же всего лишь на время. Возможностей вернуть этот предмет довольно много, а пока мы должны выяснить, в чем тут, черт побери, дело и почему таинственное существо, похоже, присвоило себе их в значительном количестве.

Я вертел «монету» в руках, рассматривая то одну, то другую сторону.

– Она, конечно, потемнела от времени, но это, вне всякого сомнения, серебро, – заметил я.

– Вот именно. А если ты посмотришь на верхний край, то увидишь, что она напоминает серебряную тарелку.

В центре находилась круглая гравюра, в которой можно было узнать дворянский герб: манжетка и полосатое поле. Над ним, рядом с сильно выгнутым краем, было написано:

LANDAV 1702 IIII LIVRE

По углам с четырех сторон были выбиты французские лилии.

– Что же это, черт побери, такое? – озадаченно спросил я.

– О, меня можешь не спрашивать. Я знаю только одно, что это тот самый странный предмет, который не выпускал из рук принц Евгений во время аудиенции.

– В любом случае это, кажется, монета, здесь написано «4 ливра», а ливр – это французская лира. Не случайно тут изображены лилии Франции. Однако, кажется, это не настоящая монета, а сделанная на каком-то примитивном станке.

– Может быть, это поддельная французская монета? – предположила Клоридия.

– Немногих французов она сможет обмануть, доложу я тебе.

– Ландау – немецкий город, где император Иосиф выиграл две битвы, если я не ошибаюсь, – сказала Клоридия.

– Да, в 1702 и в 1704 годах. Но эта штука – точно не памятная медаль. Во-первых, для этого она сделана слишком плохо, а во-вторых, поскольку на ней изображены лилии, то это символ Франции, и уж никак не империи.

В этот момент нас прервали, поскольку вернулся Симонис. Мы показали ему странную монету и попросили высказать свое мнение.

– Ничего подобного я никогда не видел. Я знаю, что Ландау – важная немецкая крепость в Пфальце и что наш возлюбленный император добрых два раза осаждал и штурмовал ее. Но при чем тут этот кусок серебра, сказать не могу.

Наш разговор продолжался совсем недолго, поскольку вскоре подошли студенты, друзья Симониса. Все были в сборе: «барон» Коломан Супан, румынский «князь» Драгомир Популеску, поляк Ян Яницкий, граф Опалинский, болгарин Христо Христов Хаджи-Танев и, наконец, беанус, после церемонии снятия ставший младшекурсником, хромой богемец Пеничек, почтительно державшийся позади своего шориста, то есть Симониса.

– Благодарю вас, что пришли, чтобы помочь нам, – приветствовал их я и пригласил всю группу присесть за наш стол.

– Всегда к вашим услугам, – сразу же ответил Христо Христов Хаджи-Танев, болгарин.

– Не обманывайтесь, господин мастер, – сказал грек, словно меня нужно было успокаивать. – Но на нас вы можете положиться, не так ли, Христо?

– Конечно же, мой дорогой Симонис, – сказал Христо, глубоко вздохнув, будто подготавливаясь к речи. – Студенты – самый благородный народ среди людей! Мы – чудеснейшее сокровище, экстракт человечества, золото среди металлов, драгоценный камень в золотой оправе. Мы среди идиотов – словно человек среди неразумных животных. Мы – украшение города, почетная корона родителей, посвященные Господу и мудрости сыны, столпы науки и страны!

Тут же разразился первый из целого ряда шквалов аплодисментов и восторженного свиста.

– И только у этого ненормального, этого Популеску, нет столпа, – заметил Коломан Супан, что вызвало взрыв хохота.

– Зато у тебя целых два, один внутри, второй снаружи, – ответил Популеску.

– Прекратите свое свинство, невежи, среди нас дама, – напомнил Симонис, вежливо указывая на Клоридию, которая, однако, похоже, искренне веселилась глупой шутке.

Христо продолжил свою речь:

– Ну, что же еще? Мы – принцы и звезды мира, и пусть у некоторых животы полопаются. Я не сомневаюсь, что многие враги наморщат носы, но господа анатомы сообщают, что конечности, вены, плоть и внутренности одинаковые у всех людей: настоящее благородство находится в мозгу, а не в так называемой дворянской крови. В Египте только ученые управляли благородным сословием. Просвещенный и набожный император Антоний Пий предпочел отдать свою дочь Фаустину нищему философу, чем богатому и благородному дураку.

– Однако мог существовать и Коломан, который беден и, кроме того, еще и глуп, – пошутил Популеску.

– Или ты, потому что ты педераст и тоже глуп, – ответил Коломан.

– Не обращай внимания, Драгомир, сохраняй спокойствие… – пробормотал Популеску себе под нос.

– Спокойствие, дорогие друзья, дайте же мне закончить! Я скажу, что большой палец на руке – это студенчество в городе. Не стоит ли величать нас ангелами за наше Дружелюбие? Ибо дружелюбие – ангельская добродетель. А где процветает цивилизованность и гуманность больше, чем в университете? Даже больше, чем при дворах, ибо там вежливость неучей приправлена заметной порцией лести. Мы же, студенты, настоящий карбункул, сверкающий пуще других драгоценных камней. Мы – изумруд и сапфир города, поскольку ярким светом красоты укрепляем глаза всех смотрящих. Как замечательно вместо грубых и нескромных бездельников видеть такую усладу для глаз, сынов муз, прогуливающихся взад-вперед по улицам! То, что приходится вынести студенту с начала юности и до конца своей жизни, просто не поддается описанию, ибо это страшно, трудно, тяжело и приходится поломать себе голову. Короче говоря, я называю нас драгоценнейшими господами, короной contextam splendidissimis virtutibus, gemmis longe pretiosioribus![43]

– Слушай, да говори уже по-человечески! – охладил его пыл Опалинский.

– Я сказал, что мы обладаем наилучшими добродетелями и представляем собой корону, украшенную самыми драгоценными камнями! Теперь тебя все устраивает, козел невежественный? – огрызнулся Христо. – И я закончил.

Вступительная речь болгарина и его последнее замечание вызвали у его товарищей оглушительные аплодисменты, к которым из вежливости присоединились и мы с Клоридией.

«Будем надеяться, что он прав», – подумал я про себя, оглядывая эту разгульную банду.

Я коротко сообщил им о загадочном высказывании «Soli soli soli adpomum venimus aureum!», которое произнес ага во время аудиенции у принца Евгения, и предложил студентам приличное вознаграждение. По совету Симониса, который был посвящен во все, я, впрочем, умолчал о том, что дервиш аги планирует заговор, намереваясь отрезать кому-то голову. Мой помощник полагал, что, если я открою это, их не остановят никакие деньги в мире: они бросятся бежать прочь. Еще я скрыл, что светлейший принц Евгений хранит бумажку с этим предложением не где-нибудь, а в своем дневнике – мне было стыдно, что Клоридия рылась в его личных бумагах. И хотя Савойский заслуживал худшего, ведь в том письме, которое показал мне аббат Мелани, он выставил себя предателем, в столь опасную тайну посвящать весь цвет студенчества я, конечно же, не собирался.

Эти молодые люди с бурными темпераментами все были родом из стран, расположенных к востоку от Вены. Они страдали под гнетом османов и страстно их ненавидели.

– Турки – это звери в человеческом обличий, – с отвращением прошептал Популеску.

– Младшекурсник, сделай лицо как у турка! – приказал Симонис.

Бедный Пеничек изобразил идиотское и дикое выражение лица.

– Нет, младшекурсник, это Ян Яницкий, граф Опалинский, – рассмеялся Христо и преувеличенно согнулся.

– Пусть турки оближут тебе зад, Христо Христов Хаджи-Танев, – принялся защищаться Опалинский, – они же обожествляют таких евнухов, как ты.

Насмешки и издевки в адрес Блистательной Порты и грубой культуры ее подданных продолжались еще какое-то время. Я видел, как омрачается лицо Клоридии. Товарищи Симониса ведь не подозревали, что моя сладкая женушка была ребенком матери-турчанки. По возвращении со своей работы во дворце Евгения она сама рассказывала мне о грубости турок. Но никому ведь не нравится, когда другие пренебрежительно отзываются о его народе.

Чтобы отвлечь студентов, я рассказал им о таинственном незнакомце в капюшоне, который столь угрожающе смотрел на Клоридию.

– Это тоже наверняка был турок! – усмехнулся Драгомир. – Их женщины настолько ужасны, что блеск вашей красоты наверняка ослепил его, мадонна Клоридия.

От столь неожиданного комплимента лицо моей жены несколько посветлело.

– Как это так? Об их гаремах рассказывают столько сказок… – вставил хромой Пеничек, который, должно быть, за всю свою жизнь почти не видел женщин.

– Конечно, если бы ты послушал, как хвалят османы сами себя, да они мастера в этом деле, рассказывать лживые сказки о якобы чудесах своей страны. Ты когда-нибудь бывал в гареме?

– Гм, пока нет…

– Это не что иное, как страшное, мрачное место, зачумленное, задымленное, где царит хаос. Представь себе почерневшие стены, с которых осыпается штукатурка, деревянные потолки со множеством трещин, покрытые пылью и паутиной, грязные диваны, изорванные занавески, повсюду воск от свечей и масляные пятна.

У женщин-турчанок, продолжал Драгомир, нет зеркал, они очень редки в Турции, поэтому опи обвешиваются безделушками наудачу. Пользуются красящими порошками без меры, например подводя себе синим глаза и носы. Красясь, помогают друг другу, но поскольку они все соперницы, то дают друг другу наихудшие советы. Для окраски бровей используют столько черного, что рисуют себе две большие дуги от переносицы и до висков или, того хуже, одну широкую линию через весь лоб.

– Результат в сочетании с ленью и неряшливостью турецких женщин получается поистине отталкивающим, поверь мне, – с гримасой на лице провозгласил Популеску.

– С каких это пор ты стал специалистом по османским гаремам? – удивился Коломан Супан.

И, словно этого было недостаточно, нимало не смутившись, Популеску продолжал: каждое женское лицо накрашено столь замысловато, что считается произведением искусства, разрушать которое умыванием и восстанавливать каждое утро очень сложно. Idem с руками и ногами, которые они любят красить в оранжевый цвет. Поэтому они никогда не моются, опасаясь, что вода может разрушить весь марафет. Еще больше усугубляют ситуацию в гареме множество детей и служанок, чаще всего, к сожалению, негритянок, которые живут с женщинами.

– Негритянки возлежат на диванах и креслах, как их госпожи, ставят ноги на те же ковры и прислоняются спинами к тем же обоям. Боже мой! – воскликнул Драгомир.

– Тебе негритянки внушают такой ужас? – принялся подтрунивать над ним Коломан. – Я удивлен, что у тебя столь тонкий вкус…

– Не все ведь, как ты, готовы пойти даже за обезьяной, – огрызнулся в ответ румын.

Популеску продолжал свой рассказ о том, что стекло в Азии еще в новинку, поэтому окна закрывают вощеной бумагой, а там, где мало известна и бумага, довольствуются тем, что живут вообще без окон, только при свете камина. Этого света вполне достаточно для того, чтобы курить, пить и стегать плеткой непослушных детей, потому что это единственное, чем занимаются весь день турчанки.

– Короче говоря, гаремы – это герметично закупоренные искусственные пещеры, натопленные железными печами так, что дышать невозможно! – заключил Попу леску с грубым смешком и положил руки на шею, имитируя удушение.

– Смешного тут ничего нет, – вдруг, к моему удивлению, произнесла Клоридия, молчавшая во время всего рассказа Популеску. – Воздуха в гаремах действительно нет, это правда, но бедные женщины совершенно этого не чувствуют, напротив, они целыми часами сидят у огня. Потому что они, бедняги, весь день взаперти, почти не могут двигаться и из-за этого постоянно мерзнут. Моя мать была турчанкой, – спокойно сообщила она.

Неожиданное открытие заставило всю эту небольшую веселую компанию мгновенно умолкнуть.

– В любом случае я выражаю вам свое искреннее сочувствие: я не знала, что вы – евнух, – добавила моя жена, с широкой улыбкой обращаясь к Драгомиру. – Потому что – вы же знаете об этом, не так ли? – вход в гарем мужчинам строжайше запрещен, по крайней мере тем, кто заслуживает этого названия…

И с этими словами она поднялась и вышла.


Когда все разошлись, я вернулся в монастырь к Клоридии и малышу, где подвергся пыткам урока немецкого языка, который был перенесен вследствие завтрашнего воскресенья. Бились мы очень даже неплохо, хотя мысли мои были заняты совершенно иными вещами. Сегодня вечером настал черед разговора о путешествии:

– Мой господин, мне хотелось бы извиниться, поскольку, уезжая, я не взял отпуска у своего господина.

– Мой господин, где нет обиды, там нет нужды в извинениях.

– Поистине, мой господин, и тем не менее я остаюсь вашим должником.

Итак далее. Оллендорф заставлял нас повторять множество вежливых оборотов, которые были столь же элегантны, сколь и бесполезны для трубочиста и его семьи.


20 часов: пивные и кабаки закрываются

Оркестр начал с вступления к арии Алексия. Главная часть исполнялась на лютне Франческо Конти, доброго друга Камиллы де Росси, который теперь сплетал свои арпеджио на фоне мрачного бормотания смычков.

Мы находились внутри Хофбурга, в славной императорской капелле, на репетиции «Святого Алексия». Звукам уже удалось привести мою дорогую супругу в расслабленное состояние и смягчить ее ужас от пережитой во дворце Савойского встречи.

Несколькими выразительными движениями локтем хормейстер усмирила массу контрабасов, успокоила скрипки и дала дорогу скромной лютне. Теперь Алексий пел страстные стихи, которыми пытался ослабить боль своей бывшей невесты. Много лет назад он покинул ее, и теперь, когда они встретились снова, она не узнала его:

Duot sofferto per amore
Perde il nome di dolor
Cangia in rose le sue spine
Pi? non ha tante ruine,
Pi? non ha tan to dolor…[44]

В то время как восхитительная мелодия смягчала мое сердце и душу, я вспоминал события прошедшего дня. С тех пор как в город прибыл Атто Мелани – еще до того, как я встретил его и вообще узнал о его присутствии, – моя спокойная, размеренная жизнь в Вене превратилась в ведьмовский котел: сначала – приключение со львами в Месте Без Имени, с его причудливым Летающим кораблем, затем прибытие турецкого посольства, наверняка с дурными намерениями (стоит только вспомнить о плане Кицебера, который собирался отрезать кому-то голову). Затем собственно прибытие самого Атто и его попытка ввязать меня в международный заговор во вред Евгению Савойскому (именно светлейшему принцу, великодушному работодателю моей супруги Клоридии!). И вообще, как называть его: Евгением Савойским или Собачьим Носом? Случайно ли Атто обронил это прозвище или нарочно? Едва аббат Мелани, спустя одиннадцать лет, снова появился в моей жизни, как я уже начал втайне ненавидеть его.

Duo! sofferto per a more
Perde il nome di dolor…

Наконец, мы узнали, что Кицебер обладает магическими способностями, которые использует при отправлении подозрительных кровавых ритуалов. И словно этого было недостаточно, у дервиша были какие-то темные делишки с человеком, который должен был принести ему чью-то голову и который, похоже, угрожал Клоридии. В семье даже появилось странное новшество: моя жена, долгие годы не произносившая ни слова о своем прошлом и своей матери-турчанке, вдруг стала разговорчивой и при этом обнаружила полезные знания о дервишах и их способностях.

Тем временем сопранистка Ландина, супруга Конти, исполнявшая роль нареченной Алексия, пела, сама того не зная, своему бывшему жениху:

Se dar voglio all'oblio
La memoria di lui, cresce l'affetto
E se cerco bandir dal cor l'oggetto
Di rivederlo piu cresce il desio…[45]

Что случилось бы, думал я, если бы Кицебер обнаружил нас в лесу на горе Каленберг? Принимая во внимание его тайные силы, я мог представить себе только ужасный конец. И если бы я сначала не лишился головы из-за какого-нибудь колдовства дервиша, мне в любом случае грозил суд и обезглавливание, поскольку я участвовал в планировании заговора против Евгения, главнокомандующего императорскими войсками, будучи в одной лодке с тайным агентом и врагом, французом, пусть и слепым, и беспомощным. Если как следует подумать, то письмо, в котором Евгений предлагал французам свои услуги, совсем не обязательно должно было возыметь желаемое действие: разве Илзунг и Унгнад, оба неверных советника Максимилиана II, не остались на своих постах даже после того, как император обнаружил их предательство? С учетом всего этого встреча с Мустафой, старым львом в Месте Без Имени, была всего лишь скромной прелюдией смертельных опасностей, которым я подвергался на протяжении нескольких последующих дней.

– Мастер трубочист, что-то вы сегодня бледны и задумчивы.

– Кто здесь? – Я молниеносно обернулся, сердце мое забилось быстрее.

Голос, так напугавший меня, принадлежал Гаэтано Орсини, веселому кастрату, другу Камиллы, который исполнял партию Алексия.

Оркестр сделал перерыв в репетиции, Орсини подошел поздороваться со мной, а я, погруженный в свои мрачные размышления, даже не заметил его.

– Ах, это вы, – с облегчением вздохнул я.

– Наверное, мне следовало сказать: бледны, задумчивы и крайне нервны, – поправился он, приветливо хлопая меня по плечу.

– Пожалуйста, извините, у меня был очень тяжелый день.

– Как и у всех нас. Мы, музыканты, очень долго репетировали во второй половине дня и очень устали. Однако нужно сцепить зубы покрепче, иначе мы осрамимся на выступлении перед нунцием и император велит выпороть весь оркестр, – с ухмылкой ответил мне Орсини.

– И бедную Камиллу тоже, – добавил я, тщетно пытаясь заразиться от Орсини хорошим настроением.

– О нет, ее-то уж точно нет, – ответил он со своеобразной улыбкой.

– Нет? В виде исключения он пощадит хормейстера Химмельпфорте?

– Разве вы не знаете? Наша подруга – ближайшее доверенное лицо их императорского величества, – приглушенным голосом произнес он.

Какое-то мгновение я молчал, испуганно переглядываясь с Клоридией.

– До сих пор Камилла писала для императора одну ораторию в год, – продолжал Орсини. – Вместе это получается четыре оратории, и она никогда не просила оплаты. В этом кроется загадка, потому что его императорское величество не жалеет средств, когда речь идет о придворной капелле. Он нанял всех семьдесят шесть музыкантов своего отца, более того, он даже ангажировал дополнительно еще нескольких, в основном скрипачей, так что у нас получается сто семь скрипок, что очень необычно для Европы. Не говоря уже об опере, открытой три года назад. Ведь после османской осады двадцать восемь лет тому назад в Вене не осталось оперного театра, который бы заслуживал этого названия.

При Иосифе I, по словам Орсини, Вена стала столицей итальянской мелодрамы, сколь возвышенной, столь и развлекательной, а также арлекинад, пантомим, балета, театра теней, канатоходцев etc.[46] Опера – самая успешная в Европе: четырнадцать представлений в год и более, полна известных имен среди певцов, композиторов и инструменталистов.

– Все – исключительно итальянцы, – гордо уточнил Орсини.

Это дает представление об успехах на поприще искусства, которых удалось достичь благодаря великодушию и тонкому вкусу его императорского величества. Кроме того, его величество сам очень одарен в искусстве музыки, равно как и войны, и в часы досуга, когда государственные дела можно отложить, он садится за чембало или берет флейту и пробует свои силы в довольно милых композициях, среди которых «Regina Coeli»[47] для соло сопрано, скрипки и органа, а также множество виртуозных оперных арий, выполненных в манере итальянца Алессандро Скарлатти. И потом, собственный талант молодого, всеми любимого императора в сочетании с большим количеством его музыкантов побуждает к экспериментам, так что при дворе инструменты часто используются новым, очень неожиданным способом. При этом капелла Иосифа, ибо она была названа в честь императора, стала в том, что касается инновации, своеобразным форпостом всей Европы, подобного которому никогда не существовало.

– Однако несмотря на все это наша таинственная хормейстер никогда не хотела получить даже гульден от императора. Даже до ухода в монастырь она всегда сама честно зарабатывала себе на жизнь.

– О да, это правда, – согласились мы с Клоридией, делая вид, что знаем, на что намекает Орсини.

– Она проехала по всем городкам Нижней Австрии и исцелила сотни больных по предписаниям той рейнской аббатисы, святой Хильдегарды. Часто у нее просили совета даже священники, которых приглашали на соборование. Ее поспешно приводили к постели умирающего, она называла подходящее лечение, которое, полагаю, всегда основывалось на двузернянке, и в течение дня случалось чудо: пациент начинал есть, поднимался и снова мог ходить.

– В случае с нашим сыном ей тоже удалось добиться значительных результатов, – согласился я.

– Да, но здесь, в Вене, Камилла лечит только друзей. Университет строго обходится с теми, кто занимается лечением без ученой степени доктора медицины.

– О, об этом я тоже могу многое порассказать, – подтвердила моя жена, которая занималась акушерской практикой только втайне.

– В любом случае наша хормейстер устроилась здесь хорошо, – сказал Орсини. – Когда император предложил ей навсегда остаться в столице, она попросила у него разрешения уйти в монастырь. Его величество указал ей Химмельпфорте, самый богатый и с правом свободного передвижения из всего множества монастырей города.

– С правом свободного передвижения? – удивилась Клоридия. – Разве монахини не живут в затворничестве?

– Теоретически да, – рассмеялся Орсини, – но им можно принимать любых посетителей женского пола, которые в кельях оказываются мужчинами, что предполагает наличие разрешения аббатисы, впрочем, его, похоже, очень легко получить. Они постоянно едят сладости, которые таскают из печи, особенно различные конфеты.

– Теперь, когда я об этом задумался, – сказал я, – могу подтвердить, что тоже замечал, что монахини не очень строго отгорожены от внешнего мира: можно очень легко просунуть голову между прутьев решетки, а стройный человек может далее пролезть через нее.

– Я своими глазами видел, как посетители подходили к решетке и целовали руки монахиням! А те даже не стыдятся, напротив, они, не колеблясь, просовывают руки между прутьев! – добавил молодой кастрат.

– Я рада за нашего хормейстера, что жизнь в монастыре не слишком тяжела, – заметила Клоридия.

– Однако это, конечно же, не единственная причина, почему император отправил ее именно в этот монастырь: все сделано для того, чтобы Камилла могла утешать малютку Пальфи… – заключил он веселым тоном, вынул из кармана яблоко и откусил от него.

Молодая графиня Пальфи! С сегодняшнего утра я знал от Атто, что в данном случае речь идет о возлюбленной императора, которая жила как раз на Химмельпфортгассе, неподалеку от монастыря. Именно та дама, которой хотел воспользоваться аббат Мелани, чтобы передать Иосифу письмо, обличавшее предательство принца Евгения. Я навострил уши и заговорщицки улыбнулся музыканту, побуждая его продолжать рассказ.

– …И вот останавливается карета его императорского величества па Химмельпфортгассе в необычное время, впускает кого-то и отвозит в Хофбург, – свободно продолжал Орсини, словно говоря о всем известных вещах, – Народ думает, что в карете сидит Евгений Савойский, которого Иосиф позвал, чтобы обсудить с ним важные военные дела. Вместо этого, однако, в карете сидит его подруга Камилла, если император хочет что-то доверить ей. Или же Марианна Пальфи, если он хочет не разговаривать, а… Ну, вы понимаете… – И на лице кастрата снова появилась широкая улыбка.

Я как раз собирался присоединиться к веселью Орсини, когда Клоридия удержала меня, ущипнув за руку: к нам направлялась Камилла. Хотя лицо ее выглядело усталым и обеспокоенным, она приветствовала нас с обычным радушием.

– Вижу, что вам даже в столь поздний час не занимать аппетита, – с улыбкой обратилась она к Орсини, державшему в руке надкушенное яблоко.

– Плод с древа познания, – шутливо ответил Орсини. – Я наконец решился отведать его.

– Вы не должны так говорить, – сказала Камилла, внезапно посерьезнев.

– Это же была всего лишь шутка: я пробовал его уже давно и часто, – ответил Орсини, продолжая шутить.

– Господин Орсини, я сказала, что вы не должны употреблять эти слова, – строго сказала Камилла.

Мы с Орсини смущенно переглянулись.

– Это слова из Священного Писания, – добавила Камилла, осознав, что, похоже, несколько перестаралась. – Я прошу вас не произносить их всуе.

– Я и подумать не мог, что обижу вас таким образом, – принялся оправдываться Орсини.

– Вы обижаете не меня, а Священное Писание. И нужны не предписания, а предвидение. Последнее – Божественный дар мудрости… однако извините меня, пожалуйста, нам нужно продолжать репетицию, – сказала она и, опустив голову, поспешила к своему месту перед оркестром – верный признак того, что перерыв окончен.

* * *

Вернувшись в монастырь, до смерти устав от волнений, которые принес этот день, мы вскоре уже лежали под одеялом. Клоридия уснула в моих объятиях, я же, несмотря на усталость, не мог сомкнуть глаз.

Тысячи вопросов проносились в моей голове, каждый переплетался с последующим, словно бусины загадочного ожерелья. Почему Камилла де Росси никогда не говорила нам, что она – подруга императора? Допустим, из-за скромности. Однако почему она отказывалась от платы за композиции? Почему она ушла в монастырь?

И потом: сегодня Камилла выглядела подавленной, но по какой причине? Я мог понять, что она, вопреки обыкновению, не захотела потратить полчаса на разговор с нами. Но почему она и словом не обмолвилась? А ведь ей было, что нам рассказать! В конце концов, Атто Мелани вчера вечером заходил в монастырь.

Камилла уже давно знала о том, что аббат приедет в Вену, как мне признался сам Атто. Но по его просьбе она хранила тайну; наверное, поэтому несколько дней назад она с улыбкой Сивиллы сказала, что нас ожидают «очень радостные часы». Что же было известно Камилле о намерениях, приведших Атто в столицу императора? Об этом аббат мне вообще ничего не сказал. Не должен ли был показаться хормейстеру странным визит старого кастрата, прибывшего, кроме всего прочего, из враждебной Франции? Знала ли она, что Мелани – профессиональный шпион?

Нет, наверное, не знала, сказал я себе. Атто просто рассказал ей красивую сказку. Возможно, он сказал ей, что хочет перед смертью поглядеть, что да как. Вероятно, он прибегнул к театральному тону, который так умело использовал в своих целях… А Камилла попалась на это.

Вопросы множились в моей голове, словно в зеркальном кабинете. Почему Атто не воспользовался Камиллой для того, чтобы передать императору письмо Евгения? Не знал, что хормейстер – подруга Иосифа? Вероятно, не знал. В противном случае он не вышел бы на Марианну Пальфи, вообще не упомянув Камиллу. Я сам ведь узнал о дружбе Иосифа с нашим хормейстером совершенно случайно, благодаря болтливости Гаэтано Орсини.

Что же мне делать? Передать эту драгоценную информацию Атто или умолчать? Для Камиллы будет легче легкого передать письмо Евгения Савойского императору. Но что случится, если Атто, как я подозревал, был заодно с турками? Разве не оказался бы тогда его императорское величество под ударом опасного заговора? Разве не могли меня обвинить в пособничестве?

Нет, лучше ничего не говорить Атто. Напротив, я буду тщательно следить за ним (что будет не так трудно, как когда-то, теперь, когда он совсем старик). Но в первую очередь я скрою от него, что связь с императором, которой он так желал, совсем рядом, за углом, точнее, в самом монастыре, где он квартирует.

Если бы Атто знал, как легко может встретиться с императором! Из болтовни своих собратьев по цеху, клиентов и посетителей трактиров и кофеен я узнал, хотя и был очень глубоко предан ему, что молодой император, невзирая на свои блестящие подвиги, носил в душе глубокие раны, зарубцевавшиеся и превратившиеся в нечто вроде наивности. Именно на этом мог сыграть аббат Мелани. Если бы ему удалось получить аудиенцию у императора через Камиллу, его наверняка выслушали бы и, вероятно, ему удалось бы достичь желаемого. И это было бы хорошо, если в намерения Атто действительно входит мир, как он утверждает. Но это было бы плохо, если на самом деле он заодно с турками и преследует их мутные цели.

Иосиф Победоносный родился с огнем, достоинством и душевным благородством истинного монарха. Он был способен на широкие жесты, мог увлечь нерешительного, тронуть бесчувственного. Он был нетерпелив, энергичен, скор на решения, пылкий импровизатор. Но прислушивался даже к ничтожным жалобам, давал обещания, далеко превосходящие его возможности, и никому ни в чем не мог отказать.

Причиной этой скрытой и коварной слабости была ирония судьбы: он был сыном человека, представлявшего собой его полную противоположность.

Отец Иосифа, Леопольд, был набожен, стеснителен и мелочен, он же – смел, безудержен, обходителен. Леопольд был осторожен, флегматичен, нерешителен и массивен; Иосиф искрился жизнерадостностью. Уже в двадцать четыре года он отправился в бой против французов, лично командовал войсками и захватил известную крепость Ландау. С тех пор его называли «победоносным». Отец же его, когда в 1683 году турки двигались к Вене, бежал сломя голову.

Молодой Иосиф – первенец, а значит, претендент на престол – изначально чувствовал себя призванным править. Он любил свой народ, а народ любил его. Но он требовал еще и повиновения от своих подданных, а потому выбрал себе латинский девиз «Timor? et amore». Он собирался использовать для правления «любовь и страх», два самых сильных чувства.

А его отец стал императором случайно: в молодости его готовили к монашеству, поскольку для трона был предназначен его старший брат. Когда же тот умер от болезни, правление стало для Леопольда тяжкой повинностью, с которой лучше всего было справляться с помощью терпения. Не случайно его девизом было «Consilio et industrie»: «Размышлением и усердием». Его воспитали могущественные иезуиты, завладевшие его легко управляемой душой. Вместо того чтобы позволить религии направлять себя, Леопольд использовал ее в качестве щита. Трусливый характер заставлял его колебаться в вопросах веры, он был одержим суевериями и колдовством, боялся магии. Убежденный в том, что должен быть терпеливым, он даже просителям позволял обращаться плохо по отношению к себе.

Иосиф был набожен, конечно, но презирал интриганов-иезуитов. Он поклялся себе, что прогонит их с королевского двора, как только взойдет на трон.

Из лени, а также чтобы не потерять своих лизоблюдов, отец Иосифа на протяжении десятилетий поддерживал двор и правительство как цветущий аппарат ненужных, праздных, склочных министров, которым к тому же еще и переплачивал. Иосиф не мог дождаться, когда наконец сможет выставить их всех за дверь и заменить молодыми, деятельными и знающими людьми, которым доверял. Министры знали об этом (Иосиф основал даже нечто вроде параллельного правительства, так называемый «молодой двор») и ненавидели его.

Постоянные нравоучения отца, попрекавшего его завоеваниями женских сердец, только ухудшали ситуацию. В итоге отец запретил ему заниматься государственными делами. Он не понимал и не выносил сына, который был так не похож на него и так похож на его величайшего врага, «короля-солнце»: тот тоже был выдающимся человеком с располагающим к себе характером, любимцем женщин. Леопольд предпочитал блестящим победителям заурядных людей, молодым – стариков, специалистам – неумех, бесстрашным – трусов. Как он мог любить своего первенца?

В действительности он любил Карла, своего младшего сына.

Карл был идеальным воплощением той заурядности, которую так ценил Леопольд. Иосиф был пылок, а Карл, воспитанник иезуитов, сдержан. Первый обладал привлекательной внешностью, второй выглядел всего лишь терпимо. Иосиф был скор на суждения, красноречив, Карл же колебался и поэтому молчал. Иосиф смеялся и заражал всех своим смехом, а Карл опасался, что смеяться будут над ним.

Они вышли из чрева одной матери, только первый родился правителем, второй – спутником. Карл, возможно, смог бы уживаться со своим братом без особых ссор, но зерно раздора посеял их собственный отец, поскольку никогда не скрывал, что предпочитает младшего. На смертном одре он поспешно добавил в завещание несколько пунктов не в пользу Иосифа, согласно которым именно в тот момент Карл был предпочтительнее, поскольку закон отказывал ему в престолонаследии.

Иосиф был смертельно оскорблен, а Карл ненавидел его, так как думал, что сам заслужил трон. Разве отец не говорил, что он – лучший? Младший сын, человек мрачного и злопамятного характера, воспитывался не как второй сын, а как будущий король: король Испании. И теперь он не мог смириться с судьбой, согласиться, что останется без короны на голове.

Оба брата не виделись вот уже восемь лет: Карл уехал в Испанию в 1 703 году, чтобы оспорить корону у Филиппа Анжуйского, внука Людовика XIV, и больше не вернулся в Вену. Слишком много было камней преткновения: сначала из-за владычества над Миланом и Финале, затем из-за управления Ломбардией, наконец, из-за Неаполя, где схлестнулись протеже обоих. Даже если братьев разделяли народы, войска, моря и горы, расположенные между Австрией и Испанией, Карл каждый день, каждый час, каждый миг с завистью думал о брате. Хорошенькое наследство оставил отец Иосифу, думал я: недоброжелательность министров, соперничество с братом и ту странную юношескую наивность, из-за которой он подвергался множеству опасностей, к примеру маневрам аббата Мелани.


Размышляя таким образом, я встал с кровати и на цыпочках пошел к своим старым бумагам. Поскольку сон полностью оставил меня, мне захотелось продолжить чтение тех брошюр о моем дорогом Иосифе, которые я несколько дней назад собирался прочесть как можно скорее.

Однако теперь я не искал ответов на вопросы по поводу Места Без Имени. Нет, теперь, когда аббат Мелани планировал с моей помощью передать Иосифу I доказательства измены Савойского, сам император завладел моими мыслями больше, чем раньше.

Я принялся перелистывать бумаги на немецком языке. В руки мне попало сообщение о его свадьбе:

Пышный въезд в город Его Королевского Величества Иосифа, короля Рима и короля Венгрии/ и т. д. с Ее Величеством Вильгельминой Амалией, королевой Рима /супругой Его Величества/ и т. д. 24 февраля 1699 года между 4-м и 5-м часом.

Пробегая глазами по строкам, по обычаю тевтонских газет изобиловавшим скучными подробностями, я вспоминал другие голоса, которые слышал в городе по поводу Иосифа. Сколько милого прямодушия было в его поведении, сколько юношеской непосредственности, сколько благородных мыслей! Для хитрого аббата Мелани было бы легче легкого завоевать доверие молодого владыки, если бы он говорил на чистом итальянском языке и умолчал, что является французским посланником. Но если Атто все же заодно с турками?

Только после того, как Иосиф сочетался браком (он женился на немецкой принцессе Вильгельмине Амалии Брауншвейг-Люнебургской), Леопольд позволил ему снова заниматься государственными делами. Но молодой человек уже успел снискать ненависть отцовских министров.

5 мая 1705 года Леопольд почил после полувекового правления. Ситуация в империи была крайне серьезной: бушевала ужасная война против Франции и ее союзников, целые армии были готовы в любой миг вторгнуться на австрийские земли. Система налогообложения практически уничтожена, финансовое положение шаткое, императорская сокровищница стояла пуста. В войсках царила сумятица, солдаты были плохо вооружены, недисциплинированны. Императорские территории (восставшая Венгрия, неспокойные регионы Италии, вечно враждебная Богемия) угрожали отколоться.

Во время поминок по Леопольду один иезуит, придворный проповедник, отважился предостеречь Иосифа: только принц, воспитанный иезуитами, может надеяться править успешно и счастливо.

Иосиф не позволил запугать себя: он изгнал иезуита из страны и приказал изъять две сотни печатных экземпляров его речи. Остальным иезуитам, оставшимся при дворе, он объявил, что отныне они не имеют права голоса в вопросах политики. После этого уволил одного за другим бездарных министров и государственных деятелей, которые были столь дороги его отцу, и призвал новых молодых людей, желавших служить ему. Единственным, кто не был отправлен домой, был Евгений Савойский. Новые министры, которых выбрал Иосиф, не были невинными ягнятами. Были меж ними ссоры и соперничество. Но благодаря своему воздействию он справлялся с ними и разрешал все споры.

Молодой император вскоре принялся за скучную и сложную задачу лечения государственных финансов, впрочем, не забыв о тех реформах, которые могли улучшить, пусть и незначительно, жизнь его подданных. Начиная с Вены, он ввел, наряду с множеством других инициатив, регулярную уборку улиц; заложил сеть канализации; распространил предписание каждый день записывать умерших в городе и в пригородах и приказал построить неподалеку от Каринтийских ворот театр для народа, где ставились старые добрые венские комедии, черпавшие в свою очередь вдохновение в еще более старых комедиях итальянского искусства. Наконец, он приказал вывезти сто восемьдесят турецких пушек, оставшихся в городском арсенале после осады 1683 года в качестве военного трофея: литейные цеха должны были переплавить их в новый роскошный колокол для собора Святого Стефана, самый красивый и большой колокол, который когда-либо видели в Вене, столице и резиденции императора; и работа должна была быть представлена и торжественно освящена в июле 1711 года, к тридцать третьему дню рождения Иосифа Победоносного.


Затем я добрался до «Прототипического каббалистического прогностикона», иными словами, гороскопа Иосифа: Horoscopus gloriae, felicitates, et perennitatis, Josephi Primi, Romanorum Impe ratoris, semper Augusti, Germaniae, Bohemiae, Hungariae, с. с Regis.[48] Он был составлен с помощью арифметических расчетов на основании Священного Писания, причем в 1709 году доктором saluberrimae medicinae[49] из Падуи Иосефом Валлихом, olim Хертцваллих, на еврейском, латыни, греческом, халдейском, сирийском, каббалистическом, раввинском, иерусалимском, польском, итальянском, французском и немецком языках и с великолепнейшей ясностью сообщал:

ИОСИФ Первый, Римский император,
Укрепитель империи на все времена
Богом благословленный отец
К выгоде подчиненных стран
И все его дни станут победоносными

Пророчество было просто в точку. В этом, 1711 году, похоже, окончательно закончилась анафема иезуита Видеманна. Экономическая и военная ситуация заметно улучшилась. Народ боялся и любил Иосифа, как он того и хотел: timor? et amore. Теперь, когда фигура отца исчезла из его жизни, он чувствовал себя властелином империи. Но за кулисами нового курса осталась не смягчившаяся ненависть прежних министров, мечтавших о мести. И не менее ядовито, словно живое существо, пульсировала враждебность брата: змея, давно питавшаяся неутомимо тлеющей ненавистью.

Вот она снова, подумал я: ненависть, та же самая ужасная страсть, отметившая судьбу Места Без Имени и его строителя, равно как и предшественников покойного императора. Может быть, здесь и крылся ответ на мои вопросы: Иосиф Победоносный привык преодолевать препятствия – он оставлял только одному себе право внушать страх: timor? et amore…


В конце прошлого года, однако, опять случилось кое-что, внушившее беспокойство верным подданным. Альманах «Энглишер Варзагер» объявил свои рифмованные предсказания на грядущий 1711 год:

Ходят слухи о необычной хвори:
Двор королевский обеспокоен.
Быстрое падение императора
Эхом звучит повсюду;
Много зла произрастет из этого
И несчастья простому люду.

Мрачное пророчество распространилось по городу подобно пожару. Едва прибыв в Вену, я уже слышал, что говорят по этому поводу мои соотечественники. Альманах «Энглишер Варзагер» предупреждал о «падении» императора, которое причинит много страданий и ввергнет цветущий народ в пучину зла – кто не опасался бы за двор Габсбургов и felix Austria,[50] как называли приютившую меня страну? К счастью, вскоре после этого вышел «Варшауер Календер», чтобы остановить пессимизм «Энглишер Варзагер» и страх народа своим четким и ясным пророчеством:

Австрия
Будет последней в мире

И страх вскоре забылся. Но перед первыми апрельскими днями наблюдался странный атмосферный феномен: иногда солнце вставало не обычного, золотого цвета, а окрашенное в кроваво-красный. По дороге на работу я тоже неоднократно наблюдал это непонятное явление. Некоторые приписывали это естественным причинам, но венцы бормотали, покачивая головами, что это предвещает несчастье: невинная кровь прольется в эрцгерцогстве Австрийском.

Мало того, венчало опасения еще одно необычное происшествие.

Император находился в церкви, где был похоронен его дорогой друг, князь Ламберг, всегда сопровождавший его на охоту и иногда сводивший с молодой любовницей. Иосиф I спросил одного из присутствующих министров, в каком месте находится камень с гробницей Ламберга, и министр ответил: «Ваше Величество, прямо у вас под ногами». Молодой император расценил это как знак, что вскоре последует за своим другом.

С того самого дня в Вене говорили об этом печальном эпизоде, и некоторые сравнивали его с Praesagium Josephipropriae mortis, то есть с историей из книги Бытия, когда отец Иосиф, предвидя свою собственную смерть и утрату любимых, говорит своим братьям:

– Я должен умереть. Господь примет вас и поведет из этой страны в ту, которую клятвенно обещал Аврааму, Исааку и Иакову.

А еще вспоминали о том, что император Фердинанд I во сне предсказал, что умрет в день святого Иакова. Так тянулась цепочка мрачных воспоминаний об известных предсказаниях смерти из Библии, истории или из легенд, передававшихся из уст в уста.


Я вернулся обратно в постель, размышляя о словах хормейстера. Предвидение, сказала она, Божественный дар мудрых.


23 часа, когда в Вене спят (а в Риме совершаются самые страшные злодеяния)

Я наконец уснул и вдруг услышал легкий стук в дверь.

– Кто там? Кому я понадобился? – крикнул я по-немецки и вскочил с постели. Мне приснилось, что я сижу на уроке немецкого у Оллендорфа, и от испуга и внезапного пробуждения я как попугай повторил слова, которые он мне втолковывал.

– Господин мастер, это я.

Симонис: я совершенно забыл о нашей договоренности на полночь с Данило Даниловичем, его товарищем из Понтеведро.

Через несколько минут мы были уже на улице. Из-за усталости я сильнее чувствовал холод, и больше всего мне хотелось вернуться в свою теплую мягкую постель. К счастью, в переулке стояла карета, призванная облегчить тяготы полуночной вылазки. На самом деле это была открытая повозка, или, проще говоря, коляска. Скромное средство передвижения, предназначенное для перевозки людей на небольшие от города расстояния. На козлах сидел Пеничек, с которым я поздоровался удивленно и в то же время весело. Когда мы устроились в коляске, Симонис пояснил мне его неожиданное присутствие.

– Наш Пеничек подрабатывает кучером, чтобы оплачивать занятия.

Тут я припомнил, что нищие студенты из-за изданного деканом эдикта могли попасть в темницу университета, если их заставали за попрошайничеством без месячного разрешения, которое было довольно сложно получить.

Симонис добавил, что коляска, в которой мы ехали, была экземпляром старой «зашиты от мух», то есть открытой каретой с сеткой от насекомых.

– Значит, твой Пеничек работает на кого-то, у кого есть лицензия, как и ты?

– Нет, господин мастер, не всегда удается найти постоянное место, как то, которое вы были так добры предоставить мне. Скажем так, Пеничек… не связан обязательствами.

– Что ты хочешь этим сказать? У него нет разрешения перевозить людей или товары? – обеспокоенно спросил я.

– М-м, официально – нет.

– Незаконно работает? Как это возможно? Я знаю, что каждого, кто водит в Вене транспортное средство, проверяют строжайшим образом. Все кучера подлежат контролю и даже обязаны записывать данные всех людей, которых перевозят!

– Да, к сожалению, это так, – согласился младшекурсник, – моим ремеслом занимается множество шпионов, но есть инспекторы, которые, скажем так… толерантны! – закончил он, заговорщицки подмигивая нам.

– Пеничека, – добавил Симонис, – власти терпят, как и других. Достаточно заплатить небольшой «вклад»… и вот уже такого рода деятельность обретает целый ряд преимуществ. Поясни ему, младшекурсник.

– О да, конечно, господин мастер, – подтвердил Пеничек, пока коляска ехала по пустынным улицам города. – В первую очередь, не нужно платить налоги, поскольку мы не относимся ни к мелким перевозчикам, которые перевозят по нескольку пассажиров, ни к грузоперевозчикам, которые перевозят тяжелые предметы. Кроме того, коляску и лошадь у меня не отнимут для путешествия придворных или для транспортировки пушек, когда начнется война. Я не обязан принимать участия в расчистке улиц от отходов или, когда настает зима, уборке снега. Если я не хочу, я даже могу не возить уголь и не мучиться перевозками между Веной и Линцем. Я езжу между городом и пригородами, мне этого вполне достаточно. С недавнего времени грузо-перевозчики обязаны иметь по меньшей мере восемь лошадей и четыре кареты. В прошлом году гильдия прокатчиков лошадей объединилась с гильдией мелких перевозчиков. Так что теперь нужно решить, чьи правила будут действовать. Все становится настолько запутанным, зачем мне в это вмешиваться? У меня есть моя лошадка, четыре колеса и каретный сарай в районе Россау. Все это стоило мне недорого. Если я захочу покончить с этим, то просто снова все продам. Конечно, нужно быть начеку: если со мной что-то случится и кто-то обнаружит, что я был пьян, с меня сдерут хороший штраф и у меня возникнут серьезные трудности. Всегда нужно держать ухо востро.

Несмотря на его подобострастные манеры, подумал я, похоже, этот Пеничек умеет здорово лавировать по жизни.

– Симонис, – снова обратился я к своему помощнику, – ты поступил ко мне на службу, чтобы заработать немного денег. Пеничек работает кучером. А учебу Даниловича, поскольку он граф, наверное, оплачивает его семья, или как?

– Да, он граф, происходит из одной из самых известных в Понтеведро семей, но это маленькое государство – полный банкрот. Чтобы поправить дела своего народа, Данило даже пытался подцепить себе здесь богатую вдову, но его постигла неудача.

– Сплошные святоши! – покачал головой Пеничек, натягивая поводья. – В Париже можно было бы попытаться, там есть веселые вдовушки…

– Но тут проклятая война все ему испортила, – пояснил грек. – И чтобы как-то прожить, он вынужден унизиться до того, чтобы заняться не слишком почетным ремеслом: он шпион.

Я вздрогнул: после Атто – опять тайный агент?

– Не такой, как вы опасаетесь, – тут же добавил Симонис, – он легальный шпион, так сказать, уполномоченный.

Он пояснил мне, что прошлый император Леопольд, отец Иосифа I, был набожным и справедливым человеком. Он страшился каких бы то ни было эксцессов и в высшей степени ценил осторожность, терпение и бережливость. И поскольку Австрию, как мне было, наверное, известно, поцеловала богиня изобилия, и даже последний подданный обладал достаточным имуществом для того, чтобы жить как король, Леопольд, дабы не путать дворянина с поденщиком, князя со столяром, даму со служанкой, разделил общество на пять классов. И каждому подробно расписал, сколько ему роскоши положено и что запрещено. В классификацию не входили только дворяне и кавалеры орденов, поскольку обладали особыми привилегиями.

– Действительно, я слышал об этих пяти классах. Однако с тех пор, как я здесь, никто никогда не спрашивал, к какому из них я принадлежу, – вставил я.

– Может быть, потому, что вы – чужестранец и никто не подумал о том, что вас нужно контролировать. А для венцев это очень серьезный вопрос.

Симонис кратко описал мне пять классов. К первому принадлежали уважаемые императорские и княжеские чиновники: вицедоны, придворные и военные казначеи, императорский управитель соляного ведомства, главный лесничий и управитель железного ведомства, придворные квартирмейстеры etc. Второй класс охватывал представителей несколько более скромных занятий: советников бухгалтерии, придворных музыкантов, контролеров, гардеробщиков, цирюльников, поваров и так далее. В третьем мы спускались еще ниже: бухгалтеры, канцеляристы, управляющие винными погребами, обойщики. К четвертому классу принадлежали сокольничьи, охотники, носильщики, сторожа, школьные учителя, повара и низшие служащие. К пятому, последнему классу относился простой народ помощников и поденщиков.

Для каждого класса было точно установлено, сколько денег можно тратить на то, чтобы одеться, поесть, выйти в свет, жениться и даже умереть.

Граждане первого класса и их родственники, к примеру, не могли носить украшения из золота и серебра, настоящего и фальшивого жемчуга, броши, кнопки с украшениями, позументы, пряжки, кинжалы и мечи, парчовые ткани, кружева, меха горностая, рыси, лисы или бобра, страусиные перья и парики. Запрещены были также духи. Рукава: без крылышек. Женщинам: ни локонов, ни юбок или платьев изысканного покроя. Было запрещено пользоваться элегантными каретами, сани тоже должны были быть скромными, без излишней резьбы. На улице только мужчин мог сопровождать слуга, при этом не более одного. Даже дома граждане первого класса не могли чувствовать себя свободно: были запрещены красивые столовые приборы, обивка мебели, скатерти, стулья, дорогие шторы и предметы из красного дерева. Даже ткани балдахина, скрывавшего интим супружеского ложа от посторонних глаз, должны были быть простыми. Во время свадьбы нельзя было потратить более сотни гульденов на банкет, вино, цветы и музыку, если же речь шла об обычном ужине с гостями, то не более двадцати. Даже к лошадям и похоронам граждан первого класса предъявлялись строгие требования: не слишком дорогая повозка, для мертвецов – двенадцать подсвечников с белыми свечами и ничего более.

Излишним будет упоминать, что представителям второго класса было запрещено еще множество других вещей, третьего – еще больше и так далее, так что то, что бедным гражданам пятого класса было разрешено дышать, граничило с чудом.

– Я не понимаю: кто же следит за тем, чтобы все эти запреты не нарушались?

– Но это же ясно как божий день: сами жители Вены. И в первую очередь студенты.

Леопольд организовал что-то вроде полиции нравов: отряд шпионов, тайно присутствующих на свадьбах, праздниках и даже в частных домах, для слежки за тем, чтобы никто из граждан не нарушал закон. Данило Данилович был одним из них.

– Студенты, всегда стесненные в средствах и обладающие острым умом, самые лучшие шпионы, – заметил Симонис.

Уполномоченным шпионам причиталась треть штрафа, который платили нарушители закона, поэтому можно было предположить, что они очень тщательно выполняли свой долг. Впрочем, это было не всегда легко: откуда им, к примеру, было знать, стоит платье тридцать, пятьдесят или двести гульденов? Поэтому портных, меховщиков и вышивальщиц заставляли (под угрозой того, что им самим придется платить штраф) доносить на клиентов, которые заказывали платья, не соответствующие их классу. Аналогично были наняты легионы поваров и поварят (которых называли «надсмотрщиками за кастрюлями»), чтобы они доносили на излишне прожорливых хозяев. Столяры сообщали о заказах роскошной мебели, торговцы тканями уведомляли о покупке дорогих тканей, а художники доносили властям на клиентов, которые заказывали слишком большой портрет. За доносы об излишней роскоши в каретах заботились извозчики, кучера и ямщики.

Со временем в Вене не осталось ни одного места, где за прохожими не наблюдал бы шпион: их сапоги (не слишком ли высокие каблуки?), их лица (французская пудра?) или мушки у дам (слишком много на левой щеке?). Из-за большого количества шпионов в кухнях царило недоверие, в портняжных мастерских люди быстро оглядывались, в карете изучали ямщика, словно ожидая от него ножа под ребра. Тот, на кого доносили (и кто, конечно же, мстил, донося в свою очередь), вынужден был запирать кладовую, чтобы скрыть лишнего поросенка, обитые кресла прятать в подвале, а золотое колечко младшей дочери закапывать в саду. Но кто мог упомнить все запреты? В праздничные дни украшения и прически не должны были стоить более шести сотен гульденов в первом, трех сотен во втором, двадцати-тридцати в третьем, пятнадцати-двадцати в четвертом и четырех крейцеров в пятом классе. Бедный поденщик и безграмотный человек из пятого класса должен был следить за тем, чтобы у него не было платков на более чем один гульден и тридцать крейцеров, ботинки и шляпы не стоили бы более одного гульдена и чтобы он не заказывал блюда или банкеты за цену более пятнадцати или, если они предназначались для детей, пяти гульденов. Выходит, каждому в жизни нужно было заводить заполненную цифрами книжечку и отрываться от нее только затем, чтобы проконтролировать соседа.

Жизнь превратилась в ад, что, конечно же, не входило в планы Леопольда. Однако жители Вены, обладавшие природной мудростью и ценившие мирную жизнь, скоро сами поняли: то, что они зарабатывают шпионажем, стоит гораздо меньше, чем утерянная свобода. Тем более что дворяне, министры и высшее духовенство, которых не касались запреты Леопольда, продолжали кутить, праздновать и наряжаться, как им угодно. В их среде стало модным иметь животик (знак уважения и зажиточности), на который спадали любимые тогда алонжевые парики, придавая власть имущим неповторимое сходство с грушей.

– Как же ты тогда объяснишь, – вставил я, – что в домах крестьян, где мы с тобой чистим камины, на столе лежат столовые приборы из резной слоновой кости, можно увидеть тарелки из чудеснейшей керамики, гардины и скатерти с великолепными кружевами, красивые бокалы, мягкие кресла и причудливо украшенные печи? Даже в домах за городом кладовые всегда полны, а из кухни доносится аромат, от которого слюнки текут?

– Обстоятельства с тех пор очень сильно улучшились, – сказал Симонис.

Утомившись от вечного шпионажа, жители Вены наконец начали закрывать глаза на нарушение законов соседями. Леопольд, издавший первое предписание в 1659 году, вынужден был повторить его в 1671, 1686, 1687, да и потом тоже, потому что жители временами словно глохли и многие хитрецы находили пути, чтобы обходить предписания, продавая предметы роскоши под названием скромных товаров.

– Поэтому вы наверняка поймете, господин мастер, что жители Вены вздохнули с облегчением, когда старый император Леопольд умер, после пятидесяти лет правления. А шпионы, такие как Данило, зарабатывают меньше, чем раньше, поскольку толерантность таки пробила себе дорогу, особенно с учетом Иосифа, который представляет собой полную противоположность своего отца. Он любит роскошь, красоту и помпезность.

– Откуда же ты знаешь, что Данило – шпион? Разве это не должно быть тайным занятием?

– Господин мастер, от тренированного взгляда студента не ускользнет ничего. И нас, товарищей Данило, слишком много, чтобы он мог заниматься этим у нас под носом незаметно.

– То, чем занимается Данило Данилович, не делает студенту чести; тем более графу, путь даже он и нищий.

– Но Данило – граф из Понтеведро, господин мастер, а Понтеведро расположен посреди полу-Азии, помните? – ответил он мне с заговорщицкой улыбкой. – Точно так же, как и эта бестия, мой младшекурсник. Ведь правда же, Пеничек, что ты – полуазиатская бестия? Кивни, младшекурсник!

Бедный Пеничек повернулся и кивнул.

– Еще, младшекурсник! И покажи, что ты доволен, – упрекнул его грек.

Пеничек повиновался, несколько раз кивнул головой в знак согласия и глупо улыбнулся.

– Да, Симонис, я припоминаю, что на церемонии снятия ты что-то говорил мне о полу-Азии, – сказал я, без удовольствия наблюдая за этой сценой, впрочем, не желая вмешиваться, поскольку речь шла о студенческих обычаях. – Ты говорил, что страны на границе Азии, такие как вот это Понтеведро, в корне отличаются от наших.

– В них встречаются европейское образование и азиатское варварство, – ответил Симонис, внезапно посерьезнев, – западное стремление вперед и восточная инертность, европейская гуманность и дикий, жестокий раздор между народами и религиями, господин мастер, которые должны казаться нам с вами, поскольку мы – европейцы, не просто чуждыми, а неслыханными. Этих людей нужно остерегаться. Но теперь нам следует прерваться, господин мастер: мы на месте.


Мы вышли из коляски Пеничека, поднялись по каменной лестнице и оказались на открытом пространстве, на краю кольца стен, откуда открывался вид на гласис – широкую равнину вокруг города, которая отделяет его от пригорода Жозефина.

– Мы часто встречались здесь, все товарищи Данило и… странно, но я его еще не вижу. – Симонис огляделся по сторонам. – Обычно он очень пунктуален. Подождите, я пойду поищу его.

Данило Данилович выбрал в качестве места встречи очень отдаленную часть городских бастионов. К укрепленным стенам почти всюду можно было подойти, однако из-за темных сделок, совершавшихся здесь ночью, они были слишком известны. Солдаты городского гарнизона пользовались именно темнотой, чтобы втайне торговать вином и развлекаться с девушками, молодыми красотками, во множестве предлагавшими свои тела на бастионах. Однако в этот вечер из-за холода и ледяного ветра, безжалостно проносившегося над бастионом, не было видно ни солдат, ни проституток.

Симонис исчез вот уже добрых четверть часа назад. Что, черт возьми, произошло? Я собирался пойти поискать его, когда увидел, как из темноты вынырнула его тень.

– Господин мастер! Господин мастер, бегите, скорее! – прошептал он сдавленным голосом.

Я побежал со своим помощником на террасу расположенного неподалеку бруствера, где лежал черный ком непонятных очертаний.

– О боже мой, – простонал я, разглядев в этом коме человеческое тело и увидев лицо крупного, сильного человека: Данило Даниловича.

– Что с ним случилось? – спросил я, с трудом переводя дух.

– Его закололи, господин мастер, вот, смотрите, – сказал Симонис и распахнул его пелерину, – все в крови. Они нанесли по меньшей мере двадцать ударов.

– О боже мой, мы должны увезти его отсюда… Но что ты делаешь?

Симонис вынул из кармана ампулу с какой-то жидкостью и поднес ее к носу Данило.

– Я проверяю, не чихнет ли он. Это сок руты: если он чихнет, то раны не смертельны, если не отреагирует, то уже ничего не поделаешь.

Молодой гражданин Понтеведро не шевелился.

– О, мой бог, – всхлипнул я.

– Чш-ш-ш! – перебил меня грек.

Данило хотел что-то сказать. То был тихий хрип, и с дыханием, вырывавшимся из его рта из-за холода белыми облачками, казалось, уходила его душа.

– Zivio… Zivio… – прошептал он.

– Это он здоровается по-понтеведрийски, – пояснил Симонис, – он бредит.

– Яблоко, Золотое яблоко… сорок тысяч Касыма… – бормотал студент.

– Кто на тебя напал, Данило? – спросил я.

– Пусть говорит, господин мастер, – снова перебил меня Симонис.

– …крик сорока тысяч мучеников… – продолжал бормотать Данило.

Мы с Симонисом озадаченно переглянулись. Похоже было на то, что жить Данило оставалось считанные мгновения.

– Яблоко… Симонис, Золотое яблоко… о Вене и папе… Мы увидимся снова у Золотого яблока…

Это звучало совсем похоже на прощание.

Тут грек обрушился на умирающего:

– Данило, послушай! Держись, проклятье! С кем ты говорил по поводу Золотого яблока? И кто эти сорок тысяч Касыма?

Он не ответил. Дыхание его внезапно ускорилось.

– Крик… сорока тысяч, каждую пятницу… Золотое яблоко в Константинополе… в Вене… в Риме… Айууб нашел его.

Затем дыхание его прервалось. Он поднял голову и открыл глаза, словно его посетило видение. Наконец он задрожал, и голова, которую я поддерживал ему скорее из милосердия, чем из практической необходимости, запрокинулась назад. Симонис благоговейно закрыл ему глаза.

– О боже мой, – застонал я, – как же мы унесем его отсюда?

– Мы оставим его здесь, господин мастер. Если мы возьмем его с собой, нас задержит стража и тогда у нас будут большие неприятности. – Симонис поднялся.

– Но мы не можем… его похороны… – в ужасе запротестовал я.

– Завтра гарнизон позаботится об этом, господин мастер. Студенты много пьют по ночам и вызывают друг друга на дуэли. Часто бывает, что утром находят трупы, – сказал Симонис, оттягивая меня за рукав. Ветер на защитных сооружениях стал сильнее и буквально завывал в ушах.

– Но нужно сообщить родственникам…

– У него их не было, господин мастер. Данило мертв, и никто больше ничего не может для него сделать, – сказал Симонис. Пока он подталкивал меня вниз по лестнице, которая вела прочь от бастиона, то, что только что было ветром, превратилось в шторм, и внезапно на всю Вену начало падать белое благословение снега.


Вена: столица и резиденция Императора
Воскресенье, 12 апреля 1711 года
День четвертый

Подобно спящему великану покоилось Место Без Имени под одеялом из снега. Белые хлопья исполняли в воздухе прелестный танец, когда я шел по большому саду с восьмиугольными башнями. Воздух был чист и неподвижен. Фиалы башен, напоминавших минареты, украшал фантастический узор с белыми вкраплениями.

Перед фасадом замка мне пришлось поднести руку к глазам, чтобы не ослепнуть от сверкающего алебастрового камня, воздействие которого многократно усиливалось отражением в снегу и молочно-белом небе. Хлопья падали на мою голову, словно благословение, все сверкало, будто в раю. Даже деревья со своими голыми, искривленными, словно лапы, ветвями, казались приветливее под таким количеством невинного белого цвета. Я повернул направо, прошел мимо maior domus и оказался во дворе за главным входом; оттуда я спустился по винтовой лестнице, ведущей к клеткам с дикими зверями.

Спускаясь вниз, я увидел через окно пруд для рыбок с северной стороны Места Без Имени. Он был покрыт тонкой коркой льда.

Когда я оказался у ямы со львами, меня уже ждал Фрош.

– Мустафа потерялся. На площадке для игры в мяч он побежал, а потом исчез.

Как это возможно? Я позволил Фрошу отвести себя в дом для игры в мяч, втайне подозревая, что он опять просто-напросто надрался и забыл, где оставил своего любимого льва.

– Вот здесь все и произошло!

Он указал на Летающий корабль, по-прежнему стоявший посреди площадки для игры в мяч. В суете последних дней я почти совсем позабыл о нем.

Бросив на Фроша недоверчивый взгляд, я дал ему почувствовать свое сомнение. Лев не может раствориться в воздухе.

Однако поскольку сторож Места Без Имени продолжал упорно указывать на старый воздушный корабль (если он и впрямь когда-либо летал), я решил посмотреть на него.

– Если Мустафа приблизится, немедленно спешите мне на помощь! – велел я ему.

Для начала я обошел вокруг Летающий корабль. Ничего. В снегу действительно были видны следы льва, но они исчезали буквально в том самом месте, где я стоял, рядом с одним из больших крыльев.

Поэтому я взобрался на крыло, поднялся на борт и принялся обыскивать внутреннее пространство корабля. И вдруг это началось.

Сначала чувствовались только легкие рывки, затем настоящий топот, становившийся все сильнее и сильнее. Казалось, от хвоста и крыльев исходят мощные толчки, передававшиеся корпусу корабля и заставляющие его трещать и стонать. Затем все внезапно стихло.

Фрош внимательно наблюдал за мной, однако удивленным не казался. Корабль поднимался.

