Электронная библиотека
Форум - Здоровый образ жизни
Саморазвитие, Поиск книг Обсуждение прочитанных книг и статей,
Консультации специалистов:
Рэйки; Космоэнергетика; Биоэнергетика; Йога; Практическая Философия и Психология; Здоровое питание; В гостях у астролога; Осознанное существование; Фэн-Шуй; Вредные привычки Эзотерика





Куманев Г. А.
Говорят сталинские наркомы. Смоленск: Русич, 2005. 632 с. ил.

От автора
Настоящая книга «Говорят сталинские наркомы» продолжает намеченную автором серию «Встречи, беседы, интервью, документы». Первой публикацией из этой серии явилась монография «Рядом со Сталиным: откровенные свидетельства», опубликованная в 1999 г. в Москве издательством «Былина» (1-е издание) и в 2001 г. в Смоленске издательством «Русич» (2-е издание). В нее вошли авторские очерки, записи интервью и бесед с четырнадцатью советскими политическими, государственными и военными деятелями периода Великой Отечественной войны, а также их письменные ответы на мои вопросы.
Позволю себе с удовлетворением отметить, что интерес к книге «Рядом со Сталиным: откровенные свидетельства» оказался довольно значительным. Об этом говорят не только высокие оценки работы в опубликованных журнальных и газетных рецензиях и сравнительно быстрое исчезновение двух тиражей издания (8000 экз.) с прилавков книжных магазинов, но и тот факт, что Международная ассоциация писателей баталистов и маринистов удостоила автора монографии литературной премии и золотой медали имени Константина Симонова.
В предисловии к книге «Рядом со Сталиным» автор уже отмечал несомненную ценность свидетельств очевидцев и участников описываемых событий в качестве исторических источников. Ведь они нередко являются даже единственным в своем роде доказательством или подтверждением того или иного факта, события, явления.
Особый интерес вызывают воспоминания тех, кто был в высших эшелонах страны, занимая руководящие, посты в государственных, партийных и военных органах. Частично свидетельства ряда видных государственных и политических деятелей СССР военных лет нами были также использованы и введены в научный оборот в книге «Подвиг и подлог: страницы Великой Отечественной войны 1941 1945 гг.», которую выпустило в свет в 2000 г. издательство «Русское слово». Ее автор получил Почетный диплом 1-й степени «Золотое перо Московии» Союза писателей России.
Основное содержание настоящей монографии «Говорят сталинские наркомы» помимо вступительной главы «Слово о военной экономике СССР 1941-1945 гг. и ее командирах» составили авторские очерки, записи бесед, ряд неопубликованных документов, фрагменты воспоминаний, устные и письменные интервью с шестнадцатью руководителями советского тыла, военного хозяйства СССР периода Великой Отечественной войны. Это заместитель Председателя Государственного Комитета Обороны В. М. Молотов, члены Государственного Комитета Обороны А. И. Микоян, Л. М. Каганович, заместитель Председателя СНК СССР М. Г. Первухин (Наркомат химической промышленности), маршал войск связи И. Т. Пере- сыпкин (Наркомат связи), А. И. Шахурин (Наркомат авиационной промышленности), А. В. Хрулев (Тыл Красной Армии НКПС), П. Н. Горемыкин (Наркомат боеприпасов), И. В. Ковалев (ЦУП ВОСО, НКПС), И. А. Бенедиктов (Наркомат земледелия), Д. Г. Жимерин (Наркомат электростанций), С. 3. Гинзбург (Наркомат по строительству), Я. Е. Чадаев (Управление делами и секретариат СНК СССР), В. Н. Новиков (Наркомат вооружения), В. С. Емельянов (Комитет стандартов при СНК СССР), Н. К. Байбаков (Наркомат нефтяной промышленности).
Встречи с ними проходили в разной обстановке, преимущественно на квартирах и дачах моих собеседников, а также в официальных учреждениях, т. е. по месту нашей работы и службы. Их ответы на интересовавшие меня вопросы были довольно откровенными, искренними, тем более что беседы и записи этих бесед проводились не во время нашего первого знакомства, а после нескольких встреч. С некоторыми мнениями и оценками наркомов военных лет можно, конечно, не согласиться, поставить под сомнение, поспорить. Но представляется весьма важным тот факт, что читатель получает возможность ознакомиться с подлинными, а не профильтрованными где-то суждениями по затронутым проблемам со стороны ряда руководителей Советского государства 1941-1945 гг.
По разным причинам в книгу не вошли записи бесед и интервью с Д. Ф. Устиновым (Наркомат вооружения), Г. М. Орловым (Наркомат целлюлозной и бумажной промышленности), 3. А. Шашковым (Наркомат речного флота), П. Ф. Ломако (Наркомат цветной металлургии), А. А. Гореглядом (Наркомат танковой промышленности), С. В. Кафтановым (Комитет по делам высшей школы при СНК СССР), А. А. Ишковым (Наркомат рыбной промышленности), П. П. Лобановым (Наркомат зерновых и животноводческих совхозов), Д. В. Павловым (Наркомат пищевой промышленности и торговли), Д. Г. Оникой (Наркомат угольной промышленности), В. С. Бычковым (Наркомат черной металлургии), Ю. Е. Максаревым (Наркомат танковой промышленности) и др. Эти материалы могут составить основу будущей книги.
Автор надеется, что настоящее издание поможет читателям получить более полное представление о многих драматических и героических событиях военного времени, о том, как вместе с рядовыми тружениками тыла руководители советской военной экономики обеспечивали Великую Победу над врагом в суровые годы Великой Отечественной войны.

Автор выражает глубокую признательность Маршалу Советского Союза, Герою Советского Союза В. Г. Куликову, маршалу авиации, дважды Герою Советского Союза А. Н. Ефимову, академику РАН Г. Н. Севостьянову, Герою Советского Союза, писателю В. В. Карпову, генерал-майору, академику РАЕН В. А. Золотареву, коллективу Центра военной истории России Института российской истории РАН за ценные советы и рекомендации, высказанные при подготовке книги к печати.

Вступительная глава
СЛОВО О ВОЕННОЙ ЭКОНОМИКЕ СССР 1941-1945 гг. И ЕЕ КОМАНДИРАХ
Великая Отечественная война убедительно продемонстрировала, что исход многих крупных сражений и в целом вооруженного противоборства государств был самым тесным образом связан с состоянием и возможностями их экономики. Хотя поражение или достижение победы в той или иной операции во многом зависело и от других факторов, успеха, как правило, добивались армии, оснащенные современными средствами вооруженной борьбы и опиравшиеся на достаточно мощный и надежный военно-экономический потенциал.
В этом плане представляется весьма поучительным опыт мобилизации и функционирования в 19411945 гг. планового народного хозяйства СССР. В экстремальных военных условиях оно проявило поистине неисчерпаемые потенциальные возможности и такие высокие качества,' как живучесть, эффективность, мобильность и маневренность. Если же говорить о человеческом факторе, то необходимо подчеркнуть, что 19411945 гг. стали временем смелых и оригинальных производственно-технических решений, небывалого подъема творческой мысли тружеников советского тыла. Смертельная угроза, нависшая над страной и интересы защиты родного Отечества потребовали от них громадного напряжения всех физических и духовных сил, значительного роста производительности труда, повышения оперативности, организованности в работе.
Но усилия миллионов советских людей по созданию превосходства над врагом в средствах вооруженной борьбы: в металле и хлебе, топливе и сырье, в массовом выпуске высококачественной военной продукции не имели бы желаемых результатов без достаточно компетентного руководства со стороны власти, стоявшей во главе Советского государства.
Ведь от нее требовалось с самого начала фашистской агрессии не только определить и четко сформулировать первоочередные военно-хозяйственные задачи по достойному отпору врагу, которые встали перед страной и народом. Необходимо было через государственные и партийные органы довести их до сознания каждого советского человека, а затем строго и неуклонно претворять в жизнь. От глубоко продуманных программных и конкретных решений высшего звена политических, военных и хозяйственных руководителей СССР во многом зависел как ход военных действий на полях битв и сражений, так и последовательный рост и укрепление советского тыла, его экономики.
И если мы зададимся вопросом, какова же была, к примеру, компетентность в военно-хозяйственной области членов Советского правительства во главе с И. В. Сталиным, то многочисленные факты и документы свидетельствуют в целом о высоком уровне этой компетентности.
К началу Великой Отечественной войны в стране действовало 43 общесоюзных и союзно-республиканских народных комиссариатов. К концу войны их число увеличилось на один наркомат. Посты наркомов за военные годы занимало 60 человек. Сравнительно небольшой процент их сменяемости и обновления (в основном по болезни и смерти) с учетом невиданно тяжелой четырехлетней войны говорит сам за себя. Более 2/3 наркомов достойно выдержали все неимоверные тяготы и испытания, а также выпавший на них огромный груз ответственности.
Качественный состав народных комиссаров военных лет, занимавшихся производством (они нас интересуют в первую очередь), в целом отвечал задачам и требованиям экстремальной обстановки. Допуская отдельные (иной раз даже неизбежные в тех чрезвычайных условиях) упущения и промахи, они овладевали умением учиться на ошибках, быстро их устранять и не допускать впредь. Значительная часть из тех, кто в предвоенные годы совсем молодыми были выдвинуты на руководящие правительственные посты, как правило, проходили в предшествующее время все ступени на предприятиях от простого рабочего или инженера до наркома. Получая при этом необходимое образование, они вырастали на благодатной производственной почве (а не из теоретических или хозяйственно-экономических журналов, как бывает сегодня), формируясь в крупных знатоков, больших специалистов своего дела.
То же можно сказать и о многих заместителях наркомов, начальников главков, железных дорог, шахт, нефтепромыслов и о других руководителях промышленных предприятий, проявивших себя в 1941 1945 гг. в качестве опытных и умелых командиров тыла.
В целом на высоте оказались и работники государственных плановых органов. В невероятно сложной атмосфере, не располагая достаточным временем, они сумели удивительно быстро восполнить зияющий пробел, а именно: отсутствие заблаговременно разработанных четких, конкретных и главное реальных планов перестройки народного хозяйства СССР на военный лад, включая и эвакуационные планы. Его последующее развитие и превращение в мощное военное хозяйство, несмотря на огромные потери и трудности первых военных месяцев, шло весьма планомерно и целеустремленно.
Что касается более конкретной оценки Сталина как главного организатора военной экономики СССР, то во время одной из встреч (13 июня 1984 г.) с Молотовым Вячеслав Михайлович так ответил на этот мой вопрос: «Всем нам очень повезло, что с самого начала войны с нами был Сталин. Отмечу хотя бы его огромную роль в руководстве народным хозяйством как Председателя ГКО и правительства. Все основные вопросы военной перестройки и функционирования нашей экономики, даже в деталях, он держал в памяти и умело осуществлял все рычаги управления по заданному курсу».
Можно, конечно, усомниться в убедительности этих слов, предъявив их автору претензии в пристрастии и необъективности. Но ведь подобную высокую оценку военно-хозяйственных знаний и действий вождя дали мне и такие видные и авторитетные руководители советской экономики наркомы военных лет, как А. И. Микоян, М. Г. Первухин, А. И. Шахурин, Д. Ф. Устинов, А. В. Хрулев, Д. Г. Жи- мерин, 3. А. Шашков, П. Н. Горемыкин, П. Ф. Ломако, Н. К. Байбаков, Г. М. Орлов, С. 3. Гинзбург, А. А. Ишков, П. П. Лобанов, И. А. Бенедиктов, И. В. Ковалев и другие. Причем встречи и беседы с ними происходили спустя 1520 лет и более после кончины Сталина. И хотя некоторые из них в свое время испытали на себе сталинскую несправедливость, его оценка у всех оказалась единодушной. И, думается, прежде всего потому, что она основывалась на результатах того, что смогла дать фронту под руководством Председателя ГКО и правительства советская военная экономика, с каким уровнем она встретила войну и с какими конечными итогами пришла к Великой Победе в мае сорок пятого...
* *
Основы этой, не только военной, но и экономической победы были заложены еще в годы довоенных пятилеток, когда советский народ, возглавляемый партией коммунистов, упорно трудился по воплощению в жизнь планов социалистического переустройства общества. Необходимо было в невиданно короткие сроки преодолеть унаследованную от дореволюционной России ее экономическую отсталость и превратить страну в современную индустриальную, экономически независимую державу.
Что же было сделано в довоенные годы? Вкратце остановимся на этом. Процесс реализации всех грандиозных планов осуществлялся тогда в чрезвычайно трудной и противоречивой обстановке, когда в строительстве нового общества наряду с большими преобразованиями в материальной и духовной жизни народа происходили серьезные деформации, усиливалась тоталитарная система, нанесшая немалый ущерб Советскому государству, идеалам социализма.
В условиях возрастания угрозы фашистского нападения на СССР и возникновения новой мировой войны большие усилия сосредоточивались на максимальном развитии промышленности, прежде всего тяжелой индустрии, за счет существенного ограничения фондов потребления.
Советский Союз представлял собой огромную строительную площадку. В течение довоенных пятилеток в стране было сооружено и введено в действие 9 тыс. крупных предприятий, в том числе за первые годы третьей пятилетки около 3 тыс.1
Производство средств производства по сравнению с 1913 г. увеличилось в 13,4 раза2. Получили развитие качественная металлургия и точное машиностроение. Валовая продукция всей промышленности СССР в 1940 г. превышала уровень промышленного производства Советской России в 1920 г. в 38 раз, а продукция машиностроения и металлообработки - даже в 512 раз3. Значительные усилия были предприняты по созданию и размещению в восточных районах СССР заводов-дублеров.
На базе индустриализации страны удалось создать оборонную промышленность, которая по темпам роста валовой продукции опережала другие отрасли индустрии. Если за три года третьей пятилетки (19381940 гг.) ежегодный прирост продукции всей промышленности СССР составлял в среднем 13%, то оборонной 39%. Такое форсированное развитие военного производства диктовалось необходимостью всемерного повышения обороноспособности СССР в условиях возраставшей угрозы гитлеровской агрессии4.
Были построены и оснащены передовой техникой авиационные и танковые заводы, крупные предприятия по производству артиллерийских орудий и стрелкового вооружения, реконструированы старые военные заводы. Все это позволило существенно увеличить производство различных видов боевой техники. С января 1939 г. по
22 июня 1941 г. промышленность СССР дала Красной Армии 17745 боевых самолетов, свыше 7 тыс. танков, около 30 тыс. полевых орудий, почти 52,4 тыс. минометов. Военно-Морскому Флоту были переданы десятки новых современных кораблей5.
Однако перевооружение Красной Армии не было полностью завершено. По оснащению советских войск некоторыми важными видами вооружения и боевой техники они отставали от германского вермахта. Серийное производство новых типов танков и самолетов только начиналось. Устранять эти недостатки пришлось уже в ходе смертельного поединка с агрессором.
Много было сделано во время пятилеток и в области технической реконструкции советского транспорта. Ускоренными темпами велось сооружение новых магистралей и оснащение их современной техникой. Грузооборот всех основных видов транспорта СССР заметно возрос. К июню 1941 г. вагонный парк советских железных дорог был способен одновременно поднять в 2,5 раза больше груза, чем вагонный парк царской России накануне Первой мировой войны, а локомотивы могли перевезти эту возросшую массу грузов в полтора с лишним раза быстрее, чем раньше6.
Важные изменения произошли в сельском хозяйстве. Хотя при переводе крестьянских хозяйств на коллективные рельсы были допущены серьезные отступления от ленинских идей кооперирования, все же в целом коллективизация в укреплении позиций социализма в деревне являлась поворотом принципиального значения. Сельское хозяйство СССР стало многоотраслевым, более продуктивным и механизированным. В предвоенные годы государственные заготовки увеличились в 2,5 раза по сравнению с доколхозной деревней7.
Большое оборонно-экономическое значение имело создание материальных резервов. С 1940 г. по июнь 1941г. государственные резервы и мобилизационные запасы были увеличены в 2 раза8.
Все эти факты показывают несостоятельность утверждений некоторых западных историков и ряда доморощенных фальсификаторов истории о якобы слабости, военно-экономической отсталости и «потрясающей» неподготовленности СССР к своей защите накануне войны.