Вцепившись в один из деревянных поручней, я увидел, как мощные стены площадки для игры в мяч с головокружительной скоростью ушли вниз, горизонт растворился, и крыша Места Вез Имени устремилась мне навстречу. Размытое великолепие зимнего ландшафта широко раскинулось подо мной, и благословенный свет неба лился на меня сверху, и снизу, и отовсюду, в общем, все было в точности так, как я представлял себе прибытие в рай. Летающий корабль наконец снова поднялся в воздух. Я услышал скрип руля, обернулся и увидел его: черный штурман смотрел прямо вперед, уверенной рукой направляя корабль сквозь воздушные потоки. Но вскоре он отпустил руль, а тот, словно одержимый какими-то невидимыми духами, продолжал поворачиваться сам собой; штурман наклонился, а когда выпрямился, в руках у него была скрипка. Умело орудуя смычком, он вызвал несколько звуков какой-то мелодии, смутно знакомой мне. В этот миг я узнал его: то был Альбикастро, скрипач, с которым я много лет назад встречался на вилле «Корабль», а эта музыка была португальской фолией, которую он обычно играл.

Значит, это было правдой: газета, которую Фрош давал мне почитать, не лгала, два года назад эта старая посудина еще летала и едва не повисла на башне собора Святого Стефана, когда коснулась фиалы, из которой поднималось Золотое яблоко. И его таинственный штурман – вовсе не бразильский ученый! – был не кем иным, как Джованни Энрико Альбикастро, летучим голландцем на своем призрачном корабле. Так назвал его Атто Мелани, застыв от ужаса, когда мы впервые увидели его и нам показалось, что благодаря своему плащу из черной кисеи он парит над зубцами виллы Корабль.

Я обвел взглядом сады Места Без Имени и покрытый снегом ландшафт Зиммеринга, разглядел вдалеке крыши Вены и башни собора Святого Стефана. Все ближе и ближе придвигался ко мне Альбикастро, наигрывая свою фолию и улыбаясь мне, однако когда я решил обнять его, все закончилось. Позади себя я снова услышал дрожь и глухое, недружелюбное ворчание.

– Так я и думал: он спрятался здесь, – со внезапно накатившей на меня обреченностью произнес я, уже оборачиваясь и слыша тот дьявольский голос с его теплым нечеловеческим дыханием. Мустафа зарычал раз, другой, третий, затем наступил на меня правой лапой и вонзил когти в мою щеку. Прежде чем умереть, я услышал крик отчаяния, принадлежавший мне самому. Я проснулся.


От кошмара, на который я обрек себя, я мог освободиться исключительно сам, что я и сделал. Простыня была мокрой от пота, лицо горячим, словно дыхание Мустафы, руки и ноги ледяные, как снег в моем сне. Месту Без Имени было не достаточно владеть всеми моими мыслями днем, теперь оно решило захватить и мои ночи. Казалось, Нойгебау таило в себе слишком много загадок, чтобы разгадать их с помощью одного только разума.

Клоридия и малыш уже встали. Наверняка они ждали меня к мессе. Благодарение Богу, подумал я, молитва и причастие полностью избавят меня от миражей ночной темноты.


5:30 утра: заутреня
С этого момента непрестанно звонит колокол, целый день возвещая о мессах, молебнах в шествиях. Открываются трактиры и пивные

Одеваясь, я услышал глухой стук. Чья-то скромная рука просунула под дверь записку: Атто срочно звал меня к себе, мы вместе должны были посетить утреннюю мессу в церкви Святой Агнес при монастыре Химмельпфорте.

Внезапный снегопад в апреле, редкий, но случающийся в Вене, покрыл город толстым красивым покрывалом, точно таким же, как в моем сне. Я вместе с Клоридией и нашим сыночком направился на Рауенштайнгассе, улицу, проходившую перпендикулярно монастырю, где находился главный вход в церковь. На входе в средний неф мы наткнулись на Атто и Доменико. Я с удивлением отметил, что хотя аббат и надел другую одежду, она, как и вчера, вся была выполнена тоже в зеленых и черных тонах, словно он обновил свой гардероб только этими цветами.

Вздрагивая от холода, мы сели на скамью с левой стороны.

– Сегодня мы празднуем первое воскресенье после Святой Пасхи, еще именуемое Антипасхой или Quasi Modo Geniti,[51] – начал священник, служащий мессу. – Евангелие, которое мы услышим, будет двадцатой главой от Иоанна, о Фоме неверующем.

Но мысли мои по-прежнему кружились вокруг смерти Данило, которую я ночью по возвращении в Химмельпфорте подробно описал Клоридии. Вряд ли стоит упоминать о том, что это событие привело нас обоих в состояние сильнейшего волнения. Последние слова заставляли предположить, что убийство было совершено турками. Кроме того, Данило ведь собирался встретиться с нами, чтобы сообщить о первых результатах исследования, касавшегося Золотого яблока.

– Сегодня, – продолжал священник, – заканчиваются празднования святых страстей, смерти и воскресения Господа нашего Иисуса Христа, начавшиеся три недели назад, в Черное воскресенье, иначе именуемое Judlca, когда иудеи побили Иисуса камнями, как сообщается в восьмой главе Евангелия от Иоанна. Затем был Вход Господень в Иерусалим, о котором рассказывается в двадцать первой главе Евангелия от Матфея. В прошлое воскресенье, Святую Пасху, мы читали сообщение о воскресении Господа нашего, записанное евангелистом Марком, в пасхальный понедельник – двадцать четвертую главу от Луки, о походе в Эммаус; во вторник idem, благословение Иисусом детей. Все это вести радостные и благие.

Что же означали те мрачные слова, сказанные умирающим Данило? Просто какие-то воспоминания о том, что он узнал? Или страшные угрозы, которые высказывали ему убийцы, прежде чем прикончить его? Мы с Клоридией, кроме того, были очень обеспокоены тем, что кто-то может связать смерть Данило со мной и Симонисом и мы окажемся замешанными в процессе.

– По этой причине четыре последующих воскресенья обозначаются словами ликования и надежды: misericordia, jubilate, cantate и rogate. И не забывайте о чуде любви и прощения, случившемся в этом монастыре сотни лет назад, из-за чего он и получил свое имя Химмельпфорте, по-латыни porta coeli: случилось так, что сестра привратница сбилась с пути истинного и сбежала со своим исповедником. И тогда Богоматерь заняла ее место и воплотилась в образе той заблудшей. И только когда грешница вернулась с раскаянием, аббатиса обнаружила замену, а Святая Дева открылась и благословила грешницу, чтобы затем исчезнуть на глазах озадаченных монахинь. Возрадуйтесь же и надейтесь на милость Всевышнего, – заключил священник.

О да, надеяться было на что, сказал я себе, услышав слова, доносившиеся с кафедры. Пока что никто не пришел. Если все пройдет хорошо, как предсказывал мой помощник, смерть Данило Даниловича спишут на несчастный исход ссоры между пьяными или объявят мелким преступлением. О погребальной литургии позаботится сочувствующее благотворительное братство.


Во время мессы Атто заставлял своего племянника смотреть то в одну, то в другую сторону. Он искал кого-то, и я точно знал кого. Наконец он спросил меня об этом человеке прямо.

– Она пришла?

– Кто? – Я притворился, что ничего не понимаю.

– Как кто? Пальфи, черт побери. Доменико под каким-то предлогом попросил одну из монахинь описать ее. Говорят, она часто приходит в церковь к заутрене. Но здесь нет никого, кто соответствовал бы описанию.

– В этом я не могу вам помочь, синьор Атто, – ответил я, а с задней скамьи кто-то попросил нас замолчать и буркнул что-то неприятное в адрес вечно болтливых итальянцев.

Я посмотрел наверх. На хорах сидели монахини, в то время как послушницы собрались впереди, в боковом продольном нефе. Нашел я и хормейстера: склонившись на скамеечке для коленопреклонения, она страстно молилась, поднимая лицо то к распятию, то к статуе Пресвятой Девы. Я присмотрелся внимательнее: плечи Камиллы вздрагивали, мне даже почудилось, что она плачет. Еще вчера вечером она показалась мне напряженной. Теперь и Клоридия заметила ее, бросила на меня вопросительный взгляд, и я ответил ей молчаливым удивлением. Я понятия не имел, что могло так огорчить нашу добрую подругу.


На выходе Атто и Доменико ждали, не покажется ли молодая дама, соответствующая описанию, однако все было тщетно.

Есть еще одна возможность, пояснил Доменико, а именно: графиня Марианна Пальфи придет на богослужение в половине десятого, на мессу для дворянства, в собор Святого Стефана. Так что нам не оставалось ничего другого, кроме как присутствовать еще на одном богослужении в надежде, что там нам повезет больше.

Поскольку до начала этой мессы оставалось немного времени, мы провели его в церкви монастыря. Клоридия взглядом искала Камиллу: она хотела выяснить, что тревожит ее душу. Атто же велел Доменико отвести себя к наставнице конвента, надеясь, что она отведет его к Пальфи. Я последовал за ними.

– Сестра Страссольдо? – вежливым тоном по-итальянски поинтересовался Атто, поскольку фамилия сестры была итальянской.

– Фон Страссольдо, прошу вас! – грубо ответила сестра. Она была среднего возраста, худощавой, а еще у нее были маленькие, голубые, сердито сверкающие глаза.

Атто смутился: забыть о приставке «фон», подтверждавшей благородное происхождение семьи Страссольдо, вряд ли было хорошим началом беседы.

– Вы позволите мне извиниться, я…

– Вы прощены, однако я тоже прошу меня извинить. У меня множество дел, и я не говорю по-итальянски. Хормейстер поможет вам в вашем деле, – коротко отрезала фон Страссольдо, поворачиваясь спиной к Мелани и Доменико. Они остались стоять пораженные, униженные, поскольку свидетелями их разговора стали некоторые другие монахини. Даже по отношению к слепому ворчливая матушка-игуменья не смогла вести себя ласковее.

– Господин аббат, – прошептал я ему на ухо, когда другие монахини удалились, – здесь люди не такие, как в Италии и, может быть, во Франции. Если они не хотят разговаривать, то не церемонятся.

– О, оставь, – тоже раздраженно перебил меня Мелани, – я очень хорошо понял: эта старая гусыня итальянского происхождения, похоже, не хочет иметь ничего общего со своими земляками. Все всегда одно и то же: только потому, что они отстоят от корней на одно-два поколения, они делают вид, что забыли о своих предках. Точно так же, как и Габсбурги, и Пьерлеони.

Второе имя было мне совершенно незнакомым. Что общего у этого итальянского рода с блестящими Габсбургами, семьей императора?

– Ты не знаешь, кто такие Пьерлеони? – со злобной улыбкой спросил Атто.

Согласно официальной истории, пояснил он, империя Габсбургов возродилась из пепла Римской империи, которая развалилась из-за переселения народов готов и лангобардов. С героическим мужеством Карл Великий изгнал лангобардов из Италии и был провозглашен Римским императором. Благодаря всемогущей добродетели немца Отто Великого имя, регалии и власть Римской империи перешли к немецкой нации и теперь покоятся на плечах австрийского рода Габсбургов, семьи, в которой воистину возродились античные цезари.

– Но это ложь, сказки, которые рассказывают историки, – прошипел Атто, бросая взгляд исподтишка в ту сторону, куда удалилась Страссольдо, – потому что истина о происхождении Габсбургов – это вопрос, который никто не любит затрагивать.

Началась история габсбургских императоров с Рудольфа I, который в 1273 году от Рождества Христова взошел на трон. В этом пункте все сходятся.

– Но что было до этого дня, – сказал аббат Мелани, – не знает никто.

Согласно исследованиям некоторых ученых происхождение габсбургской крови восходит к некому Гунтраму, сын которого в 1000 году построил замок под названием Габсбург. Другие ссылаются на некоего Оттоберта в 654 году, который был не кем иным, как Эганусом, мажордомом короля Франции, женившимся на Гербере, дочери святой Гертруды.

Однако были и такие ученые, которые возмущенно отвечали, что Габсбургам и во сне не снилась королевская кровь Меровингов. Князь Зигберт, сын Дитриха Австразийского, получил в 630году от короля Франции графство Алеманское, а его наследник Зигберт II взял себе титул графа фон Габсбурга. От его сына Пабо Эльзасского девятнадцать поколений спустя произошел Рудольф I.

Совершенно неверно, возмущались ученые, еще более образованные, чем предыдущие: Габсбурги восходят к Адаму.

Династическая линия (она включала королей Вавилона и Трои, короля сикамбров, королей и графов франков, королей Галлии и Австразии, герцогов из Эльзаса и Алемании и графов Габсбургских и Эргау) была, по мнению этих экспертов, кристально ясной, впрочем, требовалось некоторое терпение, чтобы прочесть ее от начала до конца: Адам, Сет, Енос, Кейнан, Малелеил, Еред, Енох, Метушелах, Ламех, Ной, Хуш, Нимрод, Крез, Коелий, Сатурн, Юпитер, Дардан I, Эрихтоний, Трои, Ил, Лаомедон, Антенор I, Маркомир, Антенор II, Приам I, Гелен, Диокл, Бассан, Клодомир I, Никанор, Маркомир II, Клодий, Антенор III, Эстомир II, Меродак, Кассандр, Антарий, Франк, Хлодий, Маркомир III, Хлодомир, Антенор IV, Ратерий, Рихимер, Одемар, Маркомир IV, Хлодомир IV, Фараберт, Гунн, Гильдерих, Кватерий, еще один Хлодий, Дагоберт, Генебальд, еще один Дагоберт, Фаремунд, еще один Клодий, Меровех, Хильдерих, Хлодвиг Великий, Хлотарий, Сигисберт или Зигберт, Хильдеберт, Теодоберт, еще один Сигисберт, еще один Сигисберт, Отберт, Бебо, Роберт, Геттоберт, Рамперт, Гунтрам, Луитхард, Луитфрид, Гунфрид, еще один Гунтрам или, может быть, Густрам, Бетцо, Радпот, Вернер, Отто, еще один Вернер, Альберт Божественный, Альберт Мудрый и, наконец, Рудольф I.

Конечно, в этой реконструкции возникали имена многих королей по нескольку раз, к тому же с хромающей орфографией (Бебо или Пабо? Густрам или Гунтрам? Сигисберт или Зигберт?), и все это было не до конца ясно. Однако преимущество заключалось в том, что эксперты не спорили по этому поводу, потому что это было для них просто слишком утомительно.

Тем временем появились другие, самые умные и настойчивые из ученых, которые утверждали, что Рудольф I происходил от Альберта Мудрого. Ну, хорошо, Альберт Мудрый был потомком Альберто Пьерлеони, графом Монте-Авентино и членом древней знаменитой римской семьи. Уехав из Рима в Швейцарию, Альберто Пьерлеони женился на дочери Вернера, последнего графа Габсбурга, и таким образом основал династическую линию Габсбургов-Пьерлеони. Римская семья восходила к Леоне Аницио Пьерлеони, умершему в 1111, человеку исключительно благородных кровей, поскольку он происходил от самого римского императора Флавия Аниция Лео Цельпия Олибрия.

– К сожалению, теория происхождения от Пьерлеони, которая была в моде при Леопольде I, отце Иосифа I, превратилась в нечто вроде самоубийства, – с ненавистью произнес Атто, все еще возмущенный унижением, которое ему пришлось снести от Страссольдо.

Пьерлеони, богатая и влиятельная семья, запятнали свое имя, как замечали другие эксперты, довольно скверными деяниями. Среди них были кардиналы и епископы, а также жадные торговцы и бессовестные банкиры, финансировавшие Святой Престол с дурными намерениями, чтобы обвинить его в симонии и, шантажируя, возделывать свой собственный садик. Один из Пьерлеони в 1045 году был избран папой Григорием VI, однако затем было обнаружено, что он бессовестно купил папское достоинство у своего предшественника Бенедикта IX. Дело дошло до ушей императора Фридриха, который после этого прибыл в Италию и заставил Григория VI отречься и отправиться в изгнание в Германию, где бывший папа и умер, всеми презираемый.

Еще один Пьерлеони был избран папой в 1130 году под именем Анаклета II, однако в день его избрания Папой Иннокентием II уже назначили другого кардинала, что привело к очередному тяжкому расколу, на протяжении многих столетий доставлявшему неприятности всему христианству (Анаклет был вынужден соперничать с еще пятью палами). Согласно мнению некоторых, Пьерлеони (которые, как и многие семьи в Средневековье, обладали личным войском и укрепленными замками в городе и регулярно вели войны с враждебными семьями) кроме всего прочего были иудейского происхождения: их прародитель, некий Барух, был обращенным в христианство иудеем, а известная легенда, согласно которой некоторые папы были тайными иудеями, берет свои истоки в истории Пьерлеони. Однако к иудеям император Леопольд I испытывал все что угодно, только не симпатию, он даже загнал их в Вене в гетто на другом берегу Дуная, на Леопольдинзель, как раз туда, где во время осады 1683 года турки разбили лагерь.

– Короче говоря, – заключил Атто, смеясь и беря меня под руку, – славная римская семья, к которой пытаются возвести императорскую кровь Габсбургов, состояла из пап, которые здесь, в Вене, уже очень давно многим встали поперек горла, из иудеев, которые были для императора Леопольда I бельмом на глазу, и из итальянцев, которых и так не жалуют, – ты только посмотри, как ведет себя эта гусыня Страссольдо.

Тем временем мы наткнулись на Камиллу де Росси. Клоридия отвела ее в сторону, и теперь они обе стояли, занятые взволнованным разговором, перед небольшой группой воспитанниц. Мы приблизились к группе в тот самый миг, когда моя жена отвечала на вопросы послушниц, которым всегда были интересны итальянки из далекого города папы. Камилла переводила с немецкого на итальянский и обратно.

Молодые девушки (все из лучших семей и поистине идеальных форм) спрашивали о Риме и его достопримечательностях, о папе и римском дворе и о нашем прошлом. Я несколько обеспокоенно прислушался, потому что Клоридии приходилось скрывать позорное пятно профессии, которой она, жертва неудачно сложившихся обстоятельств, занималась в юности.

– О детстве у меня сохранилось не очень много воспоминаний, – ответила она, – кроме того, моя мать была ту…

В то мгновение, когда она собиралась сказать, что ее мать была турчанкой, я почувствовал, как Атто слегка вздрогнул и его морщинистая рука сжала мой локоть. Камилла де Росси открыла глаза и резко оборвала речь Клоридии:

– Хорошо, мои дорогие, а теперь настало время заняться работой, мы и так болтали уже слишком долго.

Едва группа послушниц удалилась, Камилла взяла мою жену под руку и пояснила нам, почему столь внезапно оборвала разговор.

– Несколько лет назад кардинал Коллонич в церкви Святой Урсулы на Иоганнесгассе, что неподалеку отсюда, крестил молодую рабыню-турчанку, принадлежавшую капитану, испанцу Джироламо Джиудичи, а затем передал ее в пансион при Химмельпфорте. Монахини, которые были все исключительно из благородных семей, тут же запротестовали, поскольку опасались, что Химмельпфорте может утратить свое доброе имя. Джиудичи настаивал на своем решении, спор дошел до императора и консистории. Те признали правоту монахинь: молодой турчанке отказали.

Бедняга вообще-то очень боялась оказаться запертой в монастыре, продолжала Камилла. Поскольку она опасалась, что рано или поздно Джиудичи найдет того, кто ее приютит, однажды ночью она бежала. Несмотря на долгие поиски, никому не удалось узнать, куда она бежала или же с кем.

– Теперь вы понимаете, друзья, – заключила Камилла, – что некоторые темы здесь обсуждать нельзя.

Коллонич. Это имя показалось мне знакомым. Где же я его слышал? Но ответа на свой вопрос я не знал. Одно было ясно: если кто-нибудь в Химмельпфорте узнает, что Клоридия была дочерью рабыни-турчанки, мы, скорее всего, будем вынуждены немедленно покинуть этот дом.


Четверть часа спустя мы с Атто и Доменико стояли в соборе Святого Стефана. Клоридия тем временем отправилась во дворец Евгения.

Во время мессы в соборе царила совершенно иная атмосфера, нежели в церкви Святой Агнес. Кроме того, я должен сказать, что среди недели на вечерне можно было встретить только кучку пожилых дам и парочку нищих, а воскресные дневные мессы были столь многолюдны, что приходилось бегать от церкви к церкви, чтобы вообще найти место.

На соборной площади, сверкавшей от свежевыпавшего снега, стоял один из тех монахов-попрошаек, которых можно ежедневно видеть перед венскими церквями: одетый в светло-синюю сутану, опоясанный ремешком, он протягивал всем входящим в церковь кружку для подаяний, шумно тряся ее при этом. Как раз в тот момент, когда мы приблизились, он вскочил, словно одержимый, и крикнул в толпу:

– Идите на благословение! Идите на благословение1 – Аббат Мелани и Доменико были немало напуганы этим. Молитва с четками в девять часов как раз закончилась, и теперь священник благословлял всех. Толпа людей поспешно устремилась в собор, многие даже споткнулись и упали в снег, нас тоже потянуло потоком в собор. Тем немногим, кому не удалось войти, нищий кричал вслед свои проклятия.

– Здесь, в Вене, воскресенья поистине благословенны, – заметил Атто, когда мы оказались в соборе. Он отряхнул снег с ботинок, в то время как его племянник поправлял сбившуюся в толпе шляпу и накидку.

– Не только воскресенья, – с улыбкой пояснил я, тоже расправляя одежду. – Только здесь, в соборе Святого Стефана, каждый день проходит восемьдесят месс и три молитвы с четками. Кроме того, францисканцы проводят тридцать три мессы в день с равными временными промежутками, а в Михаэлькирхе служат мессу каждые четверть часа.

– Каждый день? – удивленно в один голос воскликнули Атто и его сопровождающий.

– Я сам как-то раз ради развлечения подсчитал, – добавил я, – и получилось, что только в соборе Святого Стефана в год служат более четырех сотен литургий, совершаемых епископом, почти шестьдесят тысяч месс и более тысячи молитв с четками, плюс к тому же около ста тридцати тысяч исповедей и причастий.

И это не считая благословений, уточнил я, глядя на озадаченные лица своих собеседников. В одной из более сотни церквей и капелл города как раз таковое проходит; да, городские власти часто просили духовенство выбрать себе одно время, чтобы народу не приходилось в отчаянии бегать от церкви к церкви в поисках благословения.


Когда мы прошли дальше в собор, то увидели, что уже проходит торжественная месса и мессу читают одновременно у дюжины алтарей. Интересно, куда направится графиня Марианна Пальфи, если предположить, что она здесь? Поиски ее оказывались труднее, чем предполагалось вначале.

Пока мы продвигались вперед по среднему продольному нефу, я бросал взгляды то в одну, то в другую сторону. Дворяне и министры в напудренных париках стояли спинами к алтарю, предлагали друг другу табак, читали письма и рассказывали о прочитанных в газетах событиях. Прислонившись к колоннам боковых нефов, они комментировали новейшую моду или провожали взглядами красивых женщин… Гигантские размеры собора Святого Стефана гарантировали спокойствие и защиту от шпионов. Некоторые алтари служили поистине местом встреч, и по этому поводу было придумано для них особое название: можно было услышать фразу «встретимся у блудилища», или же «у цыпочки», или «на Гульденплатц», «в Девичьем переулке» или «в сверкающем доме», Все это были похабные намеки на тот факт, что эти алтари очень любили посещать женщины с дурной репутацией, против неприятного присутствия которых бедные священники ничего не могли поделать и из-за чего над ними частенько насмехались.

Безнравственность укоренилась настолько сильно, что некоторые богослужения получили из-за этого малоприятные прозвища: так, месса в 10.30 в Капуцинеркирхе называлась «мессой блудниц», а одиннадцатичасовая в соборе Святого Стефана «мессой бездельников».

Однако развратницы и их клиенты были не единственным бедствием собора. В это утро (несмотря на то, что на дворе стояло dominica in albis![52]) повсюду можно было увидеть прогуливающихся по церкви крестьян и баб из простого народа с молочными поросятами под мышкой или с корзинами кудахчущих кур, гусей и уток; некоторые дворяне велели нести себя к алтарю в паланкинах, после чего слуги просто ставили паланкины в церкви, потому что были слишком ленивы для того, чтобы ждать снаружи.

Короче говоря, торжественная месса была сродни ярмарке: пестрое столпотворение людей и товаров, сопровождаемое постоянным гулом голосов.

Хотя его императорское величество назначил чиновников, которые должны были ходить по церквям и налагать на тех, кто болтает или ведет себя неподобающим образом, мешая проведению мессы, штрафы или даже арестовывать, эти мероприятия помогли мало. Циркуляры епископской консистории жаловались, что «снова набрало размах бедствие, когда простые люди ругаются и бранятся, а также напиваются и, нимало не стесняясь, болтают в церквях». Всеобщая привычка «ходить туда-сюда, при этом вести различные беседы, обсуждать мировую торговлю… поскольку те, кто предостерегает от этого, бывают осмеяны и оскорблены бесчестными словами, да еще и подвергаются угрозам…»


Месса закончилась. Мы опять стояли перед собором и смотрели на верующих, которые выходили из церкви и постепенно смешивались с проходящей мимо воскресной толпой.

– Доменико, – сказал Атто, – хотя сейчас довольно прохладно, я хотел бы немного пройтись в…

– Минуточку, дорогой дядя.

Племянник Атто Мелани поднялся на цыпочки. Он наблюдал за группой из трех девушек, из которых выделялась одна: она была особенно высокой и с рыжими волосами. На ней была шляпа, слишком легкая для этого снежного дня.

– Вот она, дядя! Она как раз собирается направиться домой.

– Идем за ней! Мальчик, ты пойдешь с нами, – сказал Мелани, обращаясь ко мне.


Три юные особы повернули против течения толпы на Кернтнерштрассе и теперь проталкивались сквозь оживленную воскресную толпу, стекавшуюся к центру города. Мы следовали за девушками на небольшом расстоянии, впрочем, не подходя слишком близко. Мы не хотели создать впечатление, что наша причудливая троица (слепой старик, низкорослый мужчина и молодой человек в полном расцвете сил, то есть Доменико) собирается приударить за прелестными молодыми дамами.


– Как только они пойдут медленнее, ты приблизишься к ним и представишься, – приказал Атто племяннику. – Затем дашь им письмо.

– Какое письмо? – всполошился я, потому что подумал о том документе, где Евгений предлагает французам свое предательство императора.

– Всего лишь записку с нижайшей просьбой двух итальянских кавалеров о чести быть принятыми графиней и предложить ей свои услуги.

Возможность представилась уже через несколько шагов. Три девушки остановились, чтобы приветствовать старую монахиню, которая вскоре продолжила свой путь, а девушки остались стоять. Доменико приблизился к ним и с грациозным поклоном исполнил поручение. Он был красивым и вежливым молодым человеком, с мягким и приятным голосом. Очевидно, он выбрал самые лучшие слова для того, чтобы представиться, поскольку мы увидели, как от его лести озарилось лицо Пальфи, как ушла с него тень печали. «Тайная грусть?» – подумалось мне. Группа несколько мгновений вежливо переговаривалась. Доменико опустил руку в карман своей жилетки: похоже, записка была уже у него в руках.

Но вот уже несколько минут был слышен знакомый громкий звук. Карета, красивая двуколка, с грохотом неслась прямо, к Пальфи, ее подругам и Доменико. Ямщик приветствовал графиню кивком, который тут же отвлек ее внимание от племянника Атто, заставив ответить на приветствие. Карета остановилась, двери распахнулись и три девушки стали в нее садиться.

– Записка, он передал записку? – спросил Мелани, негодуя и вытягивая голову, словно необузданный боевой скакун.

Как раз в этот момент из кареты вышли два лакея, которые помогли возлюбленной императора подняться. Когда она была уже на подножке, Доменико передал ей записку. Она взяла ее, однако тут же вежливо вернула, не открывая. Тем временем мы с Атто, державшимся за мою руку, подошли ближе. Перед тем как она исчезла в карете, я увидел, что лицо Пальфи скривилось и она едва не расплакалась. Карета тронулась с места, Доменико несколько нерешительно помахал рукой ей вслед, но ему не ответили.

– Проклятье, – выругался Атто, сжав зубы, когда лично узнал от племянника, как прошел маневр. – У этих влюбленных двадцатилетних дурочек глаза па мокром месте, и они ничего не понимают. Такой возможности нам уже не представится


13 часов: дворяне обедают
Среднее сословие отправляется в кофейни, в театрах начинаются представления

Прощаясь, Атто Мелани договорился о встрече со мной на обеденный час: мы хотели пообедать вместе в общественном заведении. Я пояснил ему, что лучше приходить до тринадцати часов, поскольку позже в Вене обедает только дворянство и цены взлетают до небес.

– Спасибо, что сказал, – ответил он, – значит, мы не встретимся до тринадцати часов. Я люблю делить трапезу исключительно с людьми своего круга.

В назначенное время я повел его и Доменико в заведение неподалеку от Хофбурга. Мы пришли как раз вовремя, поскольку на улице уже начинал падать снег.

Я сразу попросил хозяина посадить нас за дальний столик. Трактирщик подошел к нам, чтобы предложить богатый выбор блюд, где не было недостатка в штирийских, польских, венгерских, богемских и моравских яствах, а за дополнительную плату можно было заказать даже экзотические мелочи: горькие апельсины, устрицы, миндаль, каштаны, фисташки, рис, крупный изюм, испанское вино, голландский сыр, мортаделлу из Кремоны, венецианские сладости и индийские пряности.

Мы сделали заказ, и вскоре нам принесли нежное телячье филе, приготовленную на древесном угле розовую форель и вкусный омлет с фруктовым фаршем и кремом. Как обычно, количество предложенного сильно превосходило потребности человека. Атто и его племянник были приятно удивлены.

– А я и не знал, что в Вене можно так хорошо поесть! Может быть, это какой-то особый трактир? – спросил Доменико.

– Мы в обычном заведении, каких в Вене много. Впрочем, должен сказать, что в этом городе даже в беднейших забегаловках можно поесть вкуснейшие супы, хрустящую сдобу и сочнейшее жаркое, – с гордостью похвалил я свою вторую родину. – Все продукты питания не просто хорошего, они превосходного качества, порции всегда щедры, каждое блюдо – свежее. И все это по доступным ценам.

– А в Париже можно найти только испорченные торты, твердый, как камень, хлеб и рыбу, которая плавала еще при Аврааме! – с горечью воскликнул аббат.

Втайне ликуя из-за восторга Мелани, я пространно описал ему гастрономические особенности райской земли, по которой имел честь ходить. В принципе же я надеялся отвлечь Атто, ослабить его бдительность и таким образом подготовить к вопросам, которые вскоре хотел ему задать – касательно смерти Данило Даниловича. Я знал Мелани: если я спрошу его о своем деле прямо, то получу только хитрые, изворотливые ответы.


Если богатство нации можно измерять по питанию, то я выгодно отличался от своих сотрапезников, поскольку в Австрии всегда так, словно здесь побывал король Мидас, чтобы превратить все в золото. Нормальная семья из трех человек съедает в день полкило мяса, что в Риме просто неслыханно; бедняки получают каждую неделю два фунта превосходной говядины на человека, и даже путешественники из Германии, где тоже довольно часто едят хорошие ребрышки, просто озадачены количеством венгерских коров и быков, которых каждый год съедают жители Вены: их много тысяч.

– В одном только монастыре босоногих августинцев в год съедают двадцать коров, сотню баранов и овец, двадцать пять свиней, шестьдесят уток и более четырех сотен кур, каплунов и цыплят в чугунке, – бегло перечислял я. – Богачи, как и бедняки, могут покупать одно и то же мясо, потому что средняя цена за кусок примерно одинаковая, чтобы те, у кого мало денег, не вынуждены были довольствоваться худшими частями.

– А в Париже мясо быков стоит 9 – 10 луидоров за фунт, этого себе не может позволить уже даже король! – вздохнул Доменико.

Расточительных банкетов я видел немало, когда состоял на службе еще у ватиканского государственного секретаря кардинала Фабрицио Спады. На его вилле на холме Джианиколо, в Риме, я сам носил к столу изысканнейшие блюда, огромные количества вина и обильные кушанья. Но это изобилие выпадало только на долю избранных, то есть было ничем по сравнению с буйной роскошью, которая имеется на столе любого австрийца: на именинах и свадьбах, поминках и приемах, а также при заключении договоров, вынесении приговора или вступлении в наследство. Представители каждой профессии, кроме того, собираются сами по себе: торговцы и писари, ремесленники и ростовщики, стражники и садовники, быть может, даже воры. Повсюду столы ломятся от яств: дома, на рабочем месте, в любом кабаке, во время кавалькады, даже в больнице или в суде.

И ни один регион Австрии не составляет в этом случае исключения: в одном только Тироле существует семьсот пятьдесят трактиров, о Вене и ее окрестностях ходит поговорка: «Вена – один сплошной байсль», в Штирии рассказывают о тамошних свадьбах, где за один вечер поглощают восемь быков, сотню баранов, пятьдесят телят, пятьдесят ягнят, сотню боровов, восемьдесят молочных поросят, шесть диких кабанов, сотню фазанов, сотню индюков, сто шестьдесят куропаток, двести каплунов, восемьсот курей, триста перепелов, четыреста голубей, четыреста фунтов сала, тысячу двести лимонов, тысячу двести апельсинов и сто гранатов.

Из-за голода во Франции, заключил я, даже наихристианнейший король почувствовал бы аппетит на кухне ненавистных венцев.


Пока я таким образом проповедовал перед пораженными лицами Атто и его племянника, шум за соседним столиком усилился настолько, что оба немедленно отвлеклись.

Дело в том, что гастрономические радости столицы императора имели и менее поэтичную сторону.

Доменико обернулся, и его удивленный взгляд остановился на других посетителях трактира: один пользовался салфеткой для того, чтобы высморкаться, чесать ею затылок и вытирать пот; второй вливал в рот вино и полоскал им горло, отчего жидкость текла по подбородку и шее; кто-то постоянно подливал соседу вино и дружелюбно, хотя и сильно, толкал в живот, если тот тут же не опорожнял кружку; еще один вилкой брал самый толстый кусок жаркого с подноса, стоявшего в центре стола, и тащил его на свою тарелку, из-за чего на столе оставался некрасивый жирный след; другой облизывал тарелку или ногтем соскабливал с нее остатки; некоторые так сильно чихали и кашляли, что забрызгивали соседей; кто-то плевался; один, обжегший себе язык горячим куском, с ревом открывал рот; а некто, когда с едой было покончено, завернул особо привлекательные оставшиеся кусочки в салфетку, чтобы тайком унести все это с собой.

Вскоре на лице Доменико обозначилась озадаченность. Ов бросил на меня вопросительный взгляд, но я притворился, что не заметил его. Он ведь не знал, как плотно занимались дурными застольными манерами венцев великий проповедник Абрахам а Санта-Клара, да и другие известные священники, как часто терпеливо напоминали верующим о том, чтобы они вели себя за столом менее по-скотски!

– Доменико, я слышу крики. Что случилось? – спросил Атто, накалывая на вилку форель.

За одним из центральных столов разыгралась довольно неприятная сцена. Большой компании был подан вертел с кусками жаркого, только что из печи. Чтобы очистить свиные ножки от пепла, один из сотрапезников сильно дунул на вертел, и горячие угольки полетели прямо в глаза сидевшей напротив даме. Ее супруг тут же потребовал от обидчика возмещения за случившееся. Между подогретыми винными парами мужчинами завязалась небольшая потасовка, которую персоналу с трудом удалось унять. К сожалению, супруг оскорбленной дамы нашел время всадить раскаленный вертел в седалище своего противника, и тому пришлось немедленно оказывать врачебную помощь.

– О, ничего, дорогой дядя, всего лишь небольшая дискуссия, – ответил Доменико, пытаясь скрыть от него менее благородную сторону столь недавно восхваленного мною образа жизни венцев.

– Обмен мнениями между друзьями, – попытался подкрепить я ложь Доменико, но Атто не позволил себя обмануть.

– Эти венцы и их город такие же вульгарные, какими их изображают в Париже, – высокомерным тоном произнес он, с трудом скрывая удовольствие от того, что наконец может говорить о них плохо. – Они могут быть сколь угодно богаты, но улицы, к примеру, у них такие же запутанные, как моток шерсти, и такие узкие, что фасады, заслуживающие, однако, величайшего восхищения, остаются совершенно незаметными… хотя мне, вообще-то, абсолютно все равно, поскольку я утратил драгоценный дар зрения и поэтому предпочитаю площади Вены, где можно свободно двигаться, не будучи побеспокоенным. Они, наверное, вымощены очень твердыми камнями, не так ли?

– Да, они не трескаются даже под большим весом колес крестьянских повозок, – сказал я.

– Так я и думал. Однако неприятно то, что комнаты в домах из-за узких улиц получаются очень темными, и, самое ужасное, что нет зданий, где живут всего пять-шесть семей. Самые благородные дамы, да даже придворные министры живут бок о бок с сапожниками или портными; нет никого, кто жил бы более чем на двух этажах: один для себя и один для слуг. Остальное владельцы домов сдают кому угодно; поэтому каменные лестницы в домах вечно грязны и находятся в плохом состоянии, равно как и улицы. Но какая разница, все равно ничего ведь не видно: здания слишком высоки, на улицах темно, а через окна попадает слишком мало света. Хотя я ничего и не вижу, но так, по крайней мере, говорят о Вене в Париже. Ты можешь это подтвердить?

– Зачастую это действительно так, синьор Атто, – подтвердил я, обиженный его внезапной злобой. – Однако позвольте сказать вам, что внутри квартир, напротив…

– Знаю, знаю, – опередил меня кастрат, – я слышал, что нет ничего более потрясающего, чем квартиры высшего общества Вены: анфилада из восьми-десяти просторных залов; двери и окна щедро украшены резьбой и позолотой; мебель и домашняя утварь, какую редко встретишь в остальной части Европы, даже во дворцах высокородных князей; гобелены из Брюсселя, огромные зеркала в серебряных рамах, кровати и балдахины из изысканнейшей камки и бархата, большие картины, японский фарфор, люстры из горного хрусталя…

Пока Атто выуживал на свет божий свои познания, я думал об обстоятельствах, которые привели меня по работе в дом одного богача. Сила парижских сплетен! Атто был слеп, но казалось, что он видел все это своими собственными глазами. В его душе сражались восхищение и зависть к врагам Франции: вчера, когда он только прибыл, он в изобилии пел мне хвалебные оды Вене, императору и их бережливости и возмущался высокомерной манией расточительства французов, которая увела страну на дно. Теперь же его снедала зависть к столь видимому благосостоянию, приводя к раздраженным охаиваниям. Он противоречил самому себе, старый аббат Мелани, с улыбкой подумал я. Вот только… Меня обуяли сомнения: а если вчера Атто был неискренен? Если он столь выразительно восхвалял благоразумие императора и пышность его столицы только затем, чтобы отвлечь внимание от себя, если прибыл в Вену ради заговора с турками? Я решил отважиться на первый вопрос:

– Синьор Атто, как вы полагаете, чего пытается добиться ага у его императорского величества?

– Я сам хотел бы это знать. Это могло бы оказаться очень полезным для моей, для нашей миссии. Но что я хотел сказать? Предместья Вены же… – вернулся он к своей прерванной речи, откусив кусок омлета с фруктовым фаршем, – как твоя Жозефина, очень милы. Кто знает, как часто ты останавливался, чтобы полюбоваться снаружи этим украшением, летней резиденцией вице-канцлера Шенборн. Вчера мы немного прогулялись вокруг этой виллы, прежде чем отправиться в театр. Даже в Версале говорят о ней – если бы ты знал, какой там сад! А апельсиновые и лимонные деревья, все сплошь в золотых вазонах! По крайней мере, так описал мне это мой племянник.

Доменико вежливо кивнул. Я снова перешел в атаку, на этот раз я попытался выманить Атто с помощью довольно прозрачной провокации.

– Франции было бы только на руку, – сказал я, – если бы между империей и турками снова развязалась война. Тогда его императорскому величеству пришлось бы оттянуть войска на восток. Наихристианнейший король смог бы вздохнуть с некоторым облегчением.

– Я вообще даже представить себе не могу, что произойдет нечто подобное, – нейтральным тоном ответил Атто. – Со времен заключения мирного договора в Карловиче на востоке все спокойно. У недавно прибывшего турецкого посольства только одна цель: напомнить о том, что султан еще жив, и мне кажется, что этот маневр – не что иное, как чистейшей воды погоня за эффектом. Он противоречил самому себе. Совсем недавно он утверждал, что понятия не имеет о намерениях османского посольства и что было бы неплохо разузнать об этом побольше.

– Кстати, – снова начал он, меняя тему, – как я уже упоминал, вчера вечером мы были в театре. Мне сказали, что Марианна Пальфи любит комедии, и я надеялся встретиться с ней. Мы взяли ложу на четыре персоны, входной билет стоил недорого, один дукат. Дерево было слишком темным, потолок слишком низким, но я за всю свою жизнь никогда еще так не смеялся! Благодаря моему племяннику, конечно же.

Я не ответил на эту пустую, бессмысленную болтовню, но Атто, нимало не смутившись, продолжал:

– То была комедия, в которой Юпитер принимает образ Амфитриона, чтобы пробраться в постель к его супруге Алкмене. Однако, прежде всего, он делает множество долгов вместо него, и большую часть времени можно наблюдать, как настоящий Амфитрион, бедолага, спасается от своих кредиторов. Сущая глупость, эта пьеса, полная вульгарных шуток, которых в Париже не простили бы даже торговцу рыбой!

Атто упрямо игнорировал мои вопросы о посольстве аги, одном из самых главных событий в Вене за последнее время. Его поведение было настолько очевидным, что вызывало подозрения.

– И здешняя мода тоже отвратительна, не правда ли, Доменико? – продолжал он свои отступления от темы.

– Вот именно, дорогой дядя.

– К сожалению, дневной свет утерян для меня, дорогой племянник. Даже в столь большом городе я не могу наблюдать за привычками его жителей, но ускользает от меня немногое. Благодаря парижским газетам, которые ты мне читаешь, я точно знаю, сколь ужасна мода при императорском дворе по сравнению с французской или английской. То, что дамы носят юбки, является единственным сходством. Все остальное в венской моде ужасно и противоречит здравому смыслу во всех его проявлениях. Здесь плотно вышивают золотом самые дорогие ткани, и, чтобы тобой восхищались, достаточно только заказать себе дорогое платье, при этом неважно, насколько изысканным оно будет. В будние же дни набрасывают на плечи лишь простой плащ и надевают под него все, что заблагорассудится. Не так ли, племянник мой?

– Именно так, дорогой дядя, – повторил Доменико.

Я постепенно начинал проявлять нетерпение.

– К примеру, здесь, в Вене, считается особенно красивым иметь столько волос, сколько не влезет в средних размеров сосуд. Поэтому дамы велят изготовлять себе огромные сооружения из накрахмаленной газы и прикрепляют их лентами к голове. После чего их подпирают с помощью тех железных колец, на которые у нас надевают ведра молочницы. Наконец, они покрывают эту дьявольскую выдумку искусственными волосами, что кажется всем здешним женщинам исключительно элегантным.

– Синьор Атто, – тщетно пытался я прервать его.

– Чтобы скрыть отличие от настоящих волос, – непоколебимо продолжал он, – они высыпают на все это сооружение тонны пудры и вплетают в него три-четыре бриллиантовые цепочки, которые крепятся огромными пряжками из жемчужин или красных, зеленых и желтых камней. С этой конструкцией на голове они вообще с трудом двигаются! Можете себе представить, как сильно столь рискованные привычки одеваться подчеркивают некрасивость, которой одарила природа местных дам. Не говоря уже о том, какие они угрюмые и мрачные. В Париже мне рассказывали, что никто и ничто здесь не оживленно, все пронизано флегмой, никто никогда по-настоящему не волнуется, кроме моментов, касающихся церемониала. И вот тут венцы дают волю своим самым необузданным страстям. Так ли это?

– По этому поводу ничего не могу сказать, – ответил я, раздраженный количеством злобных слухов о моей второй родине. Если вы так плохо думаете о Вене, хотел я сказать ему, зачем же вы меня сюда послали?

– Конечно, я тоже расспрашивал, а на почтовой станции слышал, что недавно ночью столкнулись две кареты и ни одна из дам, сидевших в них, не хотела уступить – то есть отъехать назад и пропустить вперед вторую, – поскольку обе они были одного ранга. Почти всю ночь они перечисляли друг другу свои заслуги и общественное положение, чтобы переубедить соперницу в том, что она должна уступить. Дело дошло до того, что их крики были слышны на близлежащих улочках. Вроде бы они даже императора разбудили, и ему пришлось послать свою личную гвардию, чтобы заставить их замолчать, причем солдатам удалось завладеть положением только после того, как им пришло в голову одновременно вывезти обе кареты назад из переулка, а затем заставить их ехать разными дорогами… – дерзко рассмеявшись, закончил он.

Мне осталось только предпринять последнюю попытку защититься.

– Синьор Атто, произошло убийство, – прямо заявил я.

Тут болтовня Мелани оборвалась.

– Убийство? Что ты такое говоришь, мальчик мой?

– Вчера ночью. Приятель Симониса, моего подмастерья. Симонис пообещал, что попросит некоторых своих товарищей, с которыми я тоже познакомился, взять след этого загадочного Золотого яблока, о котором говорил турецкий ага во время аудиенции у принца Евгения.

– Помню, хорошо помню. А потом?

– Вчера ночью мы с Симонисом и одним из этих студентов договорились встретиться на бастионе. Его звали Данило, граф Данило Данилович. Когда мы нашли его, он был при смерти. Его закололи, он умер у нас на руках.

Аббат Мелани отвел от меня взгляд своих незрячих глаз, лицо его было обеспокоенным и расстроенным одновременно.

– Это действительно печально, – произнес он, помолчав некоторое время. – У него была семья?

– Не в Вене.

– Кто-нибудь видел вас, когда вы были рядом с этим графом Данило?

– Мы полагаем, что нет.

– Хорошо. В таком случае вы не окажетесь впутанными в это дело, – с ноткой облегчения в голосе сказал он. Наверное, на миг он обеспокоился о своем благополучии…

– Данилович его звали, так ты сказал? Не немецкое имя. Откуда он родом?

– Из Понтеведро.

– Ага, они не цивилизованные люди. Какой там граф! Понтеведро! Это народы грубые и невежественные…

Похоже, аббат Мелани придерживался того же мнения, что и Симонис, который изобрел для них понятие «полу-Азия».

– Спорим, он занимался какой-нибудь грязной работой, чтобы оплатить свое обучение, – предположил Атто.

– Шпион. За плату доносил на людей, которые нарушали законы о нравах и обычаях.

– Профессиональный шпион! И ты удивляешься, что его, будь он трижды из Понтеведро, закололи? Мальчик мой, хоть, это и очень прискорбно, но в этой смерти нет ничего удивительного. Забудь о нем и точка, – отчеканил Мелани, очевидно забыв, что тоже является оплачиваемым шпионом.

– А если это было из-за турок? Данило собирал информации о Золотом яблоке. Перед смертью он прошептал странные вещи.

Атто с интересом выслушал, что бормотал бедный студент, прежде чем жизнь покинула его тело.

– Крик сорока тысяч мучеников, – задумчиво повторил он, – а потом этот загадочный Айууб… Это кажется мне бредом несчастного умирающего. Данило Данилович мог, конечно, собирать информацию о Золотом яблоке, но для меня дело яснее ясного. Турки не имеют никакого отношения к кончине вашего товарища, которую следовало ожидать для понтеведрийского шпиона.


Обед с аббатом Мелани обеспокоил меня по двум причинам: нимало не смущаясь, аббат ушел от ответов на мои вопросы о турецком посольстве, словно это событие было совершенно неважным, чтобы обрушить на меня нескончаемую череду бестолковых суждений о венском образе жизни. Слишком холодно он реагировал, сказал я себе, для такого прожженного дипломата, как Атто, который жаждал каждой интриги, каждой закулисной игры, каждой мельчайшей новости на политической сцене.

Второй причиной для беспокойства стало то, как он отнесся к смерти несчастного Данило Даниловича. Почему он, с одной стороны, с интересом выслушал последние слова, которые произнес Данило перед своей кончиной, а с другой – отклонял какое бы то ни было подозрение относительно турок?

Теперь Атто заявил мне, что во второй половине дня снова попытается подобраться к Пальфи. Я промолчал. Пусть попробует справиться сам, подумал я.

У меня была важная договоренность с Симонисом: его товарищи-студенты должны были собраться и сообщить мне, что они узнали о Золотом яблоке.

* * *

Несколько позже я уже сидел в коляске Пеничека, рядом с Симонисом. Я постепенно учился ценить то, что у моего помощника есть такой послушный, пусть и хромой, младшекурсник с транспортным средством. У Симониса был раб, этим не мог похвастаться даже я, хотя и был его работодателем.

Вначале царило молчание: воспоминания о смерти Данило давили на нас. Легко говорить о том, сколь опасное это занятие – доносы, как сразу заключил Мелани. Однако подозрение, что бедняга был убит из-за полученной информации о Золотом яблоке, не оставляло нас, хотя у нас не было ни единой зацепки, и капли раскаяния, подобно серной кислоте, падали на наши сердца. Я встретился взглядом с Симонисом, который задумчиво смотрел на меня.

– Господин мастер, вы меня еще не спрашивали, – начал он, заставляя себя улыбнуться, – какими ремеслами занимаются мои товарищи, чтобы оплачивать обучение.

Грек попытался приподнять завесу неприятного молчания.

– Точно, – согласился я, – я о них почти ничего не знаю.

Памятуя о сомнительном ремесле бедного Данило и противозаконном – Пеничека, мне было любопытно, и в то же время я испытывал недоверие.

– Коломан Супан. – самый богатый из всех, – поведал мне Симонис, – потому что работает старшим официантом. То, что присутствующий здесь младшекурсник – кучер, вы уже знаете. У Драгомира Популеску мало времени на то, чтобы зарабатывать свой хлеб насущный: он почти постоянно занят женщинами. Вернее, он постоянно пытается, но ему никогда не везет. Коломан же почти не прикладывает усилий, но всегда пользуется успехом.

– Ах вот как? И как же это у него получается?

– У него… как бы это сказать… необычные способности, – с улыбкой сказал Симонис. – Весть об этом разнеслась среди юных венок, которые именно это и ценят, они всегда довольны Коломаном. Если вам повезет, господин мастер, скоро мы получим подтверждение его умения.

– Подтверждение?

– Сейчас три часа пополудни, и в это время Коломан всегда на работе. У него просто слишком много энергии; каждый день в это время он должен дать волю своим страстям, иначе он загрустит. Если у него нет под рукой голубки, то где бы он ни находился, он способен забраться в первое попавшееся окно, через крышу и камин, чтобы попасть к готовой на все красавице. Я видел это своими собственными глазами.

Мы подъехали к скромному домику у бастиона. Приказав Пеничеку ждать снаружи, грек постучал в двери. Нам открыл молодой человек, который сразу же предостерег:

– Он наверху и занят.

Симонис ответил ему заговорщицкой улыбкой. Мы вошли, и он пояснил мне, что весь этот дом, небольшое трехэтажное здание, снимает группа студентов, которые хорошо знают привычки своих соседей. Мы сели на скамью в узкой прихожей, из которой вела лестница на верхний этаж. Едва я успел отряхнуть снег с пелерины, как до нас донесся сверху крик.

– А-а-а-а! Да, хорошо, еще! – слышался женский стон.

– Это продлится недолго, Коломан знает, что мы не можем опоздать, – подмигнув мне, прошептал Симонис.

– Ты – животное, бык… еще раз, еще, прошу тебя! – продолжала немка.

Однако Коломан, похоже, понял, что мы пришли. Мы услышали, как он вежливо отказывается. Дискуссия затянулась становясь все более и более оживленной. Внезапно я услышал как хлопнула дверь и раздались шаги на лестнице. Мы увидели молодую женщину (довольно милую, светловолосую, с собранными на затылке волосами, в простом, но новом платье), которая прошла мимо нас, кипя от ярости. Прежде чем покинуть дом, она еще раз обернулась и выкрикнула, нимало не смущаясь нашим присутствием, последнее оскорбление в адрес Коломана:

– Да ты всего лишь жалкий лакей, венгр, грязный крот!

Затем она хлопнула дверью с такой силой, что задрожал пол.

– Обычное поведение венок, – с успокаивающей улыбкой сказал Симонис.

Вскоре после этого наш товарищ спустился по лестнице и со смесью смущения и веселости на лице принялся застегивать рубашку.

– Вообще-то я барон, двадцать седьмой Коломан Супан в нашей семье, если быть точным, а официантом работаю только для того, чтобы оплатить обучение, – сказал он, словно девушка еще была здесь. – Пожалуйста, простите за столь неприятную сцену, но таковы уж они есть, венки: если взял на себя обязательства и вынужден несколько ускорить процесс, они приходят в ярость. А вот в Италии…

– …женщины терпеливее? – осмелился спросить я, в то время как Коломан надевал плащ.

– В Италии я никогда не тороплюсь, – ухмыльнулся Коломан, хлопнул Симониса по спине и пошел к двери.


Коляска младшекурсника медленно пришла в движение и покатилась по мягкому снежному покрывалу по направлению к квартире Популеску, где два дня назад проходила церемония снятия. Здесь должна была состояться встреча. Каждый собрал сведения о Золотом яблоке, и им наверняка будет что рассказать друг другу. Однако внезапная смерть Данило бросит тень на встречу, потому что сильнее всего она коснулась, конечно же, его друзей.

Коломан Супан тоже был печален, отбросив первоначальную веселость. Чтобы прогнать грустные мысли, я попытался завязать разговор, как раньше Симонис сделал по отношению ко мне. Я спросил, доволен ли он своей работой.

– Доволен? В данный момент я благодарю небо за то, что пост закончился, – сказал Коломан, касаясь рукой лба, словно вытирая пот.

– Но почему? Я думал, что в пост старшие официанты трактиров работают меньше, поскольку никто не ест мясо и блюда готовить легче.

– Легче? – рассмеялся Коломан. – Вы не представляете, как нам приходится попотеть во время поста, чтобы приготовить все эти сложные рыбные блюда! Жареный угорь в шпике, селедка в сметане, запеченные в печи раки с корнями петрушки, тушенные в масле с лимонным соком и устрицами, жареная треска с редькой, горчицей и маслом, не говоря уже о жареном бобре…

– Жареном бобре? Но ведь это же не рыба.

– Объясните это венцам! Мы еще и ловить их должны, этих проклятых мохнатых тварей. К счастью, существуют еще яйца Лютера.

– Лютера?

– Да, те, которые никогда не ел Лютер. Это постные яйца. Их называют так в шутку, потому что католики едят их, чтобы тренироваться в воздержании от мяса, в то время как протестанты смеются втихомолку и едят все, что им заблагорассудится. Но в основном готовим рыбу.

Во время австрийского воздержания, пояснил Коломан, в кухнях венских трактиров можно найти невообразимо огромное количество рыбы, кроме того, такое разнообразие, которого не встретишь даже в Италии. Даже в горах Тироля были люди, к примеру известный врач Гуаринони (опять же итальянец), которые советовали осторожно подходить к большому выбору: рыбы из горных ручьев, рек, прудов или далеких морей, таких как венгерское озеро Балатон, из Богемии, Моравии, Галиции, Боснии или с итальянского побережья неподалеку от Триста. Из Венеции срочной почтой приходят горы устриц, морские змеи, мидии, раки и морские ежи, лягушки и морские черепахи, и другие национальные блюда привозят в Вену особым транспортом отовсюду, даже из далекой Голландии или еще более далекого Северного моря.

– Предположим, их кладут под лед, но не спрашивайте меня, как, черт возьми, они могут быть свежими после долгого путешествия, потому что я этого тоже никогда не понимал, – добавил Коломан.

Поскольку большинству венцев тяжело отказаться от наслаждения мясом до самой Пасхи, а водяные животные – это все-таки водяные животные, в меню во время поста наряду с рыбой и ракообразными появляются выдры и бобры!

Абрахам из Санта-Клары, пожалуй, был прав, подумал я, когда говорил, что в Вене ни одно животное, живущее на земле, в воде или в воздухе, не может полагать себя в безопасности и не рисковать угодить в кастрюлю.

– Эти венцы, – добавил Коломан, – не страдали от отсутствия аппетита даже тогда, когда турки стояли у их двери.

– А при чем тут турки?

Он пояснил мне, что даже во время знаменитой осады 1683 года, уже вошедшей в историю, у венцев не пропало желание есть вкусную пищу. Город вот-вот могли завоевать турки и сравнять его с землей, а толпы венцев, среди которых были женщины и дети, подвергаясь большой опасности, покидали ночью крепость и шли покупать у турок хлеб.

– Турки продавали им хлеб?

– Среди них были очень бедные солдаты, которым были нужны деньги. А в турецком лагере хлеба всегда было вдоволь.

Тот, кого обвиняли в подобных вещах, нес наказание в обоих лагерях, как у христиан (три сотни ударов плетью), так и у османов. И тем не менее подобные наказания ничему не могли помешать, пояснял Коломан. Кроме того, проблемой в Вене была жажда.

– Да, конечно, вода… – кивнул я.

– Нет, воды было в достатке. Не хватало вина.

Поскольку в душе жителя Вены гурман всегда преобладает над солдатом, часто перехватывали целые подводы с вином из окрестностей и с наступлением темноты транспортировали в город. Иногда случались и вовсе невероятные вещи. К примеру, осажденным во время жаркого сражения удавалось отхватить себе за линией турок (как такое возможно, осталось тайной) целое стадо из более чем сотни коров.

С неприкрытым разочарованием я слушал об этих событиях, происходивших на фоне великой осады. Как часто я думал о героическом сопротивлении венцев! А теперь вынужден был узнать, что все было совсем иначе.

– Тоже мне, герои без страха и упрека! – в ужасе заметил я.

– Они не испытывали страха. А вот упрекнуть их было за что: за все пятна от вина и жира на воротничках и рукавах, – рассмеялся Коломан.

Только представьте себе, рассказал он напоследок, что во время осады 1683 года был даже один предатель, который передал туркам очень ценную информацию об осажденном городе: в крепости поколеблено единство между гражданским населением и солдатами; венцы утомлены и хотят сдаться.

– Было 5 сентября. Почти никто не знает об этом обстоятельстве, которое могло изменить ход истории. По неизвестным причинам турки, к счастью, атаковали не сразу! Шесть дней спустя прибыло подкрепление и христианские армии победили.

А я знал, почему турки не атаковали Вену сразу. Я выяснил это двадцать лет назад, в Риме, у аббата Мелани. Но это настолько запутанная история, что если бы я даже рассказал ее Коломану, то он не поверил бы мне.

Тем временем мы прибыли. После того как мы отряхнули с себя снег, Драгомир Популеску пригласил нас в дом, где он ждал нас с Яном Яницким Опалинским. Они встретили нас с испуганными лицами. На этот раз вошел также и Пеничек, приветствовал всех, неуклюже и неловко, как обычно. Из-за своих некрасивых маленьких глаз он напоминал хорька в очках.

– У меня есть новости, – сразу сказал Опалинский.

– У меня тоже, – добавил Популеску.

– А где Христо? – спросил Коломан.

– Он занят. Придет немного позже, так он мне сказал, – ответил Симонис. – Так что можем начинать.

– А ты, Коломан, ты уже здесь, в такое время! Неужели венки сегодня оставили тебя ни с чем? – с горечью в голосе рассмеялся Драгомир.

– Напротив. Ты со своей воробьиной палочкой всегда оставляешь их мне такими возбужденными, что с каждой достаточно трех минут, чтобы удовлетворить их.

– Не волнуйся, Драгомир, соблюдай спокойствие… – сжав кулаки, пробормотал Популеску.

– Заканчивайте с шутками, – напомнил Симонис. – Данило мертв, и мы должны держать ухо востро.

На миг стало очень тихо.

– Друзья, – взял я слово, – я благодарен вам за помощь, которую вы оказываете мне в вопросе по поводу Золотого яблока. Однако теперь, когда ват товарищ мертв, я не могу ставить вам в вину, если вы захотите держаться от этого дела подальше.

– Но, может быть, Данило укокошил кто-то, кто решил посчитаться с ним за шпионаж? – задумчиво пробормотал Опалинский.

– Может быть, это были его соотечественники из Понтеведро, – присоединился к товарищу Популеску, – они сущие дьяволы, даже не сравнить с румынами.

– Кроме того, он отнюдь не первый студент, который должен был в это поверить.

И они тут же принялись забрасывать друг друга воспоминаниями о печальных случаях, во время которых студенты по различным причинам умирали насильственной смертью: кто на дуэли, кто будучи пойманным на месте кражи, кто из-за контрабанды etc.

– И все они были из полу-Азии, – прошептал мне со значительным видом Симонис, словно желая подчеркнуть особую склонность тех народов к грубому образу жизни.

– Может быть, туркам совсем нечего скрывать, – наконец отважился сказать Опалинский.

– На самом деле я не могу себе даже представить, что ага произнес эту фразу публично, если за ней что-то кроется, – заметил Популеску.

– Может быть, они хотели передать кому-то зашифрованное послание и были уверены, что это не вызовет подозрений, – предположил Коломан.

– Мне кажется это не особенно умным, – ответил Популеску.

– Ну, это же турки… – рассмеялся Симонис.

Услышав это замечание, рассмеялись и остальные. Я едва не рассказал им, что наблюдал за тем, как дервиш аги проводил жуткий ритуал, что даже Клоридия заметила, что он что-то скрывает, чтобы получить чью-то голову, что именно в этом кроется причина того, что мы исследуем историю о Золотом яблоке. Ведь все, кто присутствовали на аудиенции аги, абсолютно ничего не заподозрили и расценили предложение «Soli soli soli ad pomum venimus aureum» как объявление о своих мирных намерениях.

Я предположил, что оптимизм молодых людей кроется в вознаграждении, которое я им предложил. Однако теперь Данило мертв, игра стала опасной, и, вероятнее всего, будет правильным рассказать им правду. Симонис, угадав мои мысли, взглядом попросил меня молчать. И я снова трусливо смолчал.

Когда о печальной кончине товарища было все сказано, студенты заговорили о Золотом яблоке.

Популеску рассказал нам, что в одной кофейне познакомился с красивой брюнеткой-официанткой. Сначала он просто раскидывал сети, однако затем ему пришло в голову задать ей пару вопросов о Золотом яблоке, потому что владелец кафе, ее работодатель, был родом с Востока.

– Знакомство с дамой в кофейне? – удивился я. – А я думал, что вы, студенты, ищете в библиотеках и архивах!

Теперь друзьям Симониса пришлось объяснить мне, что из книг ничего полезного не узнаешь, кроме информации о державных символах и сферах, отдаленных родственниках Золотого яблока.

– Державный символ, – пояснил Опалинский, который был очень образованным молодым человеком, – состоит, как всем вам известно, из земного шара, из которого торчит крест Христов. Архангел Михаил держит в одной руке яблоко, а другой поднимает крест, словно меч, и повергает Люцифера, восставшего против Всевышнего и запятнавшего себя завистью, высокомерием и тщеславием, в ад. Не случайно имя «Михаил» на еврейском означает «равный, подобный Богу». Поэтому это стало державным символом императорских инсигний и передается императору Священной Римской империи во время коронации как знак того, что Бог выбрал его, чтобы он правил христианским светом и защищал его ото зла. Державный символ происходит от сферы, изображения неба, окружающего земной шар. Сфера тоже представляет собой символ власти: у греков и римлян ее соотносили с Юпитером, верховным богом.

– Что за чушь ты несешь! – возмутился Популеску. – Какой еще земной шар! Каждый ведь знает: в древности верили, что земля представляет собой диск!

– Ну вот, пожалуйста. Конечно же, тебе обязательно нужно напомнить, какой ты невежа, – попрекнул его Коломан Супан. – Так говорят, чтобы мы казались умнее и развитее, чем люди в древности. А ты попался на эту удочку.

– Правильно, Коломан, – похвалил Опалинский, – греки и римляне точно знали, что земля круглая, достаточно вспомнить Парменида и миф об Атласе, который держал небо на своих плечах. И в Средние века все это тоже знали. Разве святой Августин не говорил, что земля – это moles globosa, то есть шар? Кроме Козьмы Индикоплевста и Севериана Габальского только Латтанцио рассказывал всем, что земля плоская, но в его время ему уже никто не верил. Позднее, к сожалению, некоторые кафедральные ослы наткнулись на фантазии Латтанцио и провозгласили их самым передовым учением Средневековья.

– Эти проклятые историки! – сплюнул на пол венгр.

– Как бы там ни было, – продолжал Популеску, – это дело с Золотым яблоком – исключительно турецкая история, и она передается только устным путем. Я хотел рассказать, что моя брюнетка…

– Да, из уст в уста… – усмехнулся Коломан. – Наш умница Драгомир позволил брюнетке просветить себя орально!

– Ты завидуешь, что тебе не пришло в голову ничего лучше, чем спросить монахов, этих теплых братьев? – огрызнулся румын.

– Ах, кстати, они передали тебе привет. Они сохранили о тебе самые незабываемые воспоминания, сказали они мне.

– Не волнуйся, Драгомир… сохраняй полное спокойствие! – проворчал Популеску, которому действовала на нервы болтовня Коломана и Опалинского.

Наконец Популеску рассказал нам, что поведала ему брюнетка по поводу истории о Золотом яблоке.

– Когда в Константинополе коронуют нового султана, его ведут к святыне за пределами города. То могила знаменосца Мохаммеда II, того полководца, который завоевал Константинополь и отнял город у христиан. Здесь нового повелителя подпоясывают священной саблей. Затем он возвращается в Константинополь и едет верхом к казармам янычар, отборной султанской гвардии, где командир 61-й роты, это одна из частей лучников, вручает ему наполненный шербетом кубок. Новый султан выпивает все содержимое кубка, затем наполняет его золотыми монетами и возвращает, воскликнув при этом «Emalda g?r?s?r?z!», что означает «Увидимся у Золотого яблока!». Это вызов, обещание завоевать христианский мир, на церквях которого возвышается державный символ архангела Михаила, то есть позолоченный шар с торчащим из него крестом Христовым, и самый важный из них – золотой шар собора Святого Петра. Поэтому Данило и говорил о Риме.

– Но в общих чертах мы об этом уже знали, – напомнил я ему. – Что нам хотелось бы узнать, так это происхождение названия «Золотое яблоко». В противном случае мы не поймем, по какой причине турки говорили об этом с Евгением Савойским и почему они сказали, что прибыли «soli soli soli», то есть совсем одни. И мы не поймем, что хотел сказать нам Данило перед смертью.

– Минуточку, – сказал Популеску, – я еще не закончил. На самом деле, пояснил он, история начинается в 1529 году, во время великой осады Вены турками. Мне эта дата уже была знакома: в этот год войска Сулеймана Великолепного разбили штаб в Зиммерингер Хайде, где позднее Максимилиан приказал построить Место Без Имени.

– Известно, – сказал Популеску, – что армия Сулеймана после продолжительной осады вынуждена была отказаться от штурма города и вернуться на родину, поскольку настала очень ранняя и суровая зима и османы не вытерпели холода в своих палатках.

Тут Сулейман указал на башню собора Святого Стефана, которую было хорошо видно из лагеря турок. Он мог бы отдать приказ обстрелять его из пушек, но вместо этого он сказал своим людям:

– На этот раз мы вынуждены отказаться от завоевания Вены. Но однажды нам это удастся! В тот день башня, которую вы видите, станет минаретом для мусульманской молитвы, а рядом будет стоять мечеть. Поэтому я желаю, чтобы на башне был и мой символ!

Итак, Сулейман приказал отлить большую пулю из золота, настолько большую, что в ней могло бы поместиться три ведра зерна, и послал ее жителям Вены с таким предложением: если они установят пулю на вершине колокольни собора Святого Стефана, то он, Сулейман, не станет разрушать башню выстрелами из пушек. Император согласился, и с тех пор на вершине башни и возвышается пуля.

– Поэтому с тех пор Вену называют Золотым яблоком Германии и Венгрии, – заключил Популеску.

– А я выяснил еще больше, – вставил Опалинский. – Я допросил неверующего конюха из венгерского города Буда, а он говорил с Юсуфом, переводчиком из пограничья, из свиты аги, который тоже из Офена.[53]

Поднялся уважительный, но в то же время испуганный шум: одному из их группы удалось получить информацию от самих страшных турок.

– Это было непросто, – пояснил Яницкий, – поначалу он проявил сильное недоверие. Он не говорил ни по-итальянски, ни по-немецки. Только на языке франков, османской тарабарщине, которую ввели в Константинополе венецианские и генуэзские торговцы, и то немного.

Опалинский приблизился к неверующему конюху и в качестве приветствия несколько раз выкрикнул «Аллах», чтобы не вызвать подозрения. Затем начал задавать вопросы, но его визави не дал себя обмануть и тут же спросил:

– Турок, говорить, кто там? Анабаптиста? Цвинглиста? Коффита? Гусита? Мориста? Фрониста? Быть язычник? Лютерана? Пуритана? Брамина? Морина? Зурина?

– Магометана, магометана! – ответил Ян на взволнованный вопрос своего собеседника, опасавшегося, что он иной веры.

– Ili valla! Ili valla! – облегченно воскликнул конюх. – Как твой имя?

– Шордина, – солгал Опалинский.

– Быть хороший турок, Шордина? – спросил тот, поднимая палец, чтобы удостовериться в верности поляка султану.

– Да, да! – успокоил его наш товарищ.

– Не есть интригана? Не злодея?

– Нет, нет, нет!

После этого неверный запел:

За Шордина, магометана,
С утра до вечера молиться, молиться!
Мы сделаем паладина
Из Шордина, из Шордина,
Чтоб хранил он Палестину!
Войны сабли и тюрбана
И галеры, и бригантины.
За Шордина, магометана
С утра и до вечера молиться, молиться!

То было традиционное приветствие, провозглашенное на языке франков, которым объявлялось о своем доверии к собеседнику. С этого момента Опалинский мог попросить неверного конюха о любом одолжении.

– Уфф, – нетерпеливо проворчал Популеску, и в голосе его слышалась зависть, – мы поняли, насколько ты учен, и все восхищены твоими бесконечными познаниями. А теперь к делу, пожалуйста, к делу!

От конюха Опалинский узнал, что Фердинанд I, брат императора, приказал, едва турки удалились от Вены, поднять на шар христианский крест. Когда Сулейман узнал об этом, он впал в страшную ярость и объявил о новом походе. Поэтому, несмотря на большие жертвы из казны султана и его (из-за неудавшегося похода почти разорившихся) кредиторов было создано новое войско, которое в 1532 году напало на Штирию и опустошило ее огнем и мечом. К счастью, Сулейману и на этот раз не удалось войти в Вену, наоборот, он даже не дошел до нее: крепость Гюн в Штирии и ее героический комендант Никола Джуришич оказали ожесточенное сопротивление, хотя точно знали, что идут на верную и жуткую смерть. И им удалось спасти столицу ценой собственной жизни. Ибо войско императора, возглавляемое лично Карлом V, подоспело как раз вовремя, обратило Сулеймана в бегство и нанесло ему потери в десять тысяч человек.

– 1532 год прошел поистине под счастливой звездой, – вздохнул грек Симонис, восхищенный поражениями ненавистных турок. – Под предводительством генуэзца Андреа Дориа императорские войска смогли освободить в том числе Патры и другие города Центральной Греции. Ах, какие славные времена! Радуйся, Пеничек!

И Пеничек, как обычно, повинуясь приказу своего шориста, рассмеялся.

– Да не так же, – упрекнул его Симонис. – Больше удовольствия, радости!

И Пеничек принялся изображать удовольствие: он старательно кивал головой и размахивал вытянутыми руками: то была патетическая сцена, заставившая всех начать насмехаться.

– Еще! – приказал грек.

Пеничек поднялся и стоя повторил те же жесты, пока Опалинский, ухмыляясь, не пнул его под зад. Бедный хромой младшекурсник, который и так плохо держался на ногах, жалка рухнул на пол.

– Итак, он тоже понимает по-итальянски, – заметил я.

– Да, но он не входит в нашу группу из Болоньи. Он учился в Падуе, этот осел, да по нем и видно! – рассмеялся Опалинский.

Однако император, продолжал он, после того как униженный Пеничек вернулся на свой стул, решил, что будет разумнее снять распятие с золотого шара и заключить с султаном мирный договор. С тех пор шар для турок является символом Вены и целью их походов.

– Минуточку, тут кое-что не сходится, – вставил я. – Ты, Симонис, рассказывал мне, что Золотое яблоко обозначает для осман не только Вену, но и Константинополь, Буду и Рим. И если я правильно помню, то Константинополь был захвачен турками еще много лет назад.

– Да, в 1453 году, – в один голос ответили Коломан и Драгомир. Очевидно, обоим между своими галантными приключениями все же выпадало время выучить несколько дат.

– Значит, задолго до того, как Сулейман атаковал Вену в 1529 году, – заметил я. – Тогда почему же Константинополь гоже называют Золотым яблоком, если это название возникло только после случившейся гораздо позднее попытки завоевать Вену, а Константинополь захвачен уже давно?

– Все очень просто: потому что в Константинополе тоже был позолоченный шар, – вмешался Коломан. – Видите ли, я расспрашивал монахов, которые всегда все знают. В монастыре августинцев я разговаривал с итальянским падре, который экзаменовал по катехизису и крестил турецких военнопленных, захотевших перейти в истинную веру.

По словам того монаха, все восходит к византийской легенде, когда в Константинополе еще стояла древняя статуя императора Константина. Иные утверждали, что статуя изображала императора Юстиниана. Как бы там ни было, полностью позолоченная статуя стояла перед огромной церковью Святой Софии на высокой колонне. В вытянутой левой руке император тоже держал золотое яблоко, и рука эта угрожающе указывала на восток.

– То было нечто вроде предупреждения народам Востока. Это Должно было означать, что император обладает властью, которую символизирует яблоко, и они ничего не могут сделать против него. Некоторые утверждали, что на яблоке был Святой крест, то есть это был скорее державный символ, чем Золотое яблоко.

Другие же турецкие военнопленные, продолжал Коломан, Рассказали монаху, что статуя перед церковью Святой Софии изображала не Юстиниана или Константина, а Богоматерь. Она стояла на зеленой колонне, и в руке у нее был загадочный камень из красного граната размером с голубиное яйцо. Пленные говорили, что от блеска этого камня светились тысячи зданий и изо всех стран прибывали путешественники, чтобы восхититься этим камнем, однако также и потому, что у подножия зеленой колонны были захоронены останки Трех Царей. Однако ночью, когда был рожден Пророк, как называют турки Мохаммеда, статуя Богоматери упала.

– А гранат? – спросили мы все.

– Судя по словам падре, некоторые полагают, что он находится в Kizil Elma, то есть в Золотом яблоке. Иные говорят, что он был украден и вывезен в Испанию. А кто-то утверждает, что его замуровали в фасад церкви Святой Софии, обращенный к Иерусалиму.

Мы несколько беспомощно переглянулись.

– Все это очень неясно, – объявил я. – И, кроме того, мы по-прежнему не знаем, кто такой Айууб и сорок тысяч мучеников, о которых говорил бедный Данило.

– Может быть, это какой-то мрачный понтеведрийский брел который не имеет никакого отношения к Золотому яблоку? – предположил Опалинский.

– Нам придется собрать еще информацию, – сказал Популеску. – Возможно, моя брюнетка из кофейни сможет помочь нам. Чтобы вы знали, она предсказала мне будущее!

– По руке гадала? – спросил Коломан.

– Нет, на кофейной гуще.

 Я впервые увидел, как это делается. Молодая женщина подала Популеску хороший горячий кофе и попросила его выпить не все, а оставить кое-что на дне. После этого наш друг по ее указанию трижды встряхнул чашку левой рукой, чтобы сдвинуть жидкость, затем дал всему стечь на блюдце и протянул чашку девушке. Тщательно изучив неясные картинки, образовавшиеся на дне чашки из кофейной гущи, от оракула в лице девушки последовал четкий и ясный ответ.

– Вышли труба, прямоугольник и крыса, – сказал заметно взволнованный Популеску.

– И что же это означает? – поинтересовался Опалинский.

– Труба возвещает большие перемены из-за новой любви.

– Это точно, от любви все меняются, – насмешливо сказал Коломан. – А ты вечно одинаковый, у тебя даже ногти не растут!

– Шутник какой. Затем прямоугольник обещает восхитительное эротическое приключение. Тут она вообще в точку попала.

– Как так, она что, изнасиловала тебя? – спросил Симонис.

– Идиот. Вы бы видели, как малышка смотрела на меня, объясняя значение прямоугольника. Словно говорила: ты удивишься, когда узнаешь, что я с тобой сделаю…

– Все ясно, Нострадамус, – со скептичной улыбкой произнес Коломан, – а крыса?

– Хм, это наименее благоприятный знак из трех, но судя по вашей глупой болтовне, все сходится. Это значит, что нужно беречься своих друзей.

– А если у тебя их нет?! – воскликнул Коломан, и когда вся группа расхохоталась, Популеску окончательно потерял терпение.

– Смейтесь, смейтесь, я надеюсь, что моя маленькая брюнетка из кофейни…

– Надеяться бессмысленно, с тобой она все равно не пойдет, – рассмеялся Коломан.

– А с тобой и подавно: она ненавидит, когда подмышки воняют потом.


17 часов: заканчиваются воскресные представления в театре
Ремесленники, секретари, преподаватели языка, священники, слуги, лакеи и кучера ужинают (в то время как в Риме только приступают к вечернему полднику)

Попрощавшись с Коломаном и Опалинским, оплатив первый взнос за их старание, мы с Симонисом, Пеничеком и Драгомиром торопливо подкрепились в находившемся неподалеку трактире (куриный суп, жареная рыба, различные булочки, вареное мясо, каплун и куропатка). После этого я собирался вернуться в Химмельпфорте.

Но тут Симонис удивил меня неожиданным сообщением.

– Нам нужно поторопиться, господин мастер, нас уже может ждать Христо, – сказал он, зовя меня снова сесть в коляску Пеничека, которому он уже приказал ехать к большим охотничьим угодьям, именуемым Пратер.

– Ах да, Христо. Разве ты не говорил, что он подойдет поздне?

– Я вынужден просить прощения за эту небольшую ложь, господин мастер. Как видите, он вообще не пришел. Не то чтобы он не смог прийти. Он просто не хотел говорить при всех.

– Почему же?

– Не знаю. Сегодня утром я видел его, и он сказал мне, что для него лучше так. Есть что-то, что вызывает его недоверие.

– И что же?

– Этого он не сказал. Впрочем, он поведал мне, что, по его мнению, значение послания аги заключается исключительна в словах «soli soli soli».

– А почему он так решил?

– Он сказал, что дело тут в мате.

– В мате? – удивленно переспросил я. – Это каким же образом?

– Понятия не имею. Но на вашем месте я бы положился на его чутье. Христо – мастер игры в шахматы.

Христо Христов Хаджи-Танев, пояснил Симонис, зарабатывал на жизнь, позволяя бросить себе вызов в оплачиваемой партии в шахматы, которые он обычно выигрывал. Ночью Вена превращалась в неприкосновенную территорию игроков. На каждом углу города – в трактирах, кофейнях, заведениях для богачей и самых жутких трущобах – играя, бросали вызов судьбе.

Внезапно коляска подпрыгнула, Пеничек тут же повернул.

– Что случилось, младшекурсник? – спросил Симонис.

– Как обычно: шествие.

То были отцы-ораторианцы святого Филиппа Нери. Поэтому Пеничек быстро изменил направление и повернул на перпендикулярную улицу. Если бы нас увидели из процессии, нам пришлось бы остановиться, опуститься на колени и терпеливо ждать, рискуя опоздать на встречу с болгарином, пока святыню медленно пронесут мимо.

– Обычно Христо играет в трактире «У Зеленого Дерева» на Вальнерштрассе, – сказал Симонис, – милое заведение, всегда много людей.

Здесь встречались не только ремесленники, купцы и простой народ, пояснил он, но и почтенные аристократы со звучными именами, и клирики с безупречной репутацией, и все были готовы позволить обобрать себя профессиональным игрокам, будь то кости или карты, в фараона, в «тридцать и сорок», в триктрак и даже в шахматы.

– Большинство из них родом с вашей родины, Италии, и они – лучшие, включая и шахматистов. Христо часто говорит мне о Джоакино Греко, Калабрийце, который, по его мнению, является лучшим игроком всех времен. Они тоже играют на деньги, большие деньги, – добавил Симонис.

Нас снова прервали. Повозка Пеничека опять сделала резкий рывок в сторону.

– А что теперь случилось? – строго спросил мой помощник.

– Еще одна процессия.

– Опять? Да что сегодня такое?

– Понятия не имею, господин шорист, – ответил Пеничек с величайшим почтением. – На этот раз это валашское братство непорочного зачатия Марии. Все они идут к собору Святого Стефана.

Я выглянул из коляски, и прежде чем наш транспорт удалился в боковую улицу, я успел увидеть огорченные лица участников процессии и услышать их необычайно страстное пение.

Каждую ночь, продолжал тем временем свой рассказ Симонис, целые состояния меняли своих владельцев и оказывались, оставляя за собой слезы, отчаяние и мысли о самоубийстве, в карманах какого-нибудь итальянского рыцаря удачи: золото, поместья, дома, драгоценности, а у тех, кто ничего больше предложить не мог, даже руки и глаза.

– Глаза в качестве ставки в игре?

– Такие вещи даже не придут в голову человеку, который зарабатывает деньги честным трудом и ночью спит дома, господин мастер. Что ж, для того чтобы ограничить количество некоторых эксцессов, все еще остается в силе городской приказ 1350 года, который запрещает тем, у кого уже нет денег, но кто хочет сделать ставку, использовать в игре глаза, руки, ноги или носы. Однако есть люди, которые сделали это – и потеряли. По этой причине император Леопольд лет пятнадцать назад был вынужден обновить общественный запрет на азартные игры, поскольку они толкают людей в пучину нищеты и отчаяния.

Пока Симонис раскрывал мне тайны ночной жизни Вены, коляска остановилась из-за людской толпы.

– Младшекурсник, что, черт побери, опять творится? – спросил Симонис.

– Простите, господин шорист, – произнес тот смиренным голосом, – но этой процессии я не мог избежать при всем моем желании.

– Да что же сегодня такое? – удивился я, поскольку чересчур большое количество процессий одновременно обычно не случалось даже в столь религиозном городе, как Вена.

– На этот раз это гильдия ножовщиков. И они тоже идут к собору Святого Стефана, – поведал нам Пеничек.

– Похоже, сегодня там состоится крупное молитвенное собрание. Ты об этом что-нибудь знаешь, младшекурсник?

– К сожалению, нет, господин шорист.

И действительно, из-за процессии, возвестившей о себе пронзительным колокольным звоном, улица оказалась перекрыта. Во главе ее шли два подметальщика, разгребавшие в стороны снег, чтобы дать место «святым дарам». По венскому обычаю мы все должны были выйти из коляски и минуту стоять на коленях, осенять себя крестным знамением и бить себя кулаками в грудь, idem все прохожие вокруг.

– Проклятье, мы опоздаем, – причитал Симонис, а холод тем временем пронизывал нас до костей.

Процессия приблизилась, во главе ее шел священник, неся в высоко поднятых руках святыню. В толпе я заметил много плачущих. Рядом с нами группа молодых людей схватила своего одногодка и швырнула его наземь, заставляя встать на колени. В императорской столице протестанты (несчастный был, должно быть, одним из них) вообще-то должны были всего лишь приподнять шляпу, но их зачастую силой вынуждали опуститься на колени, как и все остальные. Говорили, что такой случай произошел даже с прусским послом, у которого императорскому двору потом пришлось прилюдно просить прощения.

Опоздание между тем становилось все более существенным, другие кареты тоже вынуждены были остановиться из-за процессии. Их пассажиры опустились на колени прямо внутри карет. Народ на улице бросал на них враждебные взгляды. Если бы мы были в предместье, где нравы всегда несколько круче, чем в городе, их, вероятно, силой заставили бы выйти и броситься на колена.

По звуку колокольчика (это я знал по собственному опыту) все жители окрестных домов прекратили работу, чтобы присоединиться к ритуалу.

Даже труппа театра марионеток, только что дававшая смешное представление, окаменела словно по волшебству: когда мимо проходила святая святых, мошенники превращались в примерных верующих.


Едва набожное шествие скрылось за углом, все вернулись к своим прежним занятиям, словно ничего и не произошло.

– Нет, я понимаю, что при игре в карты или кости рискуешь всем и теряешь все. Эти игры тем и славятся, что ведут к разорению, – сказал я Симонису, когда коляска снова пришла в движение. – Но шахматы? Кто же позволит добровольно обобрать себя шахматисту?

– Думаю, Христо мог бы рассказать вам по этому поводу гораздо больше. Хотя все знают, что шахматы – самый возвышенный и благородный из всех видов времяпровождений. Многие утверждают, что шахматы по причине своей утонченности являются единственной игрой, которая годится для князей и королей. Вы наверняка слышали, что среди венской знати существует мода брать уроки игры в шахматы, так же, как прежде музыки, философии или медицины.

И действительно, во время проверок дымоходов в домах богатых людей всегда можно было увидеть, что в салоне стоит шахматная доска из искусно инкрустированного дерева или из красивых камней.

– Лучшие шахматные фигуры сегодня делают в Лионе, Париже или Мюнхене, – добавил мой помощник. – А до войны самые красивые даже импортировали в Вену. В любом случае шахматы все больше превращаются в игру для богатых. Христо даже дает уроки, если, конечно, ученики хорошо платят. Если же он играет на деньги, его партнером часто является зажиточный молодой господин. Поэтому Христо в принципе очень хорошо зарабатывает.

– Однако такие люди, как Христо, то есть профессиональные игроки, должны иногда и проигрывать.

– Нас, студентов, защищает особое законодательство. В древней привилегии герцога Альбрехта от 1267 года записано, что студент во время игры может проиграть только те деньги, которые есть у него с собой, и не имеет права ставить ни свои книги, ни одежду. Кроме того, выигрыш в игре считается действительным только тогда, когда присутствует кто-то, кто регистрирует ставки игроков. А поскольку Христо играет без него, то в тех немногих случаях, когда проигрывает, он приводит в свое оправдание это обстоятельство, о котором его партнеры по игре не знают. И не платит. Если проигравший – не благородный человек и возмущается по поводу того, что его обманули, то может случиться и так, что он станет мстить.

Мы уже достигли Леопольдинзель на другом берегу одного из рукавов Дуная, то есть того квартала, где с завтрашнего дня будет размещаться посольство аги. Проехав по длинной алее, мы пересекли по мосту реку Донауканал, которая отделяет Леопольдинзель от обширных охотничьих угодий Пратер.

Должно быть, Христо собирался сказать нам что-то очень таинственное и срочное, подумал я, если велел приехать сюда, к лесу.

Мы пересекли мост, проехали мимо виллы благородной семьи Гекельберг по правую руку от нас и мимо владений благородного семейства фон Левентурм, расположившихся по левую руку, и приблизились к обширным землям Пратера.

Сразу за мостом мы остановились, мы были одни. Мы с Симонисом вышли из коляски. Пеничек остался сидеть на козлах и кивнул, когда мой помощник приказал ему не двигаться с места до нашего возвращения.

Зимняя погода заставила улицы опустеть, особенно эти, расположенные неподалеку от холодных лесов и мокрых лугов.

– Ворота заперты, – указал я на большую дверь.

– Конечно, господин мастер, это императорские охотничьи угодья. Следуйте за мной, пожалуйста, – сказал он и пошел вдоль правой стороны забора.

– Мы с Клоридией когда-то проходили через эти ворота и провели здесь почти целый день, – заметил я.

– На пары почтенного возраста лесничие закрывают глаза. Но в целом вход для простого народа запрещен. Только его императорское величество, дамы и кавалеры, императорские советники, канцеляристы и придворные чиновники имеют прав входа на эту территорию. Кстати, именно Максимилиан II превратил Пратер в большие охотничьи угодья, которыми он теперь и является. Он просто приказал объединить земельные участки, которые прежде были сами по себе. Раньше, к примеру, некоторые участки принадлежали монастырю Химмельпфорте. Монахини владели половиной Вены.

– Точно, они владеют и виноградником в Зиммеринге, неподалеку от Места Без Имени.

– Здесь, в Пратере, – продолжал рассказ мой помощник, – Максимилиан велел заложить большую алею, которую вы наверняка видели во время своего визита.

Итак, мы снова шли по следам Максимилиана II, хозяина Места Без Имени, подумал я. Кто знает, быть может, это знак судьбы.

Наконец Симонис остановился и указал мне на место в палисаде, где через широкое, скрытое за кустом отверстие, можно было попасть внутрь.

– Дети, живущие на Леопольдинзель, пользуются этими отверстиями, когда хотят поиграть или покататься на санках в Пратере. Вынужден признать, что мы с друзьями тоже так поступаем, – скромно заметил Симонис.

Едва мы пролезли в щель, как нас встретил невероятный, просто идиллический пейзаж. Все угодья были покрыты толстым слоем снега. Верхушки деревьев пронзали молочную необозримую небесную даль, все, казалось, растворялось в снегу, и то, что летом было зеленой землей и синим небом, объединилось теперь под снежно-белым сверкающим покровом. В этом сказочном мире скрывались фазаны, косули и олени, добыча охотничьего общества императора.

– Странно, – сказал Симонис, – оглядываясь по сторонам, – Христо уже давно должен был быть здесь. Из-за проклятой процессии я теперь не знаю, это мы опоздали или он.

– Вот следы, – заметил я, когда прошло несколько минут тщетного ожидания.

И действительно, в мозаике следов и полос, видневшихся за потайным входом, отчетливо проглядывали свежие человеческие следы. Пока мы исследовали их, снег пошел гуще.

– Как думаешь, Симонис, это могут быть его следы?

– Судя по величине стопы, господин мастер, вполне.

И мы пошли по следам, хотя из-за все гуще и гуще падавшим снежинок это становилось все труднее и труднее.

У нас оставалось очень мало времени, скоро следы должно было замести совсем. Они вели направо к длинной, обрамленной двойным рядом деревьев аллее, которая, насколько я знал, тянулась через весь Пратер к Дунаю. Но в самом начале аллеи виднелось ответвление влево.

– Он не повернул ни направо, ни налево, – пояснил Симонис, разглядывая следы, – он пошел между этими двумя путями. Видите, расстояние между следами становится больше?

– Значит, он побежал.

– Похоже на то, господин мастер.

Ни одно место под снежным покрывалом не может казаться прекраснее, чем известный венский парк. Деревья, холмы, кустарники, поросшие лесом равнины, покрытые мхами скалы – Пратер был единой, безупречно белой поверхностью. Вдалеке, куда не хватало силы наших глаз, текли небольшие рукава Дуная, пенясь на поворотах.

Еще в древности Дунай был воспет как король всех европейских рек и один из самых важных потоков мира. Не случайно Овидий сравнивал его с египетским Нилом, и примечательно, что он, как и небольшая река По в Италии и Темза в Англии, вопреки природе всех водных потоков Земли несет свои воды на восток: только в Венгрии он ненадолго поворачивает на запад а в Мезии[54] немного отклоняется на север, что, как часто замечали – благодарение Господу! – затрудняет марш османских народов на Запад. Дунай всегда был крайне важной жизненной артерией для императорского города Урбе. Было множество причалов для торговли вином и продуктами питания, наряду с огромным количеством мелких гаваней для высадки пассажи ров и для рыболовства. Даже на той небольшой реке Донаука нал, которая отделяет Пратер от островка под названием Мель существовал такой причал. Там мы с Клоридией вели несколько затрудненный диалог на немецком языке с прокатчиками лодок во время воскресной прогулки.

Снег и ветер все усиливались. Jupiter pluvis[55] и все ветра Земли, казалось, играли в догонялки, чтобы в апреле еще раз вернуть январь. Ветер дул нам прямо в глаза, и приходилось закрывать их руками, чтобы иметь возможность продвигаться вперед, не спотыкаясь.

– Ты что-нибудь видишь? – спросил я Симониса, почти крича из-за завывания ветра.

– Там, впереди, на земле!

Сумка. Старая котомка, наполовину заметенная снегом. В ней был квадратный предмет размером с тарелку. Мы смели снег, открыли котомку и увидели завернутую в красный платок большую шахматную доску из массивного дерева, дно которой было подбито пластинкой из украшенного железа, и мешочек маленьких фигурок величиной с палец.

– Господин мастер, это шахматная доска Христо.

– Ты уверен?

Он открыл мешочек, вынул черную пешку, затем белого, наполовину поблекшего коня: словно уменьшенная копия вселенной, казалось, фигуры представляли белизну снега и черноту сухих кустов, украшавших весь Пратер двуцветным узором кружев.

– Это его шахматные фигуры. Когда он играет на деньги, он всегда пользуется именно этими, – сказал Симонис, а я взял в руки печальный, покинутый мешок и его содержимое.

– Идем дальше, – настаивал я, а сам испуганно озирался назад.

Последний отрезок пути, среди леса припорошенных снегом деревьев, вел почти все время в гору. Пыхтя от напряжения и замерзая, мы шли дальше, пока не выяснили, что следы Христо (если они действительно принадлежали ему) практически полностью исчезли под слоем падающего снега. Последние отпечатки ног потерялись перед небольшой возвышенностью, возникшей перед нами, чтобы сделать трудный путь, с тяготами которого мы до сих пор боролись, еще более безрадостным. За этим возвышением наконец должен был показаться Дунай.

– Давай повернем, – предложил я, – я не хочу, чтобы…

Звук, донесшийся издалека, однако отчетливый, заставил меня умолкнуть.

Мы с Симонисом переглянулись: то был скрип шагов по снегу. Густой снегопад сокращал видимость до нескольких метров.

Не говоря ни слова, Симонис велел мне следовать за ним на вершину холма. Опустив голову и согнувшись, словно прячась на поле кукурузы, мы со всей возможной поспешностью взбирались на холм. Когда мы оказались наверху, нашим глазам открылся вид на тысячи островов в петле Дуная, и я вспомнил книгу, которую читал перед отъездом из Рима в Вену. Оттуда я узнал, что славная река берет свое начало в Дунайской петле, где ее воды, кристально чистые и тихие, выступают из таинственных глубин Шварцвальда, называемого древними Sylva Martiana,[56] a затем объединяются с источником на кладбище, принадлежащем землям графа фон Фюрстенберг. И пока мой взгляд покоился на этих славных водах, прошедших добрых четыреста миль по Германии, прежде чем попасть к нам, я почти забыл о том, что мы делаем здесь, наверху, и поэтому едва расслышал голос Симониса, кричавшего:

– Господин мастер, господин мастер, идите сюда, скорее!


Тело Христо лежало животом вниз под деревом. Нам пришлось потянуть изо всех сил, чтобы освободить его голову, которую с неслыханной жестокостью вдавили почти до самого дна вырытой в снегу ямы. Чуть ниже шеи мы обнаружили глубокую ножевую рану, из-за которой одежда на его спине пропиталась кровью. Вероятно, этого оказалось недостаточно, поэтому его голову и засунули в яму, пока не отказали сердце и легкие.

Когда мы перевернули тело, то увидели, что лицо было покрыто белыми и голубыми пятнами. Похоже, он умер совсем недавно.

– Проклятье! Бедный Христо, несчастный товарищ, что они с тобой сделали? – кричал Симонис; ужас, гнев и боль в равных частях присутствовали в его голосе.

Христо Хаджи-Танев, студент-шахматист, окончил свою юную жизнь на покрытых снегом просторах Пратера. Своей родины, Болгарии, он не увидит уже никогда.

Я поднялся. Неподалеку мне открылась совсем другая картина: трое маленьких санок, привязанных к дереву, оставленных там, наверное, группой детворы. Симонис тихо молился, и, перекрестившись, я спросил себя, не показал ли Господь нам эти трое саней, невинный знак детской радости, чтобы утешить нас в земной скорби.

– Что нам теперь делать? – наконец спросил Симонис.

Христо был по меньшей мере вдвое выше меня и в полтора раза шире. Унести его было просто невозможно.

– Нам нужно как-то похоронить его, – размышлял я, – или… минутку.

Я кое-что заметил. Когда его душили, Христо зарыл руку в снег, рука была вытянута, а ладонь почти замерзла. Вторая рука была плотно прижата к животу. Вероятно, у него уже не было времени на то, чтобы вырваться, когда его прижали к земле. В вытянутой руке я увидел какой-то предмет. Я подошел ближе, дрожа от волнения, и силой раскрыл ладонь. Симонис уже стоял рядом со мной.

– Шахматный король. Белый, – заметил он.

– Значит, убегая от преследователей, Христо бросил шахматную доску вместе с фигурами. А этого белого короля зажал в руке. По какой причине?

– Не знаю, – ответил Симонис. – Нет, подождите, теперь, призадумавшись, я кое-что вспомнил: когда он играл важную партию и не знал, какой сделать ход, он всегда держал в руке фигуры, которые забрал у противника. Я часто видел, как его товарищи играли друг против друга. Есть шахматисты, которые чешут затылок, есть те, которые болтают ногами под столом, еще кто-то ковыряется в носу. А он вертел в руках вышедшие из игры фигуры. Однажды я наблюдал за ним, как он во время партии почти целый час играл с конем, словно одержимый перекладывая его из одной руки в другую.

– Значит, сегодня, прежде чем его начали преследовать, он уже держал в руках белого короля, – заключил я. – Убегая, он наверняка не стал тратить времени на то, чтобы положить его обратно в мешочек. Но почему король был у него в руке? Он ведь не играл в шахматы.

В этот миг мы снова услышали знакомый звук: тот же скрип шагов, как и прежде. Затем мы услышали выстрел: пуля просвистела рядом и потерялась в снегу. Две тени выпрыгнули из-за дерева. Не глядя друг на друга, мы бросились бежать. Симонис уже кинулся в сторону Дуная, когда мне в голову кое-что пришло.

– Сюда! – крикнул я ему, зовя его к саням.


Несколько секунд спустя мы неслись вниз по склону холма, а за нами раздавались шаги преследователей. Мои сани были едва ли больше игрушки, но именно потому, что им нужна была маленькая площадь для скольжения, они неслись в долину, словно снаряд. Перед собой я видел Симониса, который благодаря своему большому весу несся вниз еще быстрее. Внезапно передо мной оказалось дерево, шириной вдвое больше моих саней. Я повернул вправо и слегка притормозил ногами, чтобы не упасть в снег, но я уже ехал в кустарник, от которого смог увернуться только чудом, перенеся вес на левую сторону.

И только когда я снова набрал скорость, я оглянулся. Осторожно, огибая стволы деревьев, оба незнакомца продолжали преследовать нас, хотя с трудом продвигались вперед по покрытому снегом каменистому склону.

Когда мои сани налетели на большой камень, торчавший из земли, и я, выругавшись, опять поставил их на лыжню, бросив быстрый взгляд назад, я увидел, что расстояние до преследователей сильно сократилось.

Вскоре мои сани вновь застряли, на этот раз на том месте, где снега было слишком мало, я встал и побежал. Симониса я потерял из виду, потому что он поехал дальше в долину. Позади я слышал голоса преследователей, и когда я обернулся, то увидел, что они тоже разделились: один продолжал бежать за мной, а второй отправился на поиски Симониса.

Моля небо, чтобы оба они не знали итальянского, но чтобы грек услышал меня, я закричал изо всех сил:

– Симонис, беги вправо, к Донауканалу!

Я тоже мог повернуть вправо и разделить судьбу с Симонисом. Вместо этого я решил продолжать бежать прямо: передо мной был немалый отрезок отвесного склона, и в соревновании со своим преследователем на пересеченной местности я был в выигрыше. И действительно, я перестал слышать его шаги у себя за спиной. Но тут тишину Пратера прорезал треск: он выстрелил снова. Кора дерева по правую руку от меня брызнула в разные стороны тысячами осколков. Мой враг, наверняка утомленный преследованием, очевидно, решил не состязаться со мной, а просто убрать с дороги. Я побежал зигзагами, пытаясь сделать так, чтобы между мной и моим преследователем оказалось как можно больше деревьев. Сколько еще вынесут меня мои ноги? Пальцев я уже не чувствовал, я вообще уже ничего не чувствовал, я даже не мог поклясться, что на ногах у меня еще есть ботинки.

Опять прозвучал выстрел над моей головой, ветка хрустнула и сломалась. Парень перезаряжал свой пистолет чертовски быстро. Каждый раз, когда он готовил оружие к выстрелу, он терял в расстоянии, но, к сожалению, недостаточно.

Тем временем я достиг тропы, которая вела обратно на Леопольдинзель. Деревья стали реже, и я оказался на незащищенном, открытом пространстве. Ни я, ни мой преследователь уже не бежали: до смерти измученные напряжением, мы брели вперед на едва гнущихся ногах. В этот миг раздался последний, решающий выстрел. Как раз в тот самый момент, когда я поворачивал на дорогу, которая должна была вывести меня из Пратера, я почувствовал удар в спину и сразу же упал лицом в снег.

Вскоре мой преследователь нагнал меня. Я пытался подняться, однако он всем весом прижимал меня к земле. Придавив коленом мне правую руку, левую он держал своей рукой. Свободной рукой он достал из кармана нож. Я извивался как угорь и мог бы нанести ему парочку ударов коленом по почкам, если бы мне удалось освободиться. Вот только его движения были слишком быстры и одного удара его острого ножа оказалось бы Достаточно, чтобы покончить со мной. Кто знает, спросил я себя с поразительной скоростью, какой обладают мысли в последние моменты жизни, не постиг ли Симониса в это же время в другой части Пратера такой же конец. Краем глаза я видел, как кроваво-красное пятно, растекавшееся вокруг моей раны на спине, расплывалось на снегу.

Его лицо скрывал платок, только два черных, глубоко посаженных глаза следили за мной, а остальное, ниже носа, было тщательно замаскировано. Его глаза неотрывно смотрели в мои, а нож взмыл в воздух и приготовил меня к смерти.

И тут, словно во сне, прозвучал голос:

– Стоп!

В нескольких шагах от нас стоял Пеничек.


Мой палач колебался мгновение, затем отпустил добычу и бросился бежать в том направлении, откуда мы пришли.

Мы даже не пытались преследовать его, поскольку были безоружны. Злоумышленник решил избежать неравной борьбы несмотря на то что в руке он по-прежнему сжимал пистолет. Если у него будет время и возможность перезарядить его и если к тому же он обнаружит, что Пеничек не вооружен, дело закончится для нас плачевно.

– Все в порядке? – с озадаченным выражением лица поинтересовался Пеничек и, хромая, подошел ко мне.

– Спина, рана в спине, – автоматически ответил я, поднимаясь.

Он посмотрел на меня, тщательно ощупал мою спину.

– Какая рана?

– Выстрел из пистолета. Он попал в меня!

А затем я посмотрел на землю. Ярко-красным пятном на снегу, которое я принял за свою кровь, оказался тот красный платок, в который была завернута шахматная доска Христо Хаджи-Танева.

Драгоценный рабочий инструмент бедного болгарина во время поединка выпал из котомки на землю. Я коснулся своей спины: она была целой. И тут я все понял. Снял котомку со спины. Она была действительно пробита пулей. Я наклонился к земле и взял красный платок с его содержимым. Ткань тоже была пробита. Я вынул шахматную доску. На металлическом дне были только вмятины. Пулю остановила украшенная железная пластина. Шахматная доска Христо Хаджи-Танева спасла мне жизнь.

– А где господин шорист? – обеспокоенно спросил Пеничек.

– Он бежал по направлению к Дунаю, – ответил я и попросил сопровождать меня. – Мы должны как можно скорее поспешить ему на помощь. Его преследовал другой человек. Как ты нас нашел?

– Я услышал выстрелы из пистолета и понял, что вы в опасности. А потом пошел по вашим следам в снегу, – сказал он, когда мы продолжили путь. – Но где же Христо?


Когда я рассказал ему все, Пеничек побледнел от ужаса. Мы шли к тому месту, где я расстался с Симонисом.

Мы не обнаружили следов моего помощника. Потратив на поиски некоторое время и сильно переживая, поскольку ничего не нашли, мы, кроме того, вынуждены были опасаться, что убийцы Христо могут опять сесть нам на пятки. Я почти совсем замерз и молился, чтобы не отморозить пальцы на ногах.

Наконец мы добрались до небольшого причала на реке Донауканал, что протекает между Пратером и островом Мель. Несколько лодок для перевозки людей и животных лежали в прибрежном песке, в двух шагах от воды. Симониса не было и следа. Едва мы собрались повернуть обратно, как услышали приглушенный крик:

– Господин мастер!

– Симонис! – Я бросился ему навстречу.

Он спрятался под перевернутой лодкой и использовал ее как панцирь черепахи.

– Этот жалкий тип преследовал меня до последнего, – рассказывал он, с трудом переводя дух от страха и усталости. – Я уже был уверен в том, что он вот-вот найдет меня, но затем он, должно быть, увидел вас. Он пошел туда, – указал он примерно в том же направлении, где скрылся и мой преследователь.

– Они опять объединились, чтобы вместе выйти из Пратера, – заключил младшекурсник. – Конечно же, они не станут идти в ту щель, которой пользовались мы.

Я сообщил Симонису о том, как Пеничек спас мне жизнь.

– Вы ранены, господин мастер? – спросил мой помощник.

Я подробно поведал ему о том, что произошло, и показал шахматную доску несчастного Христо и погнутую пулей железную пластинку.

– А теперь идемте обратно, пока те двое не передумали и не объявились снова, – настоял я.

И опять наши тени промелькнули по снежным лужайкам Пратера, оставив только три пары следов. Ботинки бедного Христо, которые должны были мерить снег вместе с нашими, уже безжалостно терзал клювом ворон.


20 часов, трактиры и пивные закрывают двери

– Насколько важен Ландау, можно понять, если взглянуть на карту, – сказал Атто, рисуя в воздухе своими старыми костлявыми пальцами силуэт Европы.

Вернувшись на Химмельпфортгассе, я испытал жгучую потребность поговорить с аббатом Мелани, рассказать ему о событиях, получить утешение и совет, но больше всего мне хотелось посмотреть ему в глаза, чтобы увидеть его реакцию на мои слова. Я хотел понять, не стоит ли Атто за смертью Христо или же шахматист, как и его товарищ Данило, был вынужден поплатиться жизнью за свое опасное занятие.

Поэтому я, с забрызганным грязью лицом, наполовину замерзшими конечностями и мыслями все еще о молодом болгарине, в смерти которого, возможно, был виновен исключительно я, постучал в двери Атто.

Мне открыл племянник. Лицо его было опухшим, голос хриплым, его сотрясали приступы сильного чихания. Его постигла жестокая простуда.

Он с удивлением отметил мой странный вид, а также поздний час. Мелани уже был в постели.

– Простите, пожалуйста, синьор Атто, – начал я, – я же не знал, что…

– Не беспокойся. Я лег только из скуки. Что еще остается старому слепому человеку, живущему в монастыре, кроме как ложиться спать с петухами?

– Если вы желаете отдохнуть, то я уйду…

– Напротив. Я уже велел искать тебя. Эта проклятая графиня Пальфи: я приказал весь день следить за ее дверью, но все напрасно. Может быть, она и любовница императора, но ведет жизнь монахини. Не сравнить с Монтеспан… Поистине добродетельны эти австрийцы, даже прелюбодеи! Добродетельны и скучны.

– Синьор Атто, у меня плохие новости. Христо Хаджи-Танев, еще один товарищ Симониса, мертв. Его ударили ножом, а потом утопили в снегу.

Я рассказал ему об ужасных событиях в Пратере, а также о том, как сам едва избежал смерти. Он слушал меня молча. Ничего не понимая, Доменико крестился, слушая мой рассказ, и бормотал что-то вроде того, где они оказались: в Вене или в аду.

В конце Атто спросил меня:

– Как была фамилия у этого Христо?

– Хаджи-Танев.

– Ха… как?

– Произносится Хаджитанев, он был болгарином.

Мелани иронично поднял брови, словно желая сказать: «Так я и думал».

– Значит, наполовину турок, – презрительно заметил он.

– Как это? – удивился я.

– Вижу, ты настолько же несведущ в географии, как и в истории. Болгария на протяжении четырехсот лет живет под османским игом, она является частью Румелии, как называют турки европейскую часть своей империи.

От удивления я замолчал. Получается, Христо был подданным Блистательной Порты.

– А как он зарабатывал себе на жизнь? Случаем, не испытывал склонности к опасным занятиям?

Заданный столь предвзятым тоном вопрос сбил меня с толку.

– Он был шахматистом. Играл на деньги.

Атто Мелани молчал.

– Я знаю, что профессиональные игроки рискуют, – добавил я, – но снова был убит товарищ моего помощника, и – какое совпадение – тоже как раз в тот миг, когда мы собирались с ним встретиться. Кроме того, его убийцы стреляли в меня. Зачем им Делать это, если смерть Христо не связана с турецким агой?

– Все очень просто. Потому что они опасались, что ты их видел. Может быть, они были из тех кругов, кто играл с Христо в шахматы, и хотели остаться неузнанными. Почему ты задаешь столь глупые вопросы?

– Может быть, у меня и глупые вопросы, но вы кажетесь не очень потрясенным смертельной опасностью, которой я совсем недавно подвергался.

– Послушай, что касается смерти человека из Понтеведро, то здесь, полагаю, нет никаких сомнений в том, что это было сведение счетов. И Хаджи-Танев умер потому, что сделал неверный шаг, или, точнее сказать, неверный ход. Смотри, не делай и ты неверных ходов. О тебе я горевал бы совершенно искренне, но тот, кто сам виновен в своем несчастье, пусть оплакивает себя сам.

– Вам действительно больше нечего мне сказать?

– Мне – нет. Но если ты непременно хочешь найти виновного, то посмотри в зеркало: все, кто встречаются с тобой, умирают, – подытожил он со злобной ухмылкой.

Я не стал спорить. Новость о том, что Христо был османом, наполнила мою грудь сомнениями. Кроме того, этот злобный аббат продолжал отказываться воспринимать смерть молодого студента всерьез, и в результате моей настойчивости он еще больше замыкался в себе. Однако я слишком устал, чтобы думать об этом.

Пока Атто с помощью Доменико и слуги сел на постели, я вынул из сумки платок, чтобы вытереть им лицо. При этом на пол упала серебряная монета, которую Клоридия взяла во дворце принца Евгения.

– Что это такое? – тут же спросил Атто, нахмурив брови и глядя в моем направлении.

Я с удивлением рассматривал его странный взгляд.

– Моя слепота ночью несколько отступает. Заслуга терминалии, отвара, который называют hicra picra,[57] и того обстоятельства, что я в любую погоду сплю с босыми ногами, – оправдывался он. – Как бы там ни было, что это только что был за звон?

Он ощупью пытался найти на ночном столике свои черные очки, которые ему торопливо подал племянник, и сел. Я рассказал о тех обстоятельствах, при которых Клоридия обнаружила этот предмет, и положил его ему на ладонь.

– Интересно. – Он взял его и, казалось, принялся старательно изучать монету кончиками пальцев.

– Но садись же рядом со мной, на постель. И опиши как можно точнее, что здесь выгравировано, – попросил он.

Я описал ему обе стороны монеты и прочел надпись.

– Ландау 1702, 4 ливра? – с улыбкой повторил он. – И Савойский держал ее в руках во время аудиенции аги? Так, так.

– Похоже на примитивную памятную монету в честь первого завоевания Ландау его величеством императором в 1702 году, – предположил я.

– Это больше, чем ты думаешь, сын мой, гораздо больше.

Ландау, начал Атто, был самой слабой, болезненной точкой Европы, он находится прямо в сердце континента, на равном расстоянии от Берлина, Гамбурга, Вены, Милана и Парижа. Хотя город принадлежал к территории Пфальца в Южной Германии, выше Италии и в непосредственной близости от Австрии, однако на протяжении столетий это была территория «короля-солнце»: Ландау был кинжалом, который направляла Франция в тело Германии и в бок Австрии.

С учетом важнейшего стратегического значения города Людовик XIV еще двадцать лет назад поручил своему самому гениальному военному инженеру, известному Вобану, укрепить бастионы. И вскоре необъяснимый пожар уничтожил три четверти жилых домов города, после чего Вобан спокойно мог превращать его в крепость, которую можно защищать.

Это было в начале 1702 года, война за испанское наследство уже бушевала в Северной Италии, и все ждали, что бои скоро будут вестись и на немецкой земле.

И действительно, австрийские войска начали окружать Ландау в конце апреля и заняли все подъезды к городу. 19 июня императорские войска заложили стрелковый окоп. Восемь дней спустя, 27 июня, послышался колоссальный раскат грома: императорские войска приветствуют пушечными выстрелами прибытие Иосифа, в то время – двадцатичетырехлетнего короля Германии и Рима и кронпринца империи.

Мелак, французский комендант крепости, послал во вражеский лагерь герольда, впереди которого шел трубач. Герольд передал королю сообщение: комендант почтительно приветствует его с прибытием и просит указать место, где он планирует поставить свою палатку, чтобы оградить ее от пушечных выстрелов.

– Что это значит? – удивился я. – Неужели французы действительно собирались пощадить именно предводителя вражеской армии?

– Ты умеешь играть в шахматы?

– Нет.

– Что ж, тогда знай, что в шахматах короля, главу вражеских войск, не убивают никогда. Если фигуры противника поставили его в безвыходное положение и он не может двинуться с места, то говорят «мат» и партия заканчивается. Побежденный король должен капитулировать, но он не умирает. Так и с настоящими властителями: их не убивают. Равные им по рангу люди и генералы знают и уважают эти древние военные обычаи.

Однако Иосиф, продолжал он рассказ, героическим образом отклонил предложение Мелака:

– Моя палатка повсюду, можете стрелять, куда вам будет угодно. А ты, вежливый герольд, не трудись возвращаться обратно. Скажи своему коменданту, что никакого другого ответа он от меня не получит, только мои останки. Это не принесет его людям, если они будут вести себя так, как я полагаю, абсолютно ничего.

Затем он оборачивается к своим солдатам, повергнутым в ужас из-за опасности, которой собирается подвергнуть себя их предводитель:

– Когда я сажусь на коня, то я летаю, словно сокол. Моя лошадь – ветер и огонь. И никто, даже французы, не может попасть в сокола.

В следующие дни Иосиф посещает окопы, а в воздухе свистят мушкетные пули. Почетный камергер упрашивал его не ставить на кон свою драгоценную жизнь. Иосиф ответил ему кратко:

– Кто боится, может идти домой.

28 июля он приказывает построить войска в боевом порядке, после того как лично осмотрел вооружение. Ночью с 16 на 17 августа они атакуют цитадель. Французы трижды смогли храбро отразить натиск. Однако тем временем кассы гарнизона Ландау опустели. Мелак не колеблется: он намеревается платить из собственного кармана.

– Что это значит?

Атто протянул мне странный, почерневший кусок серебра, который я ранее давал ему.

– Это тоже касается добрых военных традиций, о которых я говорил. Ни один истинный комендант не потерпит, чтобы его люди сражались без оплаты. Доменико, ты не подвинешь мне подушку под спину?

– Конечно, дядя.

Итак, Мелак приказал разбить серебряные тарелки из своих столовых приборов, и с помощью наспех сделанного клейма на них отчеканили монеты Ландау. Это грубые, жалкие монеты, ни одна не похожа на другую, одна прямоугольная, вторая квадратная, еще есть треугольные, почти как игрушечные деньги.

– Даже клейма, наполовину изготовленные французским, а на вторую половину – немецким кузнецом, не были похожи одно на другое. И тем не менее каждая из этих монет и без курса компенсируется золотом, мальчик мой, – с торжественной серьезностью произнес Атто, – ибо они были рождены в благородных законах войны.

– Значит, эти странные монеты были деньгами солдат Мелака. Обломок серебряной тарелки! – сказал я, поражаясь находчивости изобретения. – Поэтому она такая неровная. Получается, это воспоминание о войне, и теперь я понимаю, почему у принца Евгения таких целая коллекция. Они должны очень много значить для него, если он все еще носит в кармане одну из них.

Во время осады 1702 года Иосиф принимал участие в самых опасных атаках, был примером для всех, показал себя великодушным человеком. Он жалеет раненых, утешает сирот павших, горюет со вдовами. Солдаты не верят своим глазам, когда видят его сверкающую, молниеносную фигуру посреди пушечных выстрелов, со всегда поднятым мечом в руке, длинные огненно-рыжие волосы без парика сверкают в пыли схватки; когда он, король Германии и Рима, не обращал внимания на усталость, опасность, кровопролитие, всегда сражаясь в первом ряду.

Движения императорских войск координировал маркграф Людвиг Баденский. К числу его подданных принадлежит также один итальянец, граф Марсили.

– Граф Луиджи Фердинандо Марсили? Мне знакомо это имя, – сказал я. – Мне кажется, некоторое время назад я приобрел парочку его трактатов, один – о кофе, а второй о фосфоре, если я ничего не путаю.

– Именно он. Великий итальянец, – провозгласил Атто.

Маркграф оказался медлительным и неуклюжим в командовании войсками, тонкости окопной войны, использование взрывчатых веществ, техника инженерных войск были ему незнакомы в отличие от Марсили. Вот уже два месяца у него не было никакого прогресса, потери людей очень велики, сопротивление французов казалось непреодолимым. Французское войско под предводительством генерала Катина уже на подходе; если Ландау не будет взят в срок, войска могут быть смяты. Марсили, который терпеть не может, когда его люди гибнут один за другим, доводит до сведения Иосифа ошибки маркграфа. В первую очередь нужно укрепить пушки и мортиры, говорит он, и улучшить обстрел. Иосиф лично инспектирует боевые позиции и доверяется Марсили: он будет следовать его советам. Людвиг Баденский кипит от ярости. А Марсили обещает, что Ландау будет взят в течение недели.

Затем Иосиф обнаруживает то, что объяснил ему генерал Maрсили: войска устали, они напуганы, в отчаянии. Завоевание Ландау уже кажется невообразимо далеким; если же подоспеет армия Катина, то случится катастрофа. Нужно больше людей, слышит Иосиф шепот то там, то тут, нас слишком мало.

В день перед решающим боем король римлян оставляет своих генералов и затесывается среди солдат, обычных пехотинцев. Он снова слышит жалобы солдат: французы – крепкий орешек; если мы хотим выиграть, нам нужно подкрепление. И тут Иосиф взбирается на пушку и говорит со своими солдатами так, словно он – один из них.

– Солдаты, подданные императора, слушайте меня! Неужели же нам хочется, чтобы нас было больше? О нет, если судьба такова, что приходится умереть, то нас и так больше, чем достаточно. А если мы выживем, то наша доля славы будет тем больше, чем нас меньше. Во имя Господа я прошу вас, не ждите подмоги. Напротив, если кто не желает сегодня сражаться, пусть идет домой. Мы дадим ему пропуск и дадим достаточно денег на дорогу! Мы ни в коем случае не должны умирать в обществе тех, кто боится стать нашим спутником в смерти. Завтра – день битвы при Ландау. Тот, кто выживет и вернется домой, будет гордо поднимать голову, когда будут называть Ландау и говорить об этом дне. Если он достигнет преклонного возраста, то каждый год накануне этого дня он будет праздновать и говорить: завтра – день битвы при Ландау. Всем будет он показывать свои шрамы и говорить: эти раны я получил в день битвы за Ландау. С возрастом все становятся забывчивы, но о славных подвигах этого дня мы будем помнить с гордостью. И наши имена, имена полководцев, которые ему родные, словно семья – Иосиф, король Германии и Рима, Фюрстенберг, Бибра, Марсили, – будут звучать в памятных тостах и пробуждать к новой жизни. Каждый порядочный человек расскажет эту историю своему сыну, и с завтрашнего дня и до конца всех времен не пройдет ни единого дня Ландау, чтобы при этом не вспомнили о нас: наш маленький полк, наш счастливый маленький полк, нас, горстку братьев, ибо тот, кто завтра прольет свою кровь вместе со мной, будет моим братом. Как бы низок ни был мой ранг, с этого дня он будет высок, и многие мужчины, лежащие в этот час в постели на родине, будут чувствовать себя проклятыми, потому что в день завтрашний они не будут с нами, и униженными в своем мужестве, когда будут слушать того, кто сражался с нами здесь, в ЛАНДАААУУУ!

Его слова все больше и больше походили на крик, вокруг короля и его поднятого меча все хлопали в ладоши, смеялись и плакали растроганные солдаты. А Иосиф с улыбкой повернулся к пехотинцу, который не так давно жаловался на отсутствие подкрепления:

– Ну что, солдат, ты все еще жаждешь подкрепления?

– Черт возьми, Ваше Величество, – ответил тот, поднимая со слезами на глазах сжатые в кулаки руки, – мне хотелось бы, чтобы я мог один сражаться бок о бок с вами против войск французов, только вы и я!


– А принц Евгений, его там не было? – взволнованно спросил я аббата, который, утомленный долгим рассказом, на миг умолк и отпил из стакана воды.

Атто поставил стакан на ночной столик, но не ответил на мой вопрос.

– В ночь перед последней битвой не спал никто, ни императорские войска, ни французы, – продолжал он. – Представь себе, как той ночью мрачное бормотание наполнило вселенную.

В лагерях обоих войск царила такая тишина, что дозорные слышали перешептывание вражеских стражников. По обе стороны горели костры, в отблесках пламени каждый солдат мог видеть лица врагов, как здесь, так и там ржание боевых коней оглашало ночь. А в палатках кузнецы обслуживали всадников, деловитые молоты укрепляли суставы доспехов, угрожающе звучала подготовка к битве. Гордые своим преимуществом, совершенно без страха самозабвенно и кровожадно играли французы в кости, сердясь, что ночь, эта ужасная ведьма-калека, так медленно тянется.

Иосиф тоже не спал. Офицеры предложили ему свое общество, но он отказался и вышел из палатки:

– Мне еще нужно кое-что обсудить со своей совестью, иного утешения мне не требуется.

Он приказал своему адъютанту подать плащ с капюшоном, который бы скрывал его лицо, и безымянным командиром прошел по лагерю.

Солдаты обессилели. Их печальные лица, впалые щеки, изорванная войной униформа превратили их в массу жутких призраков.

Но королевский капитан этого истощенного полка, тот, кого скоро назовут Иосифом Победоносным, ходит от одного костра к другому, от одной палатки к другой, для каждого у него находится доброе слово и приветливая улыбка. Всех называет он братьями, друзьями, земляками. Его теплый взгляд согревает душу, страх улетучивается. Этой ночью все, сами того не зная, прикасаются к ауре своего молодого короля.

Скрытый капюшоном, он разговаривает с группой пехотинцев. Один из них говорит:

– Может быть, завтра мы умрем, но королю нечего бояться. Он наверняка мирно спит в своей палатке. Хотя он тоже сражается, но не так, как мы.

На это Иосиф возразил:

– А я вот думаю, что король, если его лишить помпы, которая его окружает, окажется таким же человеком, как ты и я. Фиалка пахнет для него точно так же и у страха такой же вкус, как и для нас.

Перед рассветом он остался один.

– Наша жизнь, наша вина, наши грехи – все давит меня, – бормочет он. – Какая тяжкая доля – быть близнецом великого и слушать бормотание глупцов! Каким бесконечным покоем, которого лишен король, наслаждается простой крестьянин! И чем владеют короли, чего нет у других, кроме роскоши? Что ты такое, королевская пышность, ненужный идол? Как часто вместо искреннего почтения ты встречаешь пустую лесть? Бог войск, выкуй моих солдат в своем горне! Прогони их страх, отними у них способность считать, если преимущество противника пугает их. Не вспоминай хоть завтра о подкупе, которым мой предок, Карл V, добыл себе священную корону империи! Он ведь уже поплатился за это, отрекшись и став монахом. Каждый день я велю читать мессы за его душу, чтобы смыть с нашей короны презренное золото заимодавцев! Ах, почему же никак не наступит день? Все и всё вокруг только и ждут моего знака. Завтра я проеду милю в долину и оставлю после себя вымощенную французами дорогу!

У аббата Мелани, этого нового Гомера, отказал голос.

Заря занимается, наконец начинается сражение. Вновь отбита атака на крепость. Однако становится очевидно, что Ландау вот-вот падет. Солдаты устали, они хотят покончить со сражениями и вцепиться врагам-французам прямо в глотку, раздавить их, изнасиловать их женщин, разграбить их дома и поджечь их. Как и в любой войне, человек превратился в чудовище.

И тут появляется Иосиф – один на коне, перед стенами крепости, в такой близости от бастионов, чтобы в него не могли попасть, вынимает меч и кричит:

– Мужчины Ландау! Пожалейте свой город и своих жителей, пока я еще могу удержать своих солдат, пока прохладный воздух милосердия еще сдерживает ядовитые тучи резни, грабежа и прочих ужасов войны. В противном случае пройдет только миг и вы. Увидите, как императорский солдат, опьяненный запахом крови, орошает волосы ваших плачущих дочерей, хватает за бороды ваших отцов и нанизывает ваших обнаженных детей на свои, пики, в то время как беснующиеся от боли матери разрывают своими отчаянными криками облака!

С высоты защитных сооружений, сидя на своем коне, вниз, смотрел комендант Мелак. Он молча слушал. От ужаса лицо его пронизали глубокие морщины.

– Так что же вы скажете, – заключил король Германии и Рима, – не желаете ли вы сдаться? Или хотите, чтобы вас обвинили в сопротивлении и уничтожили?

9 сентября Мелак приказал поднять белый флаг, на следующий день состоялась капитуляция, после которой последовал обмен пленными. 11 сентября все было кончено.


Как и было обещано, Иосиф сдержал своих солдат: с головы осажденных не упало ни волоска. Солдат императорского войска, который украл в церкви чашу для причастия, был казнен по личному приказу короля. Он хладнокровно взирает на казнь, хотя приговоренный был одним из его любимых солдат. Матери, которые прошлой ночью еще прятались в темноте своих жилищ и, прижимая к груди новорожденных, застыв от ужаса, слушали угрожающие слова Иосифа, теперь опустились на колени, чтобы поцеловать его императорские регалии. На следующий день французы отступили; Мелак вынужден признать себя побежденным королем Германии и Рима.

– Великий король, – обратился к нему французский комендант, благодарный за то, что Иосиф пощадил город от ужасающего произвола солдат, который обычно следует за осадой.

Марсили предсказал, что благодаря его военному искусстве Ландау падет в течение недели. Но гению итальянца, объединенному с геройством его юного монарха, потребовалось еще меньше: оказалось достаточно четырех дней.