Перед Великой Отечественной войной СССР по объему продукции машиностроения и по добыче железной руды занял второе место в мире и первое в Европе, по выплавке чугуна и стали и по производству электроэнергии третье место в мире и второе в Европе, по добыче угля четвертое место в мире и третье в Европе9.
Как свидетельствуют многочисленные документы, строительство нового мира, развернувшееся в стране в мирные довоенные годы, отличалось высоким трудовым энтузиазмом и духовным подъемом многомиллионных масс трудящихся, в основе которых лежали глубокий патриотизм, искренняя вера советских людей в реальность социалистических идеалов Октября, желание видеть свою Родину сильной и могучей, поставить надежный заслон для отражения любой агрессии.
Однако к моменту нападения на СССР Германия обладала не только огромной ударной силой своих войск, но и поставила под свой контроль экономические ресурсы почти всех европейских государств. Эти страны ежегодно производили более 19,3 млн. т чугуна, 22,3 млн. т стали, 149 млн. т каменного угля, 2215 тыс. т бокситов10. На 1 апреля 1941 г. 4876 предприятий оккупированных стран было привлечено к выполнению заказов вермахта11. В распоряжении военной экономики Германии была металлургическая и машиностроительная индустрия ее союзников, нефть Румынии, бокситы Венгрии, вольфрам и олово Португалии, лес Финляндии и т. д. К июню 1941 г. мощности фашистского рейха по производству металла, электроэнергии и добыче угля были примерно в 22,5 раза больше, чем Советского Союза. Кроме того, в оккупированных европейских странах гитлеровская Германия захватила громадные запасы металла, стратегического сырья, оборудования и весь арсенал вооружения. К ней перешли оружие, боеприпасы и снаряжение 30 чехословацких, 92 французских, 12 английских,
22 бельгийских, 18 голландских и 6 норвежских дивизий. Военная продукция одних только чехословацких предприятий «Шкода» могла снабдить многими видами вооружения около 4045 немецких дивизий12.
Таким образом, Советскому Союзу пришлось вступить в единоборство с колоссальной военной машиной, самой мощной ударной силой капиталистического мира.

А теперь перейдем непосредственно к раскрытию настоящей темы. При этом основное внимание будет уделено первому, наиболее сложному и драматическому периоду Великой Отечественной войны.
Внезапно разразившаяся фашистская агрессия, тяжелые раны, нанесенные противником хозяйственному организму страны, поставили советскую экономику уже в первые дня и недели войны в чрезвычайно тяжелое, а затем и весьма критическое положение.
В той угрожающей обстановке требовалось незамедлительно перевести народное хозяйство СССР на военные рельсы с тем, чтобы путем мобилизации всех его внутренних ресурсов обеспечить в кратчайшие сроки максимальное увеличение выпуска оборонной продукции, добиться материально-технического превосходства Красной Армии над вермахтом и другими войсками фашистского блока, создав тем самым возможность переломить ход событий.
Военная перестройка народного хозяйства СССР предусматривала коренное изменение структуры материального производства. Полное подчинение всей экономики: промышленности, транспорта, сельского хозяйства, связи задачам борьбы против немецко-фашистских захватчиков требовало введения в действие ранее подготовленных (в частности, мобилизационного плана по боеприпасам) и новых мобилизационных планов, существенное перераспределение материальных и финансовых ресурсов в пользу военного производства, установления строгой централизации и строгого контроля в деле их распределения, нормирования и расходования.
Это был далеко не безболезненный процесс, сопровождавшийся значительными материальными и финансовыми издержками и потерями, резким падением и даже остановкой производства на многих предприятиях. Положение усугублялось и тем, что в самом начале войны у руководства страны во многом из-за нарушенной связи с действующей армией не было конкретного представления о действительном положении на фронтах войны, что нашло отражение в некоторых абсолютно нереальных решениях, принятых тогда по хозяйственным вопросам.
Так, 23 июня 1941 г. начальники Белостокской, Ковельской,
Брест-Литовской, Львовской, Литовской, Латвийской и ряда других дорог западной части СССР получили официальную директиву от наркома путей сообщения Л. М. Кагановича о плане капиталовложений на развитие этих дорог в III квартале 1941 г. 24 июня наряду с весьма важным постановлением о создании при СНК СССР Совета по эвакуации Политбюро ЦК ВКП(б) вынесло решение, согласно которому Наркомат заготовок СССР обязывался в июне 1941 г. выделить «3 тыс. тонн муки дополнительно к рыночному фонду и 2 тыс. тонн кукурузы для продажи населению горных районов западных областей УССР»13.
Между тем и в первом и во втором случаях указанные железные дороги и районы в первые дни войны оказались или в зоне непосредственных боевых действий, или уже были захвачены врагом.
В последующем, особенно после создания 30 июня 1941 г. высшего органа сражающейся страны Государственного Комитета Обороны (ГКО), руководство СССР и в первую очередь Сталин имели, как правило, довольно полную информацию о действительном положении на фронте и в тылу.
В соответствии с новыми чрезвычайными условиями существенно перестраивалась работа всех государственных и общественных органов и учреждений. Уже в Указе Президиума Верховного Совета СССР от 22 июня 1941 г. «О военном положении» наряду с мерами общего характера предусматривались меры, касающиеся экономической жизни страны, в частности, введение трудовой повинности, регулирование времени работы учреждений, промышленных и торговых предприятий, нормирование отпуска населению промышленных и продовольственных товаров и др.
Однако первым документом, определившим решительный поворот промышленности на обслуживание фронта, было решение СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 23 июня 1941 г. ввести в действие принятый 6 июня 1941 г. мобилизационный план по боеприпасам14. Он был превращен в оперативное задание по развертыванию наиболее массовой отрасли военной индустрии.
Вслед за этим правительство дало указание Госплану СССР срочно разработать мобилизационный план для всего народного хозяйства на ближайшие три месяца, 30 июня 1941 г. мобилизационный народно-хозяйственный план на III квартал был представлен и утвержден ЦК ВКП(б) и СНК СССР. Это был план, в котором уже зримо проступали черты военной экономики.
Производство военной техники по сравнению с довоенным временем увеличивалось на 26%15. Капитальное строительство ограничивалось относительно небольшим числом ударных строек. Средства и материалы концентрировались на строительстве военных заводов в районах Поволжья, Урала и Западной Сибири.
Общая программа военной перестройки народного хозяйства СССР и мобилизации сил страны на отпор врагу содержалась в директиве Совнаркома СССР и ЦК ВКП(б) от 29 июня 1941 г. и в выступлении по радио 3 июля И. В. Сталина.
Между членами ближайшего сталинского окружения были распределены обязанности по руководству отдельными отраслями военного хозяйства. Так, в ведении В. М. Молотова стали находиться вопросы производства танков, Г. М. Маленкова самолетов и авиационных моторов, Н. А. Вознесенского вооружения и боеприпасов, А. И. Микояна продовольствия, горючего и вещевого имущества, Л. П. Берия самолетов и ракетной техники, Л. М. Кагановича и А. А. Андреева транспортные перевозки.
Факты и документы говорят о том, что почти три четверти всех членов ЦК ВКП(б) приняли непосредственное участие в организации военной экономики. На решение военно-хозяйственных задач были направлены усилия и значительная часть работников всех звеньев партийного и советского аппарата в тылу.
Мобилизационный народнохозяйственный план н^ III квартал 1941 г. явился одной из первых попыток перевести экономику страны на военные рельсы. Но вскоре стало ясно, что подготовленный в своих главных чертах еще до фашистской агрессии он не отвечал той реальной обстановке, которая сложилась в результате военных неудач Красной Армии летом 1941 г.
Поэтому 16 августа 1941 г. Совнарком СССР и ЦК ВКП(б) утвердили новый Военно-хозяйственный план на IV квартал 1941 г. и на 1942 г. по районам Поволжья, Урала, Западной Сибири, Казахстана и Средней Азии, который был направлен на то, чтобы в течение намеченного срока развернуть основную военно-про- мышленную базу Советского Союза в восточных районах страны. Здесь намечалось наладить массовое производство стрелкового вооружения, всех видов артиллерии, минометов, боеприпасов. Была разработана программа увеличения в восточных районах производства электроэнергии, угля, нефти, авиабензина, чугуна, стали, проката, алюминия, меди, аммиачной селитры, крепкой азотной кислоты.
В области сельского хозяйства план предусматривал увеличение посевной площади под зерновыми и техническими культурами в восточных районах РСФСР, Казахстана и Средней Азии16. В предвидении увеличения грузопотоков с востока на запад и обратно большое внимание в Военно-хозяйственном плане уделялось расширению важнейших узлов и станций на магистралях восточного направления. Было намечено в тыловых районах России строительство вторых путей, связывающих Сибирь и Урал с Поволжьем.
Вновь составленный государственный бюджет отражал изменившееся направление в развитии народного хозяйства. Военные расходы во второй половине 1941 г. увеличивались на 20,6 млрд. руб. по сравнению с первым полугодием. Бюджетные же ассигнования на развитие гражданских отраслей народного хозяйства уменьшались на 21,6 млрд. руб., а на социально-культурные мероприятия - на 16,5 млрд. рублей17.
Новые условия хозяйственной жизни страны, порожденные войной, требовали усиления централизации руководства, существенного изменения форм и методов экономического планирования и управления промышленностью.
Важнейшей функцией высшего чрезвычайного органа государственной власти - Государственного Комитета Обороны - являлась координация усилий фронта и тыла. Во всей своей деятельности по созданию и развитию военной экономики ГКО опирался на действовавший и до войны аппарат управления хозяйством, приспособленный, разумеется, к обстановке и требованиям военного времени. Особое внимание ГКО уделял вопросам максимальной централизации системы материально-технического снабжения промышленности и хозяйственного планирования в масштабе всей страны. Соответственно с этим перестраивался и аппарат Совнаркома СССР, как орган общегосударственного руководства развитием экономики.
Постановлением СНК СССР от 1 июля 1941 г. были значительно расширены права народных комиссаров СССР. 18 июля это решение было распространено на наркомов РСФСР и УССР. Наркомы получили возможность распределять и перераспределять между предприятиями материальные ресурсы наркоматов, в том числе излишки материалов и оборудования, между отдельными предприятиями и стройками в соответствии с ходом выполнения планов. Расширялись права наркоматов и в распределении средств на капитальное строительство, в использовании финансовых ресурсов, в регулировании фонда зарплаты.
Одновременно происходили изменения в структуре управления аппарата, прежде всего за счет упразднения лишних звеньев, укрупнения параллельных подразделений, сокращения штатов.
Война заставила коренным образом пересмотреть привычные представления о пределе производственных мощностей, норм выработки, сроков выполнения. Не дожидаясь пересмотра довоенных норм, многие передовики производства по собственной инициативе ломали устаревшие графики работы, вносили серьезные коррективы в использование сырья, топлива и материалов, в расстановку рабочей силы, трудясь за двоих и троих. Слова «невозможно», «нереально», «невыполнимо» уходили в прошлое.
Перераспределение сырья и материалов в пользу военного производства сопровождалось дальнейшей централизацией системы снабжения и жестким нормированием расхода материалов, топлива, электроэнергии. Выпуск многих видов продукции, в том числе оборудования для легкой и пищевой промышленности, вагонов, паровозов, металлических изделий широкого потребления, удобрений прекратился. Сэкономленное сырье, материалы, мощности и рабочая сила использовались для расширения военного произвол- ства. На предприятиях, где характер производства в основном не менялся, наличное оборудование технически приспосабливалось для выпуска военной продукции или сырья, в котором нуждалась военная промышленность.
Исключительно важная роль в военном производстве принадлежала машиностроительной и металлообрабатывающей промышленности. Их переключение на выпуск военной продукции потребовало наиболее радикальных и реконструктивных мероприятий. Ряд крупнейших машиностроительных заводов был передан оборонным наркоматам. Тяжелое машиностроение почти целиком включалось в производство корпусов танков, минометов, снарядов, мин, авиабомб и другой военной продукции.
Все эти мероприятия поддерживали и усиливали высокие темпы военного производства, которых достигла в III квартале 1941 г. работавшая на нужды фронта промышленность.
Доля военной продукции в общем производстве союзной и республиканской промышленности возросла с 45% в июне до 65% в июле и 70% в августе 1941 г. 18
По отдельным промышленным наркоматам удельный вес военной продукции в июле 1941 г. по сравнению с июнем вырос в следующих размерах19:
Таблица 1
Удельный вес военной продукции
в общем производстве валовой продукции (в %)
1941 г. ¹¹ Наркоматы июнь июль %
роста 1 2 3 4 5 1 Наркомат черной металлургии 30 40 10 2 Наркомат цветной металлурги 60 75 15 3 Наркомат тяжелого машиностроения 50 60 10 4 Наркомат среднего машиностроения 32 52 20 5 Наркомат общего машиностроения 39 58 19 6 Наркомат электропромышленности 40 50 10 7 Наркомат химической промышленности 40 60 20 8 Наркомат станкостроения 50 70 20 9 Наркомат нефтяной промышленности 25 40 15 10 Наркомат резиновой промышленности 40 60 20 11 Наркомат легкой промышленности 30 50 20 12 Наркомат текстильной промышленности 25 65 40 В это время авиастроители (нарком авиапромышленности СССР
А.  И. Шахурин) стали давать во все возраставших количествах более совершенные типы истребителей, бронированные штурмовики, пикирующие бомбардировщики. Это позволило ГКО 18 сентября в развитие общего военно-хозяйственного плана принять мобилизационную программу выпуска самолетов и моторов на сентябрь-декабрь
1941 г. Но реализация этого плана, как и других планов военного производства, во многом зависела от того, насколько быстро удастся развернуть намеченную военно-хозяйственным планом военно-промышленную базу в восточных районах страны.
В процессе переключения гражданской промышленности на выпуск боевой .техники и всех видов вооружения на действовавших предприятиях Центра и юга Европейской части СССР не ослаблялись усилия по наращиванию на Востоке мощностей тяжелой индустрии. Практическое выполнение этих неотложных задач можно видеть на примере развертывания производства танков и самолетов в восточных районах.
После того, как был принят мобилизационный план по танкостроению, В. А. Малышев нарком созданного 11 сентября 1941 г. Наркомата танковой промышленности выехал с группой директоров своей отрасли на Урал. Были выявлены конкретные возможности и условия форсированного перевода уральских машиностроительных заводов на выпуск бронетанковой техники, определены места для размещения перебазируемых танкостроительных предприятий и подготовлена новая производственная база для дизелестроения.
До войны единственным поставщиком дизель-моторов В-2 для танков КВ и Т-34 был Харьковский завод. В результате проведенного перемещения предприятий танкостроения танковые заводы имели перерыв в выпуске продукции лишь в один месяц, а производство дизелей совершенно не прерывалось. В тот день, когда ушел из Харькова последний эшелон с оборудованием дизельного завода, в Челябинске происходила сборка первых дизелей для тяжелых и средних танков. К концу 1941 г. на базе Челябинского тракторного завода (ЧТЗ) возник мощный танкостроительный комбинат имени Кирова. На заводе заводов России и всей страны - Уралмаше, где ранее строились уникальные, главным образом крупногабаритные машины, началось серийное производство корпусов и башен для танков КВ. К концу года завод выпустил первые 606 корпусов. Группа заводов во главе со Сталинградским тракторным заводом образовали комплексную базу танкостроения в районах великой русской реки Волги. Другой волжский танкостроительный производственный комплекс во главе с заводом «Красное Сормово» сложился в Горьком в результате кооперирования этого завода с Горьковским автозаводом и рядом других предприятий. Таким образом, Челябинский и Сталинградский тракторные заводы стали центрами по производству тяжелых и средних танков, а Горьковский автозавод легких. Что касается бронелистов для боевых машин, то их выпускали Магнитогорский и Кузнецкий металлургические заводы, Нижне-Тагильский и Чусовской заводы и Сталинградский завод «Красный Октябрь». К концу 1941 г. в тылу страны уже действовала мощная танковая промышленность в составе восьми танковых, шести корпусных и трех дизельных заводов20.