Атто сделал паузу. Он с трудом переводил дух. В моей коллекции книг об императоре Иосифе I были различные сообщения и хвалебные гимны его деяниям в Ландау, но, к сожалению, все они были на немецком, причем написаны в тевтонском стиле: переполнены скучными рассказами и без забавных эпизодов. Рассказ же аббата Мелани перенес меня прямо в жаркую битву, более того, слил меня воедино с душой моего повелителя.

Я удивился, насколько сильное восхищение, если не любовь к молодому цезарю, сквозили в словах кастрата. Именно он, который до сих пор не прославлял никакого иного монарха, кроме «короля-солнце»!

– Дорогой дядя, в это время вам уже нужно спать, – напомнил ему Доменико.

По возвращении в Вену, продолжал Атто, не обращая внимания на совет племянника, ликованию не было границ: в городе тут же сформировалось большое шествие по направлению к собору Святого Стефана, где было торжественно прочитано «Те Deum». С причитающейся церемонией на Новом рынке была воздвигнута колонна, посвященная святому Иосифу, покровителю Австрии. Даже Леопольд и его супруга, августейшие родители, с которыми у молодого короля никогда не было особенно сердечных отношений, радовались триумфу императорских войск.

Со дня этой победы Иосиф становится многообещающим наследником престола. После Ландау и благодаря помощи Марсили он стал героем.

– Однако один герой уже был, – заметил Атто. – Его звали Евгением Савойским, победитель в великих битвах при Зенте, гроза турок. Но теперь в соревновании за славу у него появился соперник с решающим преимуществом: он был красив, и на голове у него была корона.

В Вене министры Леопольда кипели от ярости. Они точно знали, что Иосиф ждет не дождется, когда можно будет прогнать их и заменить своими доверенными лицами. Единственной возможностью задержать его, было усилить давление на его отца Леопольда. Когда в следующем году Иосиф просит позволения вернуться на фронт, отец отказывает ему в исполнении этого желания. Давление министров подействовало. Евгений, который никак не может пережить то, что в прошлом году оказался в тени славных деяний Иосифа, втайне препятствует возвращению короля Германии и Рима к театру военных действий. Бои за рейнские земли тем временем продолжаются, и вскоре приходит плохая весть: французы осадили Ландау и отвоевали крепость.

– Значит, за этим стоял принц Евгений! Но ведь это нелепо, – размышлял я, – разве для него и других не позорнее проиграть войну, чем предоставить Иосифу возможность завоевать честь и славу?

– Власть имущие способны разрушить весь мир, только чтобы сохранить свое место, – ответил Атто. – И в тот момент, при таком слабом императоре, как Леопольд, не было никого могущественнее его министров, начиная с Савойского.

Итак, мы добрались до 1704 года. Время военных действий почти прошло, на пороге стояла осень. Войска империи и союзников жаждали непременно закончить год важной победой. Все сходятся на том, что нужно сконцентрироваться на Ландау и снова отнять его у врага. 1 сентября прибывает юный король. Только после долгого сопротивления отец Леопольд сдался и отпустил его на фронт. На поле сражения его встретили Евгений Савойский и комендант союзных английских и нидерландских войск, известный Мальборо, близкий друг Евгения. Теперь, когда герой первой осады, случившейся два года назад, выступил на передний план, им пришлось очистить поле. Их послали к реке Лаутер, чтобы прикрыть операцию с тыла, в то время как маркграф Ваденский встретил Иосифа с двадцатью семью батальонами и сорока четырьмя эскадронами возле Ландау.

И на этот раз полководец осажденного французского гарнизона, Лобанье, предлагает Иосифу не направлять пушечные выстрелы туда, где будет ночевать или останавливаться король, и снова отвечает Иосиф, что он защищен наилучшим образом и будет ходить туда, куда ему вздумается, никого не ставя об этом в известность.

– Наверное, Иосиф Победоносный не знал того, что и в этой, второй осаде Ландау было использовано правило мата, – сказал Атто, – причем самым благородным образом.

– Что вы хотите этим сказать?

– Некий граф Роскот, спутник Иосифа во время охоты, был представлен в Версале и пояснил, что во время подготовки к битве Иосиф обычно ходит на охоту без сопровождения неподалеку от французской линии. И что было бы легче легкого захватить его при этом. Что ж, его величество возмущенно отказался от этого предложения и тут же изгнал предателя из Франции, да, он даже донес до сведения императорских войск о предательстве Роскота. Не забывай об этом, мальчик: мат – да, но убивать повелителя или равного по рангу князя – никогда.

Битва начинается, еще более суровая, чем те, которые предшествовали ей. Зима тогда настала рано, приходилось сражаться в холоде, под дождем и в грязи. 27 сентября французы предприняли вылазку, однако безуспешно. Четыре дня спустя тяжелая артиллерия императора, доставленная к Ландау с огромными человеческими жертвами, начала обстреливать крепость. Поток огня обрушивается на Ландау, но сопротивление французов крепко. Евгений Савойский бушует: нужно было занять Ландау за пять или шесть недель, пишет он в Вену из своей палатки, вместо этого операция затягивается, а французы тем временем получили полную свободу действий в Италии.

– Может быть, была и более веская причина его возмущения, – предположил Атто. – И его, и Мальборо Иосиф отстранил. И они потеряли свою долю славы.

Спустя девять недель ужасных канонад и атак крепость Ландау наконец пала. Комендант Лобанье потерял оба глаза и умер спустя два года от неизлечимых ран. Французский гарнизон сдается, солдаты снова бросают оружие под ноги Иосифу. Молодой наследник престола доказал, что он может повернуть удачу на свою сторону одним только своим присутствием. Благодаря первой победе он стал молодым героем, со второй – он становится блестящим примером для всех солдат. На дворе стоит зима, 1704 год завершен важной победой, английские и голландские союзники могут возвращаться домой довольными. В Вене звонят колокола праздничным звоном, в сердце Савойского зреет мрачная досада. А что, если Иосиф станет новой иконой войны, а легенда о принце Евгении, распространившаяся уже на пол-Европы, угаснет? Но спустя год после повторного завоевания Ландау ситуация меняется. Император Леопольд умирает. Теперь было бы неразумным позволять молодому правителю, у которого еще нет наследника-мальчика (его маленький сын, Леопольд Иосиф, умер совсем ребенком), участвовать в военных действиях. Евгений остается главнокомандующим всех военных операций и управляет судьбами войны на протяжении следующих трех лет.

Бессловесный спор между правителем и его генералом снова проявился в 1708 году: королева Англии потребовала, чтобы Евгений принимал участие во всех битвах в Испании, где Карлу, брату Иосифа, никак не удавалось утвердиться на испанском троне против французских армий Филиппа Анжуйского, внука «короля-солнце». Расположенные в Испании императорские войска находились под командованием Гвидо фон Штаремберга, которому не всегда улыбалась удача. Евгений сжимает кулаки: он знает, что он лучше Штаремберга и может вместо него стяжать славу и почет.

Начинается постоянная дипломатическая беготня между английскими союзниками и императорским двором, но император стоит на своем: принц Евгений Савойский не должен далеко отлучаться от Австрии. Евгению приходится принять это и смолчать.

В 1710 году снова речь заходит о том, чтобы послать Евгения в Испанию, но его императорское величество по-прежнему против, и ничего не происходит. В кругу друзей Евгений дает воли своему гневу.

– Может быть, Штаремберг сделал не все, чего от него ждали? – иронично вопрошает он. И заявляет, что своими глазами видел, как Иосиф на собрании министров размахивал бумагой с назначением Евгения командующим в Испании, однако затем император бойкотировал план, не сказав ему ни слова. Иосиф не ошибается: он думает о безопасности империи.

Дважды в Ландау и снова дважды в Испании Иосиф попрал ногами гордость и тщеславие Евгения. Проигравший смолчал и повиновался; ничего другого ему не оставалось. Но что, если бы тайное соревнование, о котором знали только два соперника? каждый раз решалось бы в пользу только одной из сторон? И какую роль играла во всем этом странная монета, которую Клоридия вынесла из дворца Евгения при загадочных обстоятельствах?

– Эта монета – символ Ландау, – заключил Атто, – первое тяжелое поражение, с которым вынужден был смириться Евгений. И она показывает, что принц Савойский не забыл ни одно из унижений, которые он вытерпел от Иосифа.

Атто улыбнулся и провел по монете рукой. Когда Иосиф прочтет предательское письмо Евгения, до мира останется всего один маленький шаг.

– Если бы эта малютка Пальфи только заглотила наживку, – проворчал он, с трудом сдерживая сильную зевоту и заползая под одеяло, в объятия Морфея.

* * *

На обратном пути в свои комнаты, расположенные в другом крыле монастыря, я наткнулся на Клоридию.

– Любимый, – сказала она, раскрывая объятия, – это был ужасный день.

– Ты даже не подозреваешь насколько, – ответил я.

– Что ты хочешь этим сказать?

Я рассказал ей о случившемся. По окончании рассказа мы стояли друг напротив друга, потрясенные насилием, во второй раз произошедшим в кругу наших знакомых. Я рассказал и об истории монетки из Ландау.

– Слава Богу, что ты со мной! – сказала она.

– Почему? Что стряслось?

– Ты не единственный, с кем произошло сегодня ужасное событие. Меня преследовали во дворце принца.

– Преследовали? Кто?

– То чудовище, которое украло монетки из Ландау. Он то и дело появлялся рядом. Когда я шла в кухню, то увидела, что он идет за мной на довольно большом расстоянии. Когда возвращалась с третьего этажа, он вынырнул из-за какого-то угла. Я поспешно удалилась, но вскоре он снова оказался у меня за спиной: я ухожу, а он тут как тут, я прочь, а он опять за мной. Это было сумасшествие какое-то. Если бы ты его только видел… Напоследок он даже описал вокруг меня полукруг, а потом обнажил в страшной ухмылке свои острые черные зубы, бррр! И тогда я бежала сюда.

– Но кто это и чего он хочет? – возмущенно воскликнул я. – Он обещает дервишу отрезанную голову, затем таращится на тебя, преследует, крадет монеты принца Евгения… Какая между всем этим связь?

– Я знаю только одно: человек с таким лицом способен на все. Даже на то, что случилось с Хаджи-Таневым.


Но самое печальное известие этого дня нам только предстояло услышать.

Чтобы немного развеяться, мы пошли по крестовому ходу, наблюдая за тем, как играет наш малыш. Наконец мы направились в монастырскую церковь. Сломленные всеми неприятностями, которые окружали нас, мы чувствовали потребность в молитве, чтобы просить Всевышнего о защите и милосердии.

Однако когда мы вошли в холодный, пропитанный запахов ладана полумрак, то увидели, что вся церковь наполнена сестрами монастыря Химмельпфорте. Они собрались полным составом на молитву с четками. Это очень удивило нас: слишком необычно в столь поздний час для монастыря. Мы осенили себя крестным знамением, встали на колени в дальнем уголке и страстно присоединились к молитве, о милости Божией для душ двух бедных убиенных студентов.

После молитвы с четками последовала молитва к Пресвятой Деве Химмельпфорте. Мы слышали, как к литаниям монахинь, похожим на контрапункт, то и дело примешивалось неясное бормотание, в котором мы вскоре распознали всхлипывания. Кто-то плакал. Когда мы обернулись, то увидели слева от алтаря, под статуей Пресвятой Девы Химмельпфорте, хормейстера. Грудь ее дрожала. В тот же миг вопросительный взгляд, которым обменялись мы с Клоридией, превратился в недоверчивое оцепенение.

– Pro vita nostri aegerrimi Cesaris, oramus, – услышали мы слова чтицы.

«Мы молимся за жизнь нашего тяжело больного императора». Эти слова хлестнули нас, словно ледяной ветер. Мгновение я надеялся, что ослышался, но обеспокоенное, испуганное выражение лица, с которым Клоридия ударила себя по лбу, подтвердило мое печальное открытие. Императору плохо? Жизнь нашего августейшего императора, нашего горячо любимого блистательного, юного Иосифа Первого в опасности? Что же произошло? Но задавать вопросы в такой миг было невозможно, нам нужно было дождаться окончания молитвы. А им, казалось, конца-края не было, этим минутам, которые отделяли нас от объяснения столь неожиданного известия. Наконец церковь опустела, Камилла поднялась и обернулась к нам. Едва Клоридия увидела ее, как подошла к ней и обняла.

– Камилла… – пробормотала моя жена при виде молодого, искаженного болью и горечью лица.

Хормейстер велела нам следовать за собой, ей нужно было погасить свечи. Пламя отражалось в ее залитых слезами щеках, она тщетно пыталась сдержать всхлипывания, крепко сжимая руку Клоридии.


С самого раннего утра об этом говорил весь город. Сначала весть бродила, как слух, затем информации стало больше, и наконец, как гром среди ясного неба сверху спустили приказ каждый полный час читать публичные молитвы с выносом святых даров как в императорской капелле, так и в соборе Святого Стефана. В императорской капелле час за часом собирались все придворные: трибуналы, министры, гранды, кавалеры, придворные дамы и другие придворные. Также в соборе во второй половине дня читали молитвы под руководством лично монсеньора архиепископа и всего соборного капитула, к процессиям присоединялись религиозные ордены, братства, школы искусства и ремесла, а также персонал госпиталей, всегда при участии простолюдинов, которые обеспокоенно и благочинно молили ходатайства у Господа.

Затем молитвы продолжились во всех остальных приходах города и пригорода. Были даже посланы особые курьеры во все эрцгерцогство Австрийское вверх и вниз по течению реки Энс, в сорокачасовой зоне, чтобы – как можно было прочесть в воззвании – молить Господа ниспослать нашему всемилостивому и августейшему монарху долгие годы жизни и счастливого правления, в утешение верноподданному его народу и на благо всего христианства, особенно в столь опасной и тяжелой ситуации войны, в которую втянута вся Европа.

Даже живущие в императорской столице османы и иудеи назначили особые дни молитв и поста, а также раздавали милостыню.

Император был болен. Вот уже на протяжении нескольких дней он лежал в постели, отделенный ото всех, никто не имел права приближаться к нему. Но не потому, что Иосиф Победоносный не был в состоянии поддерживать разговор или председательствовать в совете министров, а потому что болезнь его была заразной. И смертельной. Ибо диагноз был однозначен: оспа.

– Как Фердинанд IV, в точности как он, – всхлипнула Камилла.

В груди моей бились дурные предчувствия.

Мои мысли возвращались к Фердинанду IV, молодому королю немцев и римлян, которого пятьдесят лет назад унесла оспа. Первенец императора Фердинанда III и старший брат Леопольда внезапно умер в возрасте почти двадцати одного года. Я знал историю вундеркинда Фердинанда по книгам, которые приобрел по прибытии в Вену: на его необычайные таланты возлагал все надежды его отец, надеясь вернуть империи былое величие после Тридцатилетней войны. Трагедия произошла в столь затруднительный момент, что дом Габсбургов рисковал вообще потерять корону. Потому что Франция тут же воспользовалась ситуацией, чтобы помешать Леопольду быть избранным императором, и тот вынужден был передать курфюрстам-протестантам огромные суммы денег за то, что те выберут его, более того, ему даже пришлось поклясться перед ними торжественной клятвой и отказаться поддержать испанских Габсбургов в войне против Франции. Так французско-испанская война закончилась поражением, и король Филипп IV был вынужден отдать свою дочь Марию Терезию Людовику XIV вместо Леопольда. Именно из этого брака и родилось право французов на испанский престол, который представлял собой причину текущей войны за наследство. Короче говоря, если бы Фердинанд не умер столь рано и столь неожиданно, французские Бурбоны не породнились бы с испанскими Габсбургами и война за испанское наследство никогда не началась бы.

Хотя молодой Фердинанд, необычайный, красивый мужчина, обладал отменным здоровьем, он быстро слег от оспы. Когда самые старые люди в народе вспоминали о тогдашнем печальном событии в императорской семье, повлекшем за собой еще много печальных событий, они содрогались от страха.

А теперь и Иосиф заболел оспой.


– Первые симптомы появились пять дней назад. До сегодняшнего дня болезнь держали в тайне. Я сама узнала только вчера вечером, – сказала хормейстер надтреснутым от слез голосом.

Так мы узнали, что Иосиф Победоносный во вторник, 7 апреля, ужинал у своей матери, и вскоре у него возникла легкая головная боль. Незначительная неприятность исчезла уже на другой день, и молодой император решил в среду утром отправиться на привычную охоту. По возвращении он пожаловался на сильное давление в груди, удушье и странные боли во всем теле. Внезапно его стошнило, вследствие чего наступило сильное обезвоживание. Позвали лейб-медика, объяснившего недомогание чрезмерным питанием во время пасхальных празднеств, он прописал на вечер порошок из толченого гиацинта и различных драгоценных камней.

Ночь прошла беспокойно. Утром следующего дня, в четверг, 9 апреля, Иосифа снова сотряс очень сильный приступ рвоты, во время которого он выплюнул слизкую, плохо переваренную субстанцию, за ней последовала желчь в больших количествах. Небольшая головная боль вернулась, но особенно его мучила невыносимая перемещающаяся боль в груди и животе, перешедшая затем в бедра. Иосиф Победоносный, молодой человек, сильный и смелый, в прошлом – храбрый солдат, кричал как ребенок. Моча и пульс, к счастью, были в норме, поэтому поставили клистир, или инсуффляцию воды с солью, которая оказала похвальное, смягчающее действие. Боли, впрочем, продолжались до вечера, крики тоже. Клистир повторили, что привело к трем приступам рвоты с желчью. Кроме того (по известному указанию Аристотеля), ему прописали порошок из почек и качественной киновари. К вечеру участился пульс, и в час ночи у него решительно поднялась температура.

Пока Камилла говорила, в моей голове, словно погребальный колокол, била дата: 7 апреля. В этот день началась болезнь Иосифа, а также в Вену прибыл турецкий ага. Более того: через день в городе появился аббат Мелани…

– А это точно, что у него оспа? – спросил я Камиллу.

– По крайней мере, так говорят.

– А каково состояние императора на данный момент?

– Ничего не известно. К сожалению, последние события держатся в строжайшей тайне. Но… куда же вы бежите?

* * *

– Ну? Что ты такое говоришь? – бормотал аббат Мелани из-под своего одеяла, с трудом ворочая языком ото сна.

– Вы притворяетесь, что ничего не понимаете? Этого я и ожидал! – кричал я, вне себя от гнева.

Подобно одной из Эриний ворвался я в спальню Атто. Я громко стучал в двери (кельи монахинь располагались довольно далеко), и Доменико, испуганно поднявшийся с постели, открыл мне, убежденный в том, что город объят огнем или ему угрожает какая-нибудь другая катастрофа.

– Турецкий ага прибыл в Вену всего за день до вас, и не делайте вид, что вы этого не знали! На этот раз вы очень хитро все придумали, со своим дервишем!

– Дервиш? Понятия не имею, о чем ты говоришь, – ответив Атто, садясь в постели.

– Дорогой дядя… – предпринял попытку вмешаться Доменико.

– Да, дервиш из свиты турок, этот Кицебер, который во время своих противоестественных ритуалов режет себя на куски и исцеляется, словно ничего и не было. Хорошими людьми вы окружили себя, аббат Мелани! И вы заодно с дервишем, чтобы заполучить голову императора. Ха, удивились, да? Не думали, что я все разгадаю!

Дядя и племянник замолчали. Это придало мне мужества, и я продолжал:

– Вы утверждаете, аббат Мелани, что прибыли в Вену ради мира. Вы сунули мне под нос письмо предателя Евгения, который хочет продаться Франции, но о другом шахматном ходе вы умолчали, о самом важном, а именно, что необходимо убрать с дороги императора! У его императорского величества Иосифа I нет наследников мужского пола. Если он умрет, то наследником престола станет его брат Карл, который вот уже десять лет с оружием в руках оспаривает право на трон у Филиппа Анжуйского, внука «короля-солнце». Если Иосиф умрет, Карл должен будет немедленно прибыть в Вену, чтобы стать императором, и тогда конец войне! Евгений уже совершил предательство: даже если бы Австрия того хотела, она не смогла бы послать в Испанию ни короля, ни генерала. На троне Мадрида навеки будет внук вашего повелителя. Превосходный план! Вот почему заболел император. Какая там оспа: вы, французы, испокон веков были союзниками турок, и вы отравили его.

– Император болен? Что ты такое говоришь, мальчик!

– И болезнь, какое совпадение, начинается с головы… как раз с той самой головы, вокруг которой дервиш выстроил свой заговор! Или все это только совпадение? Кто же вам в этом поверит? Уж точно не я, я-то, к сожалению, вас знаю! Как вы могли это сделать? В вашем возрасте! Разве у вас не осталось ни капли страха Божьего? – спросил я, и голос мой дрогнул.

– Я не понимаю, откуда ты… – возмущался Атто, держась рукой за живот.

– И не думайте, будто я забыл, что Филипп Анжуйский был провозглашен королем Испании благодаря поддельному завещанию. Это вы, вы подделали завещание, одиннадцать лет назад, прямо у меня под носом!

– Дорогой дядя, вы не должны позволять… – произнес Доменико.

– Какое там великодушие и вознаграждение! – с разгоревшимся негодованием перебил я племянника. – Жилье и работу здесь, в Вене, вы предоставили мне только затем, чтобы снова воспользоваться моими услугами, а потом в самый подходящий момент исчезнуть, как вы это проделывали уже дважды в Риме! Но на этот раз вам нужно было совершить еще один позорный поступок: убить императора, молодого человека, которому и тридцати трех лет не исполнилось! Вот зачем вы сделали меня богатым человеком. Вы хотите купить меня. Но вам это не удастся, о нет! На этот раз вы меня не получите. Нет цены за жизнь моего короля! Я вернусь в Рим и буду снова жить в подвале из туфа, но прежде я нарушу ваши гнусные планы. Вам придется переступить через мой труп!

– Милосердное Небо, мальчик мой, не нужно… Доменико, прошу тебя! – умолял Атто, по-прежнему прижимая руку к животу и с искаженным от боли лицом пытаясь подняться.

– Дорогой дядя, я здесь, – сочувственно воскликнул племянник, спеша поддержать его и увести за занавеску, где стоял ночной горшок для телесных потребностей.

У аббата Мелани возникла сильная колика, вызванная так называемым песком в почках и сопровождаемая диареей и болезненным взрывом геморроя. Внезапно я остался без противника, причем в сильнейшем смущении. Я предложил свою помощь, которую Доменико отклонил мрачным ворчанием из-за полога.

– Император… яд… – слышал я хрип Атто.

– Дорогой дядя, вы теряете слишком много крови, вы должны непременно выпить кедрового соку.

– Да, да, сделай поскорее, прошу тебя…

Доменико отодвинул полог в сторону и кивком попросил меня немного поддержать старого аббата, который скрючившись сидел на стуле. Впервые увидел я его кастрированное срамное место. Не обращая на меня внимания, Атто продолжал причитать, в то время как вулканическая деятельность у него во внутренностях все никак не заканчивалась и геморрой по-прежнему кровоточил. Племянник выбежал из комнаты, налил пару капель из бутылочки в большой стакан свежей воды и торопливо протянул напиток своему дяде.

– Что ж, я думаю… – пробормотал я, собираясь попрощаться, чтобы более не мешать.

Но Доменико решил, что я намереваюсь продолжить обвинения, и крикнул из-за занавески:

– Вы что, совсем не испытываете ни капли сочувствия к старику? Хотите убить его? Довольно уже. Уходите, уходите прочь.

* * *

После того как меня таким образом выставили за дверь, я, обессиленный, пересек монастырский двор и потащился в постель, где обнаружил, что Клоридия, хотя и сидела на постели, уже задремала. Она хотела подождать меня, однако усталость сморила ее.

Так я остался один, борясь с безутешностью и сомнениями. Я сел за стол и закрыл лицо руками. С тех пор как я услышал в церкви печальную новость, у меня не было ни секунды на размышления. Жизнь императора в опасности? Это казалось жутким кошмаром, но слишком уж много признаков доказывало то, что я, к сожалению, не спал. Разве мы с помощником не встретили три процессии, направлявшиеся к собору Святого Стефана, когда коляска Пеничека везла нас на встречу с бедным Хаджи-Таневым?

На столе лежала шахматная доска Христо. Я провел кончиками пальцев по вмятинам, которые остановили пули и спасли мне жизнь.

Накануне вечером, вспомнил я, мы втроем заметили необъяснимое волнение хормейстера. С необычайной резкостью она возразила во время репетиции «Святого Алексия» бедному Гаэтано Орсини. Кроме того, Камилла выбрала мрачную, меланхоличную арию, а затем говорила о предсказаниях. Теперь я понимал, что печальное предчувствие смерти отягощало ее душу. Она думала об императоре, стоявшем на могиле своего друга Ламберга, о зловещем пророчестве альманаха «Энглишер Варзагер», о предупреждении того коварного иезуита Видеманна и кто знает, о чем еще, потому что было немало тех, кто желал смерти его императорскому величеству. Кто мог бы осуждать ее? Двадцать восемь лет назад, когда я был слугой в Риме, в гостинице «Оруженосец», я своими собственными глазами читал в астрологической газете очень точное предсказание смерти одной правительницы: несчастной супруги наихристианнейшего короля.

Ах, к сожалению, это не дурной сон, вздохнул я, открывая Шахматную доску. Однако один вопрос мучил меня теперь сильнее других: какие планы на самом деле строил аббат Мелани? Он прибыл в Вену всего лишь через день после прибытия аги и после начала болезни императора. Атто прибыл, чтобы сыграть партию Франции за двумя столами. С одной стороны, он намеревался вскрыть предательство Евгения и тем самым навеки вывести его из игры, не передавая принцу Нидерланды, как он того хотел. В этом мне Мелани сам признался. С другой стороны, для Франции было еще более выгодное решение: смерть Иосифа I. Каким образом связаны эти два обстоятельства, мне, честно говоря, было не совсем ясно, но какая разница? Аббат сам учил меня много лет назад: не нужно знать все; важно только понимать значение происходящего. А значение я понял, о да, к сожалению, это так. Со всем опытом, которым я обзавелся рядом с кастратом-интриганом, мне было достаточно сложить два и два. На этот раз мне не нужно было ждать исхода жутких событий, чтобы понять; я разгадал игру Мелани по прошествии менее двадцати четырех часов после того, как мы встретились снова. Ты делаешь успехи, с горькой иронией сказал я себе.

Впрочем, следовало допустить, что мои обвинения смутили Атто. Но не стоило обманываться: он всегда притворялся передо мной, даже в самые трагичные моменты. Я видел, как он оплакивал смерть одного из самых близких своих друзей, чтобы позднее обнаружить, что он сам был завязан в этом по самую шею. Мне нельзя было забывать о том, что Атто прибыл в Вену именно в тот день, когда император почувствовал признаки болезни. Точно так же уже было однажды в прошлом: двадцати восемь лет назад Мелани появился в гостинице «Оруженосец» как раз в тот самый день, когда необъяснимым образом умер тот старый постоялец-француз…

Злобный кастрат всегда пользовался мной как шахматной фигурой, но я уже не был жалкой белой пешкой, которую сам теперь держал в руках, беззащитной добычей такого хитрого черного слона, как этот подлый аббат.

Бедный я, бедный, ставший только благодаря Атто Мелани мастером-трубочистом и владельцем домика с виноградников на Йозефинзель! Если его заговор выплывет на свет божий, я отправлюсь с ним прямо на эшафот. Теперь он поставил на кон мою жизнь и содержание моей семьи, и старый кастрат грозился увести меня за собой в смерть! Вот только он был восьмидесяти пятилетним стариком, и в принципе палач сделает только то, чем вскоре должна заняться сама смерть. А я был в самом расцвете сил и должен был содержать семью! От страха у меня кружилась голова, все тело мое дрожало.

Я крепко сжимал в руке черного слона, словно мог таким образом удушить аббата Мелани, раздавить, будто по волшебству изгнать его из моей жизни.

Посмотрев на мирно спящего малыша и милое лицо своей жены Клоридии, я проклинал кастрата и его интриги, которые мешали спать моим близким! А обе мои дочери, оставшиеся в Риме и с нетерпением ждавшие, когда можно будет приехать к нам? Какая жалкая судьба ждет их, если придет известие о том, что их отец обвинен в государственной измене, а затем был казнен, словно обычный преступник, или, быть может (тут дрожь становилась невыносимой), колесован и четвертован?

Со жгучим раскаянием я признался себе, что сам виновен во всех бедах своей семьи. Каким недостойным супругом и отцом я был! Жалкий, подлый ландскнехт, столь же незначительный, как белая пешка в моей руке, которой от ярости я готов был оторвать голову.

О, моя Клоридия, смелая, обворожительная и искусная куртизанка, от вида которой у маленького юного слуги начинали дрожать колени! Какой печальный конец уготован ее бархатному, сверкающему, смуглому цвету лица, представлявшему собой милую противоположность пышным локонам, обрамлявшим ее большие карие глаза, и жемчужным зубкам ротика, округлому гордому носу, пухлым губам с оттенком красного, которого было достаточного для того, чтобы лишить их излишней бледности, и маленькой, но точеной фигурке, со снежной грудью, нетронутой и целованной двумя солнцами, плечам, достойным бюста Бернини.[58] Я знал ее, когда она казалась возвышеннее, чем Мадонна Рафаэля, более упоенной, чем сентенции Терезы Авильской,[59] чудеснее, чем стихотворение кавалера Марино,[60] мелодичнее, чем мадригал Монтеверди,[61] сладострастнее, чем двустишие Овидия, и приносящее исцеление скорее, чем целый сонм Фракасторо.[62]

Что я сделал с ней? Превратил ее во вдову маятника на виселице! Поначалу я был неплохим супругом, сказал я себе: чтобы соединиться со мной, она отказалась от прибыльного ремесла, заниматься которым ее заставили позорные, тайные обстоятельства. Об этом я узнал, когда мы познакомились в гостинице «Оруженосец». Да, но потом? Мы жили в домике, который купил нам мой тесть, не я, вплоть до последних двух лет мы жили на доходы с нашего маленького поместья, которым мы тоже были обязаны ему. Я тяжело работал на вилле Спада, конечно, но чего это стоило по сравнению со славой исключительной акушерки, ремеслом которой Клоридия занялась к вящему процветанию всей нашей семьи!

Каким же ничтожным оборванцем был я, за почти три десятилетия не сумевший обеспечить своей супруге достойную жизнь, я даже не смог уберечь ее от позора бедности и потери унаследованного состояния ее отца! И тем не менее она никогда не щадила себя: она доверяла мне всем своим существом, всегда была верной и нежной, родила мне троих детей, даровав им бытие своим телом и благополучие своей грудью.

В конце этих размышлений процесс, на который я сам себя вызвал, завершился приговором.

Я снова посмотрел на черного шахматного слона. Нужно было признать: если бы он не появился, черный аббат Мелани, чтобы спасти нас от бедности, мы все еще сидели бы в Риме, голодали, малыш, быть может, уже умер бы, замерз во время очередного похолодания, я умер бы, упав с крыши или камина, либо, хуже того, сгорел бы в дымоходе, охваченный огнем. Кто знает? Хотя Атто, передавая нам свой дар, выполнял обещание, размышлял я, терзаемый противоречивыми чувствами; но если бы я никогда не знал его, разве не потерпел бы я поражения тогда, в голодный 1709 год, когда пришла в упадок семья Спада, мои работодатели?

Вена и Рим, Рим и Вена: внезапно перед моим мысленным взором размоталась красная нить всей моей жизни. Двадцать восемь лет назад, когда в Вене решалось будущее Европы, встреча с аббатом Мелани в небольшой гостинице, расположенной в двух шагах от пьяцца Навона, навсегда изменила мою жизнь. Он научил меня тайнам и хитростям политики, государственной интриги, темному faci?s[63] человеческого существования. Он вовремя спас, меня от слепого простодушия, на которое я тогда, казалось, был обречен. Научив меня злу в мире, он, наконец, подвел меня к тому (хотя и не собирался делать этого), чтобы искать спасения от этого зла, бросить тщетные юношеские мечты стать газетчиком и вместо этого задуматься о важных вещах: семье, любви к близким, скромном, добродетельном существовании, определенном страхом Божиим.

Однако по прошествии некоторого времени он снова использовал меня в своих целях и обманул. Я всегда был его послушным слепым орудием, потому что помогал ему проворачивать махинации в пользу короля Франции. Он получил от меня то, что ему причиталось: поддержку, совет, даже приязнь.

Все теперь, казалось, изменилось, причем до полной противоположности. Я уже не был тем простодушным юношей, каким предстал перед ним во время нашей первой встречи, и не тем молодым отцом семейства, которого он встретил, вернувшись в Рим. Я стал зрелым мужчиной сорока восьми лет, закаленным тяготами жизни. В Вене, которая играла столь большую роль во время наших первых приключений почти три десятилетия тому назад, я наконец получил возмещение за все то, что отнял у меня аббат Мелани или что он обещал мне, не задумываясь. О боже, неужели же все это действительно должно кончиться трагически, на виселице?


После того как я дал волю отчаянию и гневу, угрызениям совести и душевным страданиям, я стряхнул, словно гусь, выходящий из воды и машущий крыльями, чтобы обсушиться, с себя все воспоминания и снова задумался о настоящем. Недуг, который только что обнаружился у кастрата, казалось, не был притворным: своими собственными глазами (и не в последнюю очередь носом…) я мог убедиться в его достойном жалости состоянии, в которое его повергло известие о болезни августейшего императора. И разве не слышал я, как Атто страстно описывал геройские поступки Иосифа? Да, еще накануне, в тот день, когда мы встретились в кофейне «Голубая Бутылка», разве не описывал он в мрачных тонах позорное падение Франции и неудачу самовлюбленного правления Людовика XIV, чтобы вместо этого хвалить Вену, и Габсбургов, и Небо? Нет, то были, бесспорно, речи не врага Австрии. Если только…

Если только он не читал мне все эти лекции нарочно, чтобы обмануть меня и отвлечь от себя подозрения.


Я провалился не в сон, я почти потерял сознание, когда шахматная доска Христо выпала у меня из рук и из двойного дна показалась записка:

ШАХМАТЫ
ШАХМАТ
КОРОЛЬ ПОВЕРЖЕН


Вена: столица и резиденция Императора
Понедельник, 13 апреля 1711
День пятый

Уже пробило полночь, когда я побежал к Симонису. Я ворвался в комнату своего подмастерья, прервав его безмятежный сон.

– Нам нужно найти твоих товарищей, – сказал я ему, – и как можно скорее. Я заплачу им и прикажу прекратить расследование: это слишком опасно.

Я рассказал ему о внезапной болезни императора, о своих подозрениях по поводу того, что его могли отравить (о возможном участии Атто я при этом умолчал), и показал ему записку, написанную почерком Хаджи-Танева.

– «Король повержен», – медленно прочел грек, механически или задумчиво, понять я не мог.

– Ты понимаешь, Симонис? – спросил я, не зная, с кем говорю в этот миг: с привычным идиотом или со смышленым, проницательным студентом, которого открыл в нем не так давно. – Христо говорил тебе, что ключ к пониманию предложения кроется в словах «soli soli soli», что в свою очередь связано с матом. Благодаря этой записке мы наконец поняли, что имел в виду Христо: слово «шахматы» происходит от слов «шах» и «мат», и это наверняка по-персидски, поскольку сама игра, если я не ошибаюсь, возникла именно в той местности.

– И судя по тому, что написал Христо, «шах мат» дословно означает «король повержен», – добавил грек.

– Вот именно. Должно быть, Христо во время игры понял, что высказывание аги связано с императором.

– Не делаете ли вы слишком скоропалительных выводов? Откуда мы знаем, что «король повержен» действительно относится к. его императорскому величеству?

– А к кому же еще? – нетерпеливо воскликнул я. – Ага прибыл в Вену, произнес это странное предложение, его дервишу нужна чья-то голова, и совершенно случайно именно теперь Иосиф I заболевает…

– Как вы можете быть так уверены, что его отравили? А если это действительно оспа?

– Поверь мне, – только и сказал я.

Вообще-то я хотел сказать ему: «Если в деле замешан аббат Мелани, то ничего не происходит просто так, причем обычно кто-нибудь умирает насильственной смертью».

– А какая связь может быть между «soli soli soli» и «король повержен»?

– Что ж, это еще неясно, – согласился я, – но я уже знаю достаточно, чтобы больше не желать иметь на своей совести смерть еще одного студента. Поэтому я расскажу твоим товарищам, что Клоридия слышала от Кицебера. Я хочу быть уверенным, что они оставят это дело и никто больше не будет им заниматься, даже из чистого любопытства.

Симонис задумался.

– Ну, хорошо, господин мастер, – наконец сказал он, – мы сделаем так, как вы говорите. Эта история задевает вас. Завтра я пойду к своим друзьям и скажу им, что вы…

– Нет, ты найдешь их сейчас. Немедленно. Не зная этого, они каждый миг рискуют кончить так же, как Христо или Данило. Кого мы предупредим первым, сейчас же?

– Драгомира Популеску, – после короткого размышления ответил мне мой помощник. – С учетом того, чем он занимается, ночь – его жизнь.

* * *

Мы быстро обыскали все места в пригороде, где музицировали или танцевали: св. Ульрих, Нойштифт, Егерцайле, Лихтенталь и Домкапительгрюнде. Симонис поднял с постели Пеничека и заставил его немедленно сопровождать нас с коляской. Благо даря загадочным привилегиям младшекурсника мы выехали через городские ворота, просто заплатив стражникам «обол» как называл это Пеничек.

Симонис уже намекал мне, что Популеску ведет очень опасны образ жизни – этой ночью он перечислил мне все его занятия.

– Мошенничество в бильярде и с краплеными картами, манипулирование ставками в игре в кости, боччи и так далее. В свободное время он – нелегальный скрипач.

– Нелегальный скрипач?

Грек пояснил мне, что танцы и музыка в городе императора вовсе не являются само собой разумеющимся и невинным занятием, как кажется. Отец Абрахам а Санта-Клара тоже возмущался в своих проповедях: «Нет ничего нового в том, чтобы искажать хорошие стороны добрых традиций. Особенно же в танцах, когда нередко попирается честь».

И действительно, власти на протяжении вот уже десятилетия пытались как можно строже ограничить танцевальные мероприятия. Два года назад городской совет даже просил императора упразднить их. Исключение составляли свадьбы, где скрипачам было позволено играть до девяти-десяти часов вечера. Предписание, однако, не соблюдалось, напротив, возникла сущая танцемания под веселые звуки скрипки, особенно в предместьях.

Тем временем мы обыскали уже дюжину трактиров с оркестрами и танцующими, а Популеску ни слуху ни духу.

В пивных, продолжал Симонис, когда мы приближались к следующему кабаку, городской совет запретил танцы вообще, поскольку инструменты, на которых играли в подобных заведениях – «волынки, лиры или другие распутные скрипки», – не достойны называться инструментами. Посетители, люди vilioris conditionis, то есть низшие слои населения в перерывах между кружками пива, игрой на скрипке и танцами ведут себя слишком свободно и даже отвратительно распутно.

Однако поскольку запретами удалось добиться немногого (даже император требовал большей свободы для трактирщиков, танцоров и музыкантов), на танцы был поднят налог: раз уж что-то нельзя запретить, это нужно обложить налогами, как Учили мудрые австрийцы.

Все должны были платить налог, кроме аристократов, при условии, что они давали бесплатные балы и не брали плату за вход. Свадьбы, крестины, церковные праздники и различные праздники городских районов подлежали налогообложению. Владельцы трактиров и подобных им заведений должны были платить пять гульденов в год, заведения, расположенные за городской чертой, за общественные праздники платили тридцать крейцеров за музыканта, во время частных праздников – целый гульден! В результате музицировали и танцевали втайне, а во время проверки признавались в наличии меньшего количества музыкантов, чем было на самом деле. Бюро императорской придворной казны посылало инспекторов для контроля, но хозяева не впускали их, более того, им даже угрожали. Приходилось платить и музыкантам: им нужна была лицензия, чтобы играть. Штраф за музыканта без лицензии составлял пять гульденов.

– И вот, это музицирование без бумажки и есть одно из многочисленных занятий нашего Драгомира, – сказал Симонис, за своей болтовней, очевидно, позабыв, насколько срочны наши поиски.

Пока мой помощник посвящал меня в тайны ночной жизни Популеску, за спиной у нас осталось уже больше десятка заведений, и по-прежнему ни следа Популеску. В одном из кабаков, где около двух десятков посетителей и небольшой оркестр предавались танцевальным удовольствиям, мы увидели, что хозяин занят разговором с двумя людьми, по виду – чиновниками или секретарями. Посреди разговора хозяин, человек в теле, довольно грубый, внезапно плюнул одному из них в лицо, отвесил пару оплеух, а затем позвал откуда-то несколько крепких молодых ребят, при появлении которых чиновники бросились наутек.

– Вот очередная безрезультатная инспекция, – с улыбкой заключил Симонис.

Мы уже обыскали все танцевальные заведения в округе, однако Популеску нигде не было.

– Странно, – лицо Симониса омрачилось. – Я был уверен, что мы найдем его в одном из этих мест.

А потом я увидел, как он хлопнул ладонью себя по лбу.

– Где была моя голова! Конечно же! В это время он в «Трех Пауэрах»! Поторапливайся, младшекурсник! – приказал он.

– К «Трем Пауэрам» в предместье Нойбау? – переспросил Пеничек.

– Да, именно туда, – ответил грек.

– Что это такое?

– Там играют в боччи.

– В такое время? – удивленно спросил я. – Нельзя же играть в боччи ночью!

– Вы совершенно правы, господин мастер, но темнота необходима для того, чтобы тайком удлинить дорожку, – искренне ответил мой помощник. – И наш дорогой Драгомир или человек чести, которому он дал поручение, утром идет туда и выигрывает игру, а с ним и его сообщники, зарабатывая обманом деньги.

– В мире пари все знают Драгомира, ха-ха! – рассмеялся Пеничек, оборачиваясь к нам, сидя на козлах и направляя коляску к небольшому мосту.

– Молчи, младшекурсник! Кто разрешал тебе открывать рот? – набросился на него грек.

Подавленный Пеничек снова уставился на темную дорогу.

– Но что можно заработать таким образом? – с сомнением в голосе спросил я. – Хотя я видел в садах аристократов дорожки для боччи, однако, если я не ошибаюсь, игра эта считается времяпровождением простых людей. А играть на свадьбах простонародья на скрипке, думаю, тоже особо много не приносит.

– В этом-то все и дело. Популеску повышает свои доходы, время от времени донося стражникам, кто без разрешения танцует, музицирует или играет, не платя налоги.

– Он продается врагам? – удивился я.

– Конечно, только когда не играет сам или не организует пари… – подмигнув, поведал мне Симонис.

Поскольку официально игорные заведения были запрещены, пояснил грек, отдельные игры были разделены на легальные и нелегальные. Игры на умение, такие как, к примеру, шахматы, всегда были разрешены, запреты распространяются лишь на те игры, где роль играет случай, и становятся тем строже, чем больше эта роль.

– Запреты не имеют ничего общего с моралью, а служат исключительно для того, чтобы разделить общество на слои, – иронично заметил Симонис. – Особо много в игре не выиграешь, так нуворишем не станешь. Одного везения недостаточно, чтобы делать деньги. Важнее заслуги. Или богатство: аристократы, кстати, вообще не платят налоги за игру.

Кости часто запрещают, боччи и игра в карты требуют изменяющихся условий. Следить за запретами трудно, поскольку игроки, чтобы избежать контроля, то и дело меняют названия игр и иногда даже правила. Или же разрешенные игры, то есть те, в которые не играют на деньги, превращают в игры со ставками. Список запрещенных игр, таким образом, становится все длиннее и длиннее, и возникло бесконечное соревнование между законодателями и игроками, смеясь, рассказывал Симонис. У меня снова возникло ощущение, что моему помощнику важнее рассказать мне о ночной жизни венцев, чем найти Популеску. Однако, возможно, я ошибался.

Как и с танцами, продолжал он, законодатели наконец признали свое поражение и решили тоже зарабатывать, вместо того чтобы запрещать. Около сорока лет назад был введен обширный «налог на развлечения», сборы от которого должны быть использованы на благо городских исправительных домов.

– Легче всего обложить налогами боччи, – сказал Симонис. – Драгомиру приходится каждый раз быть начеку: как вы уже видели, хозяева довольно злопамятны. Если они поймают предателя, то да поможет ему Господь.

А вот ввести налоги на карточные игры было практически невозможно.

– Поэтому в прошлом году была предпринята очередная серьезная попытка обложить налогами все игры.

После продолжительной волокиты, продолжал Симонис, были принято следующее решение: десятая часть выигрыша должна течь в государственную казну. Банкир должен купить в главном управлении так называемые управленческие фишки, то есть фишки из слоновой кости, которые он меняет победителю на наличные деньги, после того, как он выплатит десятую часть выигрыша. Деньги перечисляются в кассу, и в течение месяца они возвращаются в главное управление, которое возвращает банкиру половину в качестве премии.

Чем больше рассказывал Симонис, тем вдохновеннее казался его рассказы даже напоминали мне статьи в газетах на немецком языке с излишним множеством подробностей.

– Неудивительно, что столь сложная процедура потерпела поражение уже через несколько месяцев. «Ведь игра в карты – это не как музыка: в карты можно играть тихо», – улыбаясь, комментировал народ Вены.

И снова вернулись к проверенным друзьям венцев – шпионам.

– Вот это и приносит прибыль Драгомиру, – сказал мой помощник, – организовывать тайные партии, мошенничество в пари, запрещенные балы или прыжки в Дунай, чтобы затем донести на участников и получить вознаграждение.

– Прыжки в Дунай?

– Да. Этого вы не можете знать, господин мастер, поскольку прибыли в Вену всего несколько месяцев назад и еще не видели Вену летом…

Купание на каникулах вошло в моду в городе императора около десяти лет назад, хотя оно было запрещено еще в прошлом столетии, продолжал Симонис. Каждый день можно видеть, как дети и взрослые обоих полов, совершенно обнаженные, плавают в рукавах Дуная и в Вене, второй реке города. И не только в глухих местах, а посреди города, между домами и вдоль самых оживленных улиц города. В городской суматохе можно в любой миг увидеть человека, который раздевается, оставляет одежду на берегу и радостно прыгает в воду, за ним вскоре следуют другие прохожие, жаждущие освежиться. Столь позорное поведение происходит под визг благородных дам, к возмущению благородных господ и к стыду невинных юношей, вынужденных смотреть на это малопоучительное представление.

– Летом Драгомир идет к реке, раздевается, прыгает в воду, кричит: «О, как чудесно!» – и едва ему удается привлечь неизбежное внимание прохожих, как он быстро выходит из воды и бежит предупреждать стражников, за что получает свою плату.

– Еще один шпион, как Данило. Нет, хуже, – удивился я.

– Полу-Азия… – прошептал мне на ухо Симонис.

– У Популеску наверняка мало друзей, с таким-то занятием.

– О, как раз напротив: у него море друзей. Это те, кто ничего не знает о его двойной игре: курочки, которых он общиплет.

Тем временем мы достигли своей цели в пригороде Нойбау. Мы оставили Пеничека на козлах и пошли ко входу в «Три ПаУэра». Трактир был погружен во мрак.

– Закрыто, – заметил я.

– Конечно. Занятия, которые устраивает Драгомир, они… неофициальные. Мы перелезем через ворота.

То было заведение с красивым садом, в котором были две длинные дорожки для боччи. Нигде не было ни души. Грек нахмурился.

– В «Семь Хуторов»! – велел он Пеничеку, когда мы снова сидели в коляске, а затем повернулся ко мне. – Это городское стрельбище у Альса, сразу за западным бастионом.

– Найти Популеску, похоже, не так просто, как ты думал, – сказал я.

Грек промолчал.

И в «Семи Хуторах» не было ни намека на нашего товарища.

– Мы поищем его в другом месте, – объявил Симонис, когда мы возвращались к коляске Пеничека. – Мы прочешем все заведения для игры в боччи, в которых он бывает.

– Потому что ты уверен, что мы найдем его там? – скептично спросил я.

– После снега погода, похоже, снова улучшается. С первыми лучами солнца играть повалит множество венцев. А Драгомир встретит их с распростертыми объятиями… – рассмеялся тот.

Грек был прав. Во многих странах игра в боччи в теплое время года была излюбленным времяпрепровождением простого народа, да, она была даже слишком популярна, как жаловался отец Абрахам с кафедры Санта-Клары:

– Простые люди бегут летом в сады, Брентен и площадки для игры в кегли, где можно найти ругань и клятвы, а за ними драки и побои.

– Сколько площадок для игры в боччи существует в Вене и ее окрестностях? – спросил я, желая составить представление о продолжительности предстоявшей нам поездки.

Я устал как собака и уже немного жалел о том, что не захотел ждать до утра, как предлагал мой помощник.

– Шестьсот пятьдесят восемь коротких и круглых и сорок три длинных.

– Боже мой! И как ты собираешься его найти? – воскликнул я, опасаясь, что грек обезумел.

– Не беспокойтесь, господин мастер. Кроме тех двух, где мы уже побывали, есть еще только одна площадка, которую регулярно посещает Популеску. Там мы наверняка найдем его. Однако если вы устали, можем отложить это на завтра.

– Нет. Поехали дальше.

– Младшекурсник, двигай свой тарантас и поехали в этот золотой… как там он называется? Ах да, «У Золотого Ангела», – приказал Симонис.

– В «Золотого Ангела»? Который на востоке, у ворот Штубентор, где высаживают коморцев, штульвейсенбуржцев, нойхойслеров, бруггерцев и альтенбуржцев? – спросил Пеничек, перечисляя список кучеров, которые приезжали из разных городов эрцгерцогства Австрийского, империи и из других мест и, очевидно, заканчивали свое путешествие в Вену в том трактире.

– Нет, другой «Золотой Ангел», который на севере, в Веринге.

– А, в переулке Альстергассе, да?

– Именно он.


Мы проинспектировали четырнадцать коротких и одну длинную дорожку «Золотого Ангела», но тщетно: все было погружено в одиночество ночи.

– А я готов был поспорить, что он здесь, – возмущался мой помощник, когда мы после короткого визита снова перелезали через изгородь, чтобы вернуться в коляску.

– Боже мой, – в отчаянии воскликнул я, – сначала мы нашли мертвым Драгомира, потом Христо! А теперь, сохрани нас Господь…

– Минуточку! Может ли быть такое, чтобы я что-то перепутал? – размышлял Симонис, когда мы садились в коляску. – Может быть, место, где постоянно бывает Драгомир, называется «Золотой Луной» или что-то в этом роде?… Младшекурсник, думай, думай!

– Может быть, господин шорист имеет в виду «Золотой Лунный Свет» в Видене? – почтительно пробормотал Пеничек.

– Да, именно его! – воскликнул мой помощник.

Мы заставили несчастную лошадь Пеничека скакать галопом и обследовали еще семнадцать коротких дорожек «Золотого Лунного Света», пятнадцать коротких и одну длинную «Золотого Оленя» на Леопольдинзель за мостом Шлагбрюке, куда прибывали путешественники из Лейпцига и Нюрнберга; затем трактир «У Золотого Быка», где останавливались нюрнбержцы, шлаквальтерцы, планнерцы и нойгаузцы; «Золотого Орла», конечную остановку почтальонов из Шлезии; «Золотой Букет», цель фиакров из Бреслау, а также Нойзер и Инглауер; дом «У Золотого Павлина», постоялый двор поляков; даже «Золотого Ягненка», где останавливались земляки младшекурсника, то есть кучера из Праги, а также неопределенное количество других дорожек с золотыми названиями. Пеничек тоже исчерпал свои знания ямщика, повозив нас по всем известным местам: на юге, в предместьях Вены за Каринтийскими воротами мы посетили трактир «У Золотого Каплуна», куда прибывали дрожки из Венеции, и «Золотой Берн», цель кучеров из Виллаха. Все тщетно: название правильного заведения, очевидно, потерялось в памяти Симониса и просто не желало выходить на поверхность.

Сердце у меня словно свинцом налилось, я дрожал от страха за жизнь Популеску. Если его убили, то это будет уже третий труп на моей совести. Я ведь был уверен в том, что Данило Данилович и Христо Хаджи-Танев вынуждены были распроститься с жизнью из-за того, что проводили расследование о Золотом яблоке.

Наконец усталость взяла верх над мрачными мыслями. Я закрыл глаза. К счастью, я мог спать во время переезда из одного места в другое. После того как мы обыскали все места, которые пришли на ум Пеничеку, мы поехали в другие гостиницы, где останавливались приезжие путешественники, поскольку чужестранцы всегда были самой легкой добычей для Популеску. Поэтому мы вернулись в Виден, чтобы обследовать «Угольный Крестик», где останавливались кучера из Граца, Марбурга и Нойштадта; затем поехали по тракту в «Черного Козла», место встречи торговцев быками из Венгрии; потом поискали в Россау, предместье, начинавшемся за воротами Шоттентор, где был каретный сарай у самого Пеничека, в «Черный Берн», конечную цель кучеров из Нижней Австрии, из Пассау, Кремса, долины Вахау и других мест; затем в «Белого Ягненка», где останавливались ямщики из Святого Йохана и Грейфенштейна, etc.

На последних остановках я даже предоставил поиски одному Симонису, а сам продолжал дремать в коляске.

– Ты что, совсем не устал? – спросил я своего помощника, поскольку даже Пеничек мирно посапывал на козлах.

– Со мной моя летучая мышь, господин мастер, – ответил он, указывая рукой на небольшую котомку.

– Как? Ах да, – вспомнил я о чудесном средстве против усталости, которым мой помощник пользовался еще на церемонии снятия.

– Она не задохнется, ты ведь ее не выпускаешь?

– Она привыкла. И, кроме того, она сейчас спит.

– Ага.

* * *

– Lupus in fabula![64] – воскликнул Драгомир, увидев нас.

Я вздохнул с облегчением. В «Золотой Кроне» на Леопольдинзель мы наконец нашли румына. Он препарировал шары и пол дорожки и как раз собирался все убрать. Я хотел сообщить ему об опасности, которой он подвергается, но Популеску опередил меня: у него есть важные известия о Золотом яблоке. Единственная проблема: его информатор не пришел на встречу в указанное время. Драгомир вскочил в коляску Пеничека и потребовал, чтобы мы поехали с ним по адресу, совсем недалеко от того места, где мы находились.

– Мы поедем в Дом травли, младшекурсник. И торопись, черт побери! – радостно приказал он, а затем обернулся к нам. – Не беспокойтесь, в прошлый раз я нашел его сразу. Мальчик родом из Румынии, равно как и я, но из бедной местности в горах, не сравнить с моим регионом, – и он поднял ладонь, чтобы показать, что происходит из гораздо более цивилизованных мест. – Существует Румыния такая и такая. Я родился у Черного моря, и я – принц!

– О да, конечно, твоя светлость, – заявил Симонис, подмигивая мне и забавляясь высказываниями своего «полуазиатского» сокурсника…

– Отец этого мальчика был военнопленным у турок, – продолжал тем временем Популеску, – и знает много османских легенд. Он обещал передать мне кое-какую полезную информацию.

– Насколько полезную? – с сомнением переспросил я.

– Он утверждает, что знает, откуда взялось Золотое яблоко и куда ушло.

– Послушай, Драгомир, – перебил я его, – мне нужно поговорить с тобой. Ты должен прекратить…

Однако румын не слышал меня, поскольку мы уже приехали. на место. Популеску выбрался из коляски Пеничека и велел нам с Симонисом подождать его.

Мой помощник обратился ко мне и обеспокоенным тоном произнес:

– Если позволите, господин мастер… Прежде чем вы поговорите с Драгомиром и скажете ему, что он должен прекратить расследования, было бы, наверное, лучше выслушать то, что скажет нам его информатор по поводу Золотого яблока. Мы ведь почти у цели. Я не хочу рисковать: мой товарищ, если услышит о том, что дервиш планирует кого-то убить, убежит без оглядки.

Я немного помолчал.

– Ты не совсем прав, – произнес я затем. – В конце концов, нас в данный момент четверо. Не думаю, что Популеску угрожает опасность.

Симонис молча смотрел на меня, ожидая моего окончательного решения.

– Ну, хорошо, я поговорю с ним после, – сказал я.

Симонис промолчал. Казалось, он испытывал облегчение.


Была глубокая ночь, а мы все еще находились на Леопольдинзель перед «Табор Шантц». Младшекурсник остановил коляску неподалеку от странного здания, о котором я никогда прежде не слышал: Доме травли. То был высокий деревянный дом с круглым фасадом, из которого, несмотря на столь поздний час, доносился адский гул голосов, наполовину человеческих, наполовину животных.

– Что там происходит? – спросил я Симониса.

– Вы что, никогда не слышали о питомнике, господин мастер!

– Вынужден признать, что нет.

Как раз в этот самый миг вернулся Популеску.

– Нынче вечером что-то очень много народу. Идемте со мной, вместе мы найдем его быстрее.


Младшекурсник, как обычно, остался ждать нас снаружи. Мы пошли ко входу в дом, где стоял огромный колосс.

– Зрители или хозяева?

– Ты что, не узнаешь меня, Гельмут? – ответил Популеску. – Я ищу Киприана.

Гигант ответил, что видел этого человека около часа назад, но не знает, там ли он еще. А затем пропустил нас. Я вопросительно посмотрел на Симониса.

– Скоро вы все поймете, господин мастер.

В заведение вел низкий и узкий коридор, выходивший в самое сердце здания. Чем дальше мы продвигались, тем громче становился шум, я уже различал два типа звуков: крики мужчин и пронзительные крики кур. Наконец мы оказались в просторном амфитеатре, освещенном множеством факелов. На первом этаже находились клетки, в которых были заперты дикие животные. Как только поднималась дверь, их выпускали на арену. Рядом с клетками находился вход для зрителей и стояли большие конуры для собак.

Вокруг арены, крича и жестикулируя, толпилось множество людей. Шум был почти оглушительным, сюда еще примешивалась одурманивающая вонь от диких животных, пота и мочи. Масса, все без исключения мужчины, состояла из грубых толстых крестьян, а также черни и сомнительного люда.

– Добро пожаловать в Дом травли, – сказал Симонис, указывая мне на сцену, находившуюся в центре амфитеатра. Популеску тем временем опрашивал соседей. Мы приблизились к сцене. Группа огромных ребят с манерами драчунов прошла мимо нас и с грубой сердечностью приветствовала Драгомира.

В просвете между людьми я наконец увидел сцену, которая притягивала столь пристальное внимание. На арене жестоко расправлялись друг с другом, нанося удары клювами, два крупных петуха, подзадориваемые дикими криками зрителей, стократно усиленными эхом большой пустой комнаты. Как раз в этот миг петух, что был крупнее, крепко схватил второго за шею когтем, прижал его голову к полу и безжалостно принялся колотить клювом. Толпа аплодировала и подзадоривала животных жестами: одного – убивать, второго – умирать.

– Ну, Симонис, – вспомнил я о своем вопросе, – так что означает «зрители или хозяева»?

– Зрители – это те, кто приходит сюда с целью заключить пари, – сказал Симонис, в то время как я озадаченно наблюдал за жестоким представлением. – А хозяева – это владельцы животных, на которых делаются ставки.

К нам приблизился Популеску.

– Ничего не поделаешь, я не пойму, здесь ли этот парень. Нужно искать его. Его очень легко узнать, потому что у него только один глаз, второй закрыт повязкой. Ему тринадцать лет, он худой как зубочистка и ростом примерно с меня.

Когда Популеску снова удалился, приветствуя знакомых направо и налево, я спросил Симониса:

– Чем Популеску здесь занимается?

– Наскребает немного грошей, обманывая простаков с помощью мошеннических пари. Дом травли был открыт несколько лет назад двумя голландскими купцами и с тех пор пользуется невероятным успехом. Бои животных очень популярны в Вене на протяжении вот уже более ста лет, и есть много людей, которые благодаря ставкам ухитряются держаться на плаву. Мальчик, которого мы ищем, наверняка один из мошенников, вертящихся в местах, подобных этому, хотя Популеску и не говорит этого открыто. А теперь мы разделимся. Кто первым увидит маленького одноглазого, подаст другим знак.

Оставшись один, я огляделся. Вокруг во множестве клеток держали различных животных: не только петухов, но и собак, быков, волов, волков, кабанов и гиен, превращавших это место своим заунывным воем в истинный круг ада. Из расположенных в форме лучей клеток каждое животное могло попасть прямо на место схватки. Было такое ощущение, словно какой-то злой волшебник превратил Ноев ковчег в дорогу смерти. Не обращая внимания на вонь, крик, кровь и стоны, жизнерадостный торговец продавал на входе хлеб, сосиски и дешевое вино из Швехата.

Тем временем крупный петух победил соперника, которого вынесли с арены полумертвым. Владелец победителя поднял своего любимца вверх и наслаждался ликованием публики. Я увидел, как из руки в руку переходят золотые и серебряные монеты, а глаза победителя блестят от радости, глаза проигравшего – от ярости.

И тут сквозь шум спорщиков я услышал крик:

– Вот он!

Я поднял взгляд: Популеску показывал мне на фигуру, быстро двигавшуюся через лес ног, рук и грубых лиц. Теперь и я увидел его: бледное изможденное лицо, правый глаз перевязан. Я попытался поймать его, однако мальчик воспользовался тем, что передо мной стоит препятствие в виде группы людей, чтобы увернуться и рвануть к выходу. Все втроем мы бросились за ним, едва не раздирая окружающих, и вскоре оказались на улице. Однако темнота тут же поглотила мальчишку. Массивный Гельмут только и увидел, как его фигурка исчезла.

– Проклятье, – прошипел Популеску. Дыхание наше образовывало облачка в ночном морозном воздухе.

– Что теперь?

– Киприан живет далеко отсюда, в предместьях Вены, – ответил он. – До восхода солнца он домой не попадет. Вероятнее всего, он ищет место, где может спрятаться. Я знаю, что он часто проводит время в заведении неподалеку, там он подрабатывает сутенером. Но он не подозревает, что я знаю об этом, мне сказала одна из его девок. Младшекурсник, проклятье, чего ты еще ждешь? Немедленно двигай свою телегу!


Это заведение выглядело совершенно иначе. Мы находились на благородном Новом рынке. Посреди площади в полутьме виднелся монумент в честь Иосифа I, победителя Ландау. Свет из окон второго и третьего этажей большого роскошного бального зала падал на улицу. Рядом со входом на стене дома был нарисован турок в тюрбане высотой в человеческий рост, в одной руке державший чашку ароматного кофе, а другой приглашая войти – кофейни были очень популярны в Вене. На улице стояли элегантные экипажи, владельцы которых, аристократы или высшие чиновники, как раз развлекались в заведении за очень большие деньги.

– Это «Мельгрубе», самое приличное место для ночных развлечений, – сказал Популеску. – Здесь самые лучшие столы для бильярда, самые прожженные картежники, самая лучшая музыка и самые лучшие проститутки города. В это время здесь еще пьют и танцуют, несмотря на запрет. Чем лучше идут дела заведения, тем больше нарушений законов терпят: у них ведь больше денег, чтобы подкупить судей.

С верхнего этажа доносились звуки оркестра, который заглушали смех и шум танцующих. Как раз закончилось какое-то произведение с тактом в три четверти, после чего последовал шквал аплодисментов.

– Вы слышали? – проворчал Популеску. – Вот уже некоторое время людям не достаточно танцевать лендлер или лангаус. Все чаще они требуют этот странный танец, о котором никто точно не может сказать, откуда он взялся, вальс или как-то так. При этом врачи говорят, что он слишком быстрый и безнравственный, может привести к перегреву и болезни и даже к ранней смерти. Готов спорить, что через пару лет о нем никто и не вспомнит.

Популеску отправился на поиски Киприана и на этот pal вернулся с ликующим выражением лица.

– Я нашел его. Его берегут для нас.

Через небольшую дверь, выходившую на улицу, он повел нас по крошечной лестнице вниз, в подвал заведения. Маленькая комната, полная бочонков с вином и пивом, освещалась слабым светом. Здесь мы обнаружили одноглазого мальчишку сидящим за столом. Его охранял мужчина с большим животом с тупыми, наполовину закрытыми глазами. Этот парень был еще сильнее, чем Гельмут, охранявший вход в Дом травли. Его руки были толщиной с мои лодыжки.

– Он помогает мне выбивать платежи из клиентов, – пояснил Популеску и с заговорщической улыбкой указал на находившегося в комнате мужчину, наливая себе в кружку пива из одного из бочонков.

Киприан казался скорее разъяренным, чем испуганным и смотрел на нас, словно пойманный в клетку зверь. Он тут же обрушил на Популеску шквал ругани, на которую тот живо ответил ему на том же языке.

– Он заявляет, что не хочет говорить и ничего не помнит, – пояснил Популеску и выпил пива. – Сначала он пообещал помочь мне. Теперь вдруг говорит, что эти вещи священны для турок и нельзя задавать слишком много вопросов, иначе Бог может разозлиться и наказать. Но я дал ему понять, что нужно держать свои обещания. Иначе придется вмешаться Клаусу, – и он указал на берсерка за спиной Киприана.

– По отношению к своим собственным соотечественникам, – прошептал мне на ухо Симонис, – эти люди из полу-Азии особенно жестоки.

Киприан в знак презрения сплюнул на пол. Популеску подал знак Клаусу, после чего великан отвесил Киприану такой удар по левой щеке, что мальчик зашатался на стуле.

– Иди к черту! – крикнул он по-немецки.

– Не волнуйся, Драгомир, сохраняй спокойствие, – пробормотал Популеску себе под нос. – Клаус, еще раз! – приказал он затем.

Теперь последовали три оплеухи тыльной стороной ладони. От первой жертва снова содрогнулась, вторая вывела мальчишку из равновесия, а от третьей он упал со стула. Клаус бил просто, но действенно. Киприан не сдавался.

– Вы лучше погуляйте немного, – сказал Популеску. – Нам придется применить более суровые меры.

Я потрясенно взглянул на Симониса, который, кивнув головой, посоветовал мне последовать совету Драгомира. Мы сели в углу. Несколько мгновений спустя послышались первые крики, за которыми последовала отрыжка Популеску. Очевидно, он собирался опрокинуть в горло следующую кружку.

– Полу-Азия, – покачав головой, сказал грек.

– Не думаю, что тут дело в этом, – заметил я. – Ты говоришь так, словно они ссыльные из Вест-Индии. Вот то настоящие дикари.

– Эти не лучше, господин мастер. Существует старая шутка из Понтеведро: стоит крестьянин у врат рая и может пожелать что-нибудь, только при условии, что его сосед, который еще жив, получит вдвое больше. «Тогда отнимите у меня один глаз», – со злой улыбкой сказал крестьянин. Видите, так относятся друг к другу эти люди из полу-Азии.

Судя по крикам Киприана, можно было предположить, что Популеску велел выколоть ему второй глаз.

– Поверьте мне, господин мастер, в тех землях человек живет! еще в естественном состоянии, – горячился грек. – Не обманывайтесь: в дикости стран, подобных Понтеведро, нет ничего райского или идиллического, это состояние глубочайшей темноты, душной, туманной, животной злобы, вечная холодная ночь, в которую не попадает ни луча образования, ни теплого дыхания человеческой любви. Там не царит ни ясный день, ни темная ночь, а только странные сумерки, которым не хватает ни нашей нравственности, ни варварства Турана, а есть только смешение того и другого: полу-Азия!

– Пока достаточно, – услышали мы слова Драгомира, обращенные к палачу. Когда мы приблизились, то увидели, что он поставил колено на живот паренька и собирался снова нанести удар.

Я был потрясен хладнокровием, с которым Драгомир Популеску, этот на вид невинный студент с двойной жизнью, натравил на бедного юношу берсерка. Было очевидно, что наш спутник не впервые приказывает избить кого-то. Только тот, кто принадлежит к миру преступности, подумал я, может так спокойно применять грубую силу. Мошенники, обманщики, сводники, шпионы и распутники. Симонис был не совсем прав: его товарищи могли называть себя студентами, но на самом деле они были не кем иным, как лишь любовниками высоких искусств и наук.

Казалось, сопротивление Киприана сломлено. Мальчик ла жал на полу, с нижней губы его стекала кровь, глаз заметно опух. Он что-то бормотал..

– Громче, – приказал Популеску и вылил пиво ему на голова Киприан молчал. По новому знаку Популеску Клаус как следует ударил его по ребрам.

Мальчик захныкал и перевернулся на бок.

– Не перегибаешь ли ты палку? – вмешался я.

– Ч-ш-ш! – зашипел на меня Популеску. – Итак, Киприан, что ты можешь сказать нам по поводу Золотого яблока? Мои друзья пришли сюда из-за тебя.

Киприан снова заговорил на своем языке, на этот раз чуть более громким голосом. Чтобы мы понимали, о чем он бормочет, Драгомир переводил. Время от времени он умолкал и требовал, чтобы мальчик повторил слова, которые из-за опухшей губы получались у него несколько нечетко.

– Все говорят о Золотом яблоке, оно является тайной любой власти. Все ищут его, но никто не знает, где оно находится. Однажды шейху Акшемседдину было видение в Константинополе: он узнал место, где похоронен Айууб, знаменосец пророка Мохаммеда, который умер во время победоносной осады города.

– Айууб! – понял Популеску и повернулся к нам, выражение лица у него было ликующим. – Это же то имя, которое упоминал Данило перед смертью! Значит, он знаменосец Мохаммеда, о котором мне рассказывала красавица брюнетка из кофейни…

Вместе с султаном Мехмедом и тремя мужчинами Акшемседдин три дня копал яму в том месте, которое явилось ему во сне. Наконец на глубине трех локтей они нашли большой зеленый камень, надпись на котором гласила: это могила Абу-Айууба аль-Ансари. Под камнем они обнаружили труп Айууба, завернутый в шафрановую плащаницу. Лицо его было так прекрасно, что казалось, он умер только что. В своей благословенной правой руке он держал мюру.

– Что? – перебил Симонис.

– Для обычных людей, – пояснил Киприан, – это всего лишь маленький круглый предмет, вроде печатей, которыми пользуются, чтобы выправить бумагу. Однако для того, кто благословен мудростью, она значит бесконечно больше: камень божественного происхождения с магическими свойствами.

– Может быть, эта печать и есть Золотое яблоко? – спросил я.

– Она образуется в голове змеи королевской крови, – продолжалось бормотание Киприана в переводе Популеску, – и на самом деле это солнечная материя. Ее защищают семь слоев кожи, которые опадают один за другим. Поэтому ее нужно хранить в темном месте и покрывать золотом. Если на нее падет хоть один луч солнца, она улетит в небесные сферы, навстречу родственной ей материи.

И это было еще не все. По рассказу несчастного мальчика, который то и дело хватался за больную голову, прежние императоры Византии, или Константинополя, как властители мира, носили в короне светящийся камень, взятый из сокровищницы Навуходоносора, основателя Вавилона. А тому этот камень передали святые Три Царя. Чтобы сохранить драгоценность с помощью магии, Навуходоносор велел нанести по всей своей империи множество знаков в форме змеи.

– Ибо космический город тоже был окружен змеей, подобием той, которая окружает весь мир, – пояснил Киприан.

Он рассказал, что Александр Великий, будучи в поисках источника жизни в стране вечного мрака, увидел на острие копья сверкающий камень. На Западе говорят, что этот камень привел его к вратам земного рая: на Востоке же мудрецы утверждают, что Александр и его визирь Сури попали в Медный город, который построил Соломон. А камень превратился потом в Золото яблоко.

– Минуточку, Драгомир, минуточку, я уже ничего не понимаю, – запротестовал я. Я чувствовал себя так, словно на меня обрушилась сильнейшая головная боль.

– Я ни слова не изменил в том, что сказал этот зеленый юнец, – принялся оправдываться Популеску, снова наливая себе кружку пива.

Мальчик, казалось, оправившийся от побоев, пояснил, что Хюма, райская птица, открыла Соломону источник драгоценного камня, именуемого мюра.

– В четвертом небе возвышается гора из золотого песка, на вершине которой расположен величавый дворец. Купол этого дворца состоит из каменных колец всех властителей, правивших миром после Адама. После того как они подчинили себе землю, они подверглись искушению завоевать и небо и захотели стать богами. И тогда пришел к ним ангел смерти и потребовал у них кольца назад. В куполе небесного дворца не хватает только последнего кольца, завершающего купол. Из него образовалась мюра.

Мы с Симонисом озадаченно смотрели на него. Рассказ Киприана был довольно запутанным, он противоречил сам себе.

– Мне кажется, что мюра – это гранат из статуи Мадонны в соборе Святой Софии, о которой рассказывал нам Коломан, – заметил Симонис.

– Но она может быть и золотым шаром, который Сулейман велел поставить на башню собора Святого Стефана, как говорил Ян Яницкий, – добавил Популеску.

– Давайте спросим его, как мюра попала к Айуубу, – предложил я.

– Она находилась в центре мира. Айууб украл ее, чтобы передать будущему султану и завоевателю, – последовал ответ Киприана.

– Центр мира – это, должно быть, Константинополь, – предположил Популеску, – поскольку речь идет о турецкой легенде.

– А где мюра теперь? – спросил я.

– Этого никто не знает.

– А сорок тысяч Касыма? Спроси его, знает ли он что-то о сорока тысячах.

Допрашиваемый неохотно пробормотал несколько слов.

– Он сказал: сорок тысяч мучеников кричат в пятницу, – перевел Драгомир.

– Но это нам и Данило говорил перед смертью, – вставил я. Киприана снова стали допрашивать.

– Точнее, они кричат в пятницу вечером. Больше он ничего не знает.

Последний ответ граничил почти что с глупостью и поверг нас в совершенное уныние.

– Спроси его, говорят ли ему что-либо слова «soli soli soli», – вдруг предложил я.

Тем временем Киприан снова сел прямо и вытер кровь с губы. Услышав вопрос, он покачал головой и несколько раз сплюнул на пол. Клаус уже сжал было кулаки и вопросительно взглянул на Драгомира Популеску, однако тот подал ему знак оставить мальчика в покое.


– Я уже ничего не понимаю, – пожаловался Симонис, когда мы покидали подвал и возвращались в коляску Пеничека. – Отдельные обрывки информации вроде стыкуются, но все вместе не имеет никакого смысла. Неясно, является ли Золотое яблоко этой мюрой, или же мюра – это шар из статуи Девы Марии, или Юстиниана, или Константина, или он на вершине собора Святого Стефана. Киприан говорит, что мюра происходит из центра мира или даже от Александра Великого, с четвертого неба или из кольца Соломона. Как бы там ни было, но если этот шар – это солнечная материя, как он называет ее, и хранилась в могиле Айууба, то высказывание аги «мы пришли к Золотому яблоку совершенно одни» вообще теряет какой бы то ни было смысл.

– Я тоже не понимаю, – поддержал его Популеску, и голос его звучал так, словно в жилах его течет уже больше пива, чем крови, – но должна быть причина, почему турки говорили нашему принцу в Золотом яблоке.

– Я думаю, Драгомиру стоит разузнать об этом Айуубе, знаменосце пророка Мохаммеда. В конце концов, Данило не просто так назвал его имя перед своей смертью, – предложил грек когда мы садились в коляску.

– О нет, наш Драгомир с этого момента ничего не должен разузнавать, – возразил я, бросая на помощника сердитый взгляд, и достал деньги, чтобы заплатить Популеску. – И ваши товарищи тоже, потому что…

– Хорошо сказано! – воскликнул румын, лицо которого просветлело при виде монет. – Я совершенно с вами согласен. Для начала мы узнали достаточно. Сегодня вечером у меня встреча с моей милой на богослужении на Калвариенберге, деньги будут очень кстати, огромное спасибо!

– Будь осторожен, Драгомир, – попытался я объяснить ему, вручая деньги, – тебе следовало бы знать, что…

– Я буду осторожен, как рысь! Потому что она утверждаем что еще девушка, – рассмеялся он, – однако с помощью пары трюков я проверю, так ли это.

Он был пьян. Не самое идеальное состояние, чтобы слушать то, что следовало сказать ему. Мы помогли ему подняться к нам в коляску.

– Так, а теперь послушай меня: дервиш аги… – снова начал я.

– Дервиш? Один из этих рычащих волчков в белых юбочках? – усмехнулся он и отрыгнул. – О, это совсем не те юбочки, которые я задеру сегодня вечером! А девица ли еще дервиш, нисколько меня не интересует, ха-ха! А вот своей курочке-брюнетке из кофейни, хо-хо, слушайте внимательно, я дам напиться Sal armoniacum[65] с ключевой водой, и если она не девушка, она обмочится, ха-ха! Кроме того, у меня есть обугленные корни одуванчика, их я поднесу к ее носу: если она не девушка, то снова обмочится! Представьте себе, как неприятно, ха-ха!

Я был в отчаянии. К грубому смеху Драгомира вскоре присоединился и мой помощник, который, словно этого было не довольно, приказал смеяться еще и младшекурснику.

– Конечно, было бы по-настоящему жаль, если она не девушка… – заявил Драгомир, надувая губы, – но, по крайней мере, я смогу быть уверенным, что она рано или поздно даст себя уложить и не придется долго ее обхаживать! Ха-ха!

Коляска остановилась. Мы были у дома Популеску. Прежде чем я успел что-либо сказать, он открыл дверцу и вышел.

– Погоди минутку, Драгомир, – крикнул я ему вслед, – есть кое-что, о чем ты должен знать!..

– Тысяча благодарностей, господин мастер! – пьяно рассмеялся тот, несколько раз кланяясь, а затем, взмахнув мешочком с монетами, вошел в дом.

– Поезжай дальше, младшекурсник! – приказал Симонис.

– Нет, подожди! – запротестовал я. – Но правда, Симонис, я ведь не успел ему почти ничего сказать!

– Он слишком много выпил и все равно ничего бы не понял. Если хотите, поговорите с ним вечером. Он ведь сказал, что у него встреча с этой девушкой на Калвариенберге.

– Конечно, теперь мне ничего другого не остается, – покорно вздохнул я. – Я совершенно обессилел, а мы не сумели предупредить никого из твоих товарищей. Я спрашиваю себя, не лучше ли было бы сначала отыскать Коломана или Опалинского – вместо Драгомира.

– Оба они были дома и спали.

– Что-то? – изумился я. – А почему ты посоветовал мне начать с Драгомира?

– Было бы невежливо разбудить их обоих. Они ведь не подчиняются мне, как младшекурсник.

Я удивленно промолчал. Слишком идиотский ответ даже для полуидиота, подумал я.


5.30: заутреня
С этого момента постоянно раздается колокольный звон, возвещающий о мессах, богослужениях и процессиях в течение дня. Открываются трактиры и пивные

Когда мы возвращались в Химмельпфорте, на улицах было ужа гораздо более людно. Лотки с хлебом, трактиры и продавцы сдобы источали тот аромат шоколада, который (подобного ему я не встречал ни в одном другом городе) время от времени щекотал носы прохожим посреди улицы, сада или оживленной аллеи, словно они внезапно повстречались с потусторонними духами.

Молочницы, пекари, музыканты и лакеи выходили из домов и пополняли ряды измученных рабочих, в то время как аристократы еще лежали в постелях.

Осторожно, стараясь не переехать сонного ремесленника, коляска Пеничека свернула с Кернтнерштрассе на Химмельпфортгассе, и как раз в тот самый миг, когда я увидел перед воротами монастыря свою Клоридию, я внезапно заметил кое-что странное.

Я знал, что она тревожилась из-за моего долгого отсутствия, поэтому живо помахал ей, выходя из коляски. Но тут я увидел, как рядом с ней из ниоткуда возникла тень и схватила ее за руку. Клоридия вскрикнула.

Воспоминания о том, что произошло в следующие мгновения, сохранились в моей памяти довольно смутно. Тем не менее я попытаюсь точно описать события, разворачивавшиеся молниеносно. Мы находились не далее, чем в двадцати шагах от Химмельпфорте. Симонис выскочил из коляски Пеничека и бросился на помощь моей супруге; я собрался последовать за ним, хотя знал, что ноги мои гораздо короче его. Однако тут лошаденка, которая тащила коляску Пеничека, понесла, поскольку, вероятно, почуяла опасность. Коляска дернулась, я, выпрыгнув из нее, потерял равновесие и упал на землю. Однако тут же поднял глаза и точно разглядел тень, которая напала на Клоридию и теперь отступала: то был человек в капюшоне, приятель дервиша Кицебера, который неоднократно угрожающе смотрел на Клоридию во дворце принца Евгения. Я узнал его по одежде.

Симонис почти догнал его, но тот, подгоняемый громкой руганью Клоридии, уже обратился в бегство и слился с серостью надвигающегося дня. Моя жена лежала на земле, до смерти напуганная, и плакала. Симонис упустил драгоценный миг, чтобы удостовериться, что ей не было причинено вреда. Затем, когда я, хромая, приблизился, мой помощник снова бросился в погоню, а я в свою очередь последовал за ним. Человек в капюшоне не должен был уйти от нас.

Прохожие недоверчиво взирали на эту охоту на человека в столь ранний час. Из окон кричали: «Держи вора», – хотя он вовсе не был вором, а некоторые еще сонные мужчины даже пытались присоединиться к погоне, впрочем, только для того, чтобы тут же сдаться. Пробежав по всей Химмельпфортгассе, человек в капюшоне сначала выбежал к бастионам, затем повернул налево к Зайлерштетте и исчез в переулке за монастырем августинок святого Иакова. Симонис гнался за ним по пятам, но мне пришел в голову гораздо лучший маневр: я побежал по параллельной улице, Римергассе, которая, в отличие от первой, кривой и неровной, была проложена прямо. Несмотря на небольшую скорость, я достиг перекрестка одновременно с Симонисом и человеком в капюшоне.

Поэтому, когда они оба выбежали из переулка, я оказался прямо напротив человека в капюшоне. Сколь же велико было мое удивление, когда я увидел его отвратительное лицо: я знал его, а он знал меня.


Он широко открыл глаза, и по его животному лицу пробежала широкая улыбка. Затем он раскрыл объятия, чтобы встретить меня всем своим грязным обличьем, напоминавшим отчасти крота, а отчасти куницу. Но Симонис прыгнул на него сзади, и мы втроем упали на повозку с фруктами и овощами, перевернув ее вместе с хозяином и вызвав лавину из яблок, кочанов капусты и редиса. Словно шарики ртути раскатились они во все стороны по мостовой. Удар в висок заставил мою голову завибрировать в резонанс с деревянным настилом. В то время как крики стоявших вокруг рабочих и причитающего из-за своего товара зеленщика огласили всю улицу, я, хотя и почти потерял сознание, все еще намеревался понять происходящее и увидел над собой лицо человека в капюшоне, которого держали двое крепких прохожих, а он улыбался, оскалив желтые зубы, и смотрел на меня своим беспокойным взглядом.

– Я поражен, увидев вашу светлость здесь, в Виндобоне,[66] весьма живым и невредимым.

– Угонио? – с трудом воскликнул я, прежде чем лишиться чувств от полученного удара.


Охотник за святыми сокровищами, палач на службе у секты попрошаек, знакомый со всем преступным миром Священного города обманщик – не в первый раз появлялся в моей жизни Угонио. Наша первая встреча двадцать восемь лет тому назад состоялась в Риме, когда я свел знакомство с аббатом Мелани. Угонио был осквернителем святынь, или же охотником за священными реликвиями. Одиннадцать лет назад мы снова столкнулись удивительным образом, и тоже во время пребывания Атто в Риме. Тогда он работал на тайную конгрегацию попрошаек. Не то чтобы между Мелани и им была прямая связь: гнусные делишки аббата просто пересекались с подземным, отвратительным миром, стихией Угонио.

– Как глупое моей стороны, я должен был догадаться, – пробормотал я, снова приходя в себя. – Угонио же из Вены.

И действительно, осквернитель святынь был родом из столицы империи, и именно поэтому он так плохо владел моим языком.

Теперь меня подняли четыре крепкие руки и отнесли в конвент Химмельпфорте. Удар, опрокинувший меня навзничь, был нанесен телегой с овощами. Когда она опрокинулась, то всем своим весом угодила мне в висок. Я услышал, как мои помощники обсуждали происшествие и ругали Угонио. По обе стороны улицы два ряда зрителей наблюдали за тем, как меня несут, а во главе шествия Симонис с группой людей, окруживших осквернителя святынь и грубыми тычками погонявших его вперед Вероятнее всего, они намеревались немедленно заставить Клоридию давать показания, чтобы затем передать Угонио властям Я рассматривал его.

Его омерзительная внешность, которую описала мне Клоридия была хорошо мне известна. Его кожа была по-прежнему бледной морщинистой и вялой, глаза – серые и налитые кровью, руки – искореженные, нос – чем-то изъеден, и все это накрывал грязный капюшон. Хотя возраст его определить было трудно, годы не прошли бесследно и для него: Угонио и раньше был отвратителен, теперь же он, кроме всего прочего, еще и постарел. Однако, несмотря на это, сохранил хорошую физическую форму: нам пришлось преследовать его вдвоем, и нам удалось с трудом догнать его.

Одиннадцать лет назад осквернитель святынь нажил себе врагов в лице очень влиятельных римских попрошаек, чтобы помочь нам с аббатом, и поэтому был вынужден бежать из Рима, да и из Италии вообще. Я до сих пор помню его лицо со следами запекшейся крови и перевязанную руку, когда он пришел на виллу Спада, чтобы попрощаться со мной и Атто. Тогда он сообщил нам, что вернется сюда, в свой родной город.


Я попросил, чтобы меня поставили на ноги, поскольку уже мог держаться вертикально самостоятельно. Затем позвал Симониса. После того как мой помощник удостоверился, что я нахожусь в нормальном состоянии, я пояснил ему, что знаю пленника. Кроме того, я мог гарантировать, что это запутанное существо не имело никаких дурных намерений по отношению к моей жене.

– Вы действительно уверены в этом, господин мастер?

– Просто поверь мне. И отошли прочь этих людей. Ты хорошо говоришь по-немецки, объясни им, что была ссора и что теперь все уляжется мирным образом. Я не намерен заявлять на него.

– Я на вашем месте сделал бы это… Но хорошо, как скажете, господин мастер.

Симонису потребовалось немало усилий, чтобы убедить присутствующих, однако он добился того, что нас оставили одних, и таким образом нам удалось избежать вмешательства городской жандармерии. Теперь предстояло самое сложное: объяснить все моей жене.

* * *

– Он все еще здесь? Почему вы не отвели его сразу в темницу?

Мы были в нашей комнате в Химмельпфорте. Клоридия испуганно смотрела на Угонио, крепко обнимая нашего малыша, подобно тому, как поступают наседки со своими цыплятами.

– Дело в том, что ты не знаешь его, а он тебя знает, – пояснил я, предлагая присесть Симонису и Угонио.

Мой помощник смотрел на осквернителя святынь со смесью удивления, отвращения и недоверия на лице, а когда уселся, то внимательно следил за тем, чтобы расстояние между ними было как можно больше. Время от времени он, не спуская глаз с Угонио, украдкой втягивал воздух через нос, чтобы удостовериться в том, что прогорклый запах, быстро распространившийся по всей комнате, действительно исходит от накидки гостя (а это было и в самом деле так).

– Он меня знает? С каких это пор? – раздраженно спросили моя сладкая женушка.

Я объяснил ей, кто такой Угонио, что он хотя и мошенник, но в трудную минуту оказался надежным человеком и привел неопровержимые доказательства его верности.

Когда одиннадцать лет назад мы с Клоридией работали на вилле Спада, он несколько раз приходил тайком; поэтому он знал Клоридию и знал, что она – моя жена, в то время как она не видела его ни разу. Во дворце принца Евгения он смотрел на нее столь пристально, потому что не был уверен в том, что действительно узнал ее. Наконец удостоверившись в том, что она и правда моя жена, сегодня утром он решил рискнуть приблизиться к ней перед воротами монастыря Химмельпфорте, с тем чтобы объясниться, однако Клоридия отреагировала слишком испуганно. Он попытался удержать ее, и те, кто присутствовали при этой сцене, включая меня, расценили это как нападение.

– Понимаю, – сказала Клоридия, пытаясь улыбнуться.

– Угонио можно доверять, – повторил я, – если знать, как с ним обращаться.

– А почему он занимается торговлей человеческими головами? И почему он украл у принца Евгения монеты Ландау? – спросила моя супруга, и выражение ее лица вновь стало сердитым.

– Это он сам нам расскажет, если не хочет, чтобы я заявил на него, что могу сделать с полным правом, – ответил я, бросая на Угонио многозначительный взгляд.

Осквернитель святынь вздрогнул.

– Во-первых, монеты из Ландау, я думаю, ты украл по привычке, верно? – спросил я.

В бесформенной массе черт лица Угонио показались острые желтые зубы. Это было свидетельством удивления, неловкости и детской радости по поводу удачной кражи монет.

– Я не противоречу обвинению вашей высокорождености, – ответил он своим неприятным грудным голосом, – однако, чтобы избежать неточностей, чтобы не умножать сомнения, я желаю заверить присутствующую здесь замужнюю даму, супружескую и в браке состоящую супругу вашей светлейшей высокорождености, что нижайший, то есть это присутствующая здесь моя личность, почти никогда, даже за многие столетия, не намеревалась, чтобы с головы ее упал волос.

– Что он сказал? – озадаченно спросил Симонис, с трудом следивший за голосовыми витками речи Угонио, поскольку итальянский не был для него родным языком.

– Что я монетки утщил, так эт я признаю. Хотя к милоствой госпже я пальцем не тронулся. Ни в жизнь, – быстро перевел осквернитель могил, выросший в стране немецкого языка.

– Да, это я понял, – кивнул я. – Ты просто хотел представиться Клоридии, хотя, вероятно, мог воспользоваться более галантными методами. А теперь скажи мне: ты работаешь у аббата Мелани?

Казалось, Угонио застали врасплох.

– Я полностью и целиком игноризирую, что аббат Мелани отправился в Виндобону, – ответил он, помолчав некоторое время. – Однако дабы быть скорее отцом, чем отцеубийцей, я могу, искренне отрицая истину, доверить, что я не осмысливаю тяжкий труд, который ваша помпезность на меня возлагает.

Симонис снова озадаченно поднял глаза.

– Мелани, о нем я ничего не знаю, – с ухмылкой перевел ему Угонио.

– Ах, нет? – возмутился я. – А почему тогда ты планировал заговор с дервишем, чтобы отрезать голову какому-то невинному человеку? Кто ваша жертва? Кто-то высокопоставленный, очень, слишком высокопоставленный?

Тишина в комнате стала свинцовой. Возможно, вскоре мне предстояло узнать, обоснованы ли мои подозрения, касающиеся путешествия аббата Мелани. Угонио замер и долго молчал. Я начал следующую атаку.

– Императору плохо. Очень плохо. Говорят, это оспа. Однако я предполагаю, что за этим стоит кое-что особенное. Не случайно недуг его начался с головы, с головы, слышишь? Тебе об этом что-нибудь известно? – угрожающе вопрошал я.

Угонио поднялся. Кровь прилила к его серому лицу, оно стало почти что пурпурным (насколько это было возможно с учетом землистого цвета его лица).

– Я могу оттолкнуть от вашей эмфазы мою крайнюю нездешнесть. Да, чтобы быть скорее святым, чем мошенником, я клятвопреступаю все свое зеленеющее сердце. Однако должен снова тщательно ударить молотом: я знаю вообще ничего о его императорском величестве и его патогенном неудобстве. В противном случае я не могу выболтать о дервишеце ни единой молекулы, поскольку… – Тут он умолк.

Мы с Симонисом переглянулись. На этот раз мой помощник, очевидно, все понял. Лицо Угонио покраснело еще сильнее. Он сглотнул и закончил предложение по-немецки:

– …инче он прклянет мня!

– Ты ведь не думаешь, что я удовлетворюсь этими россказнями, – строгим тоном ответил я.

Лицо осквернителя святынь, казалось, вот-вот лопнет. Он познакомился со мной в Риме, когда я был скромным слугой в третьесортной гостинице. Теперь я был зрелым мужчиной, я знал жизнь и ее суровость. Старый осквернитель святынь, который только что во время преследования доказал, что еще обладает достаточной силой, похоже, не был готов к тому, чтобы его как следует допрашивали.

– Голова, о которой ты говорил с Кицебером, – угрожающе повторил я и подошел к нему ближе. – Сейчас ты мне скажешь, кому она принадлежит.

Вместо ответа Угонио с воплем ужаса, от которого разрывая лось сердце, вскочил на ноги и попытался броситься к выходу, чтобы бежать. Конечно же, его тут же схватил Симонис. Студент потянул его за пальто, у осквернителя святынь что-то странно зазвенело. По моему знаку грек распахнул его накидку, и мы увидели, что на внутренней стороне находилось кое-что хорошо мне знакомое: огромное железное кольцо, на котором висели дюжины, нет, сотни ключей различных форм и размеров. То был тайный арсенал Угонио, его драгоценная связка ключей.

Осквернитель святынь, который в силу рода своей деятельности больше времени проводил под землей, чем над ней, часто вынужден был проходить через подвалы, склады или же запертые на засовы двери. Чтобы решать эту проблему («и чтобы избежать неточностей, чтобы не умножать сомнения», как любил подчеркивать Угонио), он с юности занимался подкупом бесчисленного множества слуг, горничных и конюших. Хорошо понимая, что владельцы вилл и домов ни за какие деньги не позволят взять копию своего ключа, он заключал сделки по обмену со слугами. В качестве платы за дубликаты ключей он всучивал им некоторые из своих драгоценных реликвий. Конечно, Угонио отдавал не самые лучшие экземпляры, но время от времени ему приходилось приносить очень болезненные жертвы, как, например, обломок ключицы святого Петра. Наконец, он дошел до того, что ему принадлежали ключи от подвалов и строений почти всех дворцов Рима. Те немногие замки, от которых у него не было ключа, открывались с помощью других ключей из его коллекции.

Однако теперь связка, по сравнению с последним разом, когда я видел Угонио, увеличилась почти вдвое: к римским ключам, очевидно, присоединились ключи от всех подвалов Вены. А было их немало. Как выяснил более трех столетий назад кардинал Пикколомини, подземные комнаты города настолько глубоки и просторны, что под Веной должно быть не меньше зданий, чем над землей.

– Если ты немедленно не признаешься, то я отберу у тебя твои драгоценные ключи и выброшу их! – пригрозил я.

Угонио захныкал и сказал, что если дело обстоит так, то он может сказать мне об этом немного больше, впрочем не ранее чем завтра. Он скорее согласится окончить свои дни в аду, чем заговорит теперь, а оказаться в страшных императорских казематах, где – как он хорошо знал – его ждали пытки и увечья, было бы гораздо более приятной судьбой, чем та беда, которая ждет его, если он откроет нам свои тайные соглашения с дервишем.

Страх Угонио был почти равносилен признанию. Я уже не сомневался: это Атто выследил и нанял его; он был связующим звеном между турецким посольством и аббатом. Осквернителя святынь тот знал вот уже почти тридцать лет, понимая, насколько полезным он может быть, когда речь идет о неких грязных делах. А еще аббат умел самым наилучшим образом пользоваться его услугами, не вызывая подозрений. Неужели жестокий кастрат надеялся, с улыбкой подумал я, что я никогда его не выслежу?

– Согласен. Встречаемся завтра утром здесь. Скажем, в девять часов, мне нужно выполнить прочистку неподалеку от Химмельпфорте, после можем встретиться. А это я на всякий случай возьму, – сказал я Угонио и взял его связку ключей. – Верну, когда ты придешь сюда снова.

Угонио в отчаянии протянул свои жадные пальцы к связке ключей. Затем повесил голову: если он и лелеял мысль о побеге, то теперь понял, что это возможно только без его драгоценных ключей.

– Итак, Угонио, теперь послушай меня. Мы видели, как Кицебер проводил в лесу странные ритуалы, – начал я, бросая на Клоридию, гладившую по голове нашего напутанного сыночка, многозначительный взгляд.

Моя жена все поняла и пошла с сыном в крестовый ход, чтобы он не присутствовал при серьезном разговоре.

Теперь я продолжил рассказ о таинственном ритуале, за которым мы застали дервиша, и достиг момента, когда Кицебер вынул из кучки своих принадлежностей нож и комок какой-то черной массы. Я сверлил Угонио вопросительным взглядом. Он был очень рассержен и барабанил по столу желтыми, похожими на когти ногтями. А затем произнес:

– Я могу снабдить ваше высокомерие несколькими известиями. С дервишцем у меня только деловые связи, и совершенно легитимные исчезновелния. Однако я изнаружил ножик и черный объектат, которые Кицебер применял в лесистой заросли и которые вы привели в своих подкладках.

– Значит, ты знаешь, о чем я говорю? – снова воодушевился я.

– Знаемо. Я уже заприметил интересность объектатов дервишца.

– Да, и что? Ты понял, зачем нужны эти вещи?

– Дабы быть скорее отцом, чем отцеубийцей, я могу информировать вас, что после внимательного изучения речь идет о железе для болезненных целей.

– Они имеют что-то общее с болезнями? – спросил Симонис.

– Слушай, ты дервишец? – раздраженно ответил Угонио, бросая горящий взгляд на связку ключей, которую я все еще держал в руках.

– Ага, это медицинские инструменты, – разочарованно пробормотал я.

– Я подтверждаю.

Конечно же, как я раньше об этом не подумал? Клоридия ведь рассказывала мне, что некоторые дервиши являются и целителями. А то, что мы видели в лесу неподалеку от Места Без Имени, похоже, было мистическим ритуалом, служившим для улучшения его целительских способностей. Я искал в действиях дервиша указание на яд, который должен был убить императора, но теперь я узнал, что дело было совершенно в противоположном: все это творилось в терапевтических целях.

Я блуждал в потемках. До сих пор я не нашел доказательства моих подозрений относительно аббата Мелани и османского посольства или же тайного отравления Иосифа I. Но, черт возьми, я должен найти их, я должен сделать хоть что-то, сказал я себе, наблюдая за Угонио. Если Атто Мелани, вражеский агент, будет обнаружен, я окончу свои дни на виселице, вместе с ним. И тайна о голове, в которой – это уже было ясно – содержался ключ ко всему, останется нераскрытой. Однако мне еще предстояло найти возможность вытрясти правду из осквернителя святынь. Я попытался подойти к делу с другой стороны:

– Угонио, ты слышал что-нибудь о Золотом яблоке?

Он задержал дыхание. Такого вопроса он не ожидал.

– Это сложная и страшнейшая история, – произнес он наконец и начал рассказывать.

По сообщению Угонио, история началась три года назад. Как мы уже знали, в 1708 году сестра Иосифа Победоносного, Анна Мария, была выдана замуж за короля Португалии, Иоганна V. Несколько месяцев спустя юная королева через своих придворных дам узнала о странном предсказании. Война за испанское наследство, бушевавшая в Европе, могла быть выиграна Австрией только в том случае, если изначальное Золотое яблоко Юстиниана, обеспечивающее владычество над христианским Западом, будет воздвигнуто на самой высокой башне самой священной церкви императорской столицы, то есть на колокольне собора Святого Стефана, причем на месте богохульного шара, который велел поставить на вершине колокольни Сулейман. Однако теперь Золотое яблоко Юстиниана загадочными путями попало в Испанию, а оттуда – в Португалию. Более того, император Фердинанд I приказал поставить на шар Сулеймана священный христианский крест, а подвигло его на это событие, которое назвать ошеломляющим будет мало: едва султан отказался от осады, как среди белого дня в небе показался не кто иной, как архангел Михаил и выцарапал сверкающим острием своего обнаженного меча таинственное послание светящимися буквами на пьедестале, где лежал богохульный шар.

– По слухам, как раз архангел Михаил держал в руках державный символ, когда изгонял Люцифера мечом в форме священного креста, – удивился я, вспомнив слова Коломана Супана.

– Совршенно точно! – подтвердил Угонио.

Осквернитель святынь продолжил свой рассказ. Семь раз опускал архангел свой меч на пьедестал, и семь слов начертал он на нем. Появившиеся под мечом слова видела большая толпа верующих, собравшаяся на площади перед собором Святого Стефана. Все они без тени сомнения свидетельствовали истинность чудесного события, и император тут же послал двух поденщиков на вершину башни, чтобы они точно скопировали то, что начертал там архангел. Оба они были тщательно отобраны из неграмотных, чтобы никто, кроме императора, не был посвящен в тайну. То, что ему потом передали, потрясло его настолько, что он целую ночь молился, распростершись на полу в императорской капелле. На следующий день он приказал немедленно воздвигнуть священный крест Спасителя на кощунственный шар и таким образом превратить его в державный символ архангела. Однако Фердинанд I никому никогда не сказал, что написал архангел. Он унес тайну с собой в могилу. После его смерти предпринимались неоднократные попытки послать кого-нибудь наверх, чтобы прочесть надпись на вершине храма, однако все они были обречены: один упал, другой внезапно был ослеплен вспышкой в небе и тоже упал, etc. Говорили даже, что духовенство соборного капитула однажды отважилось забраться туда в полнолуние, но больше ничего не известно. Говорят, впрочем, что послание архангела завершается однозначным приказом хранить молчание.

Эти истории о Золотом яблоке и архангеле Михаиле были переданы сестре Иосифа I, молодой невесте короля Португалии. И вскоре после этого из Лиссабона в путь отправился Летающий корабль, оснащенный тайным двигателем, управляемый загадочной личностью, которую никто не знал. Ему было поручено водрузить Золотое яблоко на место на самой вершине собора Святого Стефана и прочесть таинственное послание архангела.

Мы с Симонисом переглянулись: рассказ Угонио совпадал с рассказами студентов. Христо, Популеску, Коломан и их друзья тоже выяснили, что, согласно легенде, Золотое яблоко – это символ (а быть может, и больше) власти над Западом. Они разузнали, что окруженный ореолом тайны предмет имеет отношение к Юстиниану; что он был погребен в Константинополе вместе с Айуубом, знаменосцем пророка Мохаммеда; что позднее он попал в Испанию; и что Сулейман приказал изготовить новое яблоко во время первой осады Вены. И наконец, то, что Фердинанд I велел поставить на шар Сулеймана крест Христа, что вызвало гнев Сулеймана. Важно и то, что я сам прочел в брошюре Фроша: Летающий корабль действительно прибыл в 1709 году из Португалии, ведомый человеком, которого не знал никто, и он, кроме всего прочего, зацепился за острие башни именно собора Святого Стефана. Все эти совпадения не могли быть случайными.

Существовало и еще одно ошеломительное совпадение, о котором знал только я: неизвестный летчик, которого в «Виннерише Диариум» представили как бразильского ученого, во всем был похож на то удивительное создание, с которым я встречался одиннадцать лет назад в Риме, во время своего второго приключения с аббатом Мелани, скрипача Альбикастро, который постоянно наигрывал мелодию, именуемую фолией, танец из Португалии.

– Давайте подведем итоги, – сказал я. – В то время как в Португалии происходили все эти странные события, принц Евгений принимает агу и тот говорит ему «soli soli soli ad pomum venimus aureum». A твой Кицебер планирует, что голова…

– Моментик, пожалуйста.

Угонио попросил, чтобы я повторил предложение, которое сказал турецкий посланник Евгению Савойскому.

– Это сигнификативная, тенденциальная и истинная фразеология.

– Что-что? – переспросил Симонис.

– Он говорит, что послание турок совершенно ясно, – перевел я.

Нет никакого сомнения, уверенно подтвердил осквернитель святынь: османы тоже предприняли поездку в Вену, чтобы заполучить обратно Золотое яблоко. Только ради этого они прибыли «к Золотому яблоку», как дословно переводилось латинское высказывание аги.

– Может быть, – согласился я, – но почему они объявили об этом Евгению?

– Это я совсем не знаю, – пожав плечами, ответил Угонио.

– А где сейчас Золотое яблоко?

– Я выследивал его с крайне тщательной настойчивостью и очень упрямым педантизмом. Некоторые предположивают что управитель кораблем спрятал его на Летучем корабле, прежде чем его бросили в темницу. К сожалению, там я тоже ничего не смог загарпунить. Насмотровщик и его кошачьи пантеры слишком сильно вынюхивают, но я его еще отругаю.

– Так где же яблоко?

– Дабы быть скорее отцом, чем отцеубийцей, я подожду, пока не смогу выследывать более основательно. А еще я обустрою, чтобы заставить говорить диакона собора: он страстный собиратель сакрантных мелочей. Завтра, быть может, он выдаст предложение арцангелуса в обмен на corpus santus.[67]

– Очень хорошо, браво. Подари ему огрызок от яблока, которое съел Адам, – принялся насмехаться над ним Симонис.


У нас с помощником не осталось времени на обмен впечатлениями после встречи с осквернителем святынь. Через несколько минут после того, как он ушел, в нашу дверь постучала сама хормейстер. Сначала она осведомилась о последних событиях, поскольку сестры рассказали ей о нападении на Клоридию, о нашем преследовании и, наконец, о суматохе на улице. Я поведал о том, что произошло, при этом умолчав о своих связях с осквернителем святынь. Я сказал ей, что это мелкий грабитель, с которым я познакомился давным-давно в Риме, и решил пощадить его, потому что он – мой земляк. Впрочем, новости, которые принесла нам сама Камилла, были гораздо более важными.

– Возблагодарим все Господа, – со вздохом произнесла она. – Императору лучше. Похоже, болезнь протекает благоприятно, врачи считают, что через несколько дней его величество будет не только вне опасности, но и снова здоров.

Общественные молитвы, начавшиеся вчера по всему городу, особенно же в соборе Святого Стефана, помогли. Поэтому теперь священные молитвы продлятся еще шесть дней, чтобы Небо прислушалось к мольбам подданных императора. На данный момент начата сорокачасовая молитва, учрежденная несколько лет назад во время опасной болезни эрцгерцога Карла, младшего брата Иосифа, которая при Божественной поддержке окончилась счастливым исходом. Молитву могли читать только мужчины, и длилась она неделю. Нужно было молиться шесть часов в день, каждый цикл (об этом вряд ли стоит напоминать) разделен по слоям общества. В первый день, то есть вчера, в воскресенье, молилась императорская семья, сегодня настала очередь дворянства, затем будут молиться пять слоев общества, конечно, в рабочее время: с восьми до одиннадцати и с пятнадцати до восемнадцати. На седьмой день закончим молитву мы, ремесленники и торговцы. Женщинам на протяжении этих дней предписывалось молиться в церквях с наибольшей страстью.

Мы возликовали, услышав эту чудесную новость. Мы с Симонисом обняли несчастную Камиллу, которая так страдала и была готова к долгим бдениям и молитвам. Мы не спали и даже не завтракали, но эта новость пробудила в нас чувства.

– Сегодня понедельник, Симонис.

– За работу, господин мастер, – ответил мой помощник со своей глуповатой улыбкой, всегда вызывавшей доверие.

Конечно, пора приниматься за работу. Но мы оба знали, что на самом деле нами владела тайна Золотого яблока. И ответ на наши вопросы ожидал нас там, за стенами города, в Нойгебау, в месте Без Имени.


7 часов: звонит Турецкий колокол, также именуемый Молитвенным

Улица наконец очистилась от снега. Очень своевременно, подумал я, пришла новость о вероятном выздоровлении несчастного императора. Однако черная паутина из смертей и несчастья, опутавшая нас всех, ни в коей мере не развеялась: во время поездки я снова думал об ужасном конце Христо и Данило Даниловича, о причинах болезни Иосифа Победоносного и о неожиданном известии о том, что Хаджи-Танев был османским подданным. А как понять загадочные намеки бедного болгарского студента о взаимосвязанности «soli soli soli» с шахматным матом?

Ночную ссору с аббатом Мелани тоже еще нужно будет уладить, поскольку мои подозрения нисколько не улеглись и рано или поздно мы с Атто снова поговорим, и тогда я, вероятно, лучше пойму его странное поведение. Признаю, на него напал серьезный недуг, когда я обвинил его в том, что он планирует убийство императора. Однако это могло быть и испугом пойманного с поличным виновного, а не несправедливо обвиненного невиновного. Да, возможно, это было искусное притворство, чтобы выпутаться из затруднительного положения и обернуться невинным ягненочком, – разве я недостаточно знал о поразительной изворотливости этого мошенника, лжеца и обманщика?

Сегодня в Нойгебау нас ждало не только расследование, касающееся Летающего корабля, но еще и куча работы. Кроме того, я опасался, что мне придется частично отказаться от помощи Симониса, поскольку он должен был присутствовать на церемонии возобновления учебы после пасхальных каникул.

– Не волнуйтесь, господин мастер, – успокаивал он меня, – праздник начнется во второй половине дня.

– Во второй половине дня? А лекции?

– Они начнутся только завтра. В противном случае было бы больше отсутствующих, чем присутствующих.

– А почему?

– Студенты здесь обычно используют свои каникулы до последнего момента. Они всю ночь, до рассвета, праздновали, ели и пили. Сегодня студенчество Alma Mater Rudolphina преспокойно спит, чтобы проспаться. Поэтому сочли, что будет разумнее перенести церемонию возобновления занятий на вторую половину дня, а лекции начать только со вторника.


Мы остановились на виноградниках монастыря Химмельпфорте в Зиммеринге, где обследовали подвал и почистили дымоход, как и обещали хормейстеру. Здание было очень просторным, и мы не смогли устоять перед искушением налить себе немного вина и выпить его в уютной комнате перед камином.

На обратном пути мне внезапно пришло в голову, что во время двух моих посещений Места Без Имени я не видел ни малейшего намека на присутствие других рабочих. Да и Фрош, угрюмый сторож Нойгебау, ничего не сказал мне по поводу того, что в замке и его садах находятся другие рабочие или же архитектор. Наоборот, казалось, он совершенно не знает ничего о реставрации, желаемой императором. Предположительно, сказал я себе, архитекторы и столяры тоже решили подождать, пока сойдет снег. Кто знает, может быть, они появятся уже на днях, чтобы приступить к работе. Тем не менее все это показалось мне странным, и я решил спросить об этом у Фроша.

После неожиданного снегопада, случившегося на днях, природа, казалось, с опаской возвещала о приходе прекрасного времени года. Все уже таяло, но колючий морозный воздух и мрачный утренний туман разогнали лучи дневного светила и прохладный, кристально-чистый эфир венской весны.

На горизонте уже показалось Место Без Имени, когда розовые пальцы зари еще несмело касались его стен. Только-только огненный луч, взмахнув невидимой кистью, окрасил башни в розовые и золотые цвета, заставляя вспыхнуть ослепительной белизной первые участки патины. Едва последняя полоса тумана растаяла на горизонте, как сильные радостные лучи солнца дотронулись до крыш замка, фиал башенок на внешних стенах и верхушек больших шестиугольных башен, на которых сверкали отблески медных черепиц, отбрасываемые в тысячи направлений. Так, остро и мощно, преломленный крышами Места Без Имени, справедливый, благословенный свет солнца проливался на весь Зиммерингер Хайде. Мы удивленно прикрыли глаза руками, чтобы не ослепнуть от этого света. Ибо каждый куст, каждая травинка, каждый камень, казалось, был озарен этим великолепным, почти невыносимым видением. Казалось, замок, объятый пламенем, каждый миг снова возрождается из огня, укутанный в фиолетовую тишь пышно заросшей равнины. Какая злая ирония, подумал я, по этой же дороге мы следовали за мрачным Кицебером, а теперь оказались перед таким великолепием.

– Вы только посмотрите! – воскликнул мой малыш, показывая на солнце.

Борясь с ослепительным светом, я несколько секунд смотрел на дневное светило.

– Оно кроваво-красное, оно опять кроваво-красное! – озадаченно заметил я.

Симонис ничего не сказал по поводу этого странного феномена, который повторялся не раз за последние несколько недель и трактовался как признак близкой беды.

Снова прикрыв глаза руками, мы поехали медленнее, а разворачивавшееся действо одновременно очаровывало и слепило нас. Поскрипывая, за нами катилась тележка с инструментом, как вдруг издалека до нас донесся знакомый звук. Он слышался из самого замка, словно из реальности, принадлежавшей только Месту Без Имени: мирное начало дня мощно взорвал львиный рык.

Сейчас мы въехали через западные ворота, через которые уходили в прошлый раз. Пересекая главный двор перед фасадом замка, я сторожко оглядывался по сторонам, поскольку воспоминания о приключении с Мустафой все еще приводили меня в дрожь.

Первая мысль, конечно же, была о Летающем корабле. Однако мы были разочарованы. Придя на площадку для игры в мяч, мы наткнулись на Фроша, который неутомимо носился туда-сюда: он разносил корм в птичьи клетки и время от времени бросал куски мяса в ямы с дикими животными. Воспользовавшись моментом, сторож указал нам на лаз, находившийся в стене одного из рвов: то был небольшой туннель, перекрытый обычной дверью Штольня была остатком подземных ходов, которые в случае необходимости позволяли бежать из Места Без Имени. Ибо пройдя по ним совсем немного, можно было выйти в окрестные поля.

Пока Фрош объяснял нам это, мы с Симонисом переглянулись: лучше дождаться более благоприятного момента, чтобы осмотреть корабль.

Поэтому мы вынули из повозки инструменты и принялись за работу. Когда появился Фрош, я вспомнил о своем намерении и спросил его, действительно ли мы единственные из ремесленников, кто на сегодняшний день приступил к реставрационным работам в Нойгебау.

– Ну, ясн', что вы ед'нственные; кто ж еще за'мется этим?

Я ответил, что его императорское величество очень щедро оплачивает эту работу и нет никакой причины столярам, художникам, каменщикам или декораторам отказываться почтить столь великолепный монумент своим трудом.

– Да, почтить они хотят, – с ухмылкой ответил Фрош, – вот т'лько боятся.

– Чего боятся? Львов? – удивленно спросил я.

Фрош громко расхохотался и спросил меня, кто же, ради всего святого, станет бояться несчастного Мустафы, единственного дикого животного, которое время от времени может гулять по территории. Я покраснел от гнева. Меня Мустафа напугал изрядно, когда я столкнулся с ним впервые: его лапы и клыки были созданы поистине не из пуха. Фрош тут же посерьезнел и почти неслышным голосом произнес:

– Не-ет, все свеем не так: они боятся пр'видений.

Теперь я улыбнулся и скорчил недоверчивую физиономию. Однако Фрош не обратил на это внимания и пояснил мне, что в Нойгебау, как болтают люди, вот уже многие десятилетия показываются странные существа, из-за которых это место кажется негостеприимным и жутким.

– Все знают о пр'видениях, – добавил он, – но д'лают вид, б'дто ничего не знают. А если кто спросит, то п'ворчиваются и уход'т.

Он ушел поискать пшена для птиц. Из клеток в старых конюшнях доносился радостный щебет крылатых певцов.

Теперь я вспомнил, что ни один из моих собратьев по цеху, трубочистов, когда я спрашивал о Месте Без Имени, не предложил проводить меня туда, напротив, все делали вид, что не знают о замке, хотя о его существовании было известно всем в Вене.

Другое воспоминание, из далекого прошлого, заставило меня призадуматься еще сильнее. Одиннадцать лет назад, во время Моего последнего приключения с аббатом Мелани в Риме, мне самому на заброшенной вилле, похожей на корабль, являлось бестелесное существо, природу которого я так и не смог объяснить. Сегодня утром я еще подумал об этом, слушая рассказ Угонио: не напоминает ли загадочный, одетый в черные монашеские одежды штурман Летающего корабля из Португалии, о котором я читал в брошюре Фроша, того черного скрипача по имени Альбикастро, который, казалось, летал над зубцами виллы «Корабль» и наигрывал португальскую фолию?

Так, из Нойгебау, заброшенного замка, снова пришло неожиданное указание на заброшенную римскую виллу в форме корабля. Но что означает этот намек, это созвучие между двумя строениями, двумя переживаниями, отделенных друг от друга временем и пространством?

Тут вернулся Фрош. Конечно, я не мог посвятить его во все свои размышления, поэтому удовлетворился тем, что спросил, не расскажет ли он подробнее о привидениях в Месте Без Имени.

Тут вернулся Фрош. Конечно, я не мог посвятить его во все свои размышления, поэтому удовлетворился тем, что спросил, не расскажет ли он подробнее о привидениях в Месте Без Имени.

По моей просьбе он рассказал, что сын и наследник Максимилиана II, несчастный император Рудольф, был фанатичным оккультистом. Постоянно окруженный астрологами и алхимиками, он ежегодно тратил огромные суммы на то, чтобы приобретать редкие субстанции, реторты и колбы и вознаграждать сведущих! в волшебстве советников, и все это делалось в попытке (легиону алхимиков это не удалось) создать знаменитый таинственный камень мудрости.

Я спросил его, почему он назвал Рудольфа «несчастным».

– Усе это знают! – воскликнул он. – Несчастен был тот, потому что отец умер.

Может быть, все дело было в тишине, царившей в Зиммерингер Хайде. В любом случае сын Максимилиана избрал Место Без Имени в качестве своей лаборатории и устроил там тайный, очень хорошо оснащенный алхимический кабинет.

– Вон тама, в южной части, – сказал Фрош и показал мне вход в круглую башенку, расположенную в восточной части замка, где во время своего первого посещения Места Без Имени я наткнулся на подвешенную к потолку тушу барана.

Когда Рудольф проводил свои ночные эксперименты, в единственном круглом окошке его алхимической кухни из окрестностей Зиммерингер Хайде было видно переливающееся всеми цветами пламя над колбами, над которыми наследник Максимилиана размышлял о тайных силах стихий.

– Вот это и есть пр'видения, но некторые наз'вают их «ведьмовскими котлами», – с ироничной улыбкой пояснил Фрош, давая понять, что страх, гонящий всех людей от этого места, настолько же велик, насколько мимолетны эти привидения.

– Господин мастер, мы с малышом закончили, – перебил нас Симонис, который как следует экипировался и подготовил все инструменты, необходимые для работы.

Для малыша у меня было особое задание. Я приказал ему не спускать глаз с Фроша и дать нам знать, как только тот удалится. Мы должны были воспользоваться его отсутствием, чтобы наведаться на Летающий корабль.


По рассказам Фроша, Место Без Имени обзавелось еще одной тайной. Пока мы трудились, разгребая пыль в каминах и дымоходах, чтобы закончить начатую в прошлый раз работу, его слова не шли у меня из головы.

Надсмотрщик за львами говорил о смерти Максимилиана и сыне, который ему наследовал, несчастном Рудольфе II. Странно, однако рассказ Симониса, который он вел во время нашего прошлого посещения замка в Зиммеринге, оборвался как раз на смерти Максимилиана: мой помощник внезапно вспомнил, что ворота Вены вскоре закроют, и нам пришлось срочно возвращаться в город.

Поэтому я рассказал Симонису о том, что поведал о Максимилиане и его сыне Фрош. Сначала он молчал и продолжал отскабливать куски сажи большим железным шпателем. Затем отложил орудие труда в сторону, и мне показалось, что с лица его вместе с частичками угля и зернами пыли спал тонкий слой кожи. Мой помощник Симонис, безденежный молодой человек с улыбкой слабоумного, невеселый и довольно ленивый студент, снова превратился в того самого знатока истории империи, каким он показал себя несколько дней назад.

– Надсмотрщик за львами не солгал вам, господин мастер; жители Вены действительно полагают, что в этом месте водятся привидения. Верно также и то, что Рудольф, сын Максимилиана, был алхимиком, оккультистом, и был очень несчастен. Однако Фрош не пояснил вам почему. Как вы знаете, у этого места нет имени.

– Действительно. Поэтому оно и называется Место Без Имени.

– Вы также наверняка знаете, что у него есть прозвище Нойгебау, что означает «новое здание».

– Да, знаю.

– А вам не кажется это странным? Такое впечатляющее место, и два не-имени: «Место Без Имени» и «Новое Здание»?

– Я думал, Максимилиан умер, прежде чем успел подобрать окончательное название, – ответил я.

– Нет, господин мастер. Есть резиденции, к примеру Шенбрунн, которые получили свое название еще до того, как был заложен первый камень в их фундаменте. Нойгебау никогда не был крещен, его нужно было разгадать.

– Разгадать?

Студент снова вытер пот со лба и принялся чистить шпатель, который выпал из его руки.

Изменчивая история Места Без Имени, пояснил Симонис, была загадкой, разгадка которой должна была открыться по мере продвижения строительных работ. И только по завершении замок и его сады должны были открыть свою истинную природу тем, кто мог это увидеть. Тогда его имя спонтанно сорвалось бы с губ всех, кто разгадал бы символику.

И vox populi, вероятно, назвал бы его «Палаткой Сулеймана», или «Гибель турок», или «Месть Максимилиана», или «Триумф Христа», в зависимости от склонностей и остроумия посетителей.

Но Максимилиан умер слишком рано. Его жемчужина осталась незавершенной, а потому осталась безымянной, просто зданием, то есть Местом Без Имени.

– «Смерть Максимилиана», господин мастер: все, что произошло после, началось здесь.


В 1576 году, в год смерти императора, Нойгебау еще не был готов. В основном не хватало внутренней отделки главного здания: в длинной галерее на первом этаже по планам должен был находиться антиквариум, то есть собрание диковинок, которые должны были удивить весь мир. В нем будут статуи, прицелы орудий, картины, гобелены, монеты, золотые украшения и дорогая посуда, и все это соберет Джакопо Страда, гениальный итальянский антиквар, которого Максимилиан нанял за высокую плату. Он известен потому, что придал блеска и прославил величайшие дворцы Мюнхена. Когда последняя часть будет завершена, Нойгебау сможет предстать перед миром.

Но имея за спиной Илзунга и Хага, императору было очень трудно раздобыть деньги.

В прошлом году Унгнад вернулся после двухлетнего пребывания в Константинополе, и смотри-ка, турки снова начали атаковать границы империи. Теперь нужно непременно созывать в Регенсбурге рейхстаг, собрание всех имперских князей. Первого июня Максимилиан выезжает из Вены, чтобы председательствовать на собрании. Как и первое заседание, которое он возглавлял десять лет назад, этот имперский сейм имеет решающее значение: князья, будь они католиками или лютеранами, должны прийти к соглашению, в противном случае турки победят.

Максимилиан сообщает своим людям, что хочет присутствовать любой ценой, даже если во время этого путешествия ему придется распроститься с жизнью. Пророческие слова. Императорский обоз едет вниз по Дунаю, погода стоит плохая, настроение у императора не лучше. Он признается своим советникам, что он, наверное, никуда бы не поехал, если бы не нашел в себе силы для путешествия сейчас. Он чувствует себя плохо, все слабее и слабее. 25 июня он открывает работу рейхстага, после нескольких вступительных речей сам берет слово. Он производит на слушателей огромное впечатление силой слов, которыми описывает турецкую угрозу, она все ближе и все ужаснее. Нужно прийти к соглашению, чтобы не оказалось сломленным все христианство. Непосредственно после этого начинаются переговоры между князьями-протестантами и католиками, а также папскими легатами. То были долгие, коварные и утомительные дебаты. Максимилиан кажется очень усталым, воздух Регенсбурга не идет ему на пользу, жалуется он, и хочется вернуться в Вену.

В конце июля у него неожиданно появляется геморрой. Август проходит без проблем, однако в ночь с 29 на 30 у него обостряется мочекаменная болезнь, сопровождаемая ускоренным сердцебиением, и продолжается эта болезнь аж до 5 сентября. В этот день он с сильными болями выталкивает из себя камень величиной с оливковую косточку.

– Впрочем, 5 сентября – это судьбоносная дата для Максимилиана, господин мастер. Если вы помните, я вам рассказывал: именно в этот день десять лет назад умер Сулейман, а Максимилиан не узнал об этом. И в последующие дни он потерпел военное поражение от турок, что навеки разрушило его авторитет.

С 5 сентября состояние Максимилиана резко ухудшается. Пульс остается ускоренным, дыхание затруднено, аппетита нет. Приступ сердцебиения продолжается девяносто часов. Всем, кроме врачей и советников императора, занрещено приближаться к дому епископа Регенсбургского, гостем которого является Максимилиан. Запрещен даже колокольный звон. Император стоит на пороге пятидесятилетия, критический возраст, как говорят врачи. В течение следующих дней у него колики, одышка и желудочная слабость. Он плохо спит, и это затрудняет выздоровление.

Тем временем вызван его старый лейб-медик, итальянец Джулио Алессандрино, вышедший в отставку по причине пожилого возраста и уехавший в Италию. И в этот же период те, кто ухаживает за Максимилианом, начинают говорить о довольно странной женщине. Она родом из Ульма, и зовут ее Магдалена Штрайхер.

– Она была целительницей, говорят одни. Другие, однако, считали ее шарлатанкой, – со строгой ноткой в голосе сказал Симонис. – Поначалу никто не возражал против того, чтобы позволять ей приходить. Быть может, потому, что идея эта принадлежала очень влиятельному человеку: Георгу Илзунгу.

– Илзунгу? – озадаченно переспросил я. – Илузнгу? Предателю?

Да, повторил Симонис, это он посоветовал нанять шарлатанку. Он уверял, что эта женщина способна разобраться в самых тяжелых случаях, в таких, где официальная медицина вынуждена капитулировать. Князья и придворные сановники старательно кивали головами: да, они уже слышали хорошие отзывы об этой женщине, и некоторые утверждали даже, что она успешно вылечила их.

Работа на кухнях была завершена. Симонис поднялся, при этом шпатель опять выскользнул у него из рук и упал прямо мне на правую ногу. Мой помощник извинился, и пока мы собирали инструменты, намереваясь отправиться на осмотр замковых комнат, я снова обратил внимание на то, как неуклюже двигается Симонис и как сильно противоречит его неловкость ясности его рассказов и той легкости, с которой он передвигается ночью.

Существует три Симониса, думал я, когда мы направлялись к замку. Первый – это Симонис повседневный: слегка глуповатый студент с идиотским видом, глаза немного скошены, улыбка глупая, движения непроизвольные. Затем появляется второй Симонис: идиотское выражение лица еще остается, однако за полуприкрытыми веками беспрепятственно несется продуктивный поток мыслей (как, например, во время его рассказов о Максимилиане), со множеством поворотов. И наконец, существовал решительный, мужественный, даже жестокий Симонис, который мучил несчастного младшекурсника и возил меня в маленькой коляске Пеничека по ночной Вене, невзирая на смертельную опасность. Впрочем, глуповатое выражение появлялось и на лице последнего, третьего Симониса. Я же сам все еще дрожал при мысли о пуле, которая попала мне в спину в Пратере, и как я чудом спасся, благодаря шахматной доске Христо. А какие воспоминания сохранились у него о тех ужасных опасностях, которым мы подвергались вместе, о последних словах, которые прохрипел Данило, о замерзшем теле несчастного Христо? Ничего этого нельзя было прочесть по его лицу.