В течение второго полугодия 1941 г. танкостроители изготовили 4649 танков, в том числе свыше 40% легких, 39% средних. Правда, количество выпущенных тяжелых танков типа «КВ», производство которых было освоено на Челябинском тракторном заводе, увеличилось в IV квартале 1941 г. на 108 штук, но выпуск средних танков Т-34 за тот же период снизился почти на 500 машин. В целом план производства танков удалось выполнить лишь на 61,7%21. Однако в I квартале 1942 г. определился перелом22.
Что касается производства самолетов в тыловых районах, то в ноябре 1941 г. их было построено в 3,6 раза меньше, чем в сентябре, когда удалось выпустить наибольшее за весь год число боевых машин. В декабре план по самолетам был выполнен только на 38,8%, а по авиамоторам на 23,6%. Осенью, когда вражеские войска рвались к Москве, оборудование многих самолетостроительных заводов и, в частности, Центрального промышленного района Российской Федерации, дававших до войны более трех четвертей всей выпускаемой Наркомавиапромом продукции, находились еще на колесах. На действовавших заводах не хватало квалифицированных рабочих. Перебои в работе транспорта нарушали нормальное снабжение предприятий топливом, электроэнергией, материалами. В это же время на авиационных заводах происходил процесс освоения производства новых типов самолетов, что также замедляло темпы выпуска боевых машин.
Ценой огромного напряжения сил, широкой творческой инициативы и изобретательности авиастроителям удалось преодолеть падение производства и обеспечить его неуклонный рост. И если в IV квартале
1941 г. было выпущено самолетов всех типов 3171 шт., то в I квартале
1942 г. - 3740, во втором 6004, а в третьем уже 7388 шт.23
По этому поводу немецкий исследователь военной истории Г. Фой- хтер писал: «То, что в таких трудных условиях Советскому Союзу удалось... в сравнительно короткий срок наладить массовый выпуск самолетов... следует отнести к величайшим техническим достижениям периода Второй мировой войны»24.
Высокую мобильность показали переключенные на военное производство заводы сельскохозяйственного машиностроения. На их базе создавалась минометная промышленность. Серийный выпуск минометов был налажен еще до войны. Но к 1 июня 1941 г. в войсках имелось всего лишь 14200 батальонных минометов и только 3800 полковых. 20 августа ГКО постановил изготовить в течение сентябрядекабря 1941 г. 15500 ротных минометов (50 мм), 8445 батальонных (82 мм), 400 горно-вьючных (107 мм) и 169 полковых (120 мм). ГКО обязал местные органы власти Свердловской, Челябинской, Сталинградской и Новосибирской областей к
ноября подыскать новые базы для производства минометов и представить свои предложения на утверждение правительства25. 26 ноября 1941 г. Указом Президиума Верховного Совета СССР Наркомат общего машиностроения был преобразован в Наркомат минометного вооружения. Его наркомом с этого же дня стал один из опытных организаторов военного производства П. И. Паршин. Благодаря усилиям советских, партийных и хозяйственных организаций необходимые резервы для расширения выпуска минометов были найдены.
В течение второго полугодия 1941 г. страна получила 42,3 тыс. минометов, или в среднем 7 тыс. в месяц, тогда как в первом полугодии их среднемесячный выпуск составил только 1,7 тыс.
Ускоренно шла реализация постановления Государственного комитета Обороны от 12 июля 1941 г. о возобновлении ошибочно приостановленного незадолго до войны производства противотанковых пушек 45-мм и 76-мм калибра26.
Нарком вооружения военных лет Д. Ф. Устинов, назначенный на этот пост 9 июня 1941 г. вспоминал, как повседневно и строго контролировал ГКО и непосредственно Сталин производство этих пушек.
«Мне не раз приходилось докладывать И. В. Сталину о выполнении графиков выпуска продукции, отмечал Д. Ф. Устинов. На их нарушения он реагировал иногда довольно резко. Когда, например, в сентябре одни из уральских заводов не выполнил заказ по выпуску орудий, Сталин тут же дал телеграмму директору завода и парторгу ЦК, строжайше предупредил их об ответственности. Эта телеграмма всколыхнула весь завод, и случаев нарушения графика больше не было.
Проекты постановлений ГКО о производстве 45- и 76-миллиметровых пушек разрабатывались нами на каждый месяц совместно с отделом вооружения Госплана. Выпуск орудий быстро рос... Однако в октябре в связи с начавшейся эвакуацией производство несколько сократилось. Возникли трудности и в его планировании. Поэтому в ноябре Н. А. Вознесенский потребовал подготовить проект постановления на три месяца вперед. Рассмотрение этого проекта на заседании ГКО мне особенно запомнилось». Обсуждение было нелицеприятным. В принятом постановлении ГКО подчеркивалось, что производство противотанковых орудий имеет исключительное значение для Красной Армии. Для коллективов, занятых производством пушек, выделялись дополнительные продовольственные фонды. В документ был включен специальный пункт, продиктованный Сталиным: «ГКО предупреждает всех народных комиссаров и директоров заводов об исключительной ответственности за выполнение указанного постановления и за бесперебойное снабжение артиллерийских заводов наркомата вооружения и устанавливает, что невыполнение заказов для выпуска 45-мм и 76-мм пушек будет рассматриваться ГКО как государственное преступление».
Об успешной реализации настоящего решения Государственного Комитета Обороны свидетельствуют данные таблицы 227.
Таблица 2
Виды пушек Кварталы Всего за 1941 г. I кв. | II кв. | III кв. | IV кв. 76-мм (полевые 96 шт. 8 шт. 601 шт. 3465 шт. 4170 шт. всех типов) 45-мм (противо- 8 шт. 4 шт. 78 шт. 1196 шт. 1286 шт. танковые)
Из таблицы следует, что в IV квартале по сравнению с III кварталом выпуск 76-миллиметровых пушек возрос в 5,7 раза, а 45-миллиметровых пушек в 15,3 раза. В начале войны из-за перевода артиллерийских заводов на выпуск орудий среднего калибра было уменьшено производство 152-миллиметровых и 203-миллиметровых орудий. Однако в дальнейшем артиллерийская промышленность СССР освоила выпуск в значительных размерах всех необходимых артиллерийских систем (как полевых орудий, так и зенитных, танковых, авиационных).
Исключительно важной задачей являлось обеспечение массового производства боеприпасов. Работа предприятий Наркомата боеприпасов (нарком П. Н. Горемыкин, а с февраля 1942 г. Б. Л. Ванников) была в центре внимания ГКО. Военная обстановка продиктовала необходимость срочно возобновить выпуск снарядов и патронов к 45-миллиметровых противотанковым пушкам и противотанковым ружьям. Их производство перед войной по настоянию заместителя наркома обороны СССР и начальника Главного артиллерийского управления маршала Г. И. Кулика было прекращено. Он ошибочно полагал, что танки у немцев будут с толстой броней, как у дредноутов. Вместо этих боеприпасов было налажено производство 76-миллиметровых бронебойных снарядов на заводах Юга.
Исторически так сложилось, что промышленность, выпускавшая боеприпасы, размещалась в большей степени, чем другие отрасли, в угрожаемой зоне. Поэтому с самого начала войны она понесла ощутимые потери. Только с августа по ноябрь 1941 г. в результате оккупации и эвакуации выбыли из строя 303 предприятия, изготовлявшие боеприпасы. Месячный выпуск выбывших предприятий составлял 8,4 млн. корпусов снарядов, 2,7 млн. корпусов мин, 2 млн. корпусов авиабомб, 7,9 млн. взрывателей, 5,4 млн. средств воспламенения, 5,1 млн. снарядных гильз, 2,5 млн. ручных гранат, 16,1 тыс. т аммиачной селитры, 7800 т пороха, 3000 т тротила28.
13 июля 1941 г. ГКО постановил организовать в восточных районах производство бронебойных и зенитных снарядов, причем именно тех видов боеприпасов, которые были особенно необходимы воинам Красной Армии для борьбы с танками и авиацией противника. Проведение этого постановления в жизнь потребовало от советских, партийных, хозяйственных организаций огромного напряжения. Необходимо было в течение 10 дней мобилизовать и отгрузить с предприятий Москвы и Ленинграда 2800 станков для усиления мощностей предприятий Наркомата боеприпасов. Руководящие органы Москвы, Ленинграда, Киева и Одессы получили задание в двухдневный срок перебросить на уральские и сибирские заводы, изготовляющие боеприпасы, около 5 тыс. инженеров, техников, мастеров, квалифицированных рабочих по металло- и термообработке, инструментальщиков, монтажников29. Ответственное задание было выполнено.
И все же положение с боеприпасами было тяжелым. Накопленные ранее их запасы были израсходованы или утрачены. Войска испытывали острую нехватку артиллерийских снарядов, особенно зенитных, мин и патронов. Выпуск боеприпасов в последние месяцы 1941 г. снизился и не превышал 5060% плана. Тогда по решению правительства к их производству до конца года было переключено 382 предприятия 34 наркоматов и ведомств30, а в 1942 г. 1108 предприятий 58 наркоматов и ведомств31.
Положение стало постепенно выправляться. С декабря 1941 г. выпуск боеприпасов начал заметно возрастать, и уже в июле 1942 г. предприятия наркомата произвели продукции в 1,7 раза больше, чем в июле 1941 г. 32
В судостроительной промышленности (нарком И. И. Носенко) в соответствии с планом перестройки было законсервировано полностью производство 5 линкоров, 8 из 10 крейсеров, половина мониторов и др. видов тяжелых боевых кораблей. Вместе с тем ускоренным темпом продолжались работы на кораблях с большим процентом технической готовности. К строительству боевых кораблей были привлечены заводы наркоматов морского и речного флота, рыбной и мясной промышленности и ряда других.
Рост и развитие военного производства в свою очередь делало необходимым расширение сырьевой и топливно-энергетической базы и прежде всего в восточных районах, где, как уже отмечалось, развертывалась основная военно-промышленная база Советского Союза.
Черная металлургия (нарком И. Ф. Тевосян), продукция которой в целом по стране из-за вражеской оккупации сократилась более чем в два раза по сравнению с 1940 г., требовала к себе особого внимания .
Исключительно трудные задачи встали перед металлургами Востока. Они должны были не только восполнить утраченные мощности заводов Центра и Юга, но и существенно изменить технологию производства металла, освоить в кратчайшие сроки выпуск новых марок чугуна, легированных сталей, броневого проката.
Ведущая роль в этом деле принадлежала магнитогорским металлургам. До войны броневая сталь на Урале не производилась. Чтобы удовлетворить потребности фронта в специальных сортах черных металлов, ученым и металлургам и прежде всего коллективу Магнитогорского металлургического комбината пришлось впервые в мировой практике, к тому же в короткий срок освоить технологию выплавки броневой стали в больших мартеновских печах. Уже в июлеавгусте 1941 г. 70% плана мартеновских цехов Магнитогорского металлургического комбината занимал качественный металл, а прокатные цехи более чем на 50% давали прокат качественных специальных сталей. Всего в течение лишь второго полугодия 1941 г. сталевары Магнитки сумели освоить свыше 30 марок качественной стали33.
Наряду с выплавкой качественной стали здесь же был налажен и ее специальный прокат. За отсутствием на Урале необходимых прокатных станов для этой цели тоже впервые в истории мировой и отечественной металлургии был приспособлен блюминг. Тем самым был совершен технический переворот в прокатном деле. В октябре
1941 г. магнитогорцы увеличили выпуск броневого листа по сравнению с августом в 3 раза, в декабре - уже в 7 раз. Металлурги Урала дали высококачественную броню для танков на полтора месяца ранее установленного правительством срока.
За короткое время на производство качественной стали и проката был переведен Кузнецкий металлургический комбинат34.
В ходе военной перестройки на производство качественного проката были переключены и некоторые другие предприятия черной металлургии.
Если в 1940 г. качественный прокат по стране составлял 24,4% от общего количества проката, а специальный прокат 28,3% от качественного, то в июле 1941 г. только по действующим восточным заводам Наркомата черной металлургии качественный прокат составил 36,9%, а специальный 55,7%. В августе эти показатели достигли соответственно 42,7% и 54,3%, а в октябре - уже 70,7% и 58,3%35.
«Это был далеко не механический процесс, писал известный сталевар, заместитель наркома черной металлургии П. И. Коробов. Важнейшая военно-хозяйственная задача решалась путем многочисленных исследований, путем разработки и внедрения новой технологии металлургического производства, путем настойчивой борьбы за выплавку именно тех сортов стали, которая была бы способна выдержать на танках удары вражеских снарядов, обеспечила бы производство таких снарядов, которые пробивали бы броню фашистских танков».
Намеченные правительственным графиком на ноябрь 1941 г. январь 1942 г. меры по увеличению мощностей металлургических заводов приравнивались к мерам особо важного оборонного значения.
В сложнейших условиях перестраивалась на военный лад советская электроэнергетическая промышленность (Наркомат электростанций в первые месяцы войны возглавлял А. И. Летков, затем с января 1942 г. Д. Г. Жимерин, а Наркомат электропромышленности И. Г. Кабанов). Как и другие отрасли тяжелой индустрии, уже в начале гитлеровской агрессии она понесла большие потери. Немецко-фашистские захватчики разрушили 61 крупную электростанцию, около 10 тыс. км высоковольтных линий электропередачи, вывезли в Германию 14 тыс. паровых котлов, 1400 турбин, 11300 электрогенераторов. По установленной мощности электростанций Советский Союз был отброшен к уровню 1935 г.
Чтобы возместить такие потери и обеспечить народное хозяйство электроэнергией, ГКО и СНК СССР были приняты срочные меры для расширения старых и строительства новых электростанций. Так. уже 9 июля 1941 г. Государственный Комитет Обороны определил первоочередные мероприятия по усилению мощностей Челябинской, Красногорской и Средне-Уральской электростанций основных станций уральской энергосистемы. 26 сентября СНК СССР вынес постановление «О мероприятиях по строительству электростанций в г. Новосибирске и Кузбассе», в соответствии с которым предусматривалось расширение Кемеровской ГРЭС и ТЭЦ, а также сооружение линий электропередачи Кемерово Ленинск и Мунды- баш ~ Таштагол. 17 ноября правительство приняло постановление «Об обеспечении электроэнергией предприятий Поволжья, Урала и Сибири и плане ввода новых мощностей по каждой электростанции»36.
В соответствии с правительственными решениями Наркомат по строительству (нарком С. 3. Гинзбург) развернул в восточных регионах форсированное сооружение новых районных и заводских электростанций малой и средней мощности.
Для ускорения сооружения новых электростанций изыскивались пути сокращения объема и сроков строительных и монтажных работ, упрощения схем, конструкций зданий и сооружений. Вместо дефицитных материалов широко применялись местные. Однако, несмотря на ускоренный ввод в эксплуатацию новых электростанций, выработка электроэнергии в системе Наркомата электростанций СССР в декабре 1941 г. составила только 52% по сравнению с июнем. Положение обострилось ввиду перебазирования энергетического оборудования из угрожаемых районов и временным выходом из строя в связи с этим еще ряда электростанций. Кроме того, резко возросли потребности в электроэнергии в восточных районах страны, где развертывалась военная промышленность и восстанавливались эвакуированные предприятия. В течение первого полугодия
1942 г. производство электроэнергии в СССР сократилось на 5,3 млрд. квт. ч. Только во второй половине 1942 г. удалось, наконец, остановить его дальнейшее падение и обеспечить рост по сравнению с первой половиной года на 6,3%.
Объем капитальных работ Наркомстроя особенно резко увеличился по наркоматам, непосредственно обслуживавшим военные нужды страны. По наркоматам обороны, Военно-Морского Флота, машиностроения он составил за шесть военных месяцев 1941 г. по отношению к первому полугодию 128%, по Наркомату вооружения - 14%, по Наркомату боеприпасов свыше 200%37.
Капитальные вложения во втором полугодии 1941 г. направлялись преимущественно в восточные районы страны, где были развернуты большие работы по восстановлению перемещенных предприятий. Если в первом полугодии удельный вес капитальных работ этих районов в общем объеме строительства по СССР составил около 57%, то во втором полугодии он уже поднялся до 80%.