Может быть, есть еще один Симонис, который притворяется идиотом и словно марионеток дергает за ниточки остальных троих? Этого я сказать не мог. Только однажды, с тех пор как я узнал его, мне показалось, что я на краткий миг увидел четвертого Симониса: вчера ночью, после того как мы попрощались с Популеску. Но поскольку причина такого обмана была мне неведома, я оставил свои подозрения при себе.


Из кухонных помещений, расположенных вне главного здания, мы пошли к замку. Когда мы подошли ближе, нас встретила мрачная атмосфера этих стен, своеобразно контрастировавшая с белым камнем, полными воздуха и света садами и стройными, высокими башенками.

Пересекая двор с восточной стороны и оставляя по левую руку maior domus, Симонис продолжал свой рассказ.

Едва прибыв в Регенсбург, Магдалена Штрайхер, таинственная целительница, сразу отправилась поговорить с Максимилианом, который, однако, отказался от ее лечения – он по-прежнему ждет своего верного итальянского лейб-медика, Джулио Алессандрино.

14 сентября состояние больного стало внушать надежду. На протяжении последних недель, правда, было допущено слишком много ошибок в его питании: он ел кислые фрукты и пил ледяную воду. Он снова жалуется на нарушение работы сердца, а упорный кашель не оставляет его больше, чем на два часа. Пульс слабый и неровный.

Максимилиан не дает аудиенций, однако у него достаточно сил для того, чтобы работать: каждый день он созывает тайный императорский совет и выполняет важнейшие обязанности правителя. 26 сентября наконец прибывает Джулио Алессандрино, на него одна надежда. Но до того как прибыл итальянец, шарлатанке дали полную свободу действий. Она начала давать Максимилиану собственные лекарства. Сразу же по прибытии Джулио Алессандрино берет на себя лечение больного, однако потом по непонятным причинам лечение императора снова передают Штрайхер. Метание между лекарями приводит к губительным последствиям. В начале октября лечением занималась шарлатанка, состояние Максимилиана ухудшилось настолько, что все стали ждать его смерти. Те, кто подходил к его постели, слышали, как он бормочет душераздирающие слова:

– О Боже, никто не знает, как сильно я страдаю. Молю Тебя. пусть пробьет мой час.

После обеда 6 октября он потерял сознание, на миг все испугались, что он почил. Вместо этого, однако, он снова приходит в себя и его стошнило большим количеством слизи. В течение последующих часов он, вопреки всем ожиданиям, уснул спокойным и долгим сном. Тем временем из Праги вызвали его сына Рудольфа, чтобы он вместо отца присутствовал на заключительном заседании имперского сейма.

После благословенного ночного сна с 6 на 7 октября Максимилиан почувствовал себя лучше, благодаря лечению Джулио Алессандрино. Он принимает посольство великого герцога Тосканского и республики Венеция, и они свидетельствуют о том, что ему стало значительно лучше. На протяжении всей аудиенции он говорит громким голосом, только затрудненное дыхание и учащенное сердцебиение еще напоминают о себе. Кашляет редко. Выздоровление кажется стабильным. Уже планируют перевезти больного 20 октября в Австрию. Однако 10 октября у Максимилиана наступает рецидив, и Илзунг снова призывает шарлатанку. Император испытывает боли в левом боку выше живота; женщина диагностирует плеврит и использует большое количество лекарств, плачевный результат которых скажется уже очень скоро. Наконец прислушались к бывшему лейб-медику Максимилиана, Крато фон Краффтхаиму, которого отстранили от должности не потому, что он был стар и болен, а потому, что был протестантом.

– До сих пор было сделано много, – шипит Крато и указывает всем придворным на женщину из Ульма, – однако ничего верного.

В час ночи зовут Рудольфа, высших сановников и придворных. Стало ясно, что конец Максимилиана близок. Императрицу, которая на протяжении последних трех дней не отходила от постели супруга, в пять утра разбудила герцогиня Баварская, сестра Максимилиана, сменившая ее возле больного. Та хотела отправиться на мессу, однако в слезах вернулась к супругу, на которого напал очередной приступ сердечной болезни. Императрица падает в обморок, ее уносят. Медику Крато снова позволяют обследовать Максимилиана, он измеряет пульс, но повелитель перебивает его:

– Крато, нет уже никакого пульса.

Тем не менее старый врач продолжает осмотр и обнаруживает очень слабое, неравномерное биение сердца. Уходя, он сообщает присутствующим:

– Здесь заканчивается человеческая помощь. Теперь можем уповать только на Божественную.

Шарлатанка же словно сквозь землю провалилась. И никто о ней никогда больше не слышал.

Я перебил его:

– Ты хочешь сказать, что Штрайхер отравила его по поручению Илзунга?

– Не ядом. Чтобы убить больного, достаточно допустить ошибку в лечении, – с улыбкой ответил Симонис.

Смерть уже на пороге. Остается важный вопрос: должен ли Максимилиан Загадочный, который так и не смог выбрать между римской церковью и церковью Лютера, умереть как католик или как протестант?

– Как бы он ни решил, – пояснил Симонис, – это был смертный приговор христианскому единству, которого он так желал.

Родственники, духовники и послы толпятся у постели. Они мучают императора до последнего мгновения, заклинают его принять католическое таинство исповеди или последнее помазание. Он ведь не хочет объявить себя протестантом?

Максимилиан противится, все слабее и слабее, и отказывается отвечать. Последним к его постели подвели епископа Нойштадтского. Церковник настаивает, он возбужден, повышает голос.

– Не так громко, я очень хорошо слышу, – отвечает умирающий. Однако епископ продолжает неистовствовать, под конец он почти кричит.

– Не так громко, – в последний раз повторяет Максимилиан. А потом склоняет голову и испускает последний вздох. Без пятнадцати девять утра 12 октября, в день его именин.

– Он был мертв, однако выиграл свою последнюю битву, потому что победил всех тех, кто хотел воспользоваться его концом в своих целях. Максимилиан клеймил позором коррупцию римской церкви, однако к князьям-протестантам, которые поддерживали турок и требовали, чтобы его империя навеки отказалась от католической религии, он тоже не переметнулся. Его враги-лютеране, те, кто выбрал его, а теперь, поддерживаемые Илзунгом и Унгнадом, приблизили его конец, остались ни с чем.

– Но почему они решили убить его именно теперь?

– Потому что уже не оставалось сомнений в том, что Максимилиан не подчинится их планам. Он отказался отречься от католической веры, и против турок он тоже сражался, сколько мог. Он уже не годился для их целей. Может быть, его преемником манипулировать будет легче. Когда Максимилиан отправился в путь и прибыл в протестантские земли, более удобной возможности для нанесения смертельного удара представиться просто не могло.

Тем временем мы начали искать дымоходы на первом этаже. Мы вошли через главный вход, который Фрош открыл специально для нас, и добрались до большого зала высотой в три этажа, от которого наши голоса отражались словно в церковном нефе. Когда-то по этим камням ступали сапоги Максимилиана, здесь он внутренне ликовал, когда колонна наконец вставала на свое место, покрывали штукатуркой стену или наносили поверх нее фреску.

Через большое окно на противоположной стороне открывался вид на северные сады. В стенах по правую и левую руку были две двери, ведущие в соседние залы. Все в этой огромной квадратной комнате было голым: стены, пол, потолок. Для этих печальных стен Максимилиан Загадочный хотел больших картин, трофеев, статуй и настенных ковров.

– Видите, господин мастер? Здесь ничего нет. Все его желания были раздавлены в когтях заговоров Илзунга, Унгнада и Хата.

Когда мы обернулись, то через открытую дверь увидели фиалы шестиугольных башен, возвышавшиеся над стенами, которые отделяли замок от садов. Именно с того места, где мы сейчас стояли, должно быть, смотрел Максимилиан на свой жуткий проект, пока рабочие занимались своими делами. Рассказ продолжался.


Когда Максимилиан лежал при смерти, его юный сын Рудольф держал заключительную речь имперского сейма в ратуше Регенсбурга. Текст был подготовлен поспешно, умирающим отцом, это было последним деянием Максимилиана. На протяжении последних лет ему пришлось наблюдать, как его сын то и дело сдавался соблазнам воспитателей, которых навязали ему его враги. И наследник императорского трона теперь стал слабым существом в руках Илзунга и его сторонников.

Вот он стоит перед имперскими князьями и папскими легатами, держа в руках речь отца, и тут к Рудольфу ненадолго обращается посланник. Он шепчет ему на ухо, что Максимилиан почил в бозе. По его лицу ничего нельзя понять, словно это ничего не значащее известие. Затем он продолжает читать, уже с осознанием того, что теперь император – он, и на миг его голос дрогнул. Если сейчас он утратит контроль, он знает это, враждебно настроенные по отношению к его отцу князья поднимут бурю и саботируют его выборы на императорский трон.

Заседание протекает спокойно, Рудольф выиграл борьбу со своими чувствами. Однако потрясение того мгновения и ужасные события, ожидающие его, не останутся без последствий.

Рудольф просит князей не покидать Регенсбург и созывает их на следующий день. Он должен сообщить о смерти своего отца, до тех пор императорский двор будет хранить молчание. Труп вскроют; внутренние органы будут погребены в медном сосуде в соборе Регенсбурга.

В то время как Унгнад преспокойно отбывает в Константинополь, где снова проведет два года, начинается последнее путешествие Максимилиана: самое грустное, самое мучительное, самое мрачное.


На момент его смерти еще не было решено, где должен быть похоронен император. Он выбрал Вену, однако в конце концов остановились на Праге.

– Почему же это? – удивился я.

– Дважды Максимилиан не пустил великого Сулеймана а вместе с ним и врагов христианства за священные стены Вены. Из мести теперь самого Максимилиана имперские князья решили навсегда изгнать с любимой родины, которую он охранил от попрания Мохаммедом.

– Месть даже post mortem?[68]

– Ненависть некоторых людей не знает границ.

Я вздрогнул, а грек продолжил свой рассказ. Похоронный кортеж, возглавляемый Рудольфом, повезет труп через сотни миль о Регенсбурга в Прагу, по землям империи, где властвовал жгучий мороз. На каждой остановке носилки торжественно встречают местные сановники. Эта похоронная процессия была помпезной и ужасной. Императорская семья, придворные, пажи, лакеи, трубачи, органисты, барабанщики, придворные сановники, повара подавальщики, императорские советники и канцеляристы, даже кучера и моряки, перевозившие обоз, – все они шли с пепельно бледными лицами, обрамленными белыми воротниками, закутанные в темные плащи и черную церковную парчу. Одежду они по спешно покупали на рынках Аугсбурга и Нюрнберга, откуда поставляли также огромные запасы свечей, столовых приборов, одеял, императорских инсигний, знамен, штандартов и лошадей, а кроме того обеспечивали подвоз священников и певчих.

Однако уже в момент выступления процессии судьба настроилась к ним враждебно: протестантский городской совет отказался сопровождать процессию при выходе из города и освещать им дорогу. Враг мертв и пусть отправляется к чертям один.

Процессия тронулась в путь, гроб погрузили на баржу и спустили в Дунай. Дождь, ветер и снег сделали дороги непроходимыми, затрудняли передвижение, изнуряли лошадей. Процессия движется очень медленно; от города к городу из домов выходят немногие подданные, чтобы оказать последнюю честь этому слишком загадочному императору.

Суровой немецкой зимой процессия то и дело сбивается с пути, еле-еле продвигаясь вперед. Посреди бушующей бури, в гробу, холодном, как камень, движимый повозкой со скрипящими колесами, с презрением принимаемой встречающим комитетом, перевозимый то туда, то сюда, словно ничейный узелок, Максимилиан Мудрый теперь – всего лишь тело без любви, без крыши над головой, без мира: он – покойник без родины.

Январь 1577 года: три месяца потребовалось эскорту, чтобы прибыть в австрийский Линц. Все надеются, что до Праги удастся добраться уже за восемь дней. Однако снова начинается снежная буря, дорога становится непроходимой. Нужно выбрать другой путь, ночевать в одиноких замках, и процессия сбивается с пути.

Когда похоронный кортеж прибывает в Богемию, тех немногих, кто еще выходит встречать его, не хватает даже на то, чтобы нести гроб. Они прибывают в Прагу лишь 6 февраля, спустя четыре месяца после смерти Максимилиана. Однако несчастья на этом не заканчиваются. Castrum doloris, катафалк, строящийся в церкви Святого Вита, еще не готов. Торжество приходится отложить; многие объявляют, что не смогут присутствовать, среди них – оба эрцгерцога из дома Габсбургов.

Наконец ритуал погребения проведен. Когда похоронная процессия проходит по улицам Праги, образуется небольшая толпа: в ней можно увидеть папского легата, посла Испании, посла короля Франции, венгерского магната, посланника Фердинанда, эрцгерцога Тирольского, брата Максимилиана, затем – князья империи, посланники из Австрии, Шлезии и Моравии, духовные и светские лица, кроме того, множество кавалеров, епископов, аббатов и иезуитов, прибывших отовсюду в большом количестве.

Катафалк, на котором установлен саркофаг, сделан из узловатого дерева цвета тьмы; темно-красный с позолоченным фоном саван, ярко сверкают на нем шесть императорских гербов. За гробом идет Рудольф, лицо его бледно. Он одет в черный плащ до пят, рука нервно сжимает рукоять меча. За ним следуют братья Маттиас и Максимилиан, тоже закутанные в плащи и вооруженные мечами; затем – папский легат в широкополой шляпе, с которой свисают крупные кисточки; руки, согретые расшитыми жемчугом перчатками, несут большую белую свечу. Имперские князья, завершающие похоронную процессию, тоже несут свечи, они отмечают путь светящимися точками. Время от времени кто-то проливает слезу, которую тут же смывает дождь. Кто-то в темной толпе держит на руках Священную корону Австрии, Венгрии и других земель империи; дрожа, сверкают камни, подобные зимней ночи. За проходящими людьми следует другая процессия: лошади. Впереди всех – боевой скакун Максимилиана, покрытый траурной, черной попоной с императорским гербом. Затем – конь империи, украшенный больше остальных, окруженный знаменами и штандартами; наконец, берберы Шлезии, Испании Тироля и Франции. Кажется, все идут с прикрытыми глазами неуверенным шагом и с прижатыми ушами, словно желая внести свой вклад в траур.

Похоронная процессия достигает церкви Святого Иакова в ста ром городе Праги, которая находится сразу за ратушей. Катафалк пересекает улицу между двумя магазинами при мастерских, место куда с давних времен стекаются пилигримы, чтобы почтить реликвию тела святого Хризостома. Однако внезапно кто-то, чтобы смутить народ, бросает в горюющую толпу монеты. Задуманное удалось: громко крича, плебс устремляется за монетами, возникает потасовка. Солдаты из эскорта бегут в боковые улочки для усиления головы процессии; драка и звон оружия вызывают тревогу.

– Предательство! Предательство! Как в Антверпене! – кричат зрители, наблюдающие за происходящим из окон, с водосточных желобов и карнизов. Они вспоминают резню католиков на протестантской земле.

Несущие гроб впадают в панику, катафалк качается, тленные кости Максимилиана вот-вот упадут на землю. Тех, кто устоял, охватывают дурные предчувствия: из-под саркофага выходит огромная отвратительная свинья. Носильщики пытаются прогнать ее факелами, но тщетно; и все бегут в смертельном страхе, убежденные в том, что это явление дьявола, а животное тем временем исчезает так же быстро, как и появилось.

Бледный и дрожащий, возле саркофага остался один Рудольф. Все покинули его, молодой человек хочет вынуть из ножен меч, однако один из придворных, вероятно, призрак, взявшийся неизвестно откуда, берет его за руку и мешает ему применить оружие. Оборачиваясь, Рудольф никого не обнаруживает, каждый миг он ждет предательского удара ножом. И только теперь на помощь ему приходят несколько конных лучников.

Обезумев, носятся участники похоронной процессии по переулкам, покрытым снегом и грязью. На улицах начинается безостановочная потасовка: безумие грозит поглотить Прагу, всплывает ненависть народа к клиру, всех облаченных в духовные одежды травят, словно собак. Все бегут, и быстрее всех епископы, аббаты и иезуиты. Они прыгают с мостов в ледяную воду реки, прячутся в домах, подвалах; владельцы домов находят их, отвешивают пощечины, гонят прочь пинками. Декан Градчан падает в подвал и ломает себе ногу, на него падают два каноника и два аббата, которых тут же прогоняет хозяйка дома ударами палки. Один находит убежище в кабаке неподалеку, однако его с руганью выгоняют. Во всеобщем безумии все натыкаются друг на друга, падают, кого-то утаскивают прочь, перемазывают грязью и экскрементами лошадей, убивают.

– Предатели закрепили свою сеть повсюду, – рассказывал Симонис. – Безумие в тогдашней Праге было ядом, который они влили в тело империи. То была генеральная репетиция случившегося потом. И то был знак проклятия, которое они выпустили на Максимилиана…

На улицах Праги духовные лица, будто обезумев, снимали с себя одежду, чтобы бежать быстрее, и полуголыми пытались спастись от протестантов. Приор монастыря нашей дорогой бабушки умирает от удара алебардой в лицо, венского иезуита обнаруживают с проломленным черепом.

Ужасно испачканный, в порванной на клочки одежде, епископ Ельмуцкий вбегает в лавку и на коленях умоляет хозяйку не выдавать его, он даже предлагает ей сотню гульденов, но та выгоняет его пинками. Солдат нападает на епископа Венского, крадет у него богатый, украшенный драгоценными камнями и жемчугом посох, до крови избивает его слугу, в то время как епископ бросает на произвол судьбы священное епископское облачение и пускается наутек. Даже архиепископ Пражский, который прежде и ходил-то с трудом, бежит, словно заяц.

Проходит более двух часов до воцарения порядка. Беглецы медленно выходят на улицы и вновь образуют небольшую процессию за катафалком Максимилиана. Однако этот эскорт грязен, оборван, дрожит, посерел, словно свинцовое небо над городом. На плечах идущих за гробом уже не покоятся драгоценные столы, на руках уже нет вышитых жемчугом перчаток, расшитые золотом и серебром береты лежат, затоптанные в грязь, или же в карманах шакалов. Духовенство уменьшилось наполовину, певцы исчезли, процессия продвигается вперед в глубоком молчании. Некоторые хромают, большинство испуганно озирается по сторонам; никто не отваживается прокомментировать пережитый только что позор; каждый тщетно вопрошает себя, что вызвало этот ад и почему он закончился так же внезапно, как и начался. Проповедь в церкви Вита в Градчанах длится всего полчаса. После мессы юный Рудольф идет к алтарю, чтобы возложить милостыню, в руках он торжественно держит большую белую свечу.

Все взгляды устремлены на него, все ждут ответа. Какой же глубокий след могли оставить в его душе события в Регенсбурге и Праге? Народ, с надеждой глядящий на него, еще не знает об этом, однако пережитый кошмар нанес его душе, уже похищенной врагами его отца, последний удар: отныне он будет Рудольфом Мизантропом, Рудольфом Безумным, Рудольфом Сумасшедшим.

– После первых лет правления, – декламировал Симонис, – все поняли, что дух его окутан мраком. Он одержим магией и алхимией, его мучают кошмары и страхи. Со временем Рудольф все чаще закрывался в тайных комнатах для занятий чернокнижием, впал в зависимость от самых низших своих слуг. И это место, Нойгебау, он замарал своими несбыточными фантазиями.

– Значит, правда, что в Месте Без Имени был алхимический кабинет?

Симонис подтвердил.

– Рудольф был безумен, однако, прежде всего, и для императора это беда, он был трагикомической фигурой. В юности он повидал слишком много ужасного. Поэтому предпочитал проводить вечера за тем, что изучал влияние планет, вместо того, чтобы пользоваться своим зрением и обо всем судить самому.

Вопреки воле отца Рудольф переносит столицу империи: из милой Вены он переезжает в пропитанную магией, мрачную, дьявольскую Прагу. Здесь случилось позорное происшествие во время погребения Максимилиана, здесь же Рудольфу предстояло потерять рассудок.

В августе 1584 года в город приезжают два английских мага: Ян Девус (который называет себя Джоном Ди) и Эдвард Келли. О Девусе, астрологе королевы Елизаветы, ходит слава мудреца. Он говорит с духами, предварительно призвав их с помощью магического зеркала или кварцевого шара, якобы полученного им от архангела Уриила. Трудно сказать, кто он – обманщик или одержимый. Келли называет себя Англичанином (его настоящая фамилия Талбот), и он кажется обычным мошенником: у него изуродованные уши (в Англии так наказывают фальсификаторов), которые он прикрывает длинными сальными волосами. Нос острый, словно вороний клюв, глаза маленькие, точно у мыши, взгляд трусливый и жадный.

Оба проводят спиритические сеансы и даже ворожат. С помощью различных хитростей они выуживают деньги из карманов людей: астрологические предсказания, лекарства от болезней, мутные намеки на философский камень. Ходят слухи, что они шпионы и подстрекатели, подосланные королевой Елизаветой, дабы помешать владычеству Габсбургов в этих землях. Возможно, и нет, отвратительная внешность бывает обманчива, возможно, они действительно волшебники. Однако какая разница? Дьявол – англичанин, так говорят.

Подобно магнитам Девус и Англичанин притягивают легионы ведьм, чародеев, мастеров черной магии, алхимиков и травников. Прага открывает свое мягкое черное лоно, приветствуя силы тьмы, слабый дух императора распахивает двери, и туда, ликуя, врывается грязный ветер магических искусств.

Народ смущен, аристократы опутаны сетями, английская парочка быстро наживается и, наконец, втирается в доверие к Рудольфу. Император тоже одержим астрологией; каждый, кто приходит к нему, должен принести свой собственный гороскоп, и если астрологи выносят отрицательный приговор, то посетителя отправляют прочь. Рудольф тратит невероятные суммы на талисманы, эликсиры, амулеты и чудодейственные средства. Он не делает ни шагу, даже в отношениях с женщинами, если подозревает, что они родились под несчастливой звездой. Все пользуются этой ситуацией и подкупают его советников, чтобы иметь полную свободу действий. Императора может обмануть кто угодно.

Сын благочестивого Максимилиана сначала дарит Девусу свое расположение, затем прогоняет его прочь, поскольку папский нунций чует черную магию. У него остается Англичанин, худший из двоих, который проводит время в кутежах, злоупотреблениях властью и попойках и покупает дом рядом с неким доктором Фаустом, экспертом черных искусств (черной магии и книгопечатания). Говорят, что он летал над Прагой на лошади с драконьими крыльями, а затем отправился из своей деревни Кутна Гора (по-немецки Гутенберг) в Германию, чтобы изобрести книгопечатание. Англичанин вспыльчив, он убивает дворянина на дуэли. Рудольф воспользовался этим, чтобы запереть его в башне, поскольку на1 деется посредством сурового содержания под стражей выпытали у него тайну философского камня. Англичанин пытается бежать, падает в крепостной ров и ломает ногу, которую ему заменяют на деревянную. Так из Безухого он превращается в Деревянную Ногу, доверчивые люди полностью возмещают ему убытки. Для Рудольфа он уже не желанен, но он по-прежнему верит, что Англичанин является кладезем неоценимых тайн, а потому любит и ненавидит его одновременно. Снова заточенный в темницу, Англичанин опять пытается бежать, ломает вторую ногу и погибает.

В Праге, этом дьявольском городе, целиком и полностью воплотились планы мести Илзунга и его сподвижников: Рудольф стал жертвой галлюцинаций и приступов ярости, повсюду ему чудятся заговоры и покушения, более того, он сам неоднократно ищет смерти. Что еще хуже, его безумие переживет его: его внебрачный сын, кровожадный Дон Юлий, который, будучи одержим охотой, постоянно окружает себя сворами собак – сам настоящий зверь среди зверей, который часто бывал пьян и от которого часто воняло шкурами, ведь он предпочитал дубить лично, перейдет от страсти к охоте к страсти к мучению животных, а затем начнет пытать мужчин и женщин. Во время безумной ночи любви и убийств он убил беззащитных дочерей банщика в одной деревне, где жил в уединении, и изрубил их на куски. Его объявят безумным и запрут. Он умер, а вероятнее всего, был убит в замке Крумау.


Я молчал, потрясенный этой ужасной историей. До сих пор я ловил каждое слово Симониса, теперь же посмотрел на бесконечные сады Места Без Имени.

– Как вы наверняка хорошо себе представляете, господин мастер, – заключил Симонис, – вместе с Максимилианом погиб не только дух его сына, но и Нойгебау. С тех пор никто больше не работал в этих садах, на этой вилле, в зверинце. Однако без ухода растения гибнут, стены рушатся, животных больше не покупают. Сколько еще это может продолжаться? Иосиф – первый император, у которого возникло желание спасти это место. Да поможет ему Господь.


Из большого входного зала мы пошли в комнату слева. Здесь тоже были голые стены, огромные окна, открывавшие вид на небо, а высокие потолки, казалось, пытались напомнить посетителям о великолепии Места Без Имени и о его незавершенной прелести, все еще ждавшей избавления.

Пока мы осматривали стены в поисках дымоходов, у меня не шла из головы дата: 5 сентября, день, с которого Максимилиан начал приближаться к смерти. По дороге на собрание студентов Коломан Супан рассказывал нам, что именно в этот день, во время великой осады Вены турками в 1683 году, один предатель из города открыл османам, что силы венцев на исходе и они сдадутся. Однако этот день всплывал и в моих воспоминаниях о приключениях с Атто, имевших место двадцать восемь лет назад: 5 сентября 1661 года Николя Фуке, министр финансов Франции и друг Атто Мелани, был арестован, и судьбаего трагически завершилась в Риме, в гостинице, где я в то время работал и познакомился с Атто. День ареста Фуке был также днем рождения «короля-солнце»: величайший и могущественнейший правитель Европы родился 5 сентября. И, наконец, смерть Сулеймана: снова 5 сентября.

Эта дата, пятый день девятого месяца в году, казалось, была подобна повторяющемуся судьбоносному бою часов не только в истории Европы, но и в моей собственной жизни. «Король-солнце», император Максимилиан и султан Сулейман, Фуке, Вена, Рим, Париж: мне чудилось, будто эти имена и названия водят хоровод вокруг меня, крошечного ничто в театре человеческих судеб, словно моя судьба таинственным образом связана с ними. Или это были всего лишь выдумки бедного трубочиста?


Закончив работу в левом, а затем и в зеркально отраженном правом зале, мы вышли в большую лоджию, из которой открывался вид на северный сад. В лицо нам тут же ударил холодный, чистый, зимний воздух. Бесконечная панорама Зиммерингер Хайде, окружавших замок просторных полей, городских стен Вены вдалеке, а за ними – зеленые высоты горы Каленберг. Лоджию подпирали циклопические колонны из монолитного камня, дорогая работа искусных камнетесов. Очень высокий свод лоджии над нашими головами казался созданным для того, чтобы принять на себя огромные фрески, которые Максимилиан наверняка представлял себе, быть может, даже проектировал, быть может, даже делал наброски вместе с итальянскими художниками, и которые, однако, так никогда и не были написаны.

Из стен выступал горизонтальный ряд искуснейшим образов высеченных из камня бычьих голов. Эти устрашающие, исполненные достоинства животные вызвали у меня какие-то смутные воспоминания. О чем это я вспомнил? А потом понял: это было в Риме, двадцать восемь лет назад, во время моего первого приключения с аббатом Мелани. В подземных ходах Святого города мы наткнулись на странный остров, где находились драгоценные остатки древнеримских времен. Среди них Атто, великолепный знаток античности, узнал тавробола: языческую картину, которую почитали приверженцы культа Митры,[69] с изображением скорпиона и быка. Снова совпадение, подумал я, снова связь между прошлым и настоящим. Место Без Имени не переставая бросало мне под ноги тонкие намеки, похожие на запутанный клубок, чтобы я размотал нить и разгадал загадку.

Я вновь обвел взглядом большую лоджию и открывавшуюся отсюда панораму.

– Все здесь так грандиозно, – вздохнул я, – невиданный размах. Это как вилла Медичи в Риме, или же как венецианские виллы, и даже… да, Версаль я представляю себе тоже именно таким, – сказал я, указывая на сады и фонтаны, простиравшиеся к северу и югу от замка, перед нами и позади нас.

– Не знаю, похоже ли это на Версаль, – ответил Симонис, – но каждый понимает, какой прекрасной жемчужиной мог стать Нойгебау, если бы не был обречен на забвение.

В этот миг мы услышали странный звук, доносившийся из западного крыла замка. То было похоже на смесь звучания бучины[70] и раската грома, и я не мог сказать, был ли он механического или человеческого происхождения, доносился ли он снизу или сверху. Я невольно обернулся к Симонису, однако мой помощник прошел вперед, внутрь замка, и ничего не слышал. Из большого зала нас звал малыш. Он искал нас повсюду, поскольку увидел, как Фрош вышел через восточный выход. Очевидно, старый смотритель направился в дом, находившийся на некотором отдалении от замка. Этим моментом нам нужно было воспользоваться.

* * *

Казалось, Летающий корабль терпеливо ждет прихода весны. Он по-прежнему лениво лежал на замерзшей земле. Я взобрался по большому крылу хищной птицы, быстро перелез в переднюю часть корабля, а затем снова спустился.

– Нужно искать планомерно, – сказал я Симонису, – я начну с киля, а ты поищешь на борту.

Пока Симонис прочесывал внутреннее пространство корабля надо мной, я обследовал корпус начиная с днища. Однако поскольку я устал от работы и беспокоился по поводу того, что Фрош скоро вернется, я начал охоту за Золотым яблоком в прескверном расположении духа. Посольство турецкого аги, непрозрачность позиции Евгения Савойского, продолжение войны, смерть Данило и Христо, прибытие аббата Мелани, дервиш Кицебер, болезнь императора, странные маневры Угонио и сам Летающий корабль – все, казалось, каким-то образом вращается вокруг этого символа, и мы должны были докопаться до сути дела. Если мы не разгадаем эту тайну, все останется окутанным густым туманом и я, вероятно, задохнусь в махинациях аббата Мелани, сам того не заметив. У меня просто не было выбора.

Я с трудом скреб покрытыми сажей пальцами ледяное дерево корабля в поисках отверстия, потайного ящика, полки, которые наконец открыли бы моему взору символ власти над Западом.

– Если бы мы только могли узнать, где эта проклятая штуковина… – прошептал я себе под нос, не зная, обратиться ли с молитвой ко Всевышнему или же остановиться на проклятиях.

В этот миг Летающий корабль вздрогнул. Затем последовала сотрясение, похожее на слабую вибрацию, охватившую чудесное средство передвижения от хвоста до кончика клюва. Пребывая в полнейшей уверенности, что это движения Симониса вызывают колебания, я поднял взгляд. Однако грек в этот момент как раз сидел и ощупывал стулья, проверяя, не отыщется ли у них двойное дно. Если бы это было не бездушное творение, я бы захотел пристально взглянуть в глаза корабля, чтобы проверить, не движутся ли они. А потом все же сделал это: оба погасших деревянных глаза обладали выражением всякого порядочного чучела.

Я тоже поднялся на борт. Едва взойдя на корабль, я снова ощутил эту необъяснимую вибрацию.

– Господин мастер, вы почувствовали это? – спросил Симонис, когда я подошел к нему.

Я не ответил. Мое внимание привлекло нечто другое, нечто необычное. Я выглянул наружу: земля внезапно оказалась… слишком далеко внизу. Если бы я сейчас спрыгнул, то сломал бы себе ногу. Возможно ли это?

Вместо неподвижного воздуха вокруг себя я ощущал, как мои щеки овевает ветер Зиммерингер Хайде, словно они сами стали маленькими дрожащими кораблями. Меня обуяла безумная необъяснимая уверенность: под Летающим кораблем находилась жуткая волна, нечто вроде сильного вулкана, извергающего ввысь стрелы, и мы оказались прямо над ним.

– Что здесь происходит, Симонис? – наконец обернулся я к нему, смутно подозревая, что нам обоим пришла в голову одна и та же совершенно безрассудная идея.

Теперь смешалось все: ощущение бушующего вулкана под ногами; наши щеки, которые, казалось, что-то тащит назад; уносящаяся вниз земля. Мое сердце забилось быстрее, и я вспомнил сон, приснившийся мне несколько дней назад, в котором меня сожрал Мустафа и где случилось именно то, за чем я сейчас беспомощно наблюдал: Летающий корабль поднимался в воздух.

* * *

Как объясню я однажды своим внукам те мгновения? Правда, одно ощущение было совершенно отчетливым: казалось, что законы природы решили выполнить наше желание относительно Золотого яблока, и жуткая древняя сила, способная сдвинуть с места весь мир, стала поднимать Летающий корабль все выше и выше, все выше и выше. Мой малыш смотрел на нас снизу, ничего не понимая: возможно ли, чтобы его папа взлетел в небо?

– Симонис, я… я уже однажды чувствовал, как дрожит подо мной корабль, когда был здесь в первый раз, убегая от Мустафы, однако не захотел поверить в это! – крикнул я своему помощнику, словно эти слова могли объяснить случившееся чудо.

Пока мы взлетали, лоджия Места Без Имени, казалось, провалилась под нами, однако это мы поднимались, и теперь мой малыш смеялся, кричал и плакал одновременно. Несколько раз вскрикнув от ужаса, замолчал Симонис. Я смотрел вниз, оценивая вероятность смерти при падении, которое вскоре ожидало нас, и молился.

Но мы не упали. Словно молодая пчела, возжелавшая меда, мы поднимались вверх; мы уже достигли двойной высоты террасы на крыше Нойгебау и полагали, что выше нас ничего уже нет, мы выше холмов, выше гор, быть может, даже выше облаков. Дерево старого судна скрипело под нашими ногами, легко и сухо, будто кости каракатицы, у меня начала кружиться голова, от удивления и страха сдавило горло. Я сложил руки в молитве, ибо Deus Caritasest[71] (об этом Господь в своих чудесах дает нам поистине ошеломляющее представление!); и если Господь на этом самом милосердии создал мир, то древние силы, даровавшие нам в своей освобожденной мощи опьянение полета, возможно, на несколько мгновения решили освободить нас от власти материи, чтобы поучить нас и наконец поднять в своей любящей самоотверженности.

– Господин мастер, мы… мы летим! Словно птица, нет, словно ангел, – наконец приглушенным голосом воскликнул Симонис, непрестанно крестясь.

В то время как ветер хлестал мои волосы, я поражался виду бесконечного леса Зиммерингер Хайде и тому, как словно на чертеже архитектора вдали появились очертания предместья Виден, Дунай, Леопольдинзель, даже Йозефштадт с его невидимыми жителями. Я ликовал и плакал одновременно от страха и безумия – должно быть, такое же состояние охватывает человека высоко в горах, где воздух слишком разрежен.

Между молитвами я бормотал те известные строки из божественного поэта, в которых речь идет о магическом воздушном корабле: я делал это ради Клоридии и наших детей. И, наблюдав за тем, как сады Места Без Имени становятся маленькими, словно грядки, башни сжимаются в детские кубики, большие пруды высыхают и превращаются в жалкие лужицы, а львы Фроша становятся подобны мышам, я молил поэта о защите и негромко декламировал:

Гвидо, с тобой и Лапо хочу я.
Чтобы нас унесло волшебство
В барже, которая понесет нас по желанию
К далеким морям, словно ветер.
Не поднимется буря и ветер злой,
Чтобы усложнить наше путешествие,
И чтобы желание быть вместе
Только возрастало.

А затем я увидел, как облака уносятся вниз, и мне, как отцу Данте, захотелось, чтобы моя супруга и дети были со мной, и мы могли навеки остаться здесь…

…И мы говорили бы всегда о сладкой любви.

– Смотрите, господин мастер, вы только посмотрите на город!

Город императора, его защитные сооружения, защитные башни и колокольни, фиала собора Святого Стефана – далее издалека создавалось впечатление, что все падает ниц и превращается в наших рабов. Симонис был белее мела, казалось, он мечется между желанием выглянуть за борт, чтобы осмотреть панораму, и инстинктивной потребностью сесть посредине судна, чтобы не выпасть. Внезапно корабль перестал подниматься вверх.

– Может быть, теперь мы начнем опускаться, – хриплым голосом сказал я, отчаянно вцепившись в сиденье.

Я ошибался. Едва я произнес эти слова, как почувствовал холодный поток прямо в лицо: Летающий корабль, словно управляемый моряком, на всех парах понесся вперед.

– Он направляется к Вене! – воскликнул я, то ли в ужасе, то ли в восхищении.

* * *

В то время как под нами проносились поля, дома и виноградники, я заметил, что дрожу всем телом. Здесь, наверху, температура была такой низкой, словно мы поднялись на гору. Сильные порывы ветра трепали наши рабочие брюки, а с ними и корабль, совершенно не защищавший нас. Время от времени корабль качался и поскрипывал.

– Как это возможно, господин мастер? Что держит нас в воздухе? – не переставая, вопрошал Симонис, а я отвечал ему молчаливым удивлением.

Затем, когда улеглось безумное волнение первых минут полета, мы заметили странный феномен. Над нашими головами возвышались четыре шатуна, которые я обнаружил во время своего первого визита на Летающий корабль. Драгоценные камни янтаря, висевшие на них, внезапно изменились. Они уже не были безжизненной материей, они вибрировали, словно побуждаемые к этому неведомой силой. Из них доносился негромкий звук, похожий на робкую поэму.

Я коснулся одного из камней и сразу же почувствовал, как он задрожал. Через некоторое время это повторилось. Затем я тронул шатун указательным пальцем; он был совершенно неподвижен. Казалось, он проводит невидимую силу, поднимающуюся с кормы Летающего корабля и передающуюся в камни янтаря, которые благодаря сильному импульсу издавали небесную музыку. Не эта ли сила заставляет корабль летать? А если да, то каким образом? Какой возвышенный homo faber и музыкант поработал над этим? Он должен быть более великим, чем знаменитый Леонардо, сильнее Бернини и даже Герона,[72] который был способен открыть двери храма, зажигая огонь совсем в ином месте.

Однако неясным было и другое. Как я уже рассказывал, корпус Летающего корабля был сделан не из простых досок с ровной поверхностью, а из отшлифованных трубок. Вместе они образовывали большую связку, концы которой составляли на корме кончик хвоста, а на носу – голову птицы. И вот, эти деревянные трубки, которые во время прошлого обследования Летающего корабля показались мне пустыми и ни к чему не пригодными, теперь, очевидно, были наполнены потоком воздуха, силой, которая так же, как сила янтаря, текла с хвоста нашего летучего транспорта к носу. Содержали ли они воздух или какой другой флюид, понять было нельзя: из трубок доносился только шум, похожий на тот, который бывает, если скрутить в трубочку листок бумаги и дунуть в него.

На корме деревянная голова хищной птицы бороздила небо над Веной, подобно истинным пернатым. Над шатунами, где были закреплены камни янтаря, под порывами ветра радостно потрескивал круглый парус, придававший нашему кораблю почти форму шара. Гордо реял на корме флаг королевства Португалия и, казалось, спешил достичь неведомой цели.

– Почему? – громким голосом спросил я парусник, ощупывая его старые, немного почерневшие балки. – Почему из всех дней ты выбрал именно этот? Почему с нами на борту?

Голова хищной птицы, расположенная на носу, нимало не смутившись, продолжала держаться своего курса.

– Может быть, господин мастер, я не знаю… но… – прокричал Симонис в попытке заглушить шум, доносившийся из трубок.

– Говори! – приказал я ему, в то время как Летающий корабль описал странную дугу и повернул направо, очевидно, намереваясь отправиться к Дунайской петле. Затем он скорректировал направление, повернув налево; на мгновение мы потеряли равновесие и вынуждены были вцепиться в сиденья. Сердце едва не выпрыгнуло у меня из груди.

– Мне кажется, что корабль поднялся в воздух, чтобы выполнить наше желание!

– Честно говоря, я предпочел бы остаться на земле! – крикнул я ему в ответ.

Однако я был не совсем искренним: под плащом страха я чувствовал безрассудное воодушевление от того, что стал одним из немногих людей (а кто же были тогда те, другие?), которые когда-либо летали.

– Я имею в виду другое желание! – ответил мне Симонис. – Найти Золотое яблоко. Разве не этого мы желали, когда корабль поднялся в воздух?

Я промолчал и опустил голову, отчасти из-за сильного ветра, отчасти от стыда, что я разделял столь неразумную мысль с Симонисом, глуповатым студентом – если он им, конечно, был. Также мне показалось, точнее сказать, я почувствовал, что Летающий корабль поднялся в воздух из-за нашего желания найти Золотое яблоко, забрать его и определить его окончательную судьбу. Словно наше желание привело в движение таинственный механизм, древнюю силу, неизвестно где прятавшуюся и ждавшую лишь того, чтобы ее разбудили, впрочем, ради некой определенной цели: ибо разве не было Золотое яблоко, если верить рассказу Угонио, причиной, по которой был создан этот корабль?

Разгадать тайну Золотого яблока значило бы, вероятно, найти ответ и на множество других вопросов: исход войны, судьба императора, а значит, и Европы, и всего мира. Может быть, Летающий корабль хочет что-то сказать нам по этому поводу? Я был потрясен.

– О, величественный парусник небесного эфира, – тихо, сложив руки, словно в молитве, произнес я, а ледяной ветер тем временем обжигал мой лоб и шею, – не знаю, выберусь ли я живым из твоего чрева. Однако если это случится и ты действительно хочешь того же, что и мы, то используй свою силу правильно и стань для нас ковчегом истины, избавления и справедливости. Сделай так, чтобы Золотое яблоко вывело нас из того лабиринта, в котором мы находимся.


Теперь мы летели над Дунайской петлей. Я обнаружил Пратер (и с болью в сердце вспомнилось мне утопленное в снегу бледное лицо Христо) и ряд заиленных островов со смешными названиями, меж которых вилась река: Могильный Камень, Проносс, Охотников Толпа, В Старой Комнате, Долина Табор и, наконец, Мель, находящийся неподалеку от той дороги в Пратер, где мою жизнь спасла болгарская шахматная доска.

Мы с Симонисом обращали внимание друг друга на районы и кварталы Вены и, словно склоняясь над планом города, соревновались в том, кто быстрее обнаружит то монастырь Химмельпфорте, то мой дом в Йозефштадте, то стены императорской резиденции, ту или иную часть внешних городских стен, ворота Вены, сады и виллы предместий, огромную равнину гласиса или крошечную деревушку Шпиттельберг. Можно было четко и ясно различить даже далекие ворота Мариахильф в Линейном валу и дорогу на Хитцинг. Стена Линейного вала была видна настолько отчетливо, что ее можно было бы увидеть, наверное, и с большего расстояния, сказал Симонис, быть может, даже с Луны.

– О, ковчег избавления и справедливости, – со слезами на глазах произнес я, рассматривая каждый из садов в Лихтентале, виллы Россау и ворота Верингер Тор, – о ковчег истины, если ты заслуживаешь этого имени: какая из моих ничтожных заслуг убедила тебя в том, что нужно избрать для этого чуда именно меня? – По моим щекам бежали теплые слезы, а я улыбался Симонису, и тот тоже плакал и улыбался мне, и даже на его глуповатом лице, с неровно подстриженной челкой и выступающими вперед зубами, отразилось переживаемое им потрясение. Мы готовы были преклонить колена перед божеством воздуха, однако принимали участие только в мистерии.

– Господин мастер, а если нас увидят снизу?

– Надеюсь, что не увидят, не то мы попадем в темницу, так же как и человек, который привел сюда этот корабль из Португалии. Если нас действительно кто-то увидит, то надо надеяться, что он примет нас за стаю уток или решит, что ему почудилось.

– Если нас примут за уток, то станут стрелять. Рагу с утятиной очень популярно в Вене, – с напряженной улыбкой заметил Симонис. А потом воскликнул: – Смотрите, господин мастер, к нам идет облако!

Мы невольно закрыли лица руками, словно этот воздушный комок ваты мог причинить нам какой-то вред. Конечно же, ничего не произошло, кроме того, что мы погрузились в невероятную белизну облака.

В Риме небо золотое с голубым, словно ляпис-лазурь, слегка выгнутое, и облака всегда находятся очень высоко. В Вене свет и краски эфира выражают простоту, прямолинейность и любовь к благородному: все качества этого народа. Облака движутся обычно очень низко, небосвод имеет оттенок фиолетового с голубым. Теперь корабль немного наклонился и описал широкую дугу влево.

– Мы облетаем город, – заключил я.

Летающий корабль медленно повернул нос в направлении Места Без Имени.


Короткий обратный перелет к Нойгебау мы проделали в молчании. Когда наш корабль начал спускаться к площадке для игры в мяч, нам было почти жаль, что тайные божества этого парусника решили попрощаться с нами. Все закончилось с величайшим спокойствием и точностью, словно невидимый пилот, управлявший штурвалом рядом с нами, решил завершить день тщательно проделанной работой. Издалека мы видели, как мыши Фроша снова превращаются в тигров и львов, лужи Места Без Имени – в пруды, а замок, перестав быть игрушечным, возвращает себе свои величественные размеры. Без особой помпы, будто это было многократно повторенным действием, Летающий корабль сел посреди площадки для игры в мяч, почти в том же самом месте, с которого поднялся. Корпус лег на землю с легким ударом, словно жизненная энергия корабля внезапно иссякла. Мой малыш увидел, что мы возвращаемся, еще издалека, и едва мы ступили на землю, как он сквозь слезы разразился ликованием. От напряжения у нас дрожали колени, словно после недели поста, и, спрыгивая с корабля, я чуть не упал.

Не зная, что сказать, я обнял своего сыночка и произнес, будто возвратился с обычной ежедневной поездки на осле:

– А вот и я.

* * *

Фрош еще не вернулся с прогулки. Кто знает, видел ли он, как поднимался в воздух Летающий корабль. Лучше всего было сразу отправиться домой, чтобы он не узнал, что это мы были на борту корабля.

– Никто не гарантирует, – сказал я, поторапливая Симониса и малыша как можно скорее покинуть Нойгебау, – что Фрош – не шпион. В этом месте я уже дважды рисковал своей жизнью: первый раз из-за Мустафы, и еще раз – из-за корабля. Мне хотелось бы, по крайней мере, избежать попадания в темницу.


За несколько минут мы собрали инструменты и отправились домой, в Химмельпфорте. Я был все еще опьянен полетом и огорошен вопросами малыша, и можно было считать чудом, что, покидая Место Без Имени, снова услышал тот странный звук, издаваемый то ли трубой, то ли барабаном, который прозвучал в большом зале Нойгебау. Однако я был слишком поглощен недавними событиями, чтобы обращать на это особое внимание.


17 часов, конец рабочего дня: мастерские и канцелярии закрываются. Ремесленники, секретари, преподаватели языка, священники, торговцы, лакеи и кучера ужинают (в то время как в Риме как раз приступают к вечернему полднику)

По возвращении в Химмельпфорте оказалось, что Симонису уже слишком поздно идти в университет, чтобы принять участие в празднике по случаю возобновления занятий.

– Сегодня вечером все равно состоится еще один, неофициальный праздник, который устраиваем мы, студенты, – сообщил он мне, – и там уж я, если того захочет Господь, присутствовать буду.

– Я могу проводить тебя, чтобы поговорить с Популеску и остальными.

– Конечно, господин мастер, как пожелаете.

Несмотря на волнительные события, я не забыл, что хотел предупредить живых товарищей Симониса об опасности, сопряженной с поисками Золотого яблока, и хотел посоветовать им пока что не продолжать расследование. С Драгомиром я уже пытался поговорить вчера ночью, однако румын был слишком пьян, чтобы понять хоть слово. Поэтому сегодня мы разыщем его снова в надежде на то, что встретим его трезвым, или же найдем по крайней мере Коломана Супана или Яна Яницкого Опалинского.

По дороге домой мы не стали говорить о пережитом приключении в присутствии моего мальчика. Затем я попросил своего подмастерья пойти с малышом ужинать. Желудок мой после воздушного путешествия, казалось, словно затянули на узел, и я поспешил к Клоридии.

С тех пор как вчера вечером мы узнали о болезни императора, у меня не было времени поговорить с ней. Столько всего случилось: моя вспышка гнева по отношению к Атто, посещение Симониса, блуждания в поисках Популеску, встреча с Угонио, радостное известие о том, что Иосифу I лучше и, наконец, в то время как Клоридия была на работе, мой безумный полет на крылатом португальском паруснике. Теперь я поистине имел право немного побыть с женой и рассказать ей обо всем! Я уже думал о том, чтобы взять ее с собой в Место Без Имени, показать ей Летающий корабль и спросить у нее, никогда не терявшей присутствия духа перед сверхъестественными вещами, совета. Может быть, Клоридия помогла бы мне отыскать объяснение.

Наконец-то жена моя будет только для меня, ликовал я. Ибо ее служба во дворце его светлости, принца Евгения, заканчивалась сегодня утром: после повторной аудиенции ага и его свита должны были вернуться во дворец вдовы Лейксенринг на Леопольдинзель. А Савойский на днях намеревался отправиться на фронт, под Гаагу, что в Нидерландах.


– Любимая! – воскликнул я, открывая двери.

Нет ответа. Я поискал ее в спальне, тщетно. Клоридии не было. Может быть, ее задержали во дворце принца, сказал я себе. Выйдя обратно в крестовый ход и направившись к воротам, чтобы спросить сестру-привратницу, не видела ли она, как приходила Клоридия, я услышал голос:

– Уже очень давно я не чувствовал недомогания, не считая слабости в бедрах и ногах. И вот вчера ночью случилось поистине чудо – у меня были сильные колики, продолжавшиеся несколько часов, от которых я оправился только после того, как выпил большой стакан свежей воды с кедровым соком, мое обычное лекарство, его я принимаю вот уже тридцать лет. Пожалуй, нет более неприятной болезни, чем мочекаменная: уролиты и задержка при мочеиспускании. Это такая ужасная боль, что я, если бы она настигла меня в дороге, наверняка умер бы в какой-нибудь гостинице. Особенно же если ее сопровождает необычайно болезненное опорожнение кишечника.

То был голос аббата Мелани. Он рассказывал кому-то о своем вчерашнем недомогании, когда я в приступе ярости ворвался в его комнату. Он направлялся прямо ко мне, быть может, он решил немного прогуляться со своим племянником по галерее. Поскольку я не хотел подвергаться опасности быть задержанным им и вовлеченным в его махинации, я спрятался за колонной.

– …почему я предположил, – продолжал Атто, – что это несчастье приключилось со мной нынче оттого, что позавчера я выпил две чашки шоколада, который прислала мне из Мадрида мадам Коннетабль. Хормейстер, которой я показал его, сказала, что шоколад этот очень хорошего качества. Однако я, ax, я ведь, к сожалению, слеп, а на вкус ничего особенного не заметил. Я клянусь, что никогда больше не буду таким невнимательным и, пока жив, не стану пить шоколада!

Я побледнел. Значит, Атто все еще общается с мадам Коннетабль Колонна! Ее имя было мне очень хорошо знакомо: эта женщина была теткой принца Евгения, сестрой его матери Олимпии Манчини. Мария звали ее, и одиннадцать лет назад она была сообщницей Мелани в интригах, которые привели к тому, что разразилась война за испанское наследство.

Странно, что Мелани в разговоре с неизвестным приписал свое вчерашнее недомогание не известию о болезни императора, а – двум чашкам шоколада. Это наверняка не было отговоркой: никому не придется стыдиться, если ему станет дурно из-за печального известия, которое потрясло всю Вену. Однако если это был всего лишь расстройство желудка, то невольное признание своей вины Мелани становилось важным.

– Я все еще испытываю сильную головную боль, мне кажется, что мне необходим покой и я не должен так утомляться, как делал это до сегодняшнего дня. Месяц март всегда был для меня роковым, и я допустил неосторожность, отправившись в путешествие именно теперь, особенно же в такое место, где царит холод, в то время как во всем остальном мире уже наступила весна!

Под грузом своих восьмидесяти пяти весен Атто проклинал долгую венскую зиму.

– Bon,[73] моя дорогая, я очень рад, что вы приняли мое предложение. Лишенный драгоценного зрения, с прикованным из-за жесточайшей простуды к постели Доменико, вы – мое единственное спасение.

– Это мне в радость, господин аббат, и я еще раз благодарю вас за щедрое вознаграждение.

Я застыл от изумления. То был голос моей жены.


Мне потребовалось совсем немного времени, чтобы разобраться в ситуации. Племянник Атто заболел, и старый кастрат внезапно оказался беспомощен. Он был на чужбине, инкогнито, более того, во вражеской стране – к кому ему еще обратиться, если не к моей надежной супруге? Кроме того, по счастливой случайности Клоридия как раз завершила свою службу во дворце принца Евгения. Моя супруга, конечно же, с радостью приняла предложение аббата Мелани, поскольку, как я сам слышал, тот собирался расплатиться с ней по-княжески.

«Прощай, привычное уединение с женой!» – пробормотал я про себя. Проклятый Мелани! Нам не нужны его деньги, я зарабатывал уже достаточно, даже кое-что оставалось, и мы могли посылать деньги в Рим, нашим цыпочкам. Вот я решил, наконец, провести немного времени с Клоридией, а ее тут же увел старый кастрат. Злость из-за этой неприятной неожиданности еще сильнее подогрела мое недоверие к аббату Мелани.

Обиженный, я ушел в трактир, где повстречал Симониса и своего малыша. Я договорился с греком, что зайду за ним после репетиции «Святого Алексия», чтобы затем вместе пойти на послепасхальный студенческий праздник.

На обратном пути в конвент мой мальчик срочно попросился помочиться. Детей нельзя заставлять терпеть, поскольку они могут наделать в штаны. Поэтому я счел возможным отпустить его в маленькую темную улочку, перпендикулярную Химмельпфортгассе. Пока малыш облегчался, я услышал следующее:

– Ну что, как все прошло? – спросил по-итальянски первый голос, который я узнал сразу же.

– Как вы, наверное, догадываетесь, эфенди, это было нелегко, – ответил второй с ярко выраженным иностранным акцентом. – Однако в конце концов у нас получилось. Увидев вашу деньги, они уступили.

– И сколько это стоило?

– Все, что вы мне дали.

– Простите?

– Они продали сердце своего господина. Это имеет свою цену, эфенди.

Говоривший был одет по-армянски, в классическом тюрбане и плаще. А его собеседником был Атто Мелани. Клоридии с ним не было.

Аббат стоял, опираясь на палку, в нише дома на темной улице. Я видел, как он взял из рук армянина небольшой ящик, открыл и тщательно ощупал его содержимое. Затем Атто передал ему мешочек.

– Вот твоя награда. Прощай! – сказал он и поспешно пошел по направлению к монастырю.

– Благослови вас Бог, эфенди, – ответил второй, непрестанно кланяясь аббатовой спине, впрочем, предварительно проверив мешочек.

Атто медленно шел к монастырю, держась вплотную к стенам и стуча перед собой палкой. А он смел, этот аббат Мелани, подумал я, слепой отважился выйти вечером на улицу, должно быть, сделка с тем армянином была очень важной!

Сердце господина: не нужно было быть гением, чтобы понять, что было предметом темной сделки и кому принадлежало это сердце! Достаточно было сложить два и два. Атто Мелани не только прибыл в Вену почти одновременно с загадочным турецким посольством, тогда, когда заболел император. Теперь я его застал за тайной встречей с армянином, то есть подданным Блистательной Порты! Ничего не стоило предположить, что он был из числа свиты аги, может быть, охранник этого дервиша Кицебера, который охотился за головой императора. Чудесные метафоры у этих восточных людей для своих чудовищных поступков! Если убрать прочь поэтические арабески, то намерения предельно ясны: его императорское величество должны были убрать с дороги.

Этот сумасшедший кастрат, возмущался я, приведет меня на виселицу! И слабоумного Угонио в придачу. Мне нужно было немедленно пойти к Клоридии и рассказать ей о том, что я только что слышал. Она должна была отказаться от своей новой работы на аббата.


Придя домой, я увидел, что моя жена возвратилась прежде нас с сыном.

– Ну что ж! – приветствовал нас Оллендорф, когда я открыл дверь дома.

Этим вечером был назначен урок немецкого языка, и Клоридия уже начала заниматься.

При виде нас ее лицо озарила улыбка. Она попросила Оллендорфа продолжать занятие с нашим малышом и повела меня в соседнюю комнату.

– Если б ты только знал, какие у меня новости! – сияя, воскликнула она, закрывая за собой дверь.

Она подробно рассказала мне о своей новой работе у аббата Мелани.

– Ты только представь себе, таким образом мы сможем чаще бывать вместе!

Я с трудом улыбнулся. Внезапно все мое мужество улетучилось. Бедная Клоридия! Каждый раз, когда в моей жизни появлялся Мелани, из-за его проделок и махинаций я совершенно забывал о жене. Теперь же, когда ее услуги были нужны аббату, я должен был просить ее держаться от него подальше. Однако при мысли о том, что мне придется выносить общество старого шпиона, если я захочу побыть с женой, мне стало дурно.

– Сокровище мое, к сожалению, это невозможно, – начал я, обнимая ее.

– Что невозможно? – спросила она со строгой ноткой в голосе.

Она еще не знала обо всей серьезности положения, и я испортил ей настроение. Поэтому мне пришлось начать издалека, Я рассказал о подозрении, которое у меня возникло по отношению к Атто в связи с болезнью императора, об обвинениях, которые я в гневе бросил ему в лицо, и о последовавшем за этим его недомогании. Закончил я разговором, свидетелем которой только что стал.

– Поэтому, любимая моя, ты не должна связываться с аббатом Мелани. Завтра ты скажешь ему, что не сможешь работав на него, – произнес я. – Тебе следовало спросить меня, прежде чем принимать его предложение: ты ведь знала о том, что еж внезапное прибытие в Вену вызывает у меня подозрения.

– Это все? – удивленно спросила она. – То, что ты мне только что сказал, наоборот, является существенным поводом длятого, чтобы не отходить от него ни на шаг и не спускать с него глаз.

– Но мы можем оказаться втянуты… И, кроме того, – несколько нетерпеливо добавил я, – разве все эти годы ты не упрекала меня, что я ввязываюсь из-за Атто в опасные ситуации Теперь, когда пришла твоя очередь, ты, похоже, совершен! не принимаешь в расчет опасности.

– Любимый, еще до того, как мы переехали в Вену, я говорила тебе, что аббат снова воспользуется нами, но ты меня не слушал. Что, впрочем, оказалось правдой лишь отчасти: наконец-то нам хорошо, и я ни за что на свете не хочу возвращаться в Рим. Что же касается маневров твоего аббата, то удовольствуйся тем, что мы и так уже увязли в этом по уши. Лучше радуйся, что теперь за ним буду следить именно я: ты ведь никогда ничего не замечаешь и постоянно попадаешь в его ловушки. Доверься мне.

К сожалению, она была права. Мне не оставалось ничего другого, кроме как положиться на острый ум своей жены. Счастливая, она так мужественна.

– Ты слышишь, какой у нас сын ученый? – спросила о затем, прикладывая ухо к двери.

Юный ученик действительно занимался с большим усердием:

– Встав утром, я одеваюсь, причесываюсь и умываюсь, обращаюсь к Господу Богу, а после обычной молитвы я…

Моя жена обняла меня, и я почувствовал, как от нежных супружеских ласк спадает напряжение. Наконец я открыл свое сердце, переполненное, словно река в половодье. Я рассказал ей о полете на борту Летающего корабля, а также о Золотом яблоке, которое якобы везли в Вену из Португалии, чтобы водрузить его на вершину собора Святого Стефана, вплетая в свой рассказ жутковато-сладкие подробности.

Как обычно, когда речь шла о сверхъестественных событиях, Клоридия реагировала совершенно непредвзято.

– Почему ты не попытался использовать Летающий корабль?

– Каким же образом?

– К примеру, чтобы последить за турками. Сегодня они покинули дворец принца Евгения и вернулись под кров вдовы Лейксенринг на Леопольдинзель. Было бы интересно приподнять завесу мрака.

– Но я же не моряк, я не могу управлять кораблем, а уж тем более Летающим! – запротестовал я, хотя мысль о такой возможности уже посещала меня. – Кстати, сегодня ведь состоялась прощальная аудиенция аги.

– Да, принц Евгений завтра отправляется в Гаагу, – подтвердила Клоридия.

– Ага опять сказал что-нибудь странное?

– Нет. Я не заметила ничего такого, что могло бы вызвать подозрения. Дервиш не показывался.

* * *

У меня еще было время до того момента, как в мою дверь постучит Симонис, чтобы отправиться на студенческий праздник. Поэтому я начал разбирать свои бумаги, при этом в руки мне попали два трактата графа Луиджи Фердинандо Марсили. Речь шла о том итальянце, который привез в Европу рецепт, как из растения кофе сделать любимый всеми пряный напиток. Однако еще более значительным он был как человек, который предпочел Иосифа I слабому маркграфу Баденскому во время первой осады Ландау и благодаря помощи которого император смог взять крепость за четыре дня. С тех пор как я приобрел эти трактаты, я, честно говоря, туда не заглядывал ни разу. Теперь же, после трогательного рассказа Мелани о Ландау, я испытывал любопытство и хотел посвятить себя более внимательному чтению трудов своего ретивого земляка, которые – в тех изданиях, что находились у меня, – были дополнительно снабжены подробными данными о его персоне.

Так я обнаружил, с немалой патриотической гордостью, что граф Марсили был весьма находчивым и сообразительным человеком, а кроме того, очень умным, всегда готовым встретить духовные и физические трудности. В юности он жадно изучал математику, философию и естественные науки, был учеником нескольких известных людей своего времени, к примеру Марчелло Мальпиги. Во время путешествий в Венецию, Падую, Флоренцию, Рим и Неаполь он собрал много знаний: великий тур, возможный только для отпрыска просвещенных и зажиточных семей. В свите посла республики Венеция он посетил славный далекий Константинополь и создал трактат о своеобразии и организации турецкого войска, которое он тщательно изучил. Во время путешествия на Восток он наблюдал очертание берегов, а также флору и фауну тех стран, через которые проезжал, и плодом этой работы стали новые ученые публикации. Впрочем, за свою предприимчивость ему пришлось дорого заплатить: он заразился возбудителем чумы и вынужден был вернуться в Венецию, чтобы вылечиться от недуга и по причине частых визитов, которые наносил ему отец, тот тоже пал жертвой болезни, отчего и умер. В 1682 году, в возрасте всего лишь двадцати четырех лет, однако будучи уже зрелым мужчиной, он решил сделать военную карьеру на службе империи. Он начал скромно, с нижней ступени, и оказался наверху: от простого солдата, через ефрейтора и сержанта до капитана.

Идет 1683 год, и турки угрожают воротам Вены. Марсили – в числе защитников города; будучи раненым и взятым в плен османами, он избегает верной петли только потому, что избавляется от униформы и выдает себя за слугу венецианского купца – благодаря своим прежним путешествиям он немного говорит по-турецки и ему удается обмануть пленителей. Его лечат бычьим пометом и солью, он становится рабом в турецком лагере перед вратами Вены, где не обходится без насилия и пыток. Его определяют в кофейню, где он должен молоть зерна и подавать посетителям (в османском лагере есть множество различных диковинок, в том числе и искусственные фонтаны). Как обычного раба, его продают двум проезжающим мимо боснийцам, надеющимся, что они смогут продать его за большую цену тому торговцу, за слугу которого выдал себя Марсили. Начинаются переговоры с Италией; наконец, родственники и друзья выплачивают две сотни гульденов и освобождают его.

Он пешком возвращается из Вены в Болонью. В два часа ночи он приходит в свой родной город, левая половина его тела почти парализована, ноги опухли, раненая правая рука висит вдоль тела, один глаз подбит и слезится, кожа сожжена солнцем. Он лишился волос, парик по необходимости прикрывает его лысую голову. Однако едва набравшись немного сил, он возвращается в Вену к императору Леопольду, чтобы доложить о том, что узнал о турецком войске. Его делают президентом императорской пушечной литейной. Он углубляется в изучение военной техники и возводит оборонительные сооружения перед Эстергомом и Вышеградом, настоящие шедевры. Затем возвращается на войну и принимает участие в осаде Буды, где полностью открывается его неутомимый дар военного изобретателя: он рисует план города, разрабатывает проведение осады, находит строительные материалы и лично решает вопрос снабжения инженеров. Едва взята Буда, солдаты грабят город; однако он, хотя и был ранен в руку, бегает по дымящимся развалинам в поисках знаменитой библиотеки короля Венгрии, о которой так давно мечтал. К сожалению, отыщет он всего несколько томов.

Он не просто человек войны: для Марсили всегда важны знания и мораль. Войну он рассматривает не столько в качестве упражнения в жестокости, сколько как возможность делать наблюдения и получать знания. Он изучает течение Дуная, открывает его до сих пор не известные особенности и превращает это в большую научную работу. Он обнаруживает древний мост, построенный Траяном, на который дотоле никто не обращал внимания, и много других останков древнеримского периода. Каждый раз, когда у него остается время после военных операций, он посвящает себя наблюдению природы: движение волн, морской грунт, ветра. Он открывает и записывает бесчисленное множество видов рыб, водяных птиц и минералов. Свои знания он собирает в иллюстрированные таблицы и тетради. Он знает, что военное искусство неуклонно развивается; тот, кто хочет идти с ним в ногу, должен расширять свой кругозор всесторонне: география, медицина, архитектура, дипломатия и экономика.

– Среди идиотов, – возмущается он, – бытует мнение, что солдаты – разрушители тонких искусств, враги литературы и вообще люди, занимающиеся таким варварским делом, потому что они только поджигают, грабят и убивают, не задумываясь о том, какие искусства, какие учения необходимы, какие являются выгодными и от каких человек получает пользу. Многие из тех, у кого есть сын или брат, не склонные к учебе, говорят: этого мы пошлем на войну. Однако это несправедливо по отношению к благородному достоинству войны.

Когда императорские войска в 1699 году подписывают с османами мир в Карловиче, он принимает участие в переговорах: он единственный, кто может точно перечислить новые границы, указанные в мирном договоре. Во время перерывов в перегово pax он осматривает местности в Хорватии и Венгрии, которые выбраны для разделения с турками, не забывая при этом о своих научных изысканиях: он приказывает солдатам собирать местные виды грибов вместе с землей, в которой они растут, и позд нее публикует о них труд.

По возвращении в Вену его награждают званием генерал майора. Но вскоре разгорается новая война, за испанский трон когда король Карл II умирает, не оставив наследника. Первым театром военных действий, куда его посылают, становится оса да Ландау, из которой он выходит победителем вместе со своим императором.


В этом месте я вынужден был прервать чтение, поскольку в дверь кто-то постучал.

* * *

– Сколь много сказано о том, что за благородное существо – студент. Однако чем более он благороден, тем большему количе ству неприятностей, болезней и опасностей он подвержен!

Мы с Симонисом находились на студенческом празднике по поводу возобновления учебного процесса. Постучав в двери, мой подмастерье оторвал меня от размышлений о геройских поступках храброго графа Луиджи Фердинандо Марсили.


Мы вошли посреди вступительной речи Яна Яницкого Опалинского, стоявшего в сыром подвале на старом столе.

– В юности ему приходится вынести много неприятностей и побоев от неразумных учителей, которые временами обучают столь хрупкие растения больше при помощи ненужных ударов, чем разума и доброго слова, и делают их неспособными расцвести в полную силу. Здесь стоит упомянуть «Orb?lios plagosos»[74] Горация, а еще лучше – «Anitympanistas» Дорнау, которые угощали нежных детей просто как палачи, и часто нежнейшие дарования теряли всяческую надежду, то есть либо из страха, либо от необузданности их тонкое искусство просто засыпало.

Раздался шквал аплодисментов.

– Можно сказать, в общем – и сегодня, на церемонии, мы услышали это из уст ректора, – что существует шесть носильщиков для гроба студента: пьянство, грех, безделье, похоть и распутство, которые сразу погребают душу и тело, ослабляют разум и память, затуманивают взор и заставляют трястись конечности; и, наконец, послеобеденный сон, который якобы является смертью для жизнелюбия. Ложь, все ложь! Ибо тот, кто так говорит, не любит нас и столь же мало понимает тонкую нашу природу!

Мы находились в подвальном помещении, переполненном студентами, нищими студентами. У некоторых еще был на груди вожделенный знак университета, который позволял ему оплачивать свое обучение с помощью сбора подаяний. В углу стоял кривой стол с жалкими ломтями черного хлеба и небольшим собранием маленьких стаканов – иллюстрация нужды, в которой живут присутствующие. Единственное, чего здесь было в достатке, это буйной веселости.

– Оцалинский здесь и держит речь. Но как нам найти остальных? Тут довольно много народу, – растерянно спросил я Симониса.

– С этим нам, пожалуй, придется смириться. Кстати, Ян Яницкий Опалинский, наряду с бедным Христо, самый ученый студент из всех, кого я знаю. Не случайно он – поляк, и родина его возвышается путеводным маяком христианской цивилизации надо всеми странами полу-Азии. Ян, наверное, лучший оратор во всем университете Alma Mater Rudolphina: когда он говорит, все студенты в восхищении, – ответил мой помощник. – Можете поговорить с ним, когда он закончит речь. Мы спросим его и о двух остальных. По крайней мере, он может знать, где Коломан, они очень дружат.

Вероломны и смертельны для здоровья студентов, продолжал поляк, в то время как мы прокладывали себе локтями дорогу в толпе, совершенно иные вещи, которые несправедливо почитаются как добродетели. В первую очередь, долгое изучение и размышление, которые вытягивают из организма все соки, высушивают конечности и органы и, по Гиппократу, не дают желудку переваривать блюда и напитки. Из-за этого тело переживает истощение, именуемое маразмом, дыхание становится укороченным, все это грозит чахоткой. Учение – тиран здоровья, особенно ночью, когда чад масляных ламп сгущает воздух. Нет необходимости читать много, чтобы быть хорошим студентом, гораздо лучше читать то, что полезно, да и то не все время, а в меру. В противном случае будешь бледен, по всему телу пойдет зуд, глаза будет печь, а взгляд станет дурным и отсутствующим.

– Смотри-ка, там, сзади, Популеску! – воскликнул я, с удивлением обнаружив массивную фигуру румына.

– Где? – спросил Симонис, становясь передо мной. Когда он отошел в сторону, Популеску уже исчез.

– Проклятье, мы потеряли его, – проворчал я.

– Господин мастер, позвольте я поищу его. Я сделаю круг, а потом вернусь и доложу вам.

Он был прав, я почти ничего не видел. С его высоким ростом я не мог соперничать, поэтому уселся на лесенку у стены подвала и стал ждать, когда вернется грек вместе с обнаруженными товарищами.

– Вредно для нашего студенческого здоровья, – продолжал оратор, – кроме того, постоянное сидение, ибо из-за этого закупориваются сосуды кишечника и сплющиваются внутренности. Сдавленный желчный пузырь, однако, выталкивает желчь не вовремя и чаще, из-за чего тело прокисает. Отсюда проистекают боли в селезенке, item камни в чреслах и почках и черно-желтый цвет лица.

По словам Опалинского, для драгоценного здоровья студентов также очень опасно пропускать из-за учебы приемы пищи. Желудок становится слишком жаден, и в свете нехватки другой пищи он начинает поедать сам себя. Тело питается своей собственной субстанцией, что вызывает головокружение, обмороки и сердечную недостаточность. Поэтому горячие темпераменты, у которых кровь и желчь вскипают сверх меры, должны избегать постов. Не говоря уже о нехватке порядочного общения: если студент всегда один, страдает его природа. Филантропия или общительность – суть прекрасные добродетели, похвальные для каждого. Общение высвобождает фантазию из пут и направляет ее в нужное русло, подбадривает человеческий дух и роднит человека с миром идей. Из-за одиночества же человеческая природа омрачается, ибо оно вызывает печаль и меланхолию. Душа из-за такого обращения устает в первую очередь, а с ней и все тело.

Exercitii[75] в университете, наконец, в случае слишком большого количества, являются причиной тяжелых недугов, поскольку потрясают внутренности.

– Чрезмерное учение, дорогие мои господа студенты, сводит нашу нежную натуру в могилу. Деградация начинается с памяти, которая становится слабой и недолговечной: дворец богини мудрости построен не из камня и мрамора, и не из дерева, как египетские храмы, а из нежнейших маленьких желез и кровеносных сосудов, и здесь я имею в виду мозг, престол Минервы и священнейший трон души. Столь тонкая материя, однако, celeriter[76] повреждается от чрезмерного учения, особенно ночью, поскольку это время проводят в одиночестве и сидя; дух опустошается и теряется, лишаясь своего первоначального порядка, и заканчивается это все с возрастом слепотой и детским нравом. Оскверненный учением студент страдает от головокружения, бессонницы, ослабленного слуха, опухших глаз, голода и одышки, кашля, туберкулеза или hectic,[77] колющих болей в боку, плохого пищеварения, malum hypocondriacum,[78] камней и dysuria,[79] подагры, усталости, чесотки и пристунов лихорадки.

Как же избежать преждевременного попадания в могилу, вопрошал Яницкий. Есть немного простых, но, по его мнению, безошибочных лекарств, которые спасут студенту жизнь. Inprimis, танец, который очень важен для того, чтобы снискать в обществе не только славу ученого, но и ловкого человека. Впрочем, нельзя танцевать сразу после приема пищи, в противном случае блюда лягут в желудок тяжелым комком. Полезны также фехтование и езда верхом, лучший спорт для студентов, и лошадь нужна хорошая. Также укрепляют прыжки и езда в санях, при условии что для защиты от холода студент позволит обнять себя молодой горячей женщине…

Да здравствует тяга к знаниям, подумал я.

– Однако крайне необходимо также и плавание в прекрасных речках города, – под конец посоветовал Ян, – а также табакокурение и распивание спиртного, именуемое чревоугодничеством: оно безвредно для жизненной силы, если не злоупотреблять. Можно пить до трех раз: первый раз за здоровье, второй – за дружбу, а третий – для улучшения сна.

Последние слова вызвали еще более громкие, чем прежде аплодисменты, сопровождаемые возгласами одобрения, свистками и время от времени отрыжками.

Закончив речь, Опалинский слез с шаткого стола, служившего ему трибуной, и подошел к нам.

– Вы хотите узнать, не добрался ли ваш старый добрый Ян до Золотого яблока, не так ли? – прямо сказал он. – Не бойтесь, я не забыл. Напротив, есть важные новости.

– И какие же? – заинтересованно спросил Симонис.

– Я узнал, кто такие сорок тысяч мучеников Касыма, о которых говорил бедный Данило, прежде чем душа его предстала перед Господом.

И Яницкий начал рассказывать, что он выяснил. Когда султан Сулейман приказал атаковать Вену и был разбит, спустя не более двух часов пал знаменитый дворянин по имени Касым Бег. Он был родом из Войводы, области неподалеку от Венгрии, однако, как и многие тамошние повстанцы, не нашел ничего лучшего, чтобы избавиться от своей ненависти к империи, как перейти в веру Аллаха. У Касыма было задание отвлечь христианское войско, преследовавшее султана. Приказ Сулеймана звучал так: все земли по ту сторону Дуная предать огню и мечу, города и деревни сжигать, а их жителей – уничтожать. Шахматный ход удался. Пытаясь спасти жизни хотя бы женщин и детей, которых зверски убивали солдаты Касыма, христианские войска потеряли из виду Сулеймана. Он сумел бежать с остатками войска. Однако Касым заплатил высокую цену. Он и сорок тысяч мучеников были забиты христианами, обозлившимися из-за ужасной резни. С тех пор мусульмане считают сорок тысяч людей Касыма мучениками веры.

– Говорят, на месте битвы вечером каждой пятницы можно услышать их воинственные крики: «Горе вам! Аллах! Аллах!» – закончил Опалинский. – И сегодня в той местности можно обнаружить остатки статуй молодых солдат, которые поставлены в память о сорока тысячах мучеников.

– Значит, последние слова Данило Даниловича имеют отношение к этой истории, – разочарованно произнес я.

– Так и есть, – подтвердил Опалинский. – Боюсь, наш бедный товарищ повторял в борьбе со смертью то, что узнал незадолго до этого. Ничего тайного, по крайней мере, так кажется. Однако мои изыскания еще не окончены…

– Нет, Ян, – остановил я его, – довольно. История о Золотом яблоке постепенно становится слишком опасной.

– Опасной? – с недоверчивым выражением лица повторил тот.

И я рассказал ему о тревожных махинациях дервиша, однако на поляка это не произвело никакого впечатления.

– Вот награда за твои труды, – сказал я, протягивая ему мешочек с деньгами. – Я хочу как можно скорее предупредить остальных. Ты не знаешь, где их найти?

– Коломан сегодня вечером работает официантом, но я не знаю, в каком заведении, – ответил Опалинский, с довольным видом взвешивая на ладони мешочек. – Драгомир ушел почти сразу же.

– А младшекурсник? – спросил Симонис.

– Не показывался.

* * *

Нам не оставалось ничего иного, кроме как проверить наличие Популеску на горе Кальвариенберг, где у него было назначено свидание с брюнеткой. После этого мы собирались приняться за поиски Коломана Супана.

Я попрощался с Симонисом, договорившись встретить «с ним в условленном месте в девять часов. Грек даст мне знать где: ему нужно было найти Пеничека, чтобы он отвез нас туда в своей коляске.

Несмотря на волнения последних часов, я не переставая да мал о недавних событиях. Перед моим внутренним взором постоянно всплывали картинки полета над Веной. А еще более настойчиво крутилась в моей голове идея Клоридии о том, чтобы воспользоваться возможностями Летающего корабля. Если бы мы научились управлять им, то смогли бы извлечь из этого не малую выгоду. Мы могли наблюдать за турками через окна их жилища на Леопольдинзель, как предложила моя воинственная супруга; однако мы могли полететь и к Хофбургу, где лежал больной император, жертва мрачного заговора… Нет, сказал я себе, это все несбыточные мечты.

Однако навести некоторые справки было полезно. И я решил воспользоваться правом Симониса приказывать младшекурснику и доверить ему небольшое задание: как можно быстрее собрать информацию по поводу попыток человека летать.

Причину этого открывать студенту из Богемии было нельзя. Если бы мы рассказали о том, что произошло в Месте Без Имени, он наверняка счел бы нас безумцами.

– Согласен, господин мастер, – кивнул Симонис, – я ничего не буду ему рассказывать и прикажу принести нам результаты своих поисков завтра утром.

Мы расстались. Теперь меня ожидали иные обязанности.


20 часов, пивные и трактиры закрывают двери

Императорскую капеллу наполняли оглушительные звуки труб и грохот барабанов, а контрабас издавал мелодичные звуки:

Sonori concenti
Quell'aure animate,
Spiegate, narrate
Legioiedel cor…[80]

Камилла де Росси с серьезным лицом дирижировала оркестром. Со своего привычного места я слушал репетицию «Святого Алексия», а события последних часов все еще бередили душу: ночные поиски Популеску, потрясающий рассказ Симониса о смерти Максимилиана, путешествие на Летающем корабле…

Но у меня не было времени на то, чтобы размышлять слишком много. Нарушитель моего недолгого уединения намеревался присесть рядом. В сопровождении Клоридии, за руку которой он держался, ко мне приблизился аббат Мелани.

Я бросил на жену злой взгляд, и она ответила мне, закатив глаза: иначе я не могла.

С тех пор как Клоридия начала заботиться о нем, Атто, казалось, стал плаксивым и упрямым, словно маленький мальчик. Вместо того чтобы оставаться с больным Доменико в конвенте Химмельпфорте, он потребовал, чтобы его взяли с собой на репетицию оратории. Настоящую причину я представлял себе очень хорошо: после моей вчерашней вспышки гнева он непременно хотел поговорить со мной. Старый кастрат наверняка намеревался, как обычно, рассказать мне бабушкины сказки, чтобы рассеять мои обвинения. Так было всегда: всякий раз ему удавалось развеять мое справедливое недоверие к нему, чтобы затем воспользоваться мной, словно марионеткой, и в конце концов оставить меня ни с чем. Кто знает, какое выражение приобрело бы его лицо, если бы он узнал, что я стал свидетелем его тайного свидания с армянином! И что я встретился с Угонио! Как он стал бы оправдываться тогда?

Сиреной был коварный аббат Мелани, а я – Одиссеем. На это раз я не желал слышать ни единого из его дурманящих слов. Только так я мог быть уверен, что не попадусь, словно остолоп, на крючок его лжи.

– Вообще-то господин аббат тоже музыкант, – сказала Клоридия, чтобы оправдать присутствие Мелани. Она намекала на былую певческую карьеру Атто Мелани.

Трудно было поверить в то, что он так хорошо ориентируется, однако Мелани удалось проворным движением пройти мимо Клоридии и сесть рядом со мной.

– На днях я потерял много крови из-за геморроя, – голосом страдальца прошептал Атто, обращаясь ко мне.

Я не стал оборачиваться.

– Несколько лет назад, – добавил он, – перемена погоды и таяние снегов тоже вызвали сильный бунт моих телесных соков. Я отправился утром нанести визит маркизу де Торси, однако вскоре вынужден был вернуться, так и не увидев его.

Я не шевелился.

– Знаешь, со временем я привык, и это уже не причиняет мне сильных неудобств. Кроме того, я всегда ношу на пальце это кольцо, о котором говорят, что оно хорошо помогает от геморроя. Его подарил мне герцог Тосканский.

Атто сунул мне кольцо, которое носил на мизинце, прямо под нос.

– Но если после кровотечения у меня стул, то мне больно, и вот это уже сущее мучение. Это изнуряет и очень ослабляет.

Он хотел вызвать у меня сочувствие. Я продолжал делать вид, что ничего не слышу.

– Я страдал невыносимо, – настаивал он. – Вот уже пять месяцев у меня не было кровотечения. Я приложил теплый компресс с листками Юноны, которые размягчили расширенную от варикоза вену и, благодарение Небу, наконец вскрыли ее. Для того чтобы унять кровотечение, я использовал порошок василистника.

На фоне литавр и духовых продолжал выводить трели контрабас:

Con gare innocenti
Di voci erudite…[81]

– Синьор Атто, вы мешаете репетиции! – сердито зашипел я ему на ухо, поскольку опасался, что кто-то из музыкантов обратит на нас внимание.

– К сожалению, теперь он у меня закончился, – продолжал, нисколько не смущаясь, болтать Мелани. – Французы называют его Argentine. Как думаешь, ты смог бы достать мне немного? Он нужен мне срочно: как только я сажусь на туалетный стул, чтобы опорожниться, меня начинает мучить геморроидальная шишка размером с виноград, две или даже три сразу размером с вишню. Можешь себе представить?

…Cantate, ridete
Le glorie d'Amoir.[82]

Противоречие между анатомическими описаниями Атто Мелани и сладкой музыкой Камиллы де Росси было невыносимым. К счастью, вскоре начался перерыв. Я воспользовался возможностью подняться и избежать общества аббата. При этом я бросил на Клоридию взгляд, который трудно было истолковать превратно, и грубо приказал ей не двигаться с места. А затем быстро удалился.

И почти сразу же наткнулся на Гаэтано Орсини, приветствовавшего меня с обычной веселостью:

– Ну что, как дела, мой дорогой друг? Семья здорова? Это радует.

– Мое почтение, – с уважением ответил я.

– У одного моего друга проблемы с дымоходом. Могу я обещать ему, что вы зайдете к нему на днях, чтобы посмотреть, что там случилось?

– Ну конечно, я ваш покорный слуга. Может быть, кто-то из моих собратьев по цеху выполнил работу недобросовестно?

– Ну да, насколько я знаю, он каждый раз приходил к нему пьяным вдрызг, однако, к сожалению, ничего не помнит! – рассмеялся Орсини.

Затем он дал мне адрес небольшого дворца неподалеку от улицы Хафнерштайг. Я пообещал сделать это как можно скорее.

– Сделайте все, от вас зависящее, – попросил он, – мой друг был камергером покойного кардинала Коллонича, героя осады Вены.

– Героя?

– Да, в 1683 году, когда состоялось последнее решающее сражение против турок, Коллоничу всегда удавалось достать деньги для населения и солдат. Как он делал это, никто не знает. Кроме того, он всегда был в первых рядах, как пастырь, чтобы увести в безопасное место сирот. В 1686 году благодаря своему геройскому поведению он был назначен кардиналом. Четыре года назад он умер.

1686 год: значит, Коллонича назначил кардиналом папа Иннокентий XI, тот самый Бенедетто Одескальки, темные делишки которого мне были хорошо известны. Мой покойный тесть работал на Одескальки. Теперь я вспомнил: именно из уст тестя я слышал имя Коллонича. Он был одним из доверенных лиц Одескальки при дворе императора Леопольда.

– Прошу вас, передайте моему другу от меня наилучшие пожелания. Его зовут Антон де Росси.

Я отметил некоторое совпадение, однако промолчал.


Когда Орсини откланялся, А вдруг заметил, что рядом со мной появился опирающийся на руку Клоридии Мелани.

– Ничего не поделаешь, он не захотел сидеть, – прошептала моя жена и снова закатила глаза.

Я втайне проклял аббата и даже собственную жену.

– Синьор Атто, вы как раз вовремя. Я хотел представить вас Гаэтано Орсини, тенору, который исполняет роль Алексия. Идемте со мной, – сказал я.

Если навязать его присутствие болтливому Орсини, то, возможно, мне удалось бы от него избавиться, ибо Орсини, как и сам аббат, был кастратом.

– Ради всего святого, нет! – испугался аббат.

– Конечно же, я представлю вас как Милани, чиновника имперской почты, – шепотом успокоил его я. – Наша дорогая хормейстер наверняка не упрекнет вас во лжи, не так ли? Кроме того, Орсини не самый умный…

– Вижу, что за тридцать лет мне так ничему и не удалось научить тебя! Как же это возможно, что ты всегда обманываешься тем, что видишь? – вспыхнул нетерпением Атто. – Вместо того чтобы ломать себе голову над низкими подозрениями по отношению к моей ничтожной персоне, – язвительно добавил он, – ты бы лучше внимательнее присмотрелся к своему окружению.

Конечно, Камилла сохранит тайну, пояснил Атто, но разве он не говорил мне уже много лет назад, что среди музыкантов скрываются самые ужасные шпионы? Разве манипуляции с нотами и пентаграммами не являются прямым синонимом шпионажа и тайных посланий? Имя Мелани широко известно среди музыкантов: в свое время он был одним из самых знаменитых кастратов Европы. Если представить его как Милани, он убежден, это не защитит его от подозрений тех, для кого ложь – хлеб насущный.

Разве он не говорил со мной тогда, когда мы познакомились, о гитаристе Франческо Корбетте, который под предлогом своих концертов даже работал тайным курьером между Парижем и Лондоном? Тогда мы наткнулись и на тайны музыкальной криптографии, средство, которым пользовался известный ученый и иезуит Атанасиус Кирхер, пряча крайне важные государственные секреты в партитурах и табулатурах. Кроме того, мне следует знать, что известный Джамбаттиста делла Порта описал в своем труде «De furtivis litterarum notice»[83] множество методик, с помощью которых можно скрыть послание любого рода и длины в музыкальной записи.

Он был прав. Аббат точно описывал мне, насколько искусны музыканты в качестве шпионов, к примеру известный Джон Доуленд, лютнист королевы Англии Елизаветы, который обычно прятал зашифрованные послания в записях своих композиций. Разве не занимался этим же юный кастрат Атто Мелани, причем по всей Европе?

Я всегда смотрел на оркестр Камиллы де Росси простодушным, доверчивым взглядом. А ведь за каждой скрипкой, каждой флейтой, каждым барабаном мог скрываться шпион.

– Что же, черт побери, вы тогда забыли на репетиции оратории? – приглушенным голосом ответил я, оглядываясь по сторонам. Внезапно меня охватил страх того, что нас подслушивают.

– Я должен поговорить с тобой. После того как вчера ночью ты обрушил на меня целый каскад этих ужасных обвинений, нам нужно объясниться. Если ты, конечно, дашь мне такую возможность.

– Сейчас у меня нет времени, – грубо ответил я.

Я посмотрел на Клоридию. На ее лице я не увидел ни согласия, ни укора, а только ироничную улыбку.


Снова повернувшись на каблуках и оставив мою жену с аббатом Мелани, я пошел к Камилле. Черты лица хормейстера выражали усталость и напряжение.

– Добрый вечер, мой друг, – приветствовала она меня.

Обменявшись парой ничего не значащих фраз, я решил спросить ее:

– Мне тут говорили о некоем Антоне де Росси, камергере кардинала Коллонича. Он, случайно, не родственник вашего покойного супруга?

– Да нет же! Мое имя очень распространено в Италии. Мир полон Росси, – приветливым тоном сказала она, прежде чем трижды хлопнуть в ладоши, давая музыкантам понять, что перерыв окончен.

Она права, подумал я, возвращаясь на свое место, мир полон Росси.

Однако какое странное совпадение.

* * *

По окончании оратории я попрощался с Клоридией. Я получил записку от Симониса, где он назвал место встречи: кофейню «Голубая Бутылка». Я пояснил супруге, что должен поехать на Кальвариенберг, чтобы найти Популеску.

– Этого румына, который хвастает, будто знает турецкие гаремы? – спросила моя жена. Она помнила, как угомонила Драгомира, назвав его евнухом.

– Именно. Я хотел сказать тебе, что…

– Ты идешь в «Голубую Бутылку», мальчик? Хорошо. Это всего в двух шагах. Барышня Клоридия, вы ведь проводите меня туда? Горячий кофе придаст мне сил.

Аббат Мелани оставил свое место, чтобы снова увязаться за мной. Я не стал ничего говорить, заметил только, что слепота нисколько не мешает, когда ему что-то нужно.

Клоридия попросила хормейстера заняться нашим сыном и уложить его спать. Мы отправились в путь.

По дороге я объяснил супруге, почему ищу Популеску: я опасался за жизнь товарищей Симониса и хотел попросить их прекратить расследование по поводу Золотого яблока.

– Значит, ты действительно думаешь, – хихикая, вмешался Атто, когда мы как раз входили в кофейню, – что эти славянские бездельники в опасности из-за каких-то турецких легенд?

Симонис уже сидел за столиком в кофейне и ждал Пеничека. Увидев, что я с сопровождением, он несколько удивился. Я пояснил ему, что аббат пришел только затем, чтобы выпить кофе, а затем вернется с Клоридией в монастырь. Атто не возражал.

– На горе Кальвариенберг мы найдем и Коломана Супана, – сообщил мне грек. – Я встретил его, когда он шел с работы, и сказал ему, что мы хотим поговорить с ним и рассчитаться. Он обещал прийти в любом случае.


Когда несколько дней назад я сидел в этой кофейне с аббатом Мелани, она была почти пуста, теперь же народу было много. Кавалеры мило беседовали небольшими группками, в укромном уголке можно было увидеть пожилого аристократа с книгой в руке, официанты торопливо сновали между столиками, подавали заказы и убирали со столов после ухода посетителей.

– Цените, что молоды и счастливы. По крайней мере, так можно судить по вашему голосу, – начал Атто, садясь рядом с греком. – Мое здоровье сильно пошатнулось из-за смены времен года.

– Мне очень жаль. Надеюсь, вы скоро поправитесь, – лаконично ответил мой помощник.

– Однако еще большим грузом лежит на мне возраст, – добавил Атто, – и геморрой, который мучит меня без остановки. Вчера ночью я уж было подумал, что умираю.

Бедный Симонис, подумал я, теперь настал его черед выносить нытье Атто. Поскорее бы пришел Пеничек.

– И вот несколько лет назад тоже, – продолжал Атто, – перемена погоды и таяние снега вызвали сильный бунт моих телесных соков. Я отправился утром нанести визит своему дорогому другу, жившему ля городом, однако вскоре вынужден был вернуться, так и не увидев его.

Атто повторил для Симониса то, что не так давно рассказывал мне во время репетиции «Святого Алексия», однако на этот раз он не стал упоминать имени министра Торси, что выдало бы его как французского шпиона.

Полная мрачноватая женщина, обычно сидевшая за кассой, подошла, чтобы принять наш заказ.

– Жаль, – прошептал Атто, когда та ушла, – это была не та восхитительная девушка, которая в прошлый раз подала мне шоколадный шарик с марципаном, я прав, мальчик?

– Да, господин Атто. Сегодня ее, очевидно, здесь нет, – ответил я, тщетно осмотрев кофейню на предмет черных, как вороново крыло, волос молодой девушки.

Поистине, с улыбкой подумал я, старики как дети. Десять лет назад Атто не тронул бы жест официантки.

Брюзгливая кассирша вернулась к нашему столику и с мрачным видом поставила перед нами кофе, сливки и классический венский рогалик.

– Кровотечение из геморроидальных узлов привязало меня к туалетному стулу на весь остаток дня, – продолжал Атто, попивая горячий кофе и грызя розовый лукум, чтобы подсластить горький азиатский напиток, – и я едва не задохнулся, если бы не успел вовремя на стул и не получил бы таким образом удобство и свободу полностью отдаться делу, которым занялась природа, чтобы исцелить меня. А когда она взяла у меня столько крови, сколько посчитала нужным, она снова сделала меня здоровым. Врач назвал это почти чудом и приписал это моей хорошей конституции. Вы не можете знать этого, однако хотя я не могу теперь читать и собственноручно писать, Господь даровал мне возможность сохранять юной свою душу, невзирая на восемьдесят пять лет, которые мне исполнились 30 числа прошлого месяца.

Пока Атто разглагольствовал о геморрое и чуде долголетия, я прошептал Клоридии:

– Прошу тебя, попытайся уговорить аббата лечь в постель как можно скорее. Я не хочу, чтобы он сидел у меня на шее.

– Ты боишься, что снова попадешь в его сети? – улыбнулась она. – Не волнуйся, на этот раз можешь быть спокоен: я рядом! Меня он не пленяет, старый добрый аббат. Важно, чтобы ты никогда не оставался с ним наедине.

Это раздосадовало меня. Похоже, жена мне не очень-то доверяет! Хотя у нее были все основания, ее неловкие материнские попытки напомнить о моей ограниченности всегда действовали мне на нервы. Я скривился и не произнес больше ни слова.

– Что это такое? Круассан? – спросил Атто, касаясь рогалика на подносе, лежавшего рядом с его чашкой.

– Здесь, в эрцгерцогстве Австрийском, выше и ниже Энса, это называется рогалик, – вежливо пояснил Симонис. – Говорят, их изобрел около тридцати лет назад армянин, владелец этой кофейни «Голубая Бутылка», некий Кольчицкий, чтобы отпраздновать освобождение Вены от османского полумесяца. Поэтому они в форме лунного серпа.

– Мы в кофейне армянина? – спросил аббат.

– Все заведения, где подают кофе, находятся в руках армян, – ответил грек. – Это они открыли первые кофейни, и они обладают исключительно императорской привилегией.

– А вы когда-нибудь были лично знакомы с одним из них? Очень интересный народец, как мне кажется, – попытался я спровоцировать Мелани, вспоминая о его тайной встрече с армянином.

– Я. слышал о них, – торопливо ответил он, опуская нос в чашку с горячим напитком.

Армянин и кофе: разглядывая орлиный профиль аббата Мелани, черные очки, придававшие ему сходство со старым филином в парике, я вспоминал прошлое.

Вот снова город Габсбургов выпустил стрелу, вонзившуюся в мою память и вызвавшую к жизни воспоминания о времени двадцативосьмилетней давности. Все возвращало меня к молодости, в ту гостиницу на пьяцца Навона, где я, скромный слуга, познакомился с аббатом Мелани и моей Клоридией. В этой гостинице часто собирались маленькие группки армян, сопровождавшие своих епископов в визитах в Вечный город. Скромный и почтительный, каким я был тогда, я наблюдал за этими экзотическими прелатами и их свитой, однако не отваживался задавать вопросы, хотя мне все было любопытно. Я знал, что во время своего путешествия в Рим они останавливались в Вене. Я все еще видел перед собой их черные одежды, недоверчивое и в то же время раболепное поведение, оливкового цвета кожу, серые, словно пепел, глаза, и вспоминал странный запах, окружавший их, крепкую смесь из пряностей и кофе.

А затем в Вене я обнаружил, что черный восточный напиток и армянский народ суть одно целое. Я с удовольствием время от времени совал свой нос в одну из этих темных, но очень уютных комнат, где читали газеты, курили и играли в шахматы или бильярд. И себе время от времени я тоже разрешал выпить чашечку горячего кофе, благодаря Господа за благосостояние, которым наслаждался в Вене. При этом я рассеянно почитывал свои – итальянские – газеты, в надежде, что никто не заговорит со мной и не вынудит меня использовать свои жалкие познания в немецком языке. А когда я иногда поднимал голову, мой преисполненный удовлетворения взгляд падал на этих армян, людей с турецкими чертами лица, однако сдержанных, работящих и тихих, и радовался, что они изобрели кофейню, эту своеобразную, неповторимую славу почтенного города Вены.


Пеничек все не появлялся. Постепенно я начинал проявлять нетерпение.

– Вот это колечко, – услышал я слова Мелани, когда очнулся от размышлений и увидел, что тот показывает Симонису свою руку, – говорят, является чудодейственным средством против геморроя, если надеть его на мизинец правой руки и то и дело накрывать его другой рукой. Мне дала его одна из моих племянниц.

Какая там племянница, с улыбкой подумал я. Во время репетиции «Святого Алексия» он сказал мне, что ему подарил это кольцо великий герцог Тосканский. Как всегда осторожен, господин аббат…

– Надеюсь, оно поможет, – продолжал тем временем Атто. – А если его надеть на мизинец левой руки, то оно чудодейственно против зубной и головной боли.

– Мегаллех текуфот.

Мы обернулись. Произнесший эти слова был стариком, маленьким и согбенным, с растерянным взглядом. Он сидел за соседним столиком.

– Вас поразил мегаллех текуфот, вредная кровь геморроя, – повторил он, обращаясь к Мелани. – Вы – существо проклятое.

Мы озадаченно смотрели на него. Атто вздрогнул.

– «Текуфа» означает кровоток, как шар, который поворачивается, или же как солнце, которое с утра до вечера проходит свой круг, прежде чем вернуться на следующий день.

Мы обменялись многозначительными взглядами, в которых читалось почти облегчение: наш собеседник, кажется, слегка безумен.

– «Его кровь на нас и на детях наших», – говорится в Евангелии от Матфея. Иисус Христос был распят; чтобы прибить его к кресту, было использовано четыре гвоздя, и кровь текуфы есть не что иное, как кровь Господа нашего, которая текла из его священных ран: она будет течь, кстати, четыре раза в год.

– Ради всего святого, этот человек богохульствует, – приглушенным голосом воскликнул аббат и перекрестился.

Пока Клоридия наливала Атто в стакан воды, чтобы он немного успокоился, мы отвернулись от безумного оратора и попытались продолжить беседу. Вот только никому ничего не приходило в голову. Я поискал глазами другой свободный столик, однако вся кофейня была занята.

В году существует четыре текуфы, нимало не смутившись, продолжал старик, одна на каждые четыре месяца. Первая – в месяц тишрей, когда Авраам по воле Господней должен был принести на горе в жертву своего сына Исаака. В руке его был нож, и он собирался уже перерезать горло Исааку. И увидел Господь, что Авраам готов на все, чтобы повиноваться ему, и с небес тут же спустился ангел и сказал: «Не трогай ребенка, не причиняй ему зла». Авраам не убил своего сына, однако уже сделал надрез, из которого упало несколько капель крови.

– Поэтому каждый год в этот месяц капли крови, упавшие из шеи Исаака, распространяются на весь мир, и каждый должен следить за тем, чтобы не пить воду, не опустив в нее предварительно железный гвоздь.

Следующая текуфа попадает на месяц, в который Йеффай должен был принести в жертву свою единственную дочь, и поэтому каждый год в это время все воды наполняются кровью. Однако если прежде бросить в сосуд железный гвоздь, то текуфа не принесет вреда. Третья текуфа приходит в месяц нисан, когда воды Египта превратились в кровь, как об этом рассказывается в Священном Писании. Поэтому верят, что каждый год в этот месяц вся вода на земле превращается в кровь, однако если опять же бросить в воду железный гвоздь, то ничего плохого не будет. Четвертая текуфа случается в месяц таммуз. В то время Господь приказал Моисею поговорить со скалой, чтобы из нее излилась вода. Скала не повиновалась, и Моисей ударил по ней посохом. Когда после этого из скалы выступило несколько капель крови, Моисей ударил второй раз – и пошла вода.

– Поэтому каждый год в это время вся вода обращается в кровь, – заключил старик. – Однако это – самая опасная текуфа, и некоторые считают, что против нее бессилен даже железный гвоздь.

– Ну, довольно уже! – пригрозил я старику, когда увидел застывшее лицо аббата Мелани и обеспокоенное выражение на личике своей жены.

Я снова поискал взглядом официантку, которая обслуживала нас несколько дней назад, но тщетно. Я увидел хозяина кофейни и знаком дал ему понять, что старик досаждает нам. Однако тот сделал вид, что не замечает меня, и продолжил заниматься своими делами.

– Никогда не забывайте о том, что нужно положить железный гвоздь в припасы и между тарелками, которые вы используете для еды, – тем временем напоминал нам безумец, – не то кровь текуфы внезапно может проявиться самым неожиданным образом: в горшочке с топленым жиром, как случилось с моими родителями в Праге, после чего они, до смерти перепугавшись, выбросили весь горшочек в реку; в сосуде с водой или даже в масленке. И оттуда потечет она к вам и по вашему заду прямо на пол!

– Все чушь, какое еще проклятие. Геморрой – естественная болезнь, – закашлялся Атто и улыбнулся вымученной улыбкой, а руки его между тем сильно затряслись. – И причина ее, признаю, в слишком обильной пище, которую я ел в молодости.

– Ты бродишь в потемках заблуждения! – грозно произнес странный старик. – Евреи не едят нездоровой пищи, им запретны блюда, из которых течет кровь. Поэтому они запрещают божественным законом свинину и зайчатину, мясо которых вредно для здоровья, закупоривает сердце и затуманивает разум. И все же именно евреи больше всего страдают от текуфы, потому что распяли они Сына Божьего и кровь его на них. У моего отца кровотечение было каждые четыре недели. У меня – нет, и только потому, что обратился я в истинную веру и всегда ношу с собой железный гвоздь.

После этих слов он широко улыбнулся и вынул из своей чашки кофе гвоздь, демонстрируя его озадаченным слушателям.

Наконец, словно спаситель небесный, пришел Пеничек.


– Ужасная текуфа скоро падет на вас, и глаза ваши зальет кровь, – прошипел нам старик, когда мы расплатились и поднялись со своих мест.

* * *

Изображение сидящего на троне заступника стояло в углу двора дома. Его освещали десятки свечей, и украшено оно было зелеными ветками. Двор был полон верующих: чиновники, матери и множество стариков; жители из окрестных домов, которые то громко пели церковные песни, то глухо бормотали себе под нос молитвы и перебирали четки. Мы огляделись. Ни Драгомира, ни Коломана видно не было.

Мы нашли места, где могли присесть Клоридия и аббат Мелани, который еще не совсем пришел в себя после страшной речи безумного старика и ни при каких обстоятельствах не желал возвращаться обратно в монастырь. Тогда мы с Симонисом немного отошли от статуи святого. Повсюду в большом дворе, даже там, куда почти не доставал свет свечей, стояли верующие, здесь это были в основном люди молодые, отмечавшие праздник святого иным образом. Не литургические пения, а вздохи наполняли эфир, и вместо бормотания литаний можно было слышать, как кто-то тяжело дышит.

– Здесь мы и отыщем обоих, – ухмыльнулся Симонис.

В каждом углу двора творились несказанные вещи, которые – хотя и исполнялись со страстью – имели мало общего с верой, не говоря уже о богослужении.

Я уже слышал об этом. Район вокруг Кальвариенберг в предместье Гернальс слыл местом, где мужчины и женщины завоевывали друг друга под прикрытием вечерних молитв, и было очень популярно. Церковь даже называли «маленьким маскарадом», как театральное фойе, где тайно развлекались молодые пары. Говорили, что на Кальвариенберг во время поста творилось то же самое, что и летом в саду Аугартен, известном месте сладострастия на берегу Дуная.

– О, пардон, – извинился грек, который в поисках своих товарищей наткнулся в укромном уголке на полуголую пару и подошел к ним слишком близко.

– Популеску говорил, что придет сюда со своей брюнеткой, – размышлял я, – а Коломан Супан – нет. Может быть, его стоит поискать на улице внизу?

– Такой человек, как Коломан, не пропустит богослужения, – ответил мой помощник с заговорщической улыбкой.

Он был прав. Вскоре мы обнаружили венгерского студента в уголке между деревьев, и был он занят:

– Аааааххх! Да, хорошо, не останавливайся! Ты скот, животное… еще раз, слышишь, прошу тебя!

– Вот он, – убежденно решил Симонис. – Не знаю, как у него так получается, однако Коломан всех приводит в одинаковое состояние. Если слышал одну, то всегда узнаешь, когда за работой Коломан.

– Вот так и узнают своих друзей, – иронично и несколько смущенно заметил я.


– Нет, Драгомира мы здесь не найдем, – сказал Коломан, заправляя рубашку в брюки. – Он наверняка в одной из часовен на виа Круцис. Только там достаточно темно, чтобы никто не увидел его слишком маленький член, ха-ха!

Итак, мы вместе с Клоридией и аббатом Мелани снова вернулись на Кальвариенбергштрассе. По обе стороны стояли маленькие часовенки, представлявшие мистерию страстей. Эти места тоже давали обоим полам возможность удовлетворить свои низменные желания. Особую пользу из популярной практики осквернения извлекали имевшиеся там в огромном количестве лавочки с горячими сосисками, сладостями и гернальскими рогаликами с горячим кремом, все они стояли у подножия Кальвариенберг. После богослужения парочки устремлялись в местные трактиры или шли дальше на юг, в предместье Нойлерхенфельд.

Первые часовни, в угольную черноту которых мы заглянули, конечно же, были все заняты.

– Он, должно быть, очень набожная душа, тот приятель, которого вы ищете, – невинно заметил Атто, когда услышал, что мы обыскиваем часовню за часовней.

Клоридия повела его немного дальше по наклонной улице, чтобы он не услышал стоны парочек. Я видел, как они оба вошли в незанятую часовню, чтобы посидеть там.

– Ну, вот он, наконец-то! – воскликнул Коломан, острым взором пронзая темноту очередной эдикулы, после того как мы обошли все остальные, стоявшие пустыми.

Мы застали Популеску в самый прекрасный момент. К счастью, с нами не было Клоридии: Драгомир, наклонившись, со спущенными штанами, стоял спиной к нам. А под ним, как можно было наверняка предположить, его любовное завоевание.

– Он спрятался, чтобы никто не увидел, какой у него крошечный конец. Ничего не поделаешь, Драгомир, твоя подружка все равно это заметит! – ухмыльнулся Коломан.

И тут мы услышали крики. То была Клоридия, и она звала на помощь.

Мы бросились к ней. Аббат Мелани лежал спиной на лестнице часовни, в которую только что вошел вместе с моей женой, и плавал в черной луже.

– Синьор Атто, синьор Атто! – воскликнул я, беря его под мышки.

– Текуфа, проклятие… – хрипел он, хватаясь за грудь.

К счастью, он был жив. Однако в темноте мы увидели, что его голова и лицо были залиты кровью.

Следующие мгновения, мягко говоря, были запутанными. Что произошло, кто его ранил, как это могло случиться, несмотря на присутствие Клоридии? В то время как Коломан и Симонис помогали мне положить Атто на пол часовни, я смотрел на свою жену, которую словно парализовало от страха.

– Я… я не знаю… внезапно появилась эта кровь… – бормотала она.

У нас обоих на лице читалось воспоминание о пророчестве старого безумца из кофейни.

По голове моей и плечам прошла дрожь, похожая на горячее покалывание. Быть может, от страха у меня закружилась голова? Я провел рукой по волосам. Они были липкими и влажными. Я посмотрел на свою ладонь: кровь. Я чувствовал, что вот-вот упаду в обморок.

– Минуточку, – вмешался грек.

Он решительно оттолкнул меня в сторону и вытянул руку над тем местом, где я только что стоял, чтобы проверить, не капает ли сверху. И действительно: густые капли темной жидкости падали на нас с потолка часовни.

– Вот она, кровь. Сверху капает, – сказал Симонис, рассматривая свои испачканные жуткими каплями ладони.

А затем велел Коломану, который был худее его, встать ему на плечи.

– Там, наверху, что-то лежит, – сказал венгр, ощупывая в темноте рамку орнамента над нашими головами, тянувшуюся через все внутреннее пространство небольшого храма. – Что-то, похожее на… клетку.

Затем он вынул из-за рамы что-то вроде шкатулки из железа, в стенках которой были проделаны отверстия. Мы открыли ее.

В отвратительной кровавой луже лежал бедный, увядший конец, который никто не решился бы показать женщине в таком жалком состоянии. Только два шарика, созданные Господом для размножения, казалось, сохранили немного достоинства. Остальное же – сморщенная кожа, истекшая кровью плоть, грубо отрубленная саблей, изувеченная и неузнаваемая, словно посмертная маска.

Коломан тут же отвернулся, с трудом сдерживая отвращение. А мы с Симонисом, словно загипнотизированные, смотрели на этот результат бессмысленной жестокости. Кому только могло прийти в голову так гротескно изувечить мужской член?


Аббат Мелани, которого Клоридия постоянно заклинала не волноваться, потому что это не его кровь и с ним все в порядке, тем временем постепенно отходил от пережитого ужаса.

– Проклятье, – заметил Коломан, возвращаясь к своей шутке, – я всегда знал, что с тевтонскими бабами шутить нельзя. Это нужно непременно показать Драгомиру. – И он пошел обратно в часовню, где Популеску, как и все остальные парочки, был, очевидно, слишком занят, чтобы отвлекаться на испуганные крики Клоридии.

Мы остались стоять возле маленькой клетки с ее омерзительным содержимым. Все были слишком потрясены, чтобы разговаривать. Клоридия не могла отвести взгляда от зловещего сосуда с отрезанным срамным местом; казалось, она задумалась. К нашему всеобщему удивлению, она внезапно коснулась клетки, нашла дверцу и открыла ее. Затем подняла сосуд и принялась ощупывать его дно, словно для того, чтобы кончики пальцев подсказали ей то, что скрывала от глаз темнота.

Венгр вернулся почти сразу, лицо его было смертельно бледно, взгляд безумен.

– Нам нужно немедленно уходить отсюда, всем, – приглушенным голосом произнес он.

– Что случилось, Коломан? – поинтересовался я.

– Драгомир не был… Мы-то думали, что он… с ним не было никого, никого, никого… – сказал он, а по лицу его уже бежали первые слезы.


Объяснение продолжалось несколько мгновений.

Клоридия очистила голову аббата Мелани, насколько это было возможно, теперь он стоял, опираясь на трость и ее руку, над трупом. Я мрачно рассматривал старого кастрата. Ничто не могло отвлечь меня от мысли, что он знает больше, чем хочет показать.

– Прочь, прочь отсюда, – сказал я потом, оглядываясь по сторонам, беря за руку Клоридию, а Мелани – под руку, в то время как Симонис схватил за руку Коломана и приказал ему перестать плакать, потому что в противном случае на нас сразу же обратят внимание.

Мы шли вниз по Кальвариенштрассе, с трудом сдерживаясь, чтобы не побежать. Кроме того, мы пытались скрыть свои лица, проходя мимо немногих прохожих.

Тело Драгомира Популеску останется там, где мы его обнаружили, до тех пор, пока его не найдет какая-нибудь влюбленная парочка: спущенные штаны, наклоненный торс. Однако не конкубину, а три острых канделябра, на которые обычно насаживают пасхальные свечи, нашли мы под его страстным телом. Сильная рука по всем правилам искусства вонзила их в грудь и сердце бедного студента с берегов Черного моря.

Темная кровь пропитала его брюки. Она текла из той части истерзанной плоти, где когда-то был его член.

* * *

Мы вернулись к Пеничеку, ожидавшему нас в конце улицы. Когда коляска тронулась с места, Симонис вкратце рассказал ему о случившемся.

– Полу-Азия! – пробормотал под конец грек.

– А если это были турки? – спросил я.

– Азия, полу-Азия, какая разница.

– Господин шорист, если позволите: мы должны избавиться от тела Популеску. Городской страже эта история может показаться слишком ужасной. Так не умирают нищие студенты. Они могут затеять серьезное расследование.

– Ты прав, младшекурсник, – согласился с ним Симонис, – мы не можем рисковать тем, что окажемся втянутыми в это дело. Мы и Данило видели, как он умирал.

– Вы говорите так, словно это вы – убийцы, – заметила Клоридия.

Симонис ничего не сказал и уставился на нас своим глуповатым взглядом. Разве это не он натравил своих друзей на след Золотого яблока? И, размышлял я, разве не мы с Клоридией начали всю эту историю, потому что нас беспокоило странное посольство аги? Кроме того, мы ничего не рассказывали друзьям Симониса о заговоре Кицебера. Если бы они вовремя узнали, что туркам нужна чья-то голова и что в первую очередь они, вероятно, охотятся за самим императором, быть может, они были бы еще живы.

Я решил, что настало время рассказать Коломану Супану о дервише. Конечно же, я умолчал о том, что знаю об этом давно, только им не говорил. Венгр ужасно испугался. Еще у себя на родине ему довелось узнать, на что способны неверные.

Нас перебил Пеничек, предложивший убрать останки Популеску с помощью двух коллег, таких же нелегальных кучеров, как и он, достойных доверия людей.

– Вы уже не успеете. Какая-нибудь парочка наверняка найдет его раньше и позовет стражу, – покачав головой, ответил я.

– Однако они живут тут, в двух шагах, – настаивал Пеничек. – Поверьте мне.

Едва сказав это, он остановил коляску, не дожидаясь утвердительного кивка от меня или своего шориста, слез с козел и быстро, насколько позволяла ему хромая нога, скользнул в дверь какого-то дома. Когда он вернулся, с ним было еще две тени, поспешно направившиеся к Кальвариенберг.

– Не волнуйся, Драгомир, сохраняй спокойствие! Спокойствие и… хладнокровие! – рассмеялся Пеничек в приступе совершенно неуместного проявления чувства юмора, в то время как его коллеги отправились выполнять печальное поручение.

– Замолчи, младшекурсник, ты, животное! – возмутился Симонис, нанося тому удар по спине.

Управляемая умолкнувшим Пеничеком коляска поехала дальше, и теперь настал черед разнообразных предположений.

– Мне кажется ясным, – начал мой помощник, – что та девушка, с которой договорился Популеску, стала для него роковой.

– Это ведь та самая, от которой Драгомир получил информацию о Золотом яблоке. Но это не могла быть она, – заметил Коломан. – У нее не хватило бы сил насадить его на острие подсвечника.

Я посмотрел на аббата Мелани. Он сидел рядом со мной, запрокинув голову, хорошо укрытый Клоридией. Она негромко говорила с ним, подбадривая, интересуясь его самочувствием, впрочем, не получая ответов. Аббат сидел с закрытыми глазами, делая вид, что спит. Однако я знал кастрата, эту хитрую лису: я знал, что он все слышит и взвешивает про себя.

– Ответьте, если достаточно мужественны, – прошипел я ему на ухо, – вы и эту смерть считаете случайной?

Атто слегка вздрогнул, но промолчал.

Тем временем Коломан продолжал:

– Я бы сказал, что в этом замешаны по меньшей мере двое мужчин, быть может, ее родственники, да и спрятать эту клетку так высоко…

– Это тандур, – перебила его Клоридия.

– Как-как? – спросил я, не припоминая, где уже слышал это слово.

– Я тщательно осмотрела его. Сосуд с отрезанным срамным местом вашего товарища – это армянский тандур.

– Армянский? – подскочил я.

– Да, это что-то вроде печки.

Теперь я вспомнил. Клоридия рассказывала мне о нем по возвращении с аудиенции аги. Речь шла о печурке, наполненной горячими углями. Ее ставят под стол, до пола укрытый шерстяным одеялом. Армяне обычно натягивают одеяло на себя, чтобы спрятать под него руки и ноги, и таким образом греются.

– Значит, это действительно были османы! – воскликнул, я. – Ты сама говорила мне, Клоридия, что некоторые армяне из свиты аги требовали разжечь тандур, что, вполне возможно, могло вызвать пожар во дворце.

Снова услышав имя аги, Коломан Супан побледнел, стал потирать руки и спросил Клоридию, уверена ли она в том, что это тандур, и как, черт побери, он функционирует.

Пока моя жена отвечала на его вопрос, я вспомнил об армянине, с которым встречался аббат Мелани, и о мешочке с монетами, который вручил ему кастрат перед расставанием.

– Это были армяне, господин Атто, – негромко сказал я ему, чтобы не услышали остальные. Я мрачно смотрел на него. – Армяне аги, если быть точнее. Вам это ни о чем не говорит? Может быть, у них есть сообщник, кто-то, кто дал им деньги за это убийство, много денег?

Аббат молчал.

– Наконец-то у нас есть доказательство того, что это были проклятые османы. И если они убили Драгомира, то, значит, они и есть убийцы Данило и Христо, – продолжал я, стараясь загнать его в угол.

На лице Мелани не дрогнул ни единый мускул. Казалось, он спал. Я начал снова:

– Вы хотели поговорить со мной, чтобы пояснить, что не виноваты. Целый вечер вы преследовали меня. Теперь я здесь и слушаю вас, ну же! Почему вам вдруг стало нечего сказать?

Атто повернулся ко мне, и за черными стеклами очков я разглядел, как его брови сошлись на переносице, словно он пытался пронзить меня своим слепым взглядом. Он сжал губы, быть может, для того, чтобы сдержать слова, готовые уже вот-вот сорваться с его языка.

Он был поистине упрям, этот старый кастрат. Он закрывал глаза на тот факт, что я уже не был тем простодушным остолопом, с которым он расстался на вилле Спада одиннадцать лет назад и которого снова нашел, как ему казалось, здесь, в Вене. Однако труднее всего ему было выносить то, что он потерял навыки риторики и острословия, которые раньше позволяли ему обмануть меня. И поэтому теперь он предпочитал ледяное молчание.

– Этот Популеску был румыном, – зашипел он наконец. – Если бы ты не был так наивен в отношении того, что касается этих стран, то знал бы, что румыны тоже являются подданными Блистательной Порты. Как бы там ни было: турки, армяне или румыны – для меня нет никакой разницы: я здесь ни при чем.

– Мы все мертвы, мы все мертвы!

Неприятный ответ Мелани заставил меня умолкнуть, и я задумался о своем невежестве и неожиданной игре, представшей перед моим взором: широко раскрыв глаза, Коломан то и дело повторял эти ужасные слова. При этом он обеими руками прикрывал свое мужское достоинство, словно опасался, что неведомые чары могут отнять его и положить в какой-нибудь тандур в виде обрезков.

– Минуточку, – перебила его Клоридия, – совсем не обязательно, что это были именно армяне аги. Девушка Популеску тоже была армянкой.

Произнесенное без тени сомнения утверждение моей супруги оторвало меня от размышлений и удивило всех нас.

– Как ты можешь быть так уверена? – спросил я.

– Потому что Популеску хвастал, будто знает турецкие гаремы.

– Верно, и ты назвала его евнухом, – вспомнил я, с содроганием понимая, что слова Клоридии были пророческими: на Кальвариенберг Драгомир лишился своего мужского достоинства.

Если хорошо подумать, то речи Популеску о гаремах могли быть почерпнуты только из рассказов женщины, и в первую очередь турчанки.

– Драгомир не мог видеть гарема, потому что мужчины, как я уже говорила, не имеют туда доступа, кроме вот разве что евнухов. Однако его слова выдали его знания о гаремах, которые могут быть только у того, кто там жил. Не достаточно побывать там пару раз.

– Кроме того, – добавила Клоридия, – поскольку армяне – порабощенный турками народ, то многие должны работать слугами, а поскольку они ненавидят своих хозяев, то говорят о гаремах неприкрытую правду. Да и подробности о том, как там красятся, заставляют предположить, что источником Драгомира была женщина, а презрение по отношению к черным служанкам говорит о том, что рассказывала армянка. Потому что армяне презирают негров, которых считают нелюдьми, и ненавидят работать вместе с ними.

– Срам Популеску, – заключила Клоридия, – могли положить в тандур в качестве предупреждения, чтобы армянских женщин оставили в покое.

– Это невозможно, – запротестовал я. – Данило, Христо, а теперь и Драгомир. Они были друзьями, и вот теперь умерли, один за другим. Это не случайно.

– Однако факт остается фактом, – заметил Симонис, – Драгомир заявлял нам, что собирается проверить, невинна ли его девушка.

– И как он собирался это сделать? – спросила Клоридия.

– Он хотел напоить ее водой с Sal armoniacum и дать понюхать порошок из корней одуванчика. Если она уже не девушка, то не сдержит мочу.

– В таком случае ваш друг сам натворил дел! – возмущенно воскликнула моя жена. – Теперь я верю, что красавица оскопила его!

– Очевидное доказательство того, что девушка, кроме всего прочего, не была невинна, – заметил Пеничек.

– Молчи, младшекурсник! – раздраженно прикрикнул на него Симонис.

– Каким же идиотом был Драгомир! Как можно было связаться с армянкой? – хрипел Коломан, с трудом ворочая языком от страха.

– Почему? – удивился я.

– С этими людьми шутить нельзя. Не рассказывайте мне, что не знаете об этом: кофеен нужно избегать, как чумы, всех. Каждый дурак знает, что армяне – самые ненадежные, самые подлые люди вообще. Они не считаются ни с кем и ни с чем, это отродье сатаны, эти змеи в человеческом облике!

Коломан напомнил мне об историческом событии, о котором уже когда-то говорил: во время большой осады Вены турками в 1683 году за неделю до решающей битвы было совершено ужасное предательство. Кто-то из города информировал османов о том, что силы Вены на исходе и ее можно взять очень легко. Народное ополчение сражалось бы, но там оставалось всего пять тысяч солдат. А жители были готовы к перемирию с турками, чтобы не выносить более невзгоды осады и избежать опасности быть убитыми в случае поражения. Противостояние между военными и народом еще не было окончательным, и 5 сентября оно находилось в очень щекотливой стадии, победить могла как одна, так и другая сторона. Во всеобщем замешательстве, царившем в городе, охрана крепости была ослаблена. И именно в эти часы предатель сделал свое черное дело: он передал туркам пачку конфиденциальных бумаг, где описывался раскол между мирными гражданами и военными, из чего турки могли ясно понять, что настал наилучший момент для атаки. Гнусный шпион (имя которого никто не знает) был слугой купца, известного гражданам Вены под именем доктора Шахина. К счастью, турки, несмотря на столь ценную информацию, решили подождать. Тем временем подошло подкрепление христианских армий, которые затем принесли славную победу в битве 12 сентября.

– А дальше?

– Предатели, Шахин и его безымянный слуга, те, кто впрыснул в страдающее тело осажденного города смертельный яд предательства, оба были армянами.

После этого он жарким, возмущенным тоном заявил, что армяне изначально были жителями далекой империи между Турцией и Персией, которую подчинили себе османы. Они начали продвигаться на Запад, то из Крыма, то даже из Константинополя, столицы Османской империи, через Польшу и Галицию и, наконец, явились в Вену. Они ненавидят турок, которые подавили их небольшую, но древнюю империю, и от ига которых они мечтают освободиться. Поэтому многие курсируют в качестве шпионов между Веной и Блистательной Портой. При первой же возможности они пользуются доверием, с которым относится к ним придворный военный совет, и продаются врагу.

Они способны на самые отчаянные поступки и терпят невероятнейшие тяготы; переодеваясь торговцами, переводчиками и курьерами, помогают своим хозяевам в саботаже, клевете и убийствах. Они неделями водят по пустыням караваны, не боясь голода, жажды и усталости, и до преклонного возраста просто неутомимы. Они умеют обращаться со взрывчатыми веществами, им ведомы тайны целительства и алхимии. Яд – их самое проверенное средство. В качестве платы за свои услуги они получили императорским декретом лицензию на открытие кофеен, или места придворных курьеров, что позволяет им перемещаться по своему усмотрению между империей и странами Востока. В землях, расположенных между Польшей и Австрией, появляются места, где живут только армяне, где они, освобожденные от налогов, правят при помощи своих законов и судей и, кроме того, обладая официальной монополией на переводческую деятельность, могут контролировать весь поток товаров, идущий не только с востока на запад, но и с юга на север. Благодаря таким преимуществам они обогащаются за счет самых гнусных сделок. Вот и армянин по имени Йоханнес Диодато, большой приятель того Шахина, который предал город во время осады 1683 года, вскоре после освобождения Вены поспешил к остаткам турецкого лагеря, чтобы продать оружие, которое оставили побежденные, а после завоевания Буды он промышлял работорговлей.

– О пользующемся дурной славой Георге Кольчицком, том самом основателе кофейни «Голубая Бутылка», – взволнованно продолжал Коломан, – говорят, что во время осады он спокойно курсировал между вражескими позициями, передавая депеши. Он работал в качестве императорского шпиона против турок, однако наверняка бывало и наоборот.

На османской территории они крали серебряные монеты и потом контрабандой перевозили их в империю. Благодаря протестам венских купцов около тридцати лет назад удалось добиться высылки почти всех этих жутких людей.

– Однако военному совету они были по-прежнему необходимы, и в конце концов им было разрешено вернуться, – пояснил студент-венгр.

– А кофейни? – спросил я.

Они – не что иное, как места, где наглый армянский народ торгует тайными посланиями, доносами, подкупает людей и плетет интриги. При этом они сами оказываются почти неприкосновенными: если они вызывают недовольство и поднимают слишком большой шум, то отправляются в Константинополь, чтобы через некоторое время снова вернуться, совершенно безнаказанными. Они женятся только на своих, чтобы упрочить деловые связи. Однако поскольку существа они ужасные, то время от времени разоряют друг друга, донося императору на друзей и родственников.