Военная промышленность поглощала огромное количество цветных металлов. Поэтому уже 28 июля 1941 г. Наркомат обороны СССР получил указание направить в помощь строителям Уральского алюминиевого завода Наркомата цветной металлургии (нарком П. Ф. Ломако) 10 строительных батальонов. Это позволило почти удвоить мощность завода. Одновременно началось сооружение новых алюминиевых заводов в Свердловской области и в Кузнецке.
Ускоренными темпами возводились также в различных районах тыла 5 крупных заводов по обработке и прокату цветных металлов.
Были приняты меры по усилению производственных мощностей крупнейшего в стране Балхашского медеплавильного завода в Казахстане. В октябре 1941 г. сюда было направлено из Ивановской области оборудование прокатного цеха Кольчугинского завода. На новом месте цех был превращен в завод. Через 80 дней его металлурги дали стране крайне необходимый цветной прокат38.
Прибывшие на Северный Урал с оборудованием со своих рудников горянки Никополя взялись за знакомое им дело: добычу марганцевой руды. Сквозь тайгу, через болотные топи добирались они от конечной станции Ивдель на Урале до р. Полуночной к месторождениям марганца, в труднейших условиях доставили сюда инструмент, многочисленные тяжелые агрегаты - моторы, компрессоры, подъемные машины. В конце 1941 г. на заводы черной металлургии пошел уральский марганец, который до войны получали с Украины и Закавказья. Если в 1940 г. удельный вес восточных районов в добыче марганцевой руды составлял 8,4%, то в 1942 г., когда вступили в эксплуатацию рудники Джездинского месторождения в Казахстане, восточные районы давали 84,7% всей добычи марганцевой руды в стране.
В восточных районах СССР, и особенно в Казахстане и Узбекистане, быстро также развертывалась добыча вольфрамовой руды, ванадия, молибдена и других редких металлов, без которых невозможно производство легированных сталей.
Перестройка черной и цветной металлургии и расширение военного производства потребовали от предприятий Наркомата угольной промышленности (нарком В. В. Вахрушев) значительного увеличения добычи угля, и прежде всего коксующегося. После временной потери Донбасса и Мосбасса резко возросла роль восточных районов страны.
В конце 1941 - начале 1942 г. в Кузбасс и Карагандинский бассейн из Донецкого бассейна была эвакуирована большая группа хозяйственных и инженерно-технических работников, опытных специалистов и два института с профессорско-преподавательским составом и студентами.
Кузнецкий бассейн, где до войны добывалось только около 14% основным поставщиком коксующегося угля и химической продукции.
Страна, фронт крайне нуждались в горючем. Между тем с началом войны положение нефтедобывающей промышленности (наркомат возглавлял И. К. Седин, а с декабря 1944 г. Н. К. Байбаков) серьезно осложнилось. Это во многом было связано с определенными просчетами довоенного времени. Требовалось, например, уделить гораздо больше внимания вопросам развития восточных нефтяных районов СССР. Во втором полугодии 1940 г. в общей добыче нефти в стране они составляли всего лишь 12,3%, а в первом полугодии
1941 г. их удельный вес не только не увеличился, а, напротив, снизился до 11,9%39. Поэтому помимо форсированной добычи нефти в старых промысловых районах Северного Кавказа и Азербайджана, ГКО в июле 1941 г. принял постановление «О мероприятиях по развитию добычи и переработке нефти в восточных районах СССР», прежде всего в районе «Второго Баку» в Поволжье и Прикамье. Здесь наряду с расширением нефтепромыслов приступили к строительству нефтеперерабатывающих заводов в Сызрани, Саратове, Уфе, Ишимбае, Орске. В Поволжье создавалась фактически заново газовая промышленность.
В трудном положении в первые военные месяцы оказался Бакинский район один из основных поставщиков нефти. Из-за невозможности вывозить готовую продукцию Черноморским флотом на бакинских нефтепромыслах образовались значительные запасы не- вывезенных нефтепродуктов и непереработанной сырой нефти, в которых так нуждались фронт и тыл (соответственно 1268 тыс. т и 790 тыс. т в конце октября и 1613 тыс. т и 573 тыс. т в конце ноября 1941 г.)40.
Невывезенная продукция заполнила почти все местные емкости, в связи с чем ГКО был вынужден принять решение о временном сокращении с ноября для Баку среднесуточной добычи нефти.
Положение удалось поправить благодаря более эффективному использованию морского транспорта Каспия, перевалочных баз и Ашхабадской железной дороги.
Военная перестройка нефтеперерабатывающей промышленности непосредственно отразилась на повышении удельного веса продукции военного назначения, а также на некотором изменении и размещении ее производства.
Наиболее характерным явилось резкое увеличение выпуска авиационных бензинов. Хотя в III квартале 1941 г. из-за вражеской оккупации страна лишилась продукции Украиннефтекомбината, Одесского, Херсонского и Осипенковского крекинг-заводов, это почти не отразилось на выработке авиабензинов, масел, бензина КБ-70 и дизельного топлива, поскольку основными базами их производства в первые месяцы войны являлись Баку, Краснодар, Майкоп, Грозный, Туапсе и Батуми. Однако в IV квартале 1941 г. в связи с демонтажем и эвакуацией нефтеперерабатывающих заводов Майкопа, Грозного, Туапсе и Краснодара продукция нефтепереработки значительно снизилась41.
С большими трудностями переключалась на выпуск военной продукции химическая промышленность (нарком И. Ф. Денисов, а с февраля 1942 г. М. Г. Первухин). К концу 1941 г. в результате вражеского нашествия она потеряла свыше 50% мощностей по производству аммиака и каустической соды, 77% серной кислоты, 83% кальцинированной соды и т. д.
В связи с этим центральными и местными органами были приняты энергичные меры как по восполнению понесенных потерь, так и по расширению производственной базы химической индустрии. В ходе перестройки был, например, восстановлен Новомосковский химический комбинат по производству азотной кислоты, увеличены мощности по выпуску этой стратегической продукции на Березниковском химическом заводе, Кемеровском азотнотуковом заводе и Чирчикском электрохимическом комбинате. Вводились также новые мощности по производству каустической и кальцинированной соды, калийной селитры, олеума, газовой сажи, аммиака, органического стекла, различных красителей, средств химзащиты и других видов химической продукции. На коксохимических заводах Кузнецка, Ново-Тагильска и Магнитогорска в короткие сроки было налажено крупное производство такого важного компонента военной продукции, как толуол. Снабжение серной кислотой предприятий, изготовлявших боеприпасы, осуществлялось с Воскресенского, Щелковского и Дорогомиловского химических заводов.
Однако возместить нанесенный войной ущерб удалось не сразу. Объем производства химической промышленности в течение второго полугодия 1941 г. (хотя и с неодинаковыми темпами в ее различных отраслях) продолжал снижаться, составив в IV квартале лишь 44% от довоенного уровня. Постепенный подъем наступил только во
II квартале 1942 г.
Военная перестройка внесла существенные изменения в работу легкой, пищевой и текстильной промышленности (наркоматы этих отраслей промышленности соответственно возглавляли: С. Г. Лукин, В. П. Зотов и И. Н. Акимов). Например, предприятия текстильной промышленности перешли на производство преимущественно тканей военных образцов, а все шейные фабрики на пошив армейского обмундирования. Кроме того, на заводах, фабриках и комбинатах легкой, текстильной и пищевой промышленности был налажен выпуск таких видов военной продукции, как ручные гранаты, корпуса мин и снарядов, зажигательные авиабомбы, автоматы, бутылки с горючей смесью и др.
Успех всей работы по мобилизации экономики и ее переводу на военные рельсы находился в прямой зависимости от правильного использования трудовых ресурсов. Проблема кадров в условиях войны стала одной из самых острых хозяйственных проблем. Трудность ее решений усугублялась тем, что помимо мобилизации в армию большого числа рабочих и служащих, значительная часть населения страны осталась на оккупированной территории; десятки тысяч рабочих были временно выключены из сферы производства из-за перебазирования промышленности. Если к концу 1940 г. в народном хозяйстве во всех отраслях было занято 31,2 млн. рабочих и служащих, то к концу 1941 г. их насчитывалось лишь 18,4 млн. человек.
В целях правильного и планомерного распределения и перераспределения трудовых ресурсов Совнарком СССР своими постановлением от 30 июня 1941 г. учредил при Бюро СНК СССР Комитет по распределению рабочей силы во главе с П. Г. Москатовым42 (Позднее Комитет стал заниматься и учетом рабочей силы. Его возглавил Н. М. Шверник.)
Недостаток рабочей силы в промышленности пришлось восполнить частично за счет других отраслей народного хозяйства, а также путем увеличения рабочего дня, введением обязательных сверхурочных работ, отменой очередных и дополнительных отпусков, что позволило на одну треть повысить загрузку оборудования. Для замены ушедших на фронт в промышленность, строительство и на транспорт добровольно влились сотни тысяч советских граждан, в первую очередь старики , женщины и молодежь. Существенным источником пополнения квалифицированной рабочей силы оставалась система Государственных трудовых резервов.
Но указанные мероприятия, несмотря на их положительную роль, не могли полностью решить проблему воспроизводства рабочей силы. Требовалось наладить систематическую подготовку нового рабочего пополнения и переподготовку имевшихся производственных кадров. Ведь на промышленные предприятия и транспорт пришли люди, которые в своем большинстве не владели какими-либо рабочими специальностями. Так, во второй половине 1941 г. в производство влились 50 тыс. домохозяек и 360 тыс. учащихся 810-х классов.
Подготовка кадров массовых рабочих профессий была организована на краткосрочных курсах, в стахановских школах, в системе Государственных трудовых резервов, а также на самом производстве в порядке индивидуального и бригадного ученичества под руководством кадровых рабочих и мастеров.
23 июля 1941 г. постановлением СНК СССР совнаркомам союзных и автономных республик, а также исполкомам краевых и областных Советов депутатов трудящихся было предоставлено право при необходимости переводить в обязательном порядке рабочих и служащих на работу в другие предприятия независимо от их ведомственной принадлежности и территориального расположения. Это позволяло местным органам власти более оперативно маневрировать производственными кадрами в интересах войны.
Опираясь на помощь и содействие местных органов, Комитет по распределению рабочей силы при Бюро СНК СССР с июля 1941 г. по январь 1942 г. переместил с предприятий местной промышленности, общественного питания, промкооперации, коммунального хозяйства, управленческого аппарата, а также мобилизовал из числа незанятого городского и сельского населения в оборонную промышленность 120850 человек. За то же время были направлены на угольные шахты, нефтепромыслы, электростанции, в черную и цветную металлургию, на строительство и железнодорожный транспорт 608,5 тыс. рабочих, призванных военкоматами и сформированных в строительные батальоны и рабочие колонны43.
Для укрепления трудовой дисциплины и закрепления работников за своими предприятиями 26 декабря 1941 г. и 13 февраля 1942 г. были приняты указы Президиума Верховного Совета СССР «Об ответственности рабочих и служащих предприятий военной промышленности за самовольный уход с предприятий» и «О мобилизации на период военного времени трудоспособного городского населения для работы на производстве и строительстве44. Мобилизации подлежали лица, не работавшие в государственных учреждениях и на транспорте.
В целях привлечения рабочей силы на выполнение сельскохозяйственных работ в наиболее напряженные периоды постановлением СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 17 апреля 1942 г. мобилизация трудоспособного населения распространялась и на сельских жителей.
Сейчас эти и другие чрезвычайные меры кому-то могут показаться чересчур суровыми и даже жестокими. Но шла война и с таким положением приходилось считаться. Подобные решения, а также досрочный массовый выпуск учащихся из школ трудовых резервов существенно смягчили остроту проблемы кадров и во многом определили необходимые возможности ддя развертывания военного производства.
Осуществляя перестройку народного хозяйства и мобилизацию материальных и людских ресурсов страны, Государственный Комитет Обороны, Совнарком СССР, центральные, республиканские и местные советские, партийные и хозяйственные органы в сложных и драматических условиях добивались максимального использования возможностей не только промышленности, но и сельского хозяйства. (Наркомат земледелия СССР и Наркомат зерновых и животноводческих совхозов СССР в то время соответственно возглавляли И. А. Бенедиктов и П. П. Лобанов).
Требовалось прежде всего в сжатые сроки убрать урожай первого военного лета и провести своевременно государственные заготовки и закупки хлеба, спасти от врага из прифронтовой полосы скот, сельскохозяйственные машины, запасы сырья и продовольствия; увеличить в восточных районах посевные площади зерновых, картофеля и овощей.
Разумеется, все эти меры снижали и без того сравнительно невысокий жизненный уровень тружеников села и повышали требование работать на пределе сил и возможностей.
В связи с тем, что были мобилизованы на нужды фронта части тракторов и автомашин, при уборке урожая использовались простейшие технические средства и ручной труд.
В дни первой военной уборочной страды в колхозах тыловых районов страны машинами на конной тяге и вручную было убрано 67% колосовых культур, а в совхозах 13%45. В прифронтовой полосе сбор урожая часто происходил под обстрелами и налетами вражеской авиации. На большей части Украины труженики села сумели выполнить государственный план хлебозаготовок, полностью обеспечили продовольствием войска, действовавшие на территории республики. Несмотря на то, что уборочные работы в 1941 г. по климатическим условиям начались позже, чем в 1940 г., в шести южных областях УССР уже на 15 июля было убрано 959 тыс. га зерновых, в то время как на это же число в 1940 г. было убрано только 415,3 тыс. га. Вывезенные с Украины хлеб и хлебопродукты составили примерно одну восьмую всех зерновых, заготовленных в тыловых районах страны46.
В целом справились со своими задачами колхозники и работники совхозов других прифронтовых районов. Но в создавшейся обстановке вся тяжесть решения продовольственной проблемы легла на восточные районы, где уборка первого военного урожая была проведена хуже, чем в 1940 г., особенно в Поколжье и на Урале. Основными причинами такого положения явились сильные затяжные дожди, начавшиеся во многих районах сразу же после созревания хлебов. Ощущалась также нехватка механизаторских кадров, особенно комбайнеров и трактористов, а также транспортных средств, уборочных машин, горюче-смазочных материалов и др. В связи с мобилизацией общая численность трактористов к августу 1941 г. при потребности 498 тыс. человек составляла 286 тыс.
Чтобы по возможности компенсировать потери сельского хозяйства и поддержать на необходимом уровне сельскохозяйственное производство, еще 20 июля 1941 г. правительство утвердило план увеличения озимого клина зерновых культур в областях Поволжья, Урала. Сибири и Казахской ССР. Было принято также решение расширить посевы зерновых культур в районах хлопководства Узбекистане, Туркмении, Киргизии. Казахстане и Азербайджане.
Продвижение на восток озимых хлебов, использование части хлопковых посевных площадей среднеазиатских республик под посевы зерновых и технических культур составляло важнейшую часть программы военной перестройки экономики, мобилизации ресурсов села на помощь фронту.
Фронт оторвал от мирного труда наиболее трудоспособную и квалифицированную часть работников села. Для возмещения убыли рабочей силы в общественное производство деревни вовлекалось все мало-мальски трудоспособное колхозное население, включая подростков и стариков. Женщины и молодежь допризывного возраста были основным резервом комплектования механизаторских кадров.
Удельный вес женщин среди трактористов, комбайнеров, шоферов поднялся с 7,8% в 1940 г. до 3642% в 1942 г., в отдельных областях этот процент был еще выше. Так, в Молотовской области процент трактористок возрос с 9% в 1940 г. до 75% в 1942 г.47
Активно вовлекались в производство подростки. Если в 1940 г. в тыловых районах работало 4,4 млн. подростков и престарелых, то в
1942 г. их число достигало 6,1 млн. человек. Дополнительную рабочую силу, особенно во время уборки урожая, деревня получала за счет временной мобилизации трудоспособного населения городов и сельских местностей, не занятых в колхозном производстве.
В итоге всех усилий к концу 1941 г. в закрома государства поступило свыше одного миллиарда пудов зерна. В тех труднейших условиях это было несомненным достижением работников сельского хозяйства, их заметным вкладом в дело мобилизации экономических ресурсов страны.
Трудности первых недель и месяцев войны наложили свой отпечаток на все отрасли народного хозяйства, в том числе и на транспорт. Приспосабливать транспортные перевозки к возраставшим потребностям фронта и тыла и особенностям военно-экономической мобилизации приходилось в исключительно тяжелых условиях. Враг сразу же сделал попытку перерезать и парализовать транспортные артерии страны, с особым ожесточением бомбардируя мосты, переправы, пристани и железнодорожные коммуникации.
Перестройка работы железных дорог вновь (нарком путей сообщения Л. М. Каганович, с марта 1942 г. А. В. Хрулев, с февраля
1943 г. - Л. М. Каганович и с декабря 1944 г. И. В. Ковалев) началась с перевода движения поездов на особый воинский график 1941 года литер А, который был введен приказом НКПС от 23 июня
1941 г. с 18 часов 24 июня взамен имевшегося в распоряжении дорог воинского графика 1938 г. Введение воинского графика обеспечивало первоочередной и скорейший пропуск воинских эшелонов и грузов.
Одновременно были приведены в действие и другие мероприятия, предусмотренные мобилизационным планом, в частности, открылись находившиеся на консервации промежуточные станции и разъезды, обходные линии, дополнительные пути, водокачки, устройства локомотивного и вагонного хозяйства, места погрузки и выгрузки. Принимались меры к увеличению пропускной способности важнейших узлов восточных районов (Челябинского, Свердловского, Тагильского, Новосибирского, Кировского), развертывалось строительство ряда дорог в восточных и северных районах. Значительная часть подвижного состава переоборудовалась для перевозок воинских частей, боевой техники, боеприпасов, раненых и т. п. На фронтах учреждались должности уполномоченных НКПС, наделенных широкими правами.
Уже в течение первой недели войны железные дороги СССР выполнили такой объем перевозок, на который дореволюционной
России в начале Первой мировой войны потребовалось два с половиной месяца49. Всего в течение за летне-осенний период 1941 г. для развертывания и сосредоточения Советских Вооруженных Сил из внутренних военных округов в пункты сосредоточения войск были доставлены главным образом железнодорожным транспортом 291 стрелковая дивизия, 94 стрелковые бригады и свыше 2 млн. человек маршевых пополнений50. За первые 40 дней войны по железным дорогам было перевезено на фронт 2,5 млн. чел. Под воинские перевозки с начала военных действий по декабрь 1941 г. потребовалось 2,4 млн. вагонов51.
Выполнение оперативных заданий по воинским перевозкам уже в первые месяцы войны заметно отразилось на снижении общего объема народнохозяйственных перевозок. Повысился лишь удельный вес основных хозяйственных грузов оборонного значения: с 57% в июне до 65% в июле и 70% в августе 1941 г. Перевозки же остальных хозяйственных грузов, включая товары широкого потребления, уменьшились с 46 тыс. вагонов в июне до 22 тыс. в июле и 18,9 тыс. в августе52.
Осуществление максимально быстрой переброски войск на фронт, при одновременно проводимых народнохозяйственных перевозках и эвакуации людей и предприятий в тыл потребовало от железнодорожников высокой организованности, дисциплины и самоотверженности в работе. Подвергаясь постоянным атакам с воздуха, машинисты и поездные бригады героически водили эшелоны с войсками и вооружением на фронт, вывозили отсюда раненных и другие грузы. Чтобы ослабить напряженность движения на линиях и ускорить пропуск воинских поездов, на дорогах стали применяться методы «живой блокировки». По пути следования устанавливались посты, помогавшие следить за движением каждого поезда. Иногда поезда продвигались «караванами» с небольшими интервалами, меньше тех, которые допускались техническими правилами. Но цель достигалась и пропускная способность увеличивалась иногда в 23 раза.
Трудности и потери на железнодорожном транспорте были велики. Достаточно отметить, что к ноябрю 1941 г. в результате вражеской оккупации длина железнодорожного пути СССР сократилась на 41%. Все это тяжело отразилось на эксплуатационной деятельности железных дорог. Так, во втором полугодии 1941 г. было перевезено народнохозяйственных грузов на 134,9 млн. т меньше, чем в первом полугодии53. Однако железнодорожный транспорт выдержал самое большое испытание военных лет. Важную роль сыграли меры, принятые ГКО в первые месяцы 1942 г., по созданию устойчивости в работе железных дорог, в том числе учреждение 14 февраля при Государственном Комитете Обороны специального органа, координирующего все перевозки, Транспортного комитета под председательством И. В. Сталина.
С первых месяцев войны на обслуживание первоочередных нужд фронта были мобилизованы и другие виды отечественного транспорта.
Огромные трудности выпали на долю речников Днепро-Двин- ского, Северо-Западного и Волжского бассейнов (нарком речного флота СССР 3. А. Шашков). Только благодаря героическим усилиям речников удалось в невиданно короткий срок организовать 46 переправ по среднему и нижнему течению Днепра и на Десне.
Весь флот Неманского пароходства работал по заданиям военного командования. По мере продвижения вражеских войск на Восток речной флот отводился на Днепр. После оставления Красной Армией левого берега Днепра флот был затоплен.
Морской транспортный флот (нарком морского флота С. С. Ду- кельский, а с февраля 1942 г. П. П. Ширшов) на Черном море и Северных морях так же, как и речной флот в западных областях, был поставлен целиком на службу фронту и действовал главным образом по заданиям военного командования. Моряки своей самоотверженной работой внесли значительный вклад в оборону Ленинграда, Одессы, Севастополя и Мурманска.
Автомобильный транспорт, удельный вес которого в грузообороте страны в 1940 г. составлял всего лишь 1,8%, во время войны приобрел исключительно важное значении при обслуживании ближайших направлений от тыла к фронту, а также для доставки в тыл эвакуированного населения, сырья, продовольствия и материалов. Только автомобильным транспортом Ленинградского фронта через Ладожскую ледовую трассу с 24 ноября 1941 г. по 21 апреля 1942 г. было перевезено 354200 т грузов. За это же время по той же трассе удалось вывезти в тыл 514069 человек54.
На базе автомобильных парков городских и промышленных хозяйств в первых числах ноября 1941 г. по решению ГКО были созданы автоколонны в Москве, Ярославле, Горьком, Рязани, Туле, Воронеже, Ростове-на-Дону, Сталинграде. Эти колонны, находившиеся в распоряжении облисполкомов, перевозили эвакуированные грузы и население, подвозили сырье и материалы для промышленных предприятий, продовольствие для населения городов.
Общий объем перевозок воздушного транспорта Главного управления гражданского воздушного флота (ГУГВФ) за шесть месяцев
1941 г. и первую половину 1942 г. составил 15,9 млн. тоннокилометр. За это же время было перевезено, в том числе фронтовыми авиаподразделениями ГУГВФ, 572 тыс. пассажиров55.
Развитие производственной инициативы транспортников, массовый трудовой героизм железнодорожников, речников, моряков, коллективов автомобильного транспорта и гражданского воздушного флота в значительной мере помогли им в первые месяцы войны осуществить огромный по тому времени объем перевозок.
К числу мер, ставших важнейшей частью военной перестройки народного хозяйства, явилась начатая с самого начала войны эвакуация основных кадров, материальных и культурных ценностей, сырья и оборудования промышленных предприятий из угрожаемых районов Советского Союза на Восток. О ней мы уже не раз упоминали в настоящем тексте. Это была вынужденная, но весьма необходимая производственная операция, вызванная крайне неблагоприятной обстановкой, которая сложилась на фронте с первых дней фашистской агрессии.
Из угрожаемых районов различными видами транспорта в 1941
1942 гг. удалось эвакуировать миллионные массы людей, тысячи предприятий, сотни тысяч тонн сырья, топлива, громадные ресурсы сельского хозяйства и другие материальные и культурные ценности. Ничего подобного мировая история еще не знала. Известный в военные годы американский журналист Л. Сульцбергер в статье, опубликованной 20 июля 1942 г. в журнале «Лайф», назвал эвакуацию, проводимую в СССР, поистине легендарной. «Этот осуществляемый в гигантских масштабах перевод промышленности на Восток, - говорилось в статье, одна из величайших саг в истории».
Высокую оценку осуществленному в СССР перебазированию производительных сил дал в своей книге «Россия в войне 19411945» английский публицист А. Верт. «Эвакуацию промышленности во второй половине 1941 и начале 1942 г. и ее «расселение» на Востоке, писал он, следует отнести к числу самых поразительных организаторских и человеческих подвигов Советского Союза во время войны»56.
В дни эвакуации советская экономика переживала самые большие трудности за все время войны. Предприятия, составлявшие более трети общей производительной мощности важнейших отраслей промышленности, вследствие вражеского нашествия и вынужденной эвакуации временно прекратили выпуск продукции. Все это привело к значительному падению общего объема промышленного Производства. Валовая продукция промышленности с июня по ноябрь 1941 г. уменьшилась в 2,1 раза. При этом выпуск проката черных металлов основы военной индустрии к концу года против июня 1941 г. уменьшился в 3,1 раза, выпуск проката цветных металлов, без которого невозможно военное производство, за тот же период уменьшился в 430 раз, а изготовление шарикоподшипников, без которых нельзя выпускать самолеты, танки, артиллерию, сократился в 21 раз. Казалось, наступает полный паралич советской экономической системы.
Однако в результате поистине героических усилий тружеников тыла, а также принятых ГКО и правительством конкретных действенных мер, в декабре 1941 г. падение промышленного производства прекратилось, а с марта 1942 г. начался его рост.
Вопросы размещения и восстановления эвакуированных фабрик и заводов, благоустройства прибывавших рабочих, служащих и членов их семей находились в центре внимания партийных и советских органов восточных районов. Часто не было готовых фабрично-заводских корпусов, не хватало жилищ, топлива, электроэнергии. Но советские люди мужественно преодолевали эти трудности, работая нередко под дождем или в ледяную стужу по 13-14 часов. В невиданно короткие сроки, в среднем за 1,52 месяца, эвакуированные предприятия вступали в строй и вновь давали продукцию, столь необходимую фронту.
Вот, что говорилось, например, в одном из отчетных документов по Новосибирской области: «Осень 1941 года. В нашу сторону двинулось множество эшелонов с людьми эвакуированных заводов, которые везли с собой ценнейшее заводское оборудование, чтобы спасти его от немецких захватчиков, заставить его снова работать на оборону, на победу. В область прибывали эшелоны из Москвы, Харькова, Ленинграда, Киева и других городов... Нужно было немедленно разгрузить эти эшелоны, снять оборудование, установить его часто совсем на новых местах, но чаще влить в цехи уже работавших заводов. Был мобилизован весь комсомол, вся молодежь области, чтобы как можно быстрее заставить это ценное оборудование работать на победу. После 12-часовой работы приходилось ночами трудиться на разгрузке эшелонов. Комсомольские бригады, невзирая на суровые сибирские морозы, на темные ночи, на свою усталость, шли и работали: расчищали заводские площадки, рыли котлованы там, где нужно было возводить новые заводские корпуса... Комсомольцы строили железнодорожные ветки к новостройкам, а следом уже шли составы, груженные оборудованием и материалом для работы, и через несколько недель завод выдавал готовую боевую продукцию»57.
Благодаря преимуществам плановой системы хозяйства, умелой организаторской деятельности партийных и советских органов, самоотверженным усилиям советских людей, эта грандиозная производственная операция, равная по своей значимости, по словам маршала Г. К. Жукова, «величайшим битвам Второй мировой войны», была успешно осуществлена. Фактически в глубокий тыл была перемещена целая индустриальная страна. Для этого потребовалось только в 1941 г. 1.5 млн. вагонов. Построенные в одну линию они заняли бы путь от западной части Франции до .Тихого океана.
Решение столь грандиозной военно-хозяйственной задачи во многом предопределило ускоренное развертывание на Востоке СССР мощной военно-промышленной базы.
Уже в марте 1942 г. восточные районы дали столько военной продукции, сколько выпускали до войны предприятия всего Советского Союза58. В первой половине 1942 г. здесь было введено в действие более 1200 крупных предприятий. За это же время советская военная промышленность сумела не только восстановить потерянные в начале войны производственные мощности, но и значительно превзойти их.
Неизмеримо возросло значение Урала, ставшего становым хребтом оборонной промышленности страны. Вскоре уральская промышленность стала производить до 40% всей военной продукции, в том числе 60% средних и 100% тяжелых танков. Каждый второй снаряд, выпущенный по врагу, делался из уральской стали59.
«Вновь созданная по ту сторону Урала или перебазированная туда военная промышленность работал теперь на полную мощность и позволяла обеспечить армию достаточным количеством артиллерии, танков и боеприпасов», вынужден был отметить в своей книге бывший гитлеровский генерал К. Типпельскирх60.
За первую половину 1942 г. по сравнению со вторым полугодием 1941 г. производство танков в стране возросло в 2,3 раза, полевой артиллерии в 2 раза, противотанковой артиллерии в 4 раза, минометов в 3 раза, пистолетов-пулеметов и противотанковых ружей в 6 раз. Рост военного производства важнейших видов боевой техники продолжался в течение всего первого полугодия
1942 г. Так, по сравнению с I кварталом во II квартале 1942 г. был в 2,8 раза выше, чем в ноябре 1941 г.61 Это позволило советскому командованию начать формирование крупных танковых соединений.
Сочетание жесткого централизованного руководства с местным почином и местной инициативой позволило в значительной мере не только смягчить хозяйственные трудности первого года войны, но и найти пути, необходимые для их преодоления и решения практических задач по созданию военного хозяйства страны.
В мае 1942 г. по инициативе передовых предприятий во всех* отраслях народного хозяйства СССР развернулось Всесоюзное социалистическое соревнование, направленное на усиление помощи Красной Армии. В нем проявилось единое стремление тружеников тыла сделать как можно больше для фронта.
Движение многостаночников и скоростников, за совмещение профессий, двухсотников, трехсотников и даже тысячников (т. е. выполнявших нормы на 200, 300, 1000 процентов), комсомольско- молодежных и фронтовых бригад таков далеко не полный перечень массовых проявлений в дни войны трудовых инициатив советскими рабочими.
Лучшие из них люди разных национальностей: сталевары Нурулла Базетов, Ибрагим Валеев, Александр Чалков, Ольга Ковалева, фрезеровщик Дмитрий Босый, машиностроители Михаил Попов, Василий Шубин, Павел Спехов, машинисты Николай Лунин, Василий Болонин, бурильщики Алексей Семиволос, Илларион Ян- кин, станочница Екатерина Барышникова, первая в стране женщи- на-горновой Фелисата Шарунова и многие другие увлекали за собой на высокопроизводительный труд, в сражение за металл, за уголь и нефть сотни тысяч бойцов трудового фронта.
Чего добивались эти героические труженики советского тыла, можно судить хотя бы по такому факту. Сталевар Кузнецкого металлургического завода А. Я. Чалков освоил способ варки специальной стали в обычных мартеновских печах. Только за первые два года войны он выпустил столько сверхплановой стали, сколько требовалось для изготовления 24 тяжелых танков, 36 пушек, 15 тыс. минометов, 100 тыс. фанат и 18 тыс. автоматов. У него появились тысячи последователей62.
По этому поводу известный английский экономист Морис Добб в своей книге «Советское планирование и труд в мирный и военный период», выпущенной во время войны, писал: «Величайшую ошибку совершит тот, кто займется техническим аспектом планирования и станет рассматривать советскую хозяйственную систему только в свете согласования и руководства, игнорируя демократический элемент в ней, выражающийся в активном участии и самодеятельности масс».
Перестроенная к середине 1942 г. на военный лад, целиком подчиненная интересам фронта, задаче скорейшего разгрома врага, советская экономика создавала необходимые предпосылки для обеспечения материально-технического преимущества над силами гитлеровской военной машины.
И хотя в 1942 г. соотношение экономических ресурсов было еще весьма значительным в пользу противника, опиравшегося на потенциал почти всей Европы, организованное в СССР к концу года быстро растущее военное хозяйство стало давать военной продукции больше, чем промышленность фашистского рейха. Всего в течение года Советский Союз произвел больше танков на 18257, самолетов на 10736, полевых и зенитных орудий (от 75 мм и выше) на 3479363.
Советская экономика с максимальной эффективностью использовала каждую тонну металла и топлива, каждую единицу станочного оборудования. Этого удалось добиться путем четкого планирования, эффективного использования основных фондов, рабочей силы, внедрения в производство передовых методов труда, прогрессивной технологии, более совершенной организации производства. Советский тыл выпустил в следующем 1943 г. самолетов почти на 10 тыс. больше, чем в Германии, в 2 с лишним раза больше танков и самоходно-артиллерийских установок, орудий и минометов. И это в условиях, когда фашистский рейх произвел в 1943 г. больше, чем СССР, электроэнергии на 11,8 млрд. квт/ч, чугуна на 21,4 млн. т, стали на 26,1 млн. т64. Продолжая, таким образом, располагать меньшей промышленной базой, Советский Союз сумел значительно превзойти противника по выпуску вооружения. Успехи в развитии военного хозяйства СССР позволили осуществить перевооружение Красной Армии новейшей техникой и добиться не только существенного количественного, но и качественного превосходства над врагом в боевой технике, вооружении, боеприпасах.
Трудно измерить все величие жертвенного подвига, совершенного в годы войны колхозным крестьянством. В условиях резкого сокращения материально-технической и ремонтной базы, острой нехватки рабочей силы и горючего труженики села напрягали все свои силы для обеспечения армии и населения продовольствием, а промышленность сырьем. Ведь от того, как накормлены, одеты и обуты советские воины, как снабжаются продовольствием труженики тыла, в значительной мере зависел исход вооруженной борьбы с фашизмом. Во всех колхозах и совхозах возникло патриотическое движение за досрочную сдачу хлеба и других сельскохозяйственных продуктов. В ходе войны по примеру рабочего класса на селе развернулось Всесоюзное социалистическое соревнование комбайнеров, трактористов, животноводов, полеводческих бригад и звеньев. Вся страна узнала о выдающихся достижениях трактористок сестер Ангелиных, Прасковьи Ковардак, комбайнера Александра Оськина, хлеборобов Чаганяка Берсиева и Терентия Мальцева, хлопкоробов Хамракула Турсункулова и Зинаиды Муталовой и многих других передовиков производства.
Даже в 1943 г., когда к огромным трудностям, вызванным войной, прибавилась сильная засуха, работники сельского хозяйства, как было отмечено в одном из правительственных документов, обеспечили «без серьезных перебоев снабжение Красной Армии и населения продовольствием, а промышленность сырьем». Всего за 1941
1944 гг., несмотря на временную потерю важных сельскохозяйственных районов, Советское государство заготовило 4312 млн. пудов зерна, что в 3 раза больше, чем заготовила дореволюционная Россия в Первую мировую войну, и 5048 тыс. т мяса.
Бок о бок с рабочими и колхозниками самоотверженно трудилась в тылу советская научно-техническая интеллигенция.
Работы ученых позволили получить дополнительно уголь, нефть, железо, марганец, вольфрам, алюминий, медь и другие виды сырья. Важнейшими направлениями деятельности конструкторов, инженеров и техников была разработка новых и модернизация старых видов техники, повышение эффективности военной промышленности.
«Все годы, вспоминал впоследствии известный советский конструктор танков Ж. Я. Котин, - шло состязание конструкторских умов воюющих сторон. Германия трижды меняла конструкцию своих танков. Однако гитлеровцам так и не удалось достигнуть боевой мощи советских танков, созданных и модернизированных учеными и конструкторами А. Морозовым, М. Кошкиным, Л. Трояновым,
Н.  Духовым, А. Ермолаевым, М. Балжи, В. Торотько, Н. Шамшуриным, Л. Сычевым и многими другими. Творческая мысль наших конструкторов все время обгоняла фашистскую»65.
Если в начале войны советские истребители и бомбардировщики, за исключением новых типов, по тактико-техническим данным несколько уступали вражеским, то к 1943 г. большинство типов советских самолетов превосходило их. В этом году на вооружение советских ВВС поступил модернизированный пикирующий бомбардировщик Пе-2, значительно превосходивший однотипные германские бомбардировщики Ю-88 и Х-Ш. Штурмовик Ил-2, прозванный «летающим танком», не знал себе равного в мировой практике самолетостроения. Всего в ходе войны в серийное производство поступило 25 новых моделей самолетов и 23 типа авиационных моторов66. Большая заслуга в этом принадлежала талантливым авиаконструкторам и командирам производства А. А. Архангельскому, М. И. Гуревичу, С. В. Ильюшину, В. Я. Климову, С. А. Лавочкину,
А.  И. Микояну, А. А. Микулину, В. М. Петлякову, А. Н. Туполеву,
А.  С. Яковлеву и другим.
Благодаря достижениям видных конструкторов В. Г. Грабина, И. И. Иванова, Ф. Ф. Петрова и другим был налажен серийный выпуск новых образцов артиллерии. Советские орудия по качеству в своем большинстве также превосходили немецкие. Многозарядные реактивные боевые установки БМ-8, БМ-13, БМ-31-13 наводили страх и панику в войсках противника.
В исключительно короткие сроки в СССР было освоено производство высококачественного вооружения, боеприпасов и других видов военной продукции.
В первых рядах воюющего народа находились и представители творческой интеллигенции и народного образования, помогавшие партии вдохновлять советских людей на героические дела на фронте и в тылу.
Поистине массовый всенародный характер приняли в военные годы патриотические движения за создание фонда обороны, за сбор средств на вооружение Красной Армии, а также сбор средств и теплых вещей советским воинам. За четыре года войны только добровольные взносы от советских граждан в фонд обороны на строительство боевой техники выразились в сумме 118,2 млрд. рублей, что равнялось почти среднему расходу на наркоматы обороны и Военно-Морского Флота.
Ведя в 1941-1945 гг. тяжелую борьбу с фашистским блоком, СССР нашел в себе силы и для того, чтобы одновременно развернуть широкие восстановительные работы. «В мировой истории, подчеркивала «Правда» 23 августа 1944 г., не было государства, которое могло бы сочетать ведение войны с осуществлением грандиозного плана строительства, быстрейшего восстановления разоренных врагом районов. Только могучее Советское государство с волевым, неутомимым, закаленным народом смогло приступить к ликвидации последствий войны в военное время».
Широкая конкретная программа возрождения экономики и культуры содержалась в правительственном постановлении от 21 августа
1943 г. «О неотложных мерах по восстановлению хозяйства в районах, освобожденных от немецкой оккупации». Возрождение из руин освобожденных районов, оказание помощи их населению стало важнейшей государственной задачей. В 12 союзных и автономных республик стали действовать специальные шефские комитеты, которые провели большую организационную работу. Так, трудящиеся Казахской СССР шефствовали над 10 городами и 35 районами Орловской, 12 районами Ленинградской, 3 районами Сталинградской и одним районом Калининской области. Они оказывали также помощь Украине, Белоруссии, Молдавии и республикам Прибалтики.
На возрождение народного хозяйства выделялись значительные средства. В освобожденные районы, кроме финансовых ресурсов, непрерывным потоком шли эшелоны с людьми, материалами, оборудованием, продовольствием, сельскохозяйственным инвентарем, семенами и т. д.
Сразу же после изгнания врага большие восстановительные работы развернулись в Донецком угольном бассейне. Преодолевая немалые трудности и лишения, советские люди упорно и настойчиво возрождали к жизни главную кочегарку страны. О громадном объеме проделанной здесь работы свидетельствуют такие данные: за время восстановления Донецкого бассейна из затопленных гитлеровцами шахт было выкачено 700 млн. кубометров воды, которой хватило бы для того, чтобы наполнить озеро площадью 140 кв. километров и глубиной 5 метров. К началу 1945 г. уголь уже добывался здесь на трех шахтах из каждых четырех, действовавших до войны. К концу войны Донбасс вновь занял первое место в стране по добыче угля.
Стоит при этом отметить большие достоинства ныне порушенной плановой системы, о чем говорит хотя бы тот факт, что уже в
1943 г. после понесенных страной неисчислимых потерь и разрушений мы имели бездефицитный бюджет, а в следующем году он превысил по позитивным показателям достижения довоенного 1940 г.
В 1944 г. капитальные вложения, направленные на возрождение освобожденных районов, составили более 40% капитальных вложений во всенародное хозяйство СССР».
О том какими темпами осуществлялись восстановительные работы, можно судить и по таким результатам: 629 дней гитлеровцы потратили на то, чтобы получить первую небольшую плавку стали на Днепродзержинском металлургическом комбинате. Но и эта плавка оказалась низкого качества. А советские сталевары уже на 26-й день после начала восстановления Днепродзержинска рапортовали стране о выплавке высококачественного металла67.
Уже к концу войны в очищенных от врага районах вступила в действие примерно треть довоенного промышленного производства, в том числе 7,5 тыс. крупных возрожденных объектов индустрии. На долю предприятий освобожденных областей к этому времени приходилась пятая часть всей промышленной продукции, выпускавшейся в стране68.
Имея по сравнению с Германией в начале войны втрое меньше металла и вчетверо меньше угля, Советский союз добился среднегодового производства больше, чем в Германии: самолетов в 2 раза, танков почти в 2 раза, орудий в 4 раза, снарядов, бомб и мин почти в 1,5 раза69.
Оценивая соотношение военно-экономических возможностей СССР и Германии американский публицист М. Вернер еще в 1943 г. писал: «Все имеющиеся ресурсы русских были больше сконцентрированы на военных усилиях и были использованы в большей степени, нежели немецкие. Однако в России из каждой тысячи тонн стали на производство вооружения использовалось большее количество металла, чем в Германии. В Германии было больше машин. Однако в Советском Союзе значительная часть всех имеющихся станков производила военные материалы. Вот почему оказалась возможной драматическая борьба Магнитогорска с предприятиями Европейского континента, находящегося под господством Гитлера»70.
Всего за годы войны в СССР было произведено 482 тыс. артиллерийский орудий, около 352 тыс. минометов, свыше 100 тыс. танков и самоходно-артиллерийских установок, более 112 тыс. боевых самолетов71. За это же время из США и Англии по ленд-лизу было получено 9600 артиллерийских орудий, 11576 танков и самоходных орудий, 18753 самолета72. В СССР не перечеркивалось значение экономической помощи США и Великобритании, хотя нет никаких оснований в какой-то мере и преувеличивать ее роль. Достаточно указать, что общий объем англо-американских поставок по отношению к советскому производству составил за время войны лишь 4% и не превышал по самолетам 13%, про танкам - 7%, зенитным орудиям около 2%. К тому же, к сожалению, далеко не вся техника доставлялась союзниками в те сроки, когда СССР испытывал наиболее острую в ней потребность. «Советский Союз пользуется вооружением со своих собственных заводов», - заявил 20 мая 1944 г. в американском конгрессе президент США Ф. Рузвельт73.
Наш народ по праву гордится тем, что фашистские полчища были остановлены и разгромлены отечественным оружием, созданным руками доблестных тружеников тыла, от рядового до наркома, которые достойно выполнили свой гражданский, патриотический долг. Как писала еще в суровые дни лета 1942 г. газета «Правда», «из поколения в поколение будет передаваться слава как о тех, кто в годину грозных испытаний защищал Советскую Родину с оружием в руках, так и о тех, кто ковал это оружие, кто строил танки и самолеты, кто варил сталь для снарядов, кто своими трудовыми подвигами был достоин воинской доблести бойцов. Наши дети и внуки с благоговением будут вспоминать о героях труда наших дней, как о героях великой освободительной отечественной войны»74.
Ссылки на источники
История Великой Отечественной войны Советского Союза. 1941-1945. М.,
1960.  Т. 1. С. 409.
История Коммунистической партии Советского Союза. М., 1970. Т. 5. Кн. 1. С. 58.
Вознесенский Н. Военная экономика СССР в период Отечественной войны. М., 1947. С. 26.
Коммунист, 1967, ¹ 1. С. 23.
Там же. 1982. ¹ 10. С. 84-85.
Социалистическое народное хозяйство СССР в 1933-1940 гг. М., 1963. С. 531.
Страна Советов за 50 лет. Сб. статистических материалов. М., 1967. С. 119.
История второй мировой войны. 1939-1945. М., 1974. Т. 3. С. 386.
СССР в борьбе против фашистской агрессии. 19331945. М., 1976. С. 256.
10 Советский Союз в годы Великой Отечественной войны. М., 1985. С. 81.
11 История второй мировой войны 1939-1945. Т. 3. С. 283.
12 Вознесенский Н. Военная экономика СССР в период Отечественной войны. С. 171.
13 Институт российской истории РАН (далее ИРИ РАН). Документы и материалы. Инв. ¹ 148. Л. 82.
14 Советский тыл в первый период Великой Отечественной войны (1941-1942 гг.). М., 1988. С. 85.
15 Вознесенский Н. Указ. соч. С. 38.
16 Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам. М., 1968. Т. 3. (1941-1952). С. 44-48.
17 История Великой Отечественной войны Советского Союза. 1941 1945. М.,
1961.  Т. 2. С. 142.
18 Российский государственный архив экономики (далее РГАЭ). Ф. 4372. Оп. 923. Д. 28. Л. 1, 88.
Там же. Л. 1-2.
20 История второй мировой войны. 19391945. М., 1975. Т. 4. С. 149.
21 Оружие победы. 1941-1945. М., 1985. С. 154; История Великой Отечественной войны Советского Союза. 1941-1945. Т. 2. С. 161.
22 История второй мировой войны. 19391945. Т. 4. С. 158.
23 Там же. М., Т. 5. С. 48
24 Фойхтер Г. История воздушной войны в ее прошлом, настоящем и будущем. М., 1956. С. 164.
25 История второй мировой войны. 1939-1945. Т. 4. С. 150.
26 Там же. С. 150, 151, 158.
27 Советский тыл в первый период Великой Отечественной войны. С. 119.
28 Вознесенский И. Указ. соч. С. 42.
29 История второй мировой войны. 19391945. Т. 4. С. 151.
30 Советский тыл в Великой Отечественной войне. М., 1974. Кн. 2. С. 123.
31 Колесник А. Д. РСФСР в годы Великой Отечественной войны: Проблемы тыла и всенародной помощи фронту. М., 1982. С. 69.
32 История Великой Отечественной войны Советского Союза. 1941 1945. Т. 2. С. 498.
33 Митрофанова А. В. Рабочий класс СССР в годы Великой Отечественной войны. М., 1971. С. 112; История второй мировой войны 1939-1945. Т. 4. С. 14.
34 РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 93. Д. 31. Л. 186.
35 Там же. Л. 187; Правда. 1943. 1 октября.
36 Кравченко Г. С. Экономика СССР в годы Великой Отечественной войны (194)9145 гг.). М., 1970. С. 109, 144; Великая Отечественная война. 1941 1945. Энциклопедия. М., 1985. С. 817.
37 РГАЭ. Ф. Оп. 93. Д. 32. Л. 120.
38 История второй мировой войны. 19391945. Т. 4. С. 154.
39 РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 93. Д. 31. Л. 183.
40 Там же.
41 Там же. Л. 178-179.
42 История второй мировой войны. 1939-1945. Т. 4. С. 136.
43 Там же. С. 144.
44 См. Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам. Т. 3. С. 64.
45 История СССР с древнейших времен до наших дней. М., 1973. Т. 10. С. 81.
46 Экономика Советской Украины. 1965. N9 4. С. 17.
47 РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 93. Д. 32. Л. 79.
48 Там еж. Л. 72.
49 Ковалев И. В. Транспорт в Великой Отечественной войне (1941 1945 гг.). М., 1981. С. 45.
50 Военные сообщения за 50 лет. М., 1967. С. 46.
51 Тыл Советской Армии. М., 1968. С. 122.
52 РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 93. Д. 28. Л. 8.
53 Вознесенский N. Указ. соч. С. 42; Архив Института военной истории МО РФ (далее ИВИ). Документы и материалы. Инв. ¹ 819. Л. 389.
54 Центральный архив Министерства обороны РФ. Ф. 41. Оп. 27014. Д. 3. Л. 4-5.
55 Архив ИВИ. Документы и материалы. Инв. ¹ 819. Л. 406.
56 Верт А. Россия в войне 1941-1945 (Пер. с англ.). М., 1967. С. 144.
57 Куманев Г. А. Трудовой подвиг комсомола в Великой Отечественной войне. М., 1975. С. 16.
58 Вознесенский Н. Указ. соч. С. 43.
59 Вторая мировая война. Общие проблемы. М., 1966. С. 109; Вознесенский Н. Указ. соч. С. 50, 70.
60 Типпелъскирх К. История второй мировой войны (Пер. с нем.). М., 1956. С. 256.
61 История второй мировой войны. 1939-1945. Т. 4. С. 158.
62 Куманев Г. А. Указ. соч. С. 25.
63 История второй мировой войны. 1939-1945. М., 1976. Т. 6. С. 342.
64 Вторая мировая война. Краткая история. М., 1984. С. 297.
65 Правда. 1975. 15 февраля.
66 История Коммунистической партии Советского Союза. М., 1970. Т. 5. Кн. 1. С. 459.
67 Шаги пятилеток. Развитие экономики. М., 1968. С. 124.
68 Советский тыл в Великой Отечественной войне. М., 1974. Кн. 1. С. 114-115.
69 Краткая история СССР. М., 1983. Ч. 2. С. 420.
70 Уегпег Мах. Апаск сап У1п т 43. ВозЮп, 1943. Р. 2425.
71 История второй мировой войны 1939-1945. М., 1982. Т. 12. С. 160, 161.
72 Краткая история СССР. Ч. 2. С. 420.
73 Там же.
74 Правда, 1942, 8 июня.

в. м. молотов
Все мои семь встреч с В. М. Молотовым (19831986) были на государственной даче ¹ 18 в подмосковном поселке Жуковка-2.
Первая из них состоялась 15 октября 1983 г. О ней договорился с Молотовым бывший управляющий делами правительства в годы войны доктор экономических наук Яков Ермолаевич Чадаев. Наш визит к нему несколько раз откладывался из-за недомогания то Молотова, то Чадаева, но, наконец, все препятствующие причины отпали, и вот мы подъезжаем к даче.
Он вас давно ждет, говорит встречающая нас «экономка» Молотова. Шаркающей походкой идет навстречу нам «хозяин» дачи. Он очень изменился, поэтому трудноузнаваем. Большая, наклоненная набок голова, очень редкие, короткие усы, нет пенсне. Дрожащие кисти рук (видимо, болезнь Паркинсона). На Молотове теплая рубашка в крупную клетку с потертым воротником и потертыми рукавами...
Проходим в небольшую гостиную со скромной мебелью. Круглый стол, софа и недорогой сервант с посудой. На серванте овальный художественный портрет жены Молотова - Полины Семеновны Жемчужиной-Молотовой. Около стола - большой телевизор, правда, черно-белого изображения. Несколько стульев под чехлами из белого полотна.
Мы усаживаемся за стол и начинаем беседу. Прежде всего справляемся о здоровье «хозяина» дачи. Молотов отвечает, что для его возраста оно вполне сносное, хотя после перенесенного в прошлом году воспаления легких стал хуже слышать.
Мы ведь с Вами земляки, Вячеслав Михайлович? - говорит Чадаев.
А Вы откуда родом?
Город Омутнинск Кировской области.
Ну, если иметь в виду область, то, действительно, земляки - вятичи, соглашается Молотов. - И в Омутнинске мне доводилось бывать. Но родом я все же из другого места из села Кукарка. И у меня есть другой известный земляк. Так уж распорядилась история, что из одного села вышли два председателя Совнаркома: Алексей Иванович Рыков и я. (Меня особенно поразило, что имя Рыкова было произнесено Молотовым полностью и даже с каким-то уважением.)
Постепенно мы переходим к разговору на исторические и политические темы. Молотов сам предлагает, чтобы гости расспрашивали его обо всем, что интересует.
Я сразу задаю вопрос о секретном протоколе к советско-германскому пакту о ненападении от 23 августа 1939 г. Был ли в действительности такой дополнительный протокол?
  Трудный вопрос затронули, замечает Молотов. Ну, в общем, мы с Риббентропом в устном плане обо всем тогда договорились.
Следующий вопрос касался рассказа А. И. Микояна о том, как германский посол в Москве фон Шуленбург предупредил советское руководство о предстоящей агрессии против СССР.
Молотов задумался, потом ответил:
  Что-то не помню. Вряд ли...
Я. Е. Чадаев интересуется степенью виновности сподручных Берии Абакумова, Меркулова, Деканозова и других.
  Надо бы внимательно посмотреть все документы, ведь подлинных врагов и нестойких элементов в нашем обществе было немало. И проведенная чистка накануне войны была оправданным делом. Хотя при этом допускались и ошибки, говорит Молотов и переключает разговор на вопросы текущей политики, нашей внутренней жизни.
  О трудностях нашего развития замалчивать нельзя, замечает он, это создает такое представление: что же это за социализм? Этого не хватает, того не хватает. Очень большие испытания. Вот помогаем Польше. Одна она не устояла бы, конечно. Я считаю большим плюсом, что появился Ярузельский. Похож на честного, понимающего социализм, его законы. Он не торопится, и не нужно торопиться. Мы же торопимся. У нас уже объявлен настоящий полный, зрелый социализм. С моей точки зрения, тогда можно говорить о развитом социализме, если он растет, если можно учесть недостатки. Когда же замалчивают отрицательные стороны, получается большой вред. Торопливость порождает оппортунизм. А что сейчас у нас? И хлеба не хватает, и мяса не хватает, материалов для одежды. И то, что мы выдержали, неуклонно все усиливая социалистический строй, - это все же не дает права сказать: «У нас зрелый социализм». Слово «зрелый» я вообще считаю неподходящим для нас. Но мы идем по пути создания развитого, все более всесторонне развитого социализма. И находимся в самом начале этого пути. Надо еще десятки лет поработать, десятки лет. Причем в условиях, когда мы живем в капиталистическом окружении.
Во всяком случае наши позиции еще не окрепли, социалистические позиции. Но, когда мы торопливо игнорируем факты, связанные с недостатками, с остатками старого общества в нашей стране, это пользы не приносит, это создает иллюзии и разочарование. И многие разочарованы, на мой взгляд: «Как же так? Социализм десятки лет, а вот не все имеем».
В таких условиях международных, да и внутренних, в которых мы живем, ждать такого быстрого решения коренных вопросов нереально. В прошлом мы не могли особенно об этом думать, потому что дай Бог укрепить основы социализма. Мы этого добились, не пошли по оппортунистическому пути. Но вот замалчиваем недостатки настолько, что приукрашено все. Приукрашивание нового строя в данных исторических условиях может принести существенный вред. А вот назовите мне книгу, где бы говорилось: «Вот это реальный социализм, а это остатки капитализма». Такой книги я не видел.
Или возьмем товарно-денежные отношения. Они очень опасны, и их нельзя недооценивать. Наоборот, теперешние теоретики говорят: социализм не может быть без товарно-денежных отношений, это, мол, противоречит марксизму. У Сталина и Ленина на этот вопрос не обращено должного внимания, мне кажется. У Маркса говорится, что в условиях развитого социализма должна быть отмена товарно-денежных отношений, а на первом плане должно быть укрепление появившегося нового строя в экономическом, политическом, культурном плане. Сталин в этом отношении не отступал от марксизма-ленинизма. Налицо сейчас наше отставание от научных взглядов, я так понимаю. Эта точка зрения в нашей литературе не отражена. Кроме записок в ЦК, я об этом пишу.
На этом беседа с Молотовым закончилась. Он подписывает мне свою фотографию. Затем с согласия Вячеслава Михайловича я ставлю свой фотоаппарат на «автомат», и мы втроем фотографируемся.
Мы желаем «хозяину» дачи хорошего самочувствия. Прощаясь, Чадаев говорит:
  Есть секретное лекарство.
  Ну? - удивляется Молотов.
  Да, да, продолжает Чадаев воля к жизни.
  Ну конечно, это имеет значение, - соглашается полушутя Молотов. - Я ведь никогда не собирался долго прожить, не думал об этом.
  Но Вы всегда волевой, - замечает Чадаев.
  Да без этого нельзя, отвечает Молотов.
Пожимая руку Молотову, я замечаю, что она у него достаточно крепкая, напоминает руку молотобойца, кузнеца.
  А как же? отвечает он. Я всю жизнь занимаюсь спортом, делаю зарядку, люблю плавание, лыжи.
Невольно подумалось, сколько же деятелей всех рангов обменивались с ним вот такими рукопожатиями: Ленин, Троцкий, Рузвельт, Сталин, Черчилль, Трумэн, Иден, Гитлер, Эйзенхауэр, Горький, де Голль...
  Может быть, Вам что-нибудь нужно, в чем-нибудь Вам надо помочь? - спрашивает Чадаев.
  Нуждаетесь ли в каких-нибудь книгах? - добавляю я.
  Нет, нет, наиболее интересующие меня сейчас книги имеются, - говорит Молотов. - Но вот хорошо бы к зиме достать мне шерстяную кофту и шапку...
«Какой поворот судьбы, - подумал1 я. Бывшее второе лицо в государстве и без кофты и шапки...»
Из других встреч и бесед с Молотовым остановлюсь еще на трех. 13 июня 1984 г. мы с Я. Е. Чадаевым снова оказались у него в гостях. Незадолго до этого узнали, что Молотов, кажется, 28 мая был восстановлен в рядах КПСС.
С поздравления и начинаем наш разговор. Лично мне было любопытно, какая будет его реакция на наши слова. Я ожидал, что Молотов отнесется к ним довольно сухо и официально, поскольку, как казалось, вопрос для него был слишком выстраданным и наболевшим, тем более что решение об исключении его из партии он упорно считал несправедливым, незаслуженным. Но отреагировал Вячеслав Михайлович на поздравительные слова Чадаева весьма неожиданно.
  Восстановили! Восстановили! радостно воскликнул Молотов, сидя на стуле, и по-женски всплеснул руками. - Сам товарищ Черненко вручил мне в Кремле партбилет.
Потом лицо его сделалось серьезным, и он громко сказал:
  Это моё исключение сделал Хрущев, потому что я всегда был верен Сталину. Вы меня, кажется, спрашивали, продолжал он, обращаясь ко мне, о роли Сталина в Великой Отечественной войне. Так вот, хочу подчеркнуть, что всем нам очень повезло, что с самого начала войны с нами был Сталин. Отмечу хотя бы его огромную роль в руководстве народным хозяйством. Все основные вопросы военной перестройки и функционирования нашей экономики, даже в деталях, он держал в памяти и умело осуществлял все рычаги управления по заданному курсу.
  Но действительно ли у Сталина была растерянность в первые дни или часы войны, - спрашиваю Молотова.
  А как же Вы думаете? Ведь Сталин был живой человек и на какое-то время неожиданные события его буквально потрясли и ошеломили. Он в самом деле не верил, что война так близка. И эта его позиция оказалась ошибочной.
Мы продолжаем наш разговор о событиях Великой Отечественной войны. Из ратных и трудовых подвигов советского народа Молотов особенно выделяет беспримерную, по его словам, в мировой истории эвакуацию.
  Ведь на сотни и тысячи километров, да в каких ужасных условиях, подчеркивает он, удалось быстро переместить в тыл фактически целую промышленную страну, миллионные массы людей. И не только переместить, но и разместить, и в самые короткие сроки пустить в действие. Где еще это было возможно?
Он согласен с тем, что у нас об этом подвиге очень мало написано, а опубликованные итоговые цифры перебазирования производительных сил представляется далеко не полными, заниженными.
  Все мы ждем, Вячеслав Михайлович, когда же, наконец, выйдут в свет Ваши мемуары, говорит Чадаев.
Ответ «хозяина» дачи огорчает:
  Я ничего не написал, у меня ничего нет... Вы хотите сказать, что многие видели меня в свое время работающим над чем-то в Ленинской библиотеке? Так это я просто занимался «политграмотой», для себя. Трижды обращался в ЦК с просьбой допустить меня к кремлевским архивным документам. Дважды получил отказ, на третье письмо ответа вообще не было. А без документов мемуары это не мемуары».
Еще об одной встрече. Она состоялась 15 мая 1985 г. по инициативе Я. Е. Чадаева. Яков Ермолаевич отдыхал в санатории в Барвихе. Оттуда позвонил мне домой и предложил на его автомашине совершить поездку к В. М. Молотову в Жуковку-2, с которым он уже обо всем договорился.
Я охотно согласился. День у меня был свободный. Накануне я вернулся из Швеции, где по приглашению Общества «Швеция - СССР» выступал с лекциями о 40-летии Победы в Великой Отечественной войне. Правда, на севере страны немного простудился, болело горло, но отказаться от такого заманчивого предложения было невозможно.
По дороге Я. Е. Чадаев спросил, не забыл ли я взять с собой магнитофон: ведь надо обязательно «для истории» разговор с Вячеславом Михайловичем записать. Отвечаю, что все в боевой готовности.
На небольшом крыльце знакомой дачи нас встречает Молотов, приветствует поднятием руки. Мы тепло здороваемся и вместе с ним проходим в гостиную. За несколько месяцев после нашего последнего визита (8 октября 1984 г.) внешне Молотов мало изменился. Только более медленной стала его речь и заметно хуже стал слышать.
(Далее привожу почти полную запись нашей беседы).
Я. Е. Чадаев: Как Вы себя чувствуете, Вячеслав Михайлович?
В. М. Молотов: Средне. Так себе, как говорят, по возрасту.
Я. Е. Чадаев: Позвольте вручить Вам от всего сердца мою новую книгу «Экономика СССР в годы Великой Отечественной войны». Это второе, переработанное и дополненное издание. Георгий Александрович Куманев тоже принес Вам свои новые работы.
В. М. Молотов: Спасибо вам за внимание. С удовольствием их посмотрю. Что еще готовится у вас к изданию в ближайшее время?
Г. А. Куманев: В первую очередь хочу назвать только что опубликованный энциклопедический труд «Великая Отечественная война 1941-1945 гг.» - первое справочное издание такого рода. Потребовало оно от нас очень больших усилий. Кстати, там есть специальные тексты о Вас, Вячеслав Михайлович, и о Якове Ермолаевиче. Помещен даже Ваш портрет.
В. М. Молотов: Обо мне написано в критическом плане?
Г. А. Куманев: Нет, нет. Вполне объективно, хотя текст по объему очень небольшой, не соответствующий Вашим высоким должностям, занимаемым в годы войны.
В. М Молотов: Это Вы, товарищ Куманев, подарили мне в прошлый раз книгу «Краткая история второй мировой войны»?
Г. А. Куманев: Да. Было такое.
В. М. Молотов: Так вот, я бегло, правда, ознакомился с ней и почему-то не обнаружил там ни одного слова о моей очень ответственной поездке в Вашингтон в первый год войны.
Г. А. Куманев: Не может быть, Вячеслав Михайлович. Ваш визит в США после заключения в Лондоне советско-английского Договора о дружбе и взаимопомощи был не рядовым событием, и его не могли в книге пропустить.
В. М Молотов: Ну, я еще посмотрю. Возможно, об этом сказано в каком-то другом разделе. А переговоры тогда с Рузвельтом шли главным образом о необходимости открытия второго фронта в Европе в 1942 году. Американский президент убеждал меня, что США и Англия пока, мол, не имеют необходимое количество судов, чтобы перебросить американские войска на Британские острова, а затем осуществить высадку на Европейский континент. Рузвельт уверял меня, что в 1943 году второй фронт они могут открыть с полной гарантией. Сейчас же это дело довольно рискованное. Но тем не менее он продолжает убеждать своих военных пойти на такой шаг и попытаться высадить во Франции в 1942 году от 6 до 10 дивизий, а там будет видно.
В итоге было много уклончивых заявлений, оправдательных кивков в сторону англичан вместо твердых и конкретных обещаний. Но самое примечательное и в сорок третьем году наши «верные» и «щедрые» союзники второй фронт не открыли. А слов, обещаний было сказано с их стороны немало. Но требовались вслед за этим реальные дела.
Я. Е. Чадаев: Я хорошо помню все, что связано с этой Вашей командировкой. Когда Вы приехали из Америки, то собрали всех своих замов. И на этом совещании сделали доклад по поводу переговоров в США. А я возьми, да и запиши все, что говорилось на нем. Вам задавали интересные вопросы, особенно, конечно, связанные с перспективами открытия второго фронта в Европе. Вы тогда американских коллег к стенке здорово приперли и в отношении второго фронта, и в отношении военно-экономических поставок. И они тогда немножко зашевелились. Но все равно эти поставки были малозначащими.
В. М. Молотов: Да, в целом они были небольшими, но тем не менее и в них мы очень нуждались.
Я. Е. Чадаев: Как говорится: «С паршивой овцы хоть шерсти клок». Но самое важное, по-моему, состояло в том, что и США, и Англия, и Франция, и Канада, и многие другие страны были на нашей стороне.
В. М. Молотов: Конечно, очень важно, что они были нашими союзниками.
Я. Е. Чадаев: Мы все радуемся, что Вам, хотя и много лет, но Вы в норме. К слову, мои знакомые часто интересуются Вашим здоровьем и все время спрашивают: «Написал что-нибудь Вячеслав Михайлович или нет?»
В. М. Молотов: Почти ничего не написал.
Я. Е. Чадаев: Не пишете?
В. М. Молотов: Нет.
Г. А. Куманев: Может, раньше что-нибудь написали?
В. М. Молотов: Так, отдельные заметки, наброски.
Я. Е. Чадаев: В какой-то степени, может быть, стоит что-то обнародовать?
В. М. Молотов: Нет, нет. Меня, конечно, очень интересует: куда мы идем, в какую сторону? Между прочим, внутренняя опасность для нашего развития, для будущего нашего государства имеется, в том числе в области идеологии. Причем опасность весьма реальная.
Я. Е. Чадаев: Вот впереди новый партийный съезд, готовится новая Программа КПСС.
Г. А. Куманев: При Черненко собирались провести его в нынешнем году, но новый генсек Горбачев предложил в следующем, чтобы лучше подготовиться, более серьезно доработать проект Программы.
В. М. Молотов: Согласно нынешней Программе еще к восьмидесятому году намечалось уже создать или построить материально- техническую базу коммунизма. Но ведь это не что иное, как прожектерство и утопия. Как бы опять все это не повторилось.
Я. Е. Чадаев: Будет всенародное обсуждение проектов партийных документов, что все же позволит избежать разного рода поспешностей и прочих забеганий вперед. Вы можете, конечно, помочь, Вячеслав Михайлович, своими советами, своими рекомендациями. У Вас за плечами такой богатейший опыт.
В. М. Молотов: Сейчас он мало кому нужен. В области политики народ может многое подсказать, помочь, а в теоретических основах, в области теории здесь все гораздо сложнее.
Я. Е. Чадаев: Ведь Вы можете много ценного сказать, как переустраивалась отсталая Россия, наше общество, наша экономика, как одержали выдающуюся Победу в войне.
В. М. Молотов: Все это так, но нам надо будущее обеспечить.
Я. Е. Чадаев: Вот бывший нарком, потом министр по строительству Гинзбург года два назад выпустил книгу воспоминаний и назвал ее «О прошлом для будущего».
В. М. Молотов: Мы с ним встречались, и он мне свою книгу подарил. Я ее почти всю просмотрел. Неплохая книга.
Я Е. Чадаев: Да, я ее прочитал. Первая часть довольно солидная, интересная, материал богатый. Но вот дальше анализ хода строительства в годы войны представлен слабее, там много пробелов есть.
* Г. А. Куманев: Пользуясь случаем, Вячеслав Михайлович, хотел бы Вас вот о чем спросить. До сих пор на Западе бытует такая версия, будто в апреле или июне 1943 года в захваченном врагом Кировограде имели место Ваша встреча с Риббентропом по вопросу заключения сепаратного мира с Германией. В связи с данным событием состоялось уже несколько международных симпозиумов, последний, например, в ФРГ, во Франкфурте-на-Майне. Что Вы можете сказать по этому поводу?
В. М. Молотов: Все это жулики, жулики, фальсификаторы!.. Посудите сами, ведь это не лето и не осень сорок первого года. Позади победа под Москвой, разгром немецко-фашистских войск в Сталинградской битве. Конец третьего рейха по существу предопределен. И вдруг я еду на встречу с Риббентропом, веду какие-то переговоры о мире, да еще в Кировограде, который в то время был на территории, оккупированной немцами. Чушь несусветная!
Г. А. Куманев: Один полковник из Института военной истории утверждает, что якобы в 1943 году у нас была создана комиссия по сепаратному миру с Германией.
В. М. Молотов: Это тоже чья-то фантазия или обыкновенная ложь. Ничего подобного не было.
Я. Е. Чадаев: Сейчас фальсификаторы истории на Западе здорово оживились, очень активно работают, чтобы всякую неправду выдать за правду.
Г. А. Куманев: Вклад наших союзников в Победу, мягко говоря, сильно преувеличивается, а в прошлом году значение открытого в конце войны второго фронта до небес вознесли.
Я. Е. Чадаев: Неплохо было бы Вам, Вячеслав Михайлович, свое слово по этим вопросам сказать.
В. М. Молотов: И Вы думаете, напечатали бы? По-моему, самое главное сейчас помочь обеспечить реальный перспективный курс, обеспечить непрерывный рост нашей экономики, повышение жизненного уровня народа, чтобы не было нехваток и дефицита. Об этом надо серьезно думать. И очень важно, чтобы не было поспешности, верхоглядства в выводах и основных положениях партийной Программы.
Г. А. Куманев: Хочу снова Вас спросить: как Вы относитесь к сообщению, о том, что в мае 1941 года посол Германии в СССР фон Шуленбург через советского посла Деканозова, находившегося тогда в Москве, предупредил Советское правительство о предстоящем гитлеровском нападении на нас?
В. М. Молотов: Кажется, что-то было. Но это не имеет особого значения. Как можно было верить Шуленбургу?
Над чем сейчас, Георгий Александрович, работаете со своими коллегами?
Г, А. Куманев: Недавно сдан в набор коллективный труд «Источники Победы советского народа в Великой Отечественной войне», затем тематический сборник статей «Возрождение прифронтовых и освобожденных районов СССР в 19411945 гг.». Уже вышли в свет несколько наших книг, приуроченных к 40-летию Победы. И среди них второе издание однотомного труда «Советский Союз в годы Великой Отечественной войны».
Я. Е. Чадаев: Я тоже продолжаю трудиться в этом направлении. Хочу вернуться к теме о нашей первой крупной победе в битве под Москвой.
В. М. Молотов: А на каких материалах?
Я. Е. Чадаев: Этот период, как известно, был самым тяжелым и опасным. Хочу глубоко проанализировать все трудности, в том числе военно-экономические, а заодно показать роль высшего звена наших руководителей народного хозяйства. У меня много своих записей того времени, много накопилось других источников. Есть и важные архивные документы.
В. М. Молотов: Ну, в добрый путь. Желаю Вам удачно и правдиво осветить эту тему.
* *
И, наконец, о последней встрече с Вячеславом Михайловичем Молотовым. Она состоялась 13 мая 1986 г. и продолжалась сравнительно недолго, не более сорока пятидесяти минут. Второй раз в этом году я приехал один: почти полгода назад 30 декабря 1985 г. после непродолжительной болезни скончался Яков Ермо- лаевич Чадаев.
Молотов выглядел осунувшимся, немного усталым, один глаз был полузакрытым. («Веко уже не держит», пояснил он.) Я вручил Вячеславу Михайловичу энциклопедию «Великая Отечественная война 19411945 гг.», в создании которой принимал участие, и предложил прочитать вслух текст о нем.
  Прочтите, согласился он. Интересно узнать, как там меня пропесочили.
Слушал прочитанное мной внимательно, слегка покачивая головой, но никаких замечаний не сделал.
Рассказываю Молотову о недавно состоявшейся беседе в Обществе дружбы «СССР - Финляндия» (где я являюсь первым вице- президентом) с бывшим советским посланником в Хельсинки Павлом Дмитриевичем Орловым, который сообщил интересные сведения, связанные со вступлением Финляндии в войну против Советского Союза на стороне фашистско-милитаристского блока.
Незадолго до гитлеровской агрессии против СССР П. Д. Орлов получил от Наркомата иностранных дел СССР указание: как только произойдет фашистское нападение, он должен немедленно встретиться с финским министром иностранных дел Рольфом Виттингом и сделать ему одно важное предложение. Советское правительство готово сесть за стол переговоров с финскими представителями по вопросу о возвращении Финляндии территорий, которые отошли к СССР в результате «Зимней» войны, но при условии, что Финляндия будет соблюдать строгий нейтралитет в войне между Германией и Советским Союзом.
Однако, по словам Орлова, Виттинг поначалу даже отказался принять 22 июня 1941 г. советского посланника. А когда встреча все- таки тогда состоялась, глава финляндского МИДа никак не смог дезавуировать содержавшееся в декларации Гитлера заявление (ее обнародовал по берлинскому радио Геббельс, о чем сразу же сообщило финское радио), что Германия вступает в войну «вместе с нашими финскими братьями по оружию... » Виттинг только попытался «разъяснить», что, мол, фюрер имел ввиду защиту немцами Финляндии, а не какое-то совместное нападение.
Что касается переданного Орловым предложения Советского правительства относительно переговоров по территориальным вопросам при условии нейтралитета Финляндии, то Виттинг его просто проигнорировал, обошел полным молчанием.
  Что Вы можете сказать по этому поводу, Вячеслав Михайлович? спросил я «хозяина» дачи.
Молотов немного оживился и подтвердил, что советский посланник в Хельсинки действительно имел поручение НКИДа, заметив при этом: СССР был крайне заинтересован в том, чтобы Финляндия не оказалась вовлеченной в войну на стороне фашистского рейха и что «тогда ведь нам еще не было известно, как крепко была повязана немцами наша северная соседка в агрессивном плане «Барбаросса». Молотов напомнил, что 23 июня он пригласил в наркомат финляндского поверенного в делах Хюннинена и попросил дать объяснение по поводу заявления Гитлера о «финских братьях по оружию». Но тот никакого ясного ответа дать не смог.
  А между тем, продолжал Молотов, - 22 июня Финляндия уже фактически приняла участие в нападении на нашу страну, предоставив германским войскам свою территорию, аэродромы, морские порты, прочие военно-стратегические объекты и совершив другие вероломные агрессивные акты.
Тем не менее вплоть до августа 1941 г. мы не оставляли попыток по различным каналам зондировать возможность вывода Финляндии из войны и организации переговоров по указанным вопросам. И когда стало уже совершенно ясно, что финская правящая верхушка этого делать не намерена, Сталин дал указание все наши попытки прекратить. «Тем самым Финляндия, грубейшим образом нарушив положения и все клятвенные обязательства Московского мирного договора, сама отказывается от возможности мирного решения территориальных проблем, и этот вопрос отныне навсегда закрывается», заявил он.
  Могу еще добавить, сказал Молотов, что в августе и октябре 1941 г. правительство США трижды поднимало перед правителями
Финляндии вопрос о прекращении ее наступательных действий на советской территории и о возможности восстановления мира между СССР и Финляндией. Ответом финской стороны была разнузданная антисоветская клевета и подтверждение своей верности Гитлеру в совместной агрессивной войне против Советского Союза.
Я не стал, как прежде, расспрашивать его по другим, так интересовавшим меня «наболевшим» вопросам и в нашей беседе, оказавшейся последней, мы поговорили еще о ряде текущих перемен в стране и материально-бытовых делах.
Молотов сообщил, что ему недавно установили весьма приличную пенсию как бывшему Председателю Совнаркома СССР. Предложили, кроме того, выплатить разницу в пенсионных окладах (набегала кругленькая сума). Но он попросил эти деньги перевести на счет одного из детских домов.
Подошло время лечебных процедур. Мы успели сфотографироваться по моей инициативе, и я, извинившись, попросил «хозяина» дачи подобрать мне что-нибудь из его мелочи на память.
  А что, например, Вы хотели бы? спросил Вячеслав Михайлович.
  Ну, может быть, уже ненужное Вам пенсне или ручку, или что- нибудь другое.
  Хорошо, что-нибудь подберу, пообещал, улыбнувшись. Молотов.
Уже прощаясь, с какой-то призрачной надеждой, «в интересах истории» я предложил ему начать подготовку мемуаров, делая диктовки стенографистке...
  Поздно, слишком поздно, последовал ответ.
Из неопубликованных документов
1. Из постановления Государственного Комитета Обороны ¹4 от 3 июля 1941 г. «О программе выпуска артиллерийского и стрелкового вооружения, плане эвакуации заводов Наркомата Вооружения и создании новых баз».
«1. Утвердить представленную Комитетом по вооружению и боеприпасам при Бюро Совнаркома Союза ССР программу выпуска основного артиллерийского и стрелкового вооружения заводами Наркомата Вооружения, согласно приложению ¹ 1.
... 3. Утвердить план эвакуации заводов Наркомата Вооружения и создания новых баз по производству артиллерийского и стрелкового вооружения, патронов и приборов, согласно приложению ¹5».
Зам. Председателя ГКО В. МОЛОТОВ
2. Распоряжение Государственного Комитета Обороны от 6 июля 1941 г.
«1. Обязать Управление Государственных Мобилизационных Резервов при Совнаркоме СССР переместить часть мобилизационных резервов в количестве 20 млн. банок мясных и 13 млн. банок рыбных консервов с территории ЗАБВО и ДВФ на территории СИБВО на базы УМР в Агинске, Канске и Красноярске и на склады НКО в Красноярске, Омске и Новосибирске.
2. Обязать НКПС обеспечить перевозку указанных консервов».
Зам. Председателя ГКО В. МОЛОТОВ
3. Постановление Государственного Комитета Обороны от 9 июля 1941 г. «Об обеспечении производства танков Т-34 на заводе «Красное Сормово».
«Государственный Комитет Обороны постановляет:
Установить следующий график выпуска танков Т-34 на заводе «Красное Сормово» в 1941 г. : август 10 шт., сентябрь 75 шт., октябрь 150 шт. и декабрь 250 танков».
Зам. Председателя ГКО В. МОЛОТОВ
4. Постановление Государственного Комитета Обороны от 20 июля 1941 г. «О принятии на вооружение горючей смеси ¹ 2 и изготовлении бутылок с указанной смесью».
«Государственный Комитет Обороны постановляет:
1. Принять на вооружение Красной Армии бутылки с горючей смесью ¹ 2 состава: сосновой живицы 40%, скипидара 30%, бензина 2-го сорта 25% с воспламенителем со смесью азотной кислоты и олеума.
2. Обязать Наркомлес СССР (т. Салтыкова) изготовить бутылок с горючей смесью ¹ 2: в июле 500 тыс. шт. и в августе 3 млн. шт. ».
Зам. Председателя ГКО
В.  МОЛОТОВ

А. И. МИКОЯН
В 70-е годы судьба предоставила мне возможность не раз встречаться с Анастасом Ивановичем Микояном. Встречи проходили чаще всего в его небольшом рабочем кабинете (как члена Президиума, а затем консультанта Президиума Верховного Совета СССР) в Кремле или на государственной даче в Горках-Х. Мы подолгу, иногда по два- три часа вели беседы на исторические и политические темы. Микоян всегда весьма охотно отвечал на мои многочисленные вопросы и порой мне даже казалось: он словно спешил передать как можно больше из того, что сохранила его удивительная память. Вместе с Микояном, его помощником и секретарем мы также работали над воспоминаниями Анастаса Ивановича о событиях кануна и периода Великой Отечественной войны. (После кончины А. И. Микояна его дача в Горках-Х была сразу же опечатана, а подготовленная к изданию рукопись книги около 40 авторских листов изъята представителями КГБ и Отдела административных органов ЦК