Я слушал, охваченный безграничным удивлением. Те красивые кофейни, их возвышенный мир, аромат кофе – за всем этим скрывались, по словам Коломана, обманы и подлость, в которых никогда не давала себя заподозрить милая моему сердцу Вена.

– Если речь идет об интригах, – продолжал Коломан, – то армян ничто не сможет остановить.

Мало того что этих скользких как угри армян нельзя было поймать, их еще и распознать трудно: вот как с этим Шахином, предателем осажденного города в 1683 году, внезапно оказалось, что его зовут Калуст Нервели, или Каликст, или Бонавентура; а его друг Диодато еще отзывался на имя Ована Аствацатура. У других даже фамилий не было, как, например, у загадочного Габриэля из Анатолии, который в 1686 году с грохотом поднял в воздух пороховой погреб в замке города Офен, или, как его еще называют, Буды, так что императорские войска спустя более чем столетие смогли снова отнять его у турок.

– И дураками были мы, – заключил Коломан Супан. – Драгомир сказал нам, что девушка работает в кофейне. А все эти заведения в руках армян. Конечно же, она тоже армянка. Мы должны были подумать об этом и предостеречь его.

– Действительно, Популеску описывал ее нам как женщине со смуглой кожей, – подтвердил Симонис.

– А еще он говорил, что брюнетка получила информация о Золотом яблоке от своего работодателя, – добавил я, – который, судя по всему, должен быть армянином, хозяином кофейни…

Я умолк. Я машинально повторил мысленно слова «брюнетка» и «кофейня», словно в поисках скрытого смысла.

Наконец я понял. Открыв рот, я уставился на Клоридию.

– О чем ты подумал? – спросила она.

– О «Голубой Бутылке», о предпоследнем разе, когда мы там были. Помните, господин Атто? Нас обслуживала брюнетка, которая подала вам тогда шоколадный шарик.

– Если венские кофейни все в руках армян, как ты мне говорил, – заметил Атто в приступе внезапной недоверчивости, – то в них полно официанток-брюнеток.

– Если все так, как я говорю, если та женщина, которая обслуживала нас, та же самая, которая договорилась с Популеску встретиться на Кальвариенберг, то и речь о текуфе, которую мы выслушали в «Голубой Бутылке», тоже могла быть нарочно подстроенной угрозой.

– Точно, – согласился со мной Симонис, – может быть, он был родственником девушки и знал, кто мы такие.

– И та толстуха, которая подавала нам кофе, тоже смотрела на нас злобно, – добавил я.

– Что, безумные речи старого идиота – предупреждение? Да никогда в жизни! – резко отчеканил Мелани.

Атто притворялся равнодушным, однако я хорошо видел, как он едва не умер от страха, когда проклятие текуфы в довершение всего пролилось на его голову кровью несчастного Популеску. Теперь он просто хотел отвлечь мое внимание от своих крайне подозрительных дел с армянами.

* * *

В Химмельпфорте я помог Камилле уложить старого кастрата в постель. В соседней комнате тяжело храпел Доменико, простуда не оставляла его.

Прежде чем пожелать Атто доброй ночи, я не смог удержаться и сказал:

– Вы по-прежнему убеждены, что Данило, Христо и Драгомир умерли один за другим, в течение очень короткого промежутка времени, совершенно случайно?

– Я не изменил своего мнения. Я по-прежнему не думаю, что они были убиты из-за расспросов о Золотом яблоке. Однако я никогда не утверждал, что их смерти не связаны между собой.


Вена: столица и резиденция Императора
Вторник, 14 апреля 1711 года
День шестой


7 часов: звонит Турецкий колокол, также именуемый Молитвенным

С давних пор человек мечтает подняться в светлый эфир и избавиться от вечного клейма смертного существа, которое может подняться в небо только распрощавшись с земной оболочкой.

– Ближе к делу, младшекурсник. Нам нельзя терять времени, идиот ты этакий. Правда, господин мастер?

Я с удовольствием отправился бы еще в Хафнерштайг, чтобы поправить дымоход Антона де Росси, бывшего камергера кардинала Коллонича и друга Гаэтано Орсини. Однако вместо этого я едва успел выполнить обязательную дневную норму, ибо после того, как я поработал всего три часа, меня позвала Клоридия. Ей нужна была моя помощь. Жена камергера из слуг принца Евгения вот-вот должна была разродиться, и моя супруга, будучи хорошей повитухой, старалась проверять ее состояние как можно чаще. Поскольку она, конечно же, не могла взять с собой аббата Мелани, то ненадолго поручила его моим заботам.

И вот Симонис, мой маленький сынок и я в этот ранний утренний час сидели в обществе Атто и Пеничека в «Желтом Орле», пивной в греческом квартале, неподалеку от Химмельпфорте. Бедный хромоножка как раз представлял нам результаты своей работы: по вчерашнему поручению моего помощника студент из Богемии еще ночью попросил у других студентов материалы и утром, как только открылись библиотеки, неустанно искал книги, которые могли прояснить нам тайну полета. Мы с Симонисом были совершенно уверены, что все это нам не приснилось. Летающий корабль действительно поднимал нас в воздух и носил высоко в небе над Веной. Теперь нам хотелось знать, можем ли мы использовать полет так, как предложила Клоридия. Я надеялся, что собранная Пеничеком информация даст нам на это ответ.

Мы скрыли свое приключение на Летающем корабле не только от богемца, но и от аббата Мелани. Слишком велика была опасность того, что нас объявят сумасшедшими. Кроме того, я не доверял Атто.

Чтобы избежать посторонних ушей, Симонис выбрал «Желтого Орла» в греческом квартале, что неподалеку от мясного рынка. Поскольку там часто бывали соотечественники моего помощника, пивная называлась «греческим трактиром». Несмотря на слепоту, аббат Мелани заметил, что мы находимся в довольно необычном для его положения заведении.

– В пивные, – пояснил я, – ходит только простой народ, и никто больше.

– А почему?

– Граждане Вены ничто не ценят так, как разделение общественных слоев. Поэтому здесь нет и бильярда. И на столах можно увидеть только игральные кости и немецкие карты.

Я рассказал ему, что каждая игра – как и все в Вене – демонстрировала богатство того, кто в нее играет. Бильярд считается очень почетной игрой, поэтому в домах богатых людей для него даже выделяется отдельная комната. Также в кофейнях, куда ходят только зажиточные господа, существуют столы для бильярда и там запрещено играть в карты и кости, которые считаются типичной игрой плебса и всегда сопровождаются руганью и проклятиями. В этой же пивной (это слышал и Атто) играют в карты и кости: времяпровождение для грубых подмастерьев.

– А в Париже в карты играет даже король! – с улыбкой заметил Атто.

– В Вене тоже, честно говоря, – сказал Симонис. – Однако французские карты – для дворян и состоятельных людей, немецкие же карты – для простого народа.

Чтобы сделать французские карты более ценными, их производство было даже запрещено. Их нужно было завозить, а рисовальщики Вены могли создавать только немецкие карты, с помощью которых можно было, впрочем, заработать очень мало. Из-за войны с наихристианнейшим королем французских карт теперь вообще было не достать.

– Если бы я знал, то привез бы с собой целую кучу карт, чтобы продать их здесь! – рассмеялся Атто.

– Хорошо, давайте вернемся к теме полета, – сказал я, обращаясь к Пеничеку.

– Не понимаю, почему вы попросили этого славного молодого человека преподать вам урок касательно такой забавной вещи? – спросил Атто.

– О, гм… тут ничего особенного нет, господин аббат, – ответил Симонис. – Мне нужна эта информация, чтобы подготовиться к экзамену. Продолжай, младшекурсник.


Сладкая тоска по полету, снова начал Пеничек, присуща ужа эпическим сказаниям древних греков: кто не знает мифа о Дедале и сыне его Икаре? Во время своего бегства из Миноса они воспользовались крыльями, сделанными из дерева, на которые воском приклеили перья. А кто не помнит легенду о Симоне волхве, который в Древнем Риме пытался полететь на глазах у Нерона с помощью очень неуклюжего снаряжения? К несчастью, Икар подлетел слишком близко к солнцу и рухнул на землю, потому что жар растопил воск на его крыльях. И едва Симон-волхв поднялся в воздух, как уже лежал на земле, разбившись насмерть.

В мрачные столетия Средневековья попытки продолжались. Некий Армен Фирман построил в испанском городе Кордова гениальный механизм в виде крыла, для которого он использовал свой собственный плащ и еще кое-что. Быть может, сооружение было чересчур рудиментарным: Армен Фирман спрыгнул с башни, упал, переломал все кости и только чудом остался жив.

Однако священный огонь попыток взлететь не угас. В той же Кордове несколько лет спустя некий ибн Фирнас, очень ученый химик, физик и астроном, спроектировал летающую машину которая могла подниматься в воздух с человеком на борту. Лет чик, понятное дело, большой оптимист, решил организовать торжества по случаю успеха своего эксперимента еще до его про ведения и попросил всех жителей Кордовы выйти на улицу чтобы присутствовать при сем событии. В трепетном предвкушении жители Кордовы заполнили каждый уголок города и терпеливо смотрели, подняв головы вверх, на расположенный неподалеку холм, с которого Фирнас храбро поднялся в воздух за штурвалом своего летательного аппарата. В первые мгновения планирование протекало спокойно и уверенно. Однако когда Фирнас стал опускаться, то потерял контроль над судном и при посадке сломал себе позвоночник. Завистникам, которые отпускали замечания вроде «я так и знал», «это было ясно с самого начала», «опять сумасшедший», он отвечал, что на самом деле он кое о чем забыл: у птиц, повелителей воздуха, есть хвосты. Он пообещал немедленно заняться этим. К сожалению, времени у него уже не осталось: он вскоре умер из-за полученных ран.

– И что ты будешь делать со всеми этими историями? – снова вмешался аббат Мелани.

– Подождите, синьор Атто, подождите, – торопливо перебил его я, – рассказывай дальше, Пеничек.

В Османской империи тоже, продолжал Пеничек, уже давно можно отметить блестящие успехи на поприще полетов. К примеру, там был известный и уважаемый Лагари Хасан Челеби, который первым храбро поднялся в воздух в ракете. Заряд состоял из просторной клетки с крышей в форме конуса – с целью облегчения прохождения эфира, – по краям наполненной порохом. Эксперимент, проводившийся во время свадебных торжеств дочери султана Мурада IV, был памятным, очень шумным и эффектным. Лагари Хасан Челеби с ужасным грохотом приземлился в воды Босфора, что сильно напугало большую часть публики и вынудило к беспорядочному бегству; пилот чудом остался в живых. Султан же Мурад IV нашел посадку очень элегантной, смеялся от всего сердца, аплодировал Лагари Хаса-ну Челеби и вознаградил его хорошо оплачиваемым местом в османском войске. Мужественный пионер, возможно, получил бы еще что-нибудь, если бы султан прожил дольше. Вот только вскорости он умер, поскольку на протяжении многих лет злоупотреблял алкоголем (что, по мнению некоторых, объясняло, почему Мурад IV и многие его подданные, присутствовавшие при спектакле, оценили посадку настолько по-разному).

Прошло несколько столетий, прежде чем была предпринята новая попытка: то был человек из Тосканы, некий Леонардо да Винчи, который спроектировал несколько предназначенных для полетов аппаратов.

– К сожалению, ни одна из его машин так и не оторвалась от земли ни на волосок, и поэтому Леонардо да Винчи в отличие от Лагари Хасана Челеби, ибн Фирнаса и Армена Фирмана будет предан забвению, – заметил Пеничек.

В той же Тоскане, в милом городке Аквилея, в начале шестнадцатого столетия другой Леонардо да Винчи приобрел большое уважение, поскольку намного превзошел других пионеров – Теобальдо Скапестри, соотечественники называли его Толстоголовом из-за настойчивости и невероятной прочности черепа.

Теобальдо даже работал вместе с Леонардо и сопровождал его в нескольких учебных поездках. Однако довольно скоро он понял, что многого может добиться сам, и, благодаря кстати подвернувшемуся наследству, которое случайно сделало его богатым человеком, он с непоколебимой уверенностью вернулся в Аквилею: если использовать полученные от Леонардо знания, то он наконец сможет сконструировать летающую машину. В два счета он соединил смолой пару свай и натянул парус из грубого сукна.

Итак, в одно прекрасное утро 1514 года он взобрался на местную башню и взревел:

– Я лечу-у-у-у-у!

А затем бросился вниз, дико размахивая крыльями. Он камнем упал между рыночными лотками на телегу продавца яиц, который не оценил научного значения происшедшего и немедленно потащил незадачливого ученого к судье, чтобы заставить его оплатить убытки. Однако Толстоголов был не тем человеком, который сдастся при первой же трудности, и уже вскоре он повторил свой эксперимент: на этот раз он четко нацелился на несколько мешков с семенами, а в следующий раз – на навозную кучу. Только вот Аквилея воспротивилась его занятиям, и бургомистр вынужден был запретить храброму Теобальдо какие бы то ни было опыты. Впрочем, этот смелый человек не сдался, а попросил разрешения проводить свои упражнения в ночное время, так как темнота была на его стороне. План получил одобрение жителей города и бургомистра, поскольку таким образом никто не подвергался опасности, что в него попадет Теобальдо. С того дня каждую ночь аквилейцы слышали знакомый крик «Я лечу-у-у-у!» и вскоре после этого – удар тела Теобальдо о мостовую.

Так продолжалось несколько лет. В городке уже привыкли встречать Теобальдо на улице с перевязанной головой, в сопровождении толпы детишек, которые насмехались над ним и забрасывали камнями.

Однажды ночью 1522 года снова послышалось привычное «Я лечу-у-у!», а затем только далекий смех. С того дня никто больше не слышал о Теобальдо Скапестри. Некоторые полагали, что ему наконец удалось подняться вверх и он улетел, словно орел, неведомо куда. Другие же говорили, что своими противоестественными занятиями Толстоголов разозлил дьявола, после чего тот явился в Аквилею и забрал его. Пьяница, который в ту ночь спал на площади, рассказывал странную историю: Теобальдо поднялся на башню, прокричал свое «Я лечу-у-у!», затем положил правую руку на левый локоть, а средний палец левой руки показал всему городку; затем спустился по лестнице и, смеясь от всего сердца, уехал прочь на муле.

– По легенде призрак этого пионера воздухоплавания все еще бродит по Аквилее, – закончил Пеничек. – Некоторые утверждают, что время от времени можно услышать печально известный крик «Я лечу-у-у!», а затем удар о мостовую. Суеверные торговцы избегают ставить свои повозки под башней, чтобы утром не обнаружить их разбитыми.

Увидев наши разочарованные лица после своих историй, которым было по меньшей мере две сотни лет, Пеничек быстро добавил, что, к счастью, ему удалось найти кое-что поновее. Кроме того, это самая интересная часть доклада, и в центре ее, как обычно, оказался итальянец: отец-иезуит.

Его звали Франческо Лана, он родился в 1631 году вБрешии, в семье благородных родителей, в шестнадцать лет вступил в орден иезуитов, где серьезно занялся штудиями в области математики и естественных наук. Его легендарный гений и неутомимое усердие привели его во многие города Италии и, наконец, к решению заняться педагогической деятельностью, и вскоре он привлек к себе внимание исследователей со всего света.

В возрасте тридцати девяти лет он опубликовал в Брешии свой главный труд: трактат под названием «Продром, или Обращение с разнообразными открытиями», в котором с неповторимым остроумием описывал многочисленные научные вопросы и, среди прочего, план летательного аппарата.

В этом месте мы очнулись от полудремы, в которой пребывали во время всего предыдущего доклада Пеничека.

Проект Ланы, пояснил он, базируется на простом утверждении: воздух обладает определенным собственным весом, который, впрочем, намного меньше, чем у других вещей, однако если тело легче того воздуха, который вытесняет, то оно сможет подняться вверх. Соответственно, если с помощью обычного насоса из пары больших и очень легких шаров, которые, к примеру, сделаны из очень тонкого листа меди, высосать воздух, то они станут легче окружающего воздуха, вследствие чего сами поднимутся ввысь и при этом смогут поднять даже небольшое судно.

– Что-то вроде… Летающего корабля! – заметил я.

– Иезуит действительно назвал свою идею именно так, – сказал Пеничек, показывая нам копию проекта Ланы, которую срисовал с одного из экземпляров трактата.



– И… этот корабль когда-нибудь летал? – спросил Симонис.

На самом деле, пояснил младшекурсник, описанный в «Продроме» корабль никогда так и не был построен. Некоторые полагают, что иезуит добровольно отказался от этого, поскольку опасался, что тот, кто будет управлять кораблем, подвергнет опасности свою жизнь и жизнь других людей. Лана удовольствовался тем, что представил проект на основании небольшой модели во дворе флорентийского палаццо иезуитов. Однако никто не знает, летала ли эта модель в действительности. Итальянский ученый в любом случае не был склонен к тому, чтобы строить свой корабль, поскольку был убежден, что им тут же воспользуются в военных целях. К сожалению, никому не удалось переубедить его. Из-за болезни сердца иезуит скончался в 1687 году в возрасте всего лишь пятидесяти шести лет, а открытие его так никогда и не было воплощено в жизнь.


Мы с Симонисом разочарованно переглянулись. В сообщении Пеничека была пятая доля бесполезных анекдотов и давно минувших событий, в то время как о единственном свидетельстве, которое было близко к тому, что пережили мы, он смог предоставить только общую информацию.

– Ну, надо же, чтобы мне попался именно такой глупый младшекурсник из Праги! – раздраженно проворчал грек и с наигранным отчаянием схватился за волосы.

– Последний вопрос, – сказал я, толкая локтем своего подмастерья, чтобы он не мучил бедного Пеничека без нужды. – Каким образом корабль Франческо Ланы мог повернуть в каком-либо направлении, после того как поднялся в воздух?

– Об этом в «Продроме» не написано. Говорят, Лана размышлял о системе шатунов, которые могли влиять на управление кораблем. Если он ими вообще пользовался, то только во время своего эксперимента у иезуитов во Флоренции. Однако это только разговоры – доподлинно ничего не известно.

Симонис негромко выругался, проклиная себя самого, младшекурсника и даже благородный ритуал снятия, который навесил ему глупого пражанина, словно колодку на ногу.


Студенты попрощались. Пеничек получил от Симониса приказ еще раз просмотреть собранные документы, чтобы найти в них более полезные вещи, а затем отправляться в Alma Mater Rudolphina, чтобы посетить там вместо Симониса несколько лекций, и сразу же принести ему записи в монастырь. Мой подмастерье собирался снова приступить к работе вместе с малышом: нам нужно было срочно произвести некоторые работы по прочистке дымоходов в предместьях. К сожалению, путь был слишком далек, чтобы брать с собой аббата на повозке. И мне пришлось остаться одному с Атто.

– Ну что ж, может быть, теперь мы поговорим о более серьезных вещах? – начал старик, едва остальные ушли.

Я готов был отдать все, чтобы этого разговора не было, мне и так вчера вечером пришлось бежать от аббата Мелани сначала во время репетиции «Святого Алексия», а затем в «Голубую Бутылку». Смерть Популеску тоже отвлекла нас, однако сейчас никакой возможности избежать этого не было.

Я был преисполнен решимости не дать себя вновь вовлечь в эти дела. Тысячу раз злобному кастрату обманом удавалось получить от меня то, что ему было нужно, после чего он гнал меня на все четыре стороны. На этот раз я не поддамся, его извинения не тронут меня и не убедят.

– Мальчик, мне нужно выполнить миссию.

– Это меня не касается. Это ваша миссия, не моя. Вы вознаградили меня за услуги, оказанные в Риме. Счет покрыт. Я ничего вам не должен. И я не намерен ввязываться в политические интриги. Вы – подданный наихристианнейшего короля, я – подданный императора. Я не хочу иметь ничего общего с Францией, врагом Австрии. Если я могу сделать что-то для его императорского величества, я это сделаю. Но не вместе с вами.

– Ты не доверяешь мне, – ответил аббат. – Я давно это пенял. Но разве ты не видишь, что нужен мне? И не только потому, что я стар и слеп и ни на что уже не гожусь. С твоей помощью раньше мне удавались и более сложные вещи.

– Конечно, – с сардонической ухмылкой ответил я, – однако только с помощью лжи. Вы лжете. Вы всегда лжете. Каждый раз вы действовали по своему усмотрению. Вы хорошо хранили себя и свой тайный план, не говоря мне правды. Вы всегда использовали меня как раба.

– Это неправда, я никогда не собирался делать ничего подобного! – живо возразил он.

– Однако факты утверждают обратное, синьор Атто: когда мы познакомились, я был еще мальчиком, а вы своими бесстыдными речами…

– Ты хочешь, чтобы мне опять стало плохо? – перебил меня Атто, делая трагичное лицо.

– Ах, да оставьте же вы этот пафос! – гневно ответил я, поднимаясь. – Лучше следите за тем, чтобы не пить слишком много шоколаду!

– Теперь ты за мной еще и шпионишь?

– Прекратите, оба!


То был голос Клоридии. Она, запыхавшись, прибежала к нам, держа в руках листок бумаги.

– Клоридия, не вмешивайся, пожалуйста. Аббату и мне…

– Сначала прочтите это.

Она развернула лист бумаги и протянула его мне. Это была так называемая листовка, одна из тех сложенных вдвое газет, которые появлялись нерегулярно и печатались только в исключительных случаях. Я прочел ее на одном дыхании и побледнел. Затем перевел ее для аббата Мелани. Он схватился за спинку стула, словно груз прожитых лет внезапно стал для него неподъемным.

Великий дофин, старший сын наихристианнейшего короля, был тяжело болен. В листовке не говорилось об этом прямо, однако болезнь могла представлять такую же угрозу для его жизни, как и для Иосифа I.


У наследника французского трона была оспа.

* * *

Весь мир на моих глазах перевернулся с ног на голову. Какая-то загадочная сила сделала так, что обоих главных противников в войне за испанское наследство, Австрию и Францию, одновременно постигла одна и та же смертельная болезнь. С одной стороны она обрушилась на молодого правителя, а с другой – на наследника старого короля, которому наверняка жить оставалось немного.

Говорили об оспе, но название не имело значения: смертоносные когти вцепились в важнейшего противника в войне за Испанию. Или же это случайно, что австрийский император и наследник французского трона одновременно заболели болезнью с одинаковыми симптомами, причем посреди ужасной войны, сотрясавшей всю Европу? Конечно же, нет. Теперь я был уверен как никогда, что неизлечимый яд в этот миг выполнял свое медленное коварное действие.

Какой же план был при этом у аббата Мелани?

Атто прибыл в Вену, чтобы вместе с турками устроить заговор против императора; не случайно ведь он появился через день после прибытия аги и начала болезни Иосифа. Однако великого дофина Франции аббат наверняка не собирался травить: в восемьдесят пять лет не меняют кормящую длань.


Я смотрел на Атто, и он, словно почувствовав это, повернулся ко мне. То было уже не лицо старика, которое я видел только что, а маска, будто Атто был уже трупом.

Кожа приобрела пепельный оттенок, рот приоткрылся, зубы едва не выступали из впалых щек, губы и глазницы посинели. Франция вот-вот готовилась потерять своего первого наследника престола, и кто знает, кого еще. Быть может, все кончится так же, как в Испании, которую сейчас раздирали те, кто оспаривал право на ее останки… Все мыслимые опасения отчетливо мелькали на его желтом, пергаментном лице, просвечивавшемся сквозь тщательно нанесенный слой белил.

И мои подозрения рассыпались, словно карточный домик. Атто никого не отравлял, и если он случайно прибыл в город одновременно с посольством турецкого аги, то все мое раздражение по отношению к нему основано просто ни на чем… Кем или чем бы ни была та темная сила, которая теперь решала вопросы жизни и смерти в Вене и Версале, аббат Мелани был ни при чем.

Клоридия смотрела на меня с серьезным выражением лица и гладила меня по руке: она прочла мои мысли. Мелани попросил меня увести его из трактира. Моя супруга кивнула и сказала, что будет ждать нас в Химмельпфорте.

Мы с аббатом немного прошлись к расположенному неподалеку мясному рынку. На улице было полно народу, иногда мимо проезжали кареты: достаточно было слегка понизить голос, чтобы прохожие ничего не слышали.

Он молчал. Я наблюдал, как он с трудом идет, опираясь на меня, как тяжело дышит. По быстрой пульсации вены на его морщинистой шее я понял, как часто бьется его сердце и мешает ему дышать. Я опасался, что ему снова станет плохо.

– Синьор Атто, быть может, нам стоит вернуться в монастырь?

Он остановился. Дрожащей рукой он потер прикрытые веки за черными стеклами очков, словно очнувшись от кошмарного сна. Затем выпрямил свою согнутую спину и глубоко вздохнул. Теперь лоб его был нахмурен, однако, казалось, что силы понемногу возвращались к нему.

– Давным-давно, – мрачным голосом произнес он, – я тебе как-то говорил, что есть два типа поддельных документов. Первые, и это настоящие подделки, просто-напросто представляют собой ложь и ничего более. А другие – это подделки, в которых говорится правда.

– Я помню, синьор Атто, – кивнул я. Неужели он хотел сказать, что листовка с известиями из Парижа может быть подделкой?

– Подделки, в которых говорится правда, создаются с наилучшими намерениями: они, хотя и с искажением настоящих доказательств, должны служить распространению правды. А вот подделки первого рода суть ложь. Однако я не утверждаю, что их создают с дурными намерениями.

Эта двусмысленная речь удивила меня. К чему клонит аббат Мелани?

– Что ж, – сказал он, – на днях ты наткнулся на документ первого типа.

Я вздрогнул.

– Подделку, которая, тем не менее, была создана с похвальными намерениями, – пояснил он, – во имя мира.

Услышав эти слова, я открыл рот и остановился. Я начинал понимать.

– Проклятье, я никогда не должен был тебе этого говорить, – раздраженно прошипел он и ударил кончиком своей трости об мостовую.

– Письмо, из которого вытекает, что Евгений хотел предать империю… то есть то письмо, которое находится в центре вашей миссии. Оно поддельное, да? – спросил я. От невероятного удивления голос мой прозвучал надтреснуто.

– Позволь мне объяснить, мой мальчик, – сказал он и сжал мою руку немного сильнее.


Большая часть истории, которую рассказал мне Атто, была чистой правдой. Действительно, в начале года неизвестный офицер явился к испанскому двору в Мадриде, где правил Филипп Анжуйский, внук Людовика XIV. И офицер действительно, прежде чем исчезнуть в неизвестном направлении, смог вручить Филиппу то письмо, в котором можно было прочесть, что Евгений Савойский готов продаться врагам-французам за соответствующее вознаграждение. Верно было и то, что молодой католический король Испании был словно громом пораженный, когда прочел эти строки.

Однако теперь Атто рассказал мне, что было дальше на самом деле. Филипп отослал копию письма своему деду, «королю-солнце». Правитель Франции тоже был в растерянности. Письмо проверил и министр де Торси, и вот он отреагировал совершенно иначе.

– Торси утверждал, что Евгений никогда не писал такого письма. Принц Савойский никогда не допустил бы подобной глупости: предлагать себя врагу и тем самым ставить на кон все, что он завоевал на службе империи – славу, власть и богатство.

Министр наихристианнейшего короля был убежден, что речи шла о поставленной самим Евгением ловушке – хитрости, которая, по его мнению, полностью соответствовала неискреннему характеру полководца. Получив утвердительный ответ от французов на свое предложение, он объявил бы о заговоре против себя, затеянном заговорщиком из Вены, который был заодно с врагом.

– И Торси был прав?

– И да и нет. Письмо действительно было поддельным, как он и утверждал. Однако Евгений никогда не поручал писать его, напротив, он ничего не знал обо всей этой истории.

– Так кто же…

Я остановился и задержал дыхание. Мгновение царила тишина. Я удивленно выпучил глаза. Молчание Атто было признанием, которое трудно было расценить неправильно.

– Я надеялся, – продолжал он, опустив голову, – что тайный агент Франции передаст письмо императору. Да, я даже устроил так, чтобы приехать сюда лично и руководить операцией. Однако затем все застопорилось. К сожалению, Торси удалось убедить его величество ничего не предпринимать. Я никогда не ладил с этим министром: он слишком осторожен.

И ему не оставалось ничего другого, пояснил Атто, как отправиться в Вену и передать письмо Иосифу I или посреднику вроде Пальфи.

– Франция хочет мира. Я пытаюсь обеспечить его, – сказал он, – и если никто не поможет мне в этом, хорошо, я устрою все сам.

За этими словами снова последовала тишина, нарушаемая только звуком наших шагов по мостовой, криками группы играющих в догонялки ребят, приглушенным смехом прогуливающихся дам, грохотом телеги, заворачивавшей за угол. Это молчание между мной и Атто говорило все: оно свидетельствовало о закате аббата Мелани, о его отчаянной попытке повлиять на ход политических событий, о равнодушии короля (который вопреки всему уделял внимание предложениям своих министров), об одиночестве старого советника короны, его бессилии и жгучем нежелании признавать себя побежденным.

– Конечно, иностранные министры еще интересуются моим посредничеством для получения тайной аудиенции у короля, где хотят говорить об особенно конфиденциальных делах. Надежного посредника, которого ценили бы при дворе, не так-то легко найти, – произнес Мелани со вспыхнувшей вновь гордостью. – Однако совсем другое давать королю советы и убеждать его совершать нужные поступки.

Все было ясно: Атто, верный слуга короля, был еще хорошим связным, когда нужно было получить аудиенцию у короля или его министров. Но его мнение при дворе уже ничего не стоило. Он пытался снова написать главу истории Европы, как ему удавалось это в прошлом. Правда, на этот раз ему приходилось действовать на свой страх и риск: в Версале никто больше не слушал старого кастрата. С этой целью он сначала нанял искусного каллиграфа, чтобы он написал поддельное письмо от имени Евгения (одиннадцать лет назад я сталкивался с таким на службе у Атто), а затем нужно было переправить его к испанскому двору.

Я знал методы аббата Мелани, они были теми же, которые он использовал одиннадцать лет назад, когда велел подделать завещание умирающего короля Карла II, последнего испанского Габсбурга. Эта подделка позволила французскому Бурбону взойти на испанский трон. Кто в свое время передал листок с поддельной подписью в Испанию? С ней я тоже встречался: старая приятельница Атто Мелани, мадам Коннетабль Мария Манчини, тетя Евгения Савойского, бывшая возлюбленная Людовика XIV, долгое время была французской шпионкой при испанском дворе. Своими руками я мог коснуться их с Атто тайных махинаций в пользу Франции (да, я сам был тогда их ничего не подозревающим орудием) и был втянут в сомнительную смесь из романов, политики и шпионажа, которая связывала Марию Манчини, Атто и наихристианнейшего короля. Уже тогда я видел, с какой непринужденностью Атто и его друзья обращаются с подделками. И когда Атто вчера говорил с Клоридией о чашке испорченного шоколада, вызвавшего его недомогание, он дал понять, что все еще поддерживает связь с Марией Манчини.


Ирония судьбы. Одиннадцать лет назад эти трое – аббат, мадам Коннетабль и каллиграф – были инициаторами подделки. Подделанное ими завещание испанского короля стало искрой, от которой загорелся запальный шнур.

Теперь именно эти же три человека хотели исправить ту колоссальную ошибку, и ничего лучшего в головы им не пришло, как шаг за шагом повторить то же самое: создать вторую подделку, письмо Евгения, и отвезти его в Испанию, чтобы покончить с войной, опустошавшей Европу и, что хуже, повергнувшей, вопреки всем ожиданиям, на колени саму Францию.

Однако на этот раз ничего не вышло: горящий запальный шнур не хотел потухать; ход событий, приобретших со временем апокалиптический размах, нельзя было остановить во второй раз. И дряхлый кастрат вынужден был тряхнуть стариной и лично отправиться в Вену, чтобы передать императору копию поддельного письма, в надежде вызвать этим самым скандал, который лишил бы Евгения, противника мира, власти.

– Некогда великие министры, мои друзья, все мертвы, даже те, кто был моложе меня, – с горечью говорил он, чтобы доказать мне, что при дворе его никто уже не слушает. – Такие люди, как Помпон, Шамильяр, де Лионн, Летеллье, – их больше нет. Да, с ними у меня были доверительные отношения. Остался только этот недоверчивый Торси, не случайно он сын этой змеи, Кольбера. Через Торси я не могу передать королю даже самой маленькой записки, не говоря уже о меморандумах, которые он получал от меня всю свою жизнь. Тот, кто сегодня хочет чего-то добиться для Франции, должен делать это сам. Именно это я и сделал, мой мальчик. Как по-твоему, слава Савойского стоит больше, чем мир?

Вопрос был риторическим, и я не стал отвечать на него. Меня заставляло задуматься кое-что другое.

Прежде именно я (правда, слишком поздно) обнаруживал ложь и тайные игры Атто, которые он проворачивал с моей помощью.

Впервые за почти тридцать лет нашего знакомства я имел честь услышать из собственных уст Мелани признание в своих махинациях. Знак того, что времена изменились, подумал я, и что старый аббат уже не совсем соответствует эпохе. Он был единственным, кто остался в живых из минувшей эры, и его долголетие, вместо того чтобы принести ему покой и вознаграждение за труды, обрекло его на то, чтобы отпить из горького кубка поражения и забвения.

Хуже того, судьба еще и сыграла с ним злую шутку. Он вошел в ворота Вены спустя почти сутки после прибытия турок и начала болезни императора. Случайность? Нет: насмешливая гримаса судьбы. Новому времени он уже не нужен. Существовал Атто или нет, не имело значения. В огромной фреске мира уже нигде не найти портрета аббата.


Я с сочувствием разглядывал несчастного старика. Он повернул ко мне лицо. И мне показалось, что я вижу раненую гордость, словно его слепые глаза угадали мое сочувствие.

– И при этом я наизусть выучил все чертовы даты прибытия и отбытия официальной венской почты! Целый месяц мне потребовался на то, чтобы без ошибок оттараторить свою речь, поскольку я опасался, что на границе меня задержат и станут допрашивать, – пожаловался аббат.

– Утром понедельника прибывает постоянная почта из Берлина, Бреслау, Нойса, Глатца, Ольмюца и Брунна, а кроме того, из Польши, – внезапно визгливым голосом поведал он. – Вечером ее доставляют из Брюсселя, Голландии и всех Нидерландов, из Англии и Испании только раз в две недели; затем приходит почта из Франции, Кельна, Франкфурта, Вюрцбурга, Нюрнберга, Мюнхена, Аугсбурга, Иншпруха, Тринта, Мантуи, Флоренции, Рима, Милана и Турина, а также из Зальцбурга, Пассау и Линца. Во вторник утром ее привозят из Праги, Дрездена, Лейпцига, Гамбурга, Нижней Саксонии, Хильдесхайма, Брауншвейга, Ганновера и Хальберштадта; затем – из Эдинбурга, Вараждина, Аграма и из Хорватии. С этой почтой путешествуют также денежные переводы и письма из Петервардейна. После полудня прибывают акции из Граца, Клагенфурта и Виллаха, а также из Венгрии и Зибенбюргена. В пятницу на восходе солнца то же самое, что и в понедельник утром, добавляется только Хорватия; вечером прибывают те же, что в понедельник, письма из городов империи, кроме Зальцбурга, Иншпруха и Тринта. Дополнительно еще из Праги, Венгрии и Зибенбюргена, как и во вторник. Ну, что ты на это скажешь? Неплохо для восьмидесятипятилетнего, а? – с вымученной улыбкой заметил он.

Старый аббат хотел произвести на меня впечатление своей памятью, даром, который уже никто во Франции не ценил. Я ответил словами восхищения, которые наверняка прозвучали для моего собеседника несколько неискренне, поскольку он помрачнел еще сильнее, чем раньше.

– Синьор Атто, я вправду хотел… – попытался я подбодрить его, подыскивая слова утешения, которые так и не сорвались с моих уст.

Мелани остановил меня печальным жестом, словно говоря: «Ладно, ладно». Мы некоторое время шли молча, я поддерживал его за руку.


– Теперь, когда жизнь дофина в опасности, все стало яснее, – наконец продолжал он. – Что-то или кто-то интригует в равной степени против Франции и Австрии. Кто-то или что-то, кто выше всего, поскольку «король-солнце» и Победоносный – заклятые враги в войне, взаимно ослабляющей всю Европу.

– Значит, вы сомневаетесь, что дофин действительно болен оспой?

– А ты думаешь, что император болен? – с горьким сарказмом спросил он меня.

Больше сказать было нечего. Теперь, когда великий дофин слег, Атто открыл свои истинные мысли: он никогда не верил, что у Иосифа Победоносного оспа.

– Выдать яд за заразную болезнь легче легкого. Не только придворный лейб-медик, монсеньор Фагон, но и никто иной из врачей королевской семьи понятия не имеют, как лечить такой вид болезни, – заявил Атто. – Ибо, как только обнаруживают дом, где поселилась оспа или какая другая заразная хворь, медикам запрещается даже приближаться к больному. Чтобы ни один из членов королевской семьи не заразился. В таких случаях здравый смысл требует консультации с теми парижскими медиками, которые занимаются такими болезнями каждый день.

– Может быть, они сделали это.

– Они никогда этого не сделают, – с многозначительной улыбкой сказал он.

– Это же могло случиться и здесь, при императорском дворе! – От испуга глаза у меня широко раскрылись. – Врачи императора могут столь же мало знать об оспе, как врачи великого дофина.

Я сразу предположил, что за болезнью Иосифа I может скрываться неизлечимое действие яда, но осознав, что это подозрение подкрепляется словами Атто, я вздрогнул.

Теперь я хорошо понимал, отчего на аббата на днях напали колики. Какой там шоколад и мадам Коннетабль! Нездоровье имело причиной болезнь императора: старый опытный шпион сразу понял, что в игру вступили злые неизвестные силы и что Франция в такой же опасности, поскольку не относится к этим силам. В некоторых играх, это понял даже я, нужно быть в числе убийц, если не хочешь оказаться жертвой.

– Мальчик, – прошептал он, внезапно останавливаясь и хватая меня за плечо, – мне почти удалось в одиночку остановить войну в Европе, которая длится уже одиннадцать лет! Хорошо организованная группа заговорщиков может добиться многого, причем без усилий.

– Турки! – воскликнул я и рассказал Атто о проделках дервиша с Угонио.

– Угонио? – вздрогнул Атто, услышав имя осквернителя святынь.

Я поведал ему о тех обстоятельствах, при которых обнаружил его.

– Точно, теперь я вспомнил: это грязное создание ведь родом из Вены. Мир действительно тесен, – он почти недоверчиво покачал головой. – Спустя столько лет я и впрямь с удовольствием повидал бы его… или, скажем, снова встретился с ним, – печально поправился он, намекая на свою слепоту.

То удивление, которое вызвали мои слова у Атто, уверило меня в том (если после его признания мне это и в самом деле было нужно), что он действительно ни при чем. Я сильно ошибался.

Я пояснил ему, что Клоридия подслушала разговор Угонио и Кицебера, когда они планировали добыть чью-то голову. Аббат напряженно слушал меня. Я, рассказывая, внимательно изучал его лицо, однако черные стекла очков мешали мне разглядеть тайные движения его души. Я напомнил ему и о таинственном предложении, которое произнес ага в присутствии принца Евгения, и, наконец, подытожил все удивительными османскими легендами о Золотом яблоке.

– Только одно мне неясно, – заключил я, – имеют ли отношение турки к болезни великого дофина? Блистательная Порта всегда была союзником Франции…

– Это не важно. Важна методика.

– Что вы имеете в виду?

– Сами по себе османы – ничто. С течением столетий он всегда были вооруженной рукой Запада, которая сама восставала против Запада же. Двести лет назад король Франции, Франц I, предложил Сулейману Великолепному напасть на империю в Венгрии; предложение, которое было принято и успешно реализовано. В Италии город Флоренция попросил у Мохаммеда II помощи против Фердинанда I, короля Неапольского. Венеция пользовалась войсками султана Египта, чтобы прогнать португальцев с восточных берегов Средиземного моря, поскольку они мешали венецианцам заключать торговые сделки. Существует и множество итальянских военных техников, которые предлагали султану свои услуги, если их хорошо оплачивали. Когда Филипп II Испанский собирался захватить Португалию, он подарил королю Марокко территории, чтобы настроить его на мирный лад, и тем самым передал христианские земли в руки неверных – лишь для того, чтобы ограбить короля-католика! Даже папы Павел III, Александр VI и Юлий II искали поддержки у турок, когда это казалось им своевременным.

И тридцать лет назад, в 1683 году, я слышал большую часть этих неславных примеров из уст Мелани. Только одного эпизода не хватало в рассказе Атто, и я понял, почему он умолчал о нем: в том же самом 1683 году наихристианнейший король тайно поддерживал турок, когда они осаждали Вену.

– Османы – идеальный инструмент. За свою долгую жизнь я видел очень многих, и были среди них бандиты и злодеи.

Мне было трудно поверить в это. Кто знает, сколько грязных сделок с неверными провернул Атто по приказу своего короля…

– Среди этих бандитов были лица с живым выражением врожденной жестокости, – продолжал Мелани, – и раскаяние было неведомо им. Ибо не достаточно иметь душу, нужно ее наполнить еще и присутствием Божьим, чтобы страдать от своего падения, чтобы испытывать стыд. Христианские преступники, слава Господу, наоборот, носят на челе своем признаки борьбы со злом, пусть даже они и проигрывали бои. А среди османов преступники точно такие же люди, как мудрецы. Когда я смотрел на них, взгляд турецких бандитов был увереннее, чем мой. Я не мог не видеть в них людей с другой природой, отличной от нашей, людей, которые в действительности не понимали христианских значений слов «грех» и «добродетель». Тот, кто их не понимает, вне христианства, даже вне самой человеческой природы. Когда я имел дело с османами, мне довелось узнать, что в культуре, почти столь же древней, как христианская, все основано на совершенно иных устоях, что действительно существует такой феномен: люди без совести!

Слова Атто озадачили меня. Теперь я всем своим существом испытывал страх по отношению к туркам, подобный тому, какой чувствуешь по отношению к урагану, который уничтожает людей и предметы, однако не знает всего этого, поскольку не имеет совести. Аббат, конечно, был прав: турки всегда были орудием в руках Запада. Разве Симонис не рассказывал мне, что и несчастный Максимилиан II, создатель Места Без Имени, стал жертвой предательства князей-протестантов, которые натравили османские войска на империю? И что сделал тот советник Максимилиана, Унгнад, когда путешествовал между Веной и Константинополем, чтобы манипулировать турками в своей интриге против императора?

– Однако именно потому, что османы – кровожадная раса и всегда готовы к завоевательным войнам, – вставил я, – легко понять также, что они хотят напасть на Европу.

– Кровожадная раса, всегда готовая к завоеваниям? – повторил, задав риторический вопрос, Мелани и снова сделал несколько шагов. – Я мог бы рассказать тебе такие вещи об Османской империи, которые ты себе даже представить не можешь. Знаешь ли ты, кто такие деребеи?

– Дере… Кто?

Как и каждая империя, пояснил Атто, Османская базируется на феодальной системе. Великого султана, абсолютного повелителя, представляет в провинциях сеть местных феодалов, которые при этом вовсе не преданы ему: деребеи.

– Это маленькие жестокие властители, которые постоянно восстают против султана. Они присваивают себе собранные налоги, которые должны выплачивать султану, отказываются выполнять приказ о призыве центрального правительства и вместо этого нанимают войска для своего собственного войска; у них свой собственный флаг, своя униформа, часто они даже идут войной на султана.

Почти вся Малая Азия разделена между горсткой таких вот деребеев. Не говоря уже о горных местностях, продолжал Атто, где не повинуются даже призыву к оружию.

В гяурских областях ни один житель гор не носит униформу и не платит в казну султана ни пара, так называется сороковая часть пиастра.

Если султан пытался заставить их повиноваться, они бежали в горы, оставляя войска блуждать по их брошенным поселениям. Или обрушивались массами на солдат султана в соотношении двадцать пять тысяч к тысяче, чего в целом достаточно для того, чтобы закончить войну и вернуть мир Константинополю. По крайней мере, до следующей кампании по набору рекрутов или до следующего срока сдачи налогов, когда война неизбежно разгорится снова.

В Османской империи множество таких народов. Теперь ты понимаешь, сколь абсурдно утверждать, что турки только и ждут, чтобы напасть на соседние нации. Все совсем наоборот: у них огромные проблемы внутри страны, из-за которых внешние военные акции кажутся совершенно неразумными. То, что они желают любой ценой расширить свои владения за счет Европы, как они сделали, угрожая Вене, Венеции или же Венгрии, в то время как их собственная империя уже всего в нескольких милях от Константинополя абсолютно неуправляема, означает, что для них важнее не сохранить Османскую империю, а уничтожить христиан и их страны.

– А разве вы не считаете это неизбежным? Речь идет о людях, которые совершенно отличны от нас, которые с рождения положительно не переносят христианскую религию.

– И это тоже неверно. В Константинополе живет очень много христиан, и они свободно занимаются своими делами. Скажу тебе даже больше. Как и его предшественники, Сулейман Великолепный выбирал высших османских сановников через dev irme, так называемый «отбор мальчиков». Это нечто вроде инкубатора из пятнадцати тысяч мальчиков-христиан, которых каждый год султан велит похитить из Румелии, европейской части Османской империи, к примеру из Венгрии, а затем вырастить в Константинополе, потому что втайне он верит, что они превосходят турок по умственным способностям.

Из вот этого «отбора мальчиков» затем выбирают тех, кто будет в числе янычар, элитного отряда, возглавляющего войско. У янычар, таким образом, нет ничего общего с турецкой кровью, тем более что они живут в целибате, значит, и потомства у них нет. Год за годом выпускающихся подростков заменяют новыми похищенными мальчиками. По прибытии в Османскую империю мальчиков тщательно осматривают по законам физиогномии: в зависимости от наклонностей, которые выдает та или иная черта лица, из них воспитывают слуг в личном дворце султана, работников в управлении или янычар в армии.

– Высшие сановники, наиболее приближенные к султану, наверное, все же турки? – заметил я.

– Наоборот. Великий визирь, то есть первый министр, который подчиняется только султану, почти никогда не бывает турком и мусульманином. Из сорока семи великих визирей, которые следовали один за другим в Блистательной Порте с 1453 по 1623 год, только пятеро были турецкого происхождения. Среди остальных одиннадцать были албанцами, шестеро – греками, один черкес, один армянин, один грузин, десять халдеев и даже один итальянец. И Ибрагим-паша, знаменитый великий визирь Сулеймана Великолепного был не турком, а венецианцем.

– Как так, венецианцем?

– Ну конечно! Он родился на территории республики Венеция. Поэтому я говорю тебе: разрушительной силы Мохаммеда на самом деле совершенно не существует, она – создание Запада, направленное против самого Запада.

Эти слова заставили меня задуматься: разъяснения Атто col впадали с тем, что рассказал мне Симонис о Максимилиане и его борьбе против Сулеймана Великолепного. Огонь османской агрессии, направленной против императора, по словам моего подмастерья, разожгли князья-протестанты и их тайные партнеры, Илзунг, Унгнад и Хаг. После тщетной попытки обратить Максимилиана в лютеранство они отомстили ему, натравив на него турецкие армии.

– Однако кредиторы сулеймановской осады Вены сидели в Константинополе, – заметил я.

– Как ты думаешь, откуда они взялись, если не из Европы? Купеческие семьи, которые переехали в Константинополь из-за того, что там существует большая свобода для торговых сделок Никогда не было турок, которые были бы настолько богаты, чтобы пойти на финансовое разорение только ради удовольствия посмотреть на то, как султан будет сражаться против Священной Римской империи.

Я удивился. Я по-прежнему не мог себе представить, что среди турецких тюрбанов, опознавательных знаков сторонников Мохаммеда, скрывалось больше европейцев, чем собственно турок.

– В случае с Иосифом и великим дофином, – вернулся Атто к изначальной теме нашего разговора, – мы имеем дело с двумя покушениями, во время которых жертвы, к счастью, пока что остались живы. Чтобы найти решение, нам нужно подумать о манданте, который направляет турок по своему усмотрению и способен нанести удар на высшем уровне. Однако кто же это?


Внезапно аббат, казалось, утомился. Я предложил вернуться в «Желтого Орла».

– Лучше присядем здесь, на краю дороги.

Старого шпиона никогда не оставлял страх, что его подслушают, подумал я. Я повел его к лестнице стоящего немного в стороне от дороги здания, которое, видимо, было заколоченным уже не один год, кое-как почистил ступени от уличной пыли и помог аббату присесть.

– Их могут быть тысячи, тех, кто хотел бы видеть мертвыми обоих правителей, – негромким голосом начал Атто, – и у всех на то свои причины. Морские державы, Голландия и Англия очень заинтересованы в том, чтобы ослабить Австрию и Францию, обоих главных противников в этой войне. Поскольку кто бы из них ни выиграл войну, он приобретет главенствующее положение, а этому они хотели бы помешать. Если выиграет антифранцузский альянс и Карл, брат Иосифа, взойдет на престол Испании, то в руках у Габсбургов будет Европа от востока до запада, от Вены и до Мадрида, и они станут очень сильными правителями.

– Именно этому хотят помешать англичане и голландцы, воюя с Францией, – заметил я.

– Все верно, и спустя одиннадцать лет они своего мнения не меняют. Они практически достигли своей цели – обезвредили Францию. С экономической точки зрения страна почти уничтожена. Кроме того, внук наихристианнейшего короля не так охотно поддается руководству своего деда, как предполагалось. Поговаривают, что он даже подумывает о формальном отказе от трона, чтобы покончить с войной. Теперь в мозаике не хватает только последнего элемента: лишить Людовика XIV наследника, который мог бы перечеркнуть план по обезвреживанию Франции.

– А каким образом великий дофин может помешать их замыслам? – удивился я. – В газетах совершенно ясно пишут, что у него не настолько сильный характер, как у его отца.

– Внешность обманчива, как и в случае с его матерью, покойной королевой Марией Терезией Габсбургской, упокой, Господи, ее душу. Он не любит громких слов и сознательно не вмешивается в политические и военные дела. Однако не потому, что ему не хватает опыта, а из-за большого уважения к его величеству. Франция и вся Европа очень много потеряют, если великий дофин умрет, потому что если он когда-либо станет королем, то для его собственного народа и для других стран настанет Золотой век. Кстати, в отличие от его отца, – и эти слова аббат подчеркнул особо, – если бы тщеславие не подстегивало его к реформам, которые могут помешать государственному миру, то он был бы поистине справедливым, рассудительным и добросовестным правителем, очень милосердным по отношению к беднякам.

– А почему же такой миролюбивый король настроил против себя морские державы?

– Власть Голландии и Англии основывается на всемирной торговле, и самые пышные барыши получаются только в войне.

– Я думал, война вредит сделкам.

– Маленьким – да, и очень. А крупные трансакции приносят прибыль благодаря ослаблению стран. Господь Бог дал людям для жизни плодородную землю. Но если поля становятся неплодородными из-за грабежей, пожаров и разорения войной, народ оказывается бессилен против спекулянтов и ростовщиков, которые заставляют их платить за товары в пятьдесят раз больше, чем они стоят! Проворство рук уже ни к чему крестьянам, если нужно выжить, нужны деньги, много денег, чтобы покупать то, что в мирные времена они безо всяких усилий производили сами. Без денег вообще ничего нет, даже в самой отдаленной деревне. Ты и представить себе не можешь, сколько людей бесконечно обогатилось за время войны. Возьми Тридцатилетнюю войну, которая разразилась менее столетия тому назад. Тогдашние ростовщики – сильные мира сего сейчас. И когда короли вынуждены были влезать у них в долги, то эти гарпии принимали в качестве вознаграждения даже дворянские титулы.

«От пронырливого кастрата и до седого моралиста – как все меняется с течением времени!» – думал я, слушая Атто. Теперь аббат возмущается даже аристократией. Его рассуждения отличаются от тех, которые я слышал от него двадцать восемь лет назад; они казались мне совершенно идентичными речам моего покойного тестя, который был янсенистом.

– С таким королем, как великий дофин, – продолжал Мелани, – Франция наконец отошла бы от наглости и разрушения; однако Англия и Голландия хотят, чтобы произошло совсем иное. Франция должна продолжать приходить в упадок, народ должен ненавидеть двор. Врагам Франции досадно, что у наихристианнейшего короля есть взрослые сыновья и внуки; идеально было бы, если бы у него вообще не было наследников или только младенец, что равнозначно. Потому что сегодня все не так, как тогда, когда наихристианнейший король взошел на трон в нежном возрасте, в четырнадцать лет: в то время королева-мать, Анна Австрийская и премьер-министр, кардинал Ришелье, а позднее кардинал Мазарини заботились о том, чтобы защитить страну от других претендентов. Теперь нет королевы и нет премьер-министра. Людовик XIV сосредоточил всю власть в своих руках. Если умрет он, то при регенте страна будет все равно что без руководителя, оставленная на растерзание первому попавшемуся интригану, быть может, даже кому-то из Англии или Голландии, кто придет, чтобы разрушить Францию.

Однако существуют и другие проблемы, продолжал Атто.

– Еще в феврале начали говорить о том, что Иосиф I вынашивает мысль предложить Франции разделение Испании, чтобы его брату Карлу досталась, к примеру, Каталония и ее столица Барселона.

– Правда? Будет ли это хорошим решением для Испании?

– Пожалуй, да. Однако знаешь, что это будет означать на самом деле: что оба главных противника, Франция и Австрия, будут управлять процессом мира, и судьба Европы, как и на протяжении столетий, останется в их руках. Именно этого не хотят ни Англия, ни Голландия. Морские державы хотят разрушить старый миропорядок и возвести новый, под своей эгидой. Нет, Франция и Австрия не могут сами заключить мир, им придется его выстрадать. На условиях Англии в основном и Голландии.

– По вашему мнению, Иосиф I нежелателен для Англии и Голландии, что бы он ни сделал?

– Вот именно. Война, мир – неважно: Австрия, Франция и Испания уже не могут сами распоряжаться своими судьбами. Англичане и голландцы хотят покончить с национально-государственным суверенитетом. Поэтому они приняли участие в войне и ждут не дождутся, чтобы разделить владения испанской короны в Новом Свете. Девственная земля, огромная, без права и закона. Все хитрые торговцы, которые были всегда, точно знают: тот, кто владеет этими территориями, тот держит в своих руках мир. И они нисколько не собираются отдавать его испанцам, французам или немцам.

– Значит, по этой причине, – подытожил я, когда Атто закончил свою речь, – вы убеждены, что обе морские державы что-то предприняли против его императорского величества?

– Это одна возможность. Но не единственная.

Существовала и вторая гипотеза: причина внутри империи.

– Ты знаешь, конечно же, что Карл и Иосиф презирают друг друга, – сказал Атто. – Они всегда ненавидели друг друга, с тех пор как отец настроил их таким образом, предпочтя младшего старшему. Природа одарила их слишком по-разному, семья сделала их врагами. С момента, как Иосиф стал императором, Карл ненавидит его до глубины души, будучи вынужденным сражаться за трон.

Если бы Иосиф умер, то Карл поменял бы корону ненадежную, то есть испанскую, на верную и лучшую: императорскую корону в Вене.

– У Иосифа только две дочери, единственный сын умер во младенчестве. Если он умрет, то ему наследует Карл. Разве это кажется тебе плохим поводом для убийства?

Однако и это еще не все. За свою недолгую жизнь Иосиф нажил себе множество завистников.

– Иезуиты ненавидят его. Когда он взошел на трон, он сразу же в грубой форме отстранил их от правления. Быть может, ты тоже слышал об угрозах, которые высказывают иезуиты по отношению к нему, все то время, как он сидит на троне. Иосиф приказал изгнать их. Но и старые министры его отца тоже ненавидят его: еще в юном возрасте Иосиф сражался против них, пока наконец не стал императором, потом он просто прогнал их всех. Всех, кроме одного. Но и он теперь ненавидит Иосифа.

Я знал, о ком он говорит.

– Господин аббат, вы мне уже показывали письмо принца Евгения, и оно было подделкой.

– Да. Но все остальное, что я тебе рассказывал – Ландау, Евгений, его зависть по отношению к императору, страх оказаться не у дел, когда кончится война, – все это правда.

– И если Иосиф действительно договорится с Францией о разделении Испании и передаче его брату Карлу Каталонии, мир будет заключен.

– Именно так. Евгению никогда не удастся заставить своего молодого, но непреклонного императора изменить свое мнение. И нашему Савойскому, которому сорок восемь лет, приходится склониться перед всего лишь тридцатилетним императором. Если Евгений действительно стоит за попыткой отравить его императорское величество, то вынужден признать, что он хорошо рассчитал этот удар: в отличие от Иосифа, Карл обладает слабым характером, он не станет мешать ему продолжать войну, даже без поддержки Голландии и Англии. И если этот очаг войны затухнет, он найдет другой. Для Савойского любая война хороша; важно только, чтобы были лавры, которые можно стяжать, и власть, по крайней мере, пока ему не придется уйти в тень по причине возраста. Однако это игра, в которую Иосиф уже не играет.

– Это верно, – согласился я, – император заключает мир со всеми, даже с папой, который на стороне французов.

– Точно. Поверь же, наконец, в то, что я тебе говорю! Теперь я даже сказал тебе правду по поводу этого письма. Настал момент, когда все мы вынуждены играть в открытую.

– Я всегда поступал так по отношению к вам.

– Ты – да. Однако Евгений – такой человек, который не знает прямых путей. Он фальшив, искусственен, скользок. Как и все ему подобные.

– Кто ему подобен?

Он возвел глаза к небу, словно прося у Всевышнего сил молчать.

– Это неважно, – отмахнулся он. – Главное, что я пытаюсь донести до тебя, это то, что воинская зависть Евгения – как, кстати, и его стремление к славе и власти – ужасное чудовище. Оно старше, много старше Евгения и погибнет только вместе с последним солдатом.

– Но никто не убивает из зависти, и уж точно не правителя! – запротестовал я.

– Похоже, ты совсем не разбираешься в истории. Я могу привести тебе примеры, начиная с древних Афин, где эта подлая страсть беспричинно посылала на смерть лучших командующих флотами, – сказал аббат, поднимая ладони к небу, чтобы подчеркнуть совершенство тех капитанов. – Она нанесла поражение городу в Пелопоннесской войне, привела к падению стен Пирея и затем привела город к упадку.

В этот миг мимо нас прошла группа людей, очевидно, принявшая нас за нищих и рассеянно бросившая нам монету.

– Что это было? – спросил Атто, услышав звон.

– Ничего. У меня монета из кармана выпала, – задетый, солгал я.

– Так о чем это я говорил? Ах да. Будь внимателен, мы только высказываем предположения, чтобы среди множества подозреваемых найти того, кто действительно плетет интригу против императора: Англия или Голландия, Карл или иезуиты, старые министры или же Евгений. Что же касается зависти, то оставим пока что в стороне огромное количество exempla, подобных примеров в истории. Я хотел бы рассказать тебе об одном случае, который гораздо ближе к нашему времени: граф Марсили, помнишь его?

Странно, что Атто упомянул Марсили, о славных деяниях которого я читал всего только несколько часов назад, пока Симонис не помешал мне стуком в дверь.

– Конечно, помню, – ответил я. – Итальянец, посоветовавший Иосифу правильную стратегию для того, чтобы победить, и указавший ему на ошибки маркграфа Людвига Баденского.

– Верно. Продолжение той истории прояснит для тебя, какую роль могла сыграть зависть в смертельной болезни Иосифа. Потому что она убивает почти всегда.

– За несколько лет до осады Ландау, – рассказал Атто, – Марсили принимал участие в освобождении Белграда от турецких захватчиков.

Там и произошел первый случай. Чтобы продвинуть свою собственную стратегию, генерал Гвидо Штаремберг вынуждает императорские войска понести тяжелые потери. 59-й полк пехоты под командованием Марсили сильно сократился. На протяжении вот уже слишком многих дней императорские войска тщетно бьются об стены крепости. Марсили в открытую критикует стратегию Штаремберга, хотя тот имеет гораздо более высокое военное звание. Да и со своими подчиненными он не церемонится: требует быстроты, дисциплины, бережливости (немало офицеров пользуются имеющимися в наличии военными финансами, чтобы тайком выделять себе «чаевые»). Он сажает под замок своего подполковника за неповиновение, после чего тот подает на него жалобу за придирки и его временно отстраняют от должности. Правоту Марсили признают только позже.

– В битве граф Марсили всегда требовал от солдат верности, честности и мужества. Однако мог и указать вышестоящим чинам на то, что они совершают ошибку, которая стоит человеческих жизней.

– Это смело, – заметил я.

– Это крайне опасно. К счастью, его враги ничего или почти ничего не могли сделать против столь ценного офицера: никто не знал местность, на которой велась война против турок, лучше, чем он.

Когда французский гарнизон после взятия Ландау сложил оружие у его ног, зажглась военная звезда Иосифа Победоносного, продолжал аббат Мелани. Однако и на долю Марсили выпала немалая слава. При императорской армии он считался теперь величайшим экспертом по крепостям и осадам. Он знает тайны всех военных школ, будь то французских, немецких или итальянских. Даже симпатии войск, с которыми он обращался по всей строгости, были на его стороне, а равные ему по званию признают его верность и самоотверженность. Ибо неискренность, равно как и невежество, несправедливы по отношению к достоинству войны.

Однако где-то на заднем плане маркграф Баденский кипит от ярости. Марсили раскрыл его некомпетентность, прямо обратившись к королю Германии и Рима. Этот итальянец не только опозорил его, он еще и невыносимо образован, честен и добродетелен. Чего он собирается еще добиться?

Вскоре маркграф отыскал возможность отомстить. В декабре того же 1702 года французы осадили австрийский город-крепость Брайзахна-Рейне, являющийся очень важным пунктом для контроля региона Брайсгау. Принц Евгений приказал Марсили отправляться в Брайзах, чтобы поддержать там другого итальянца, маршала Делл'Арко, в случае если тот (странное, двусмысленное основание) заболеет. Маркграф Баденский точно знает, что Марсили и Делл'Арко враждуют, и поэтому вместе смогут сделать очень мало.

Осаждающих французов насчитывалось двадцать четыре тысячи человек. Гарнизон Брайзаха же располагал чуть более чем тремя с половиной тысячами людей. Так сказали Марсили, на самом же деле обороняющихся еще меньше. Его ожидают плохо вооруженные солдаты и небоеспособные пушки, нет инженеров и минеров (а они необходимы для защиты крепости), в крепостных рвах нет ни капли воды, чтобы удержать неприятеля на расстоянии. Он тут же пишет маркграфу Баденскому о том, что ситуация безвыходная, однако ответа не получает. Поэтому принимается за работу, занимается усилением укреплений. Тут же начинаются споры с Делл'Арко, и Марсили заточают на шесть месяцев. Деньги заканчиваются, войска не получают плату и жалуются. Он пытается занять деньги в ближайшей крепости Фрайбурге, но ничего не выходит. И он отдает приказ печатать свинцовые монеты, чтобы раздать солдатам, гарантируя их своим собственным состоянием.

– Так поступил и Мелак, французский комендант Ландау! – вмешался я.

– Так поступает каждый настоящий комендант в такой ситуации, так он должен поступать, – с серьезным выражением лица ответил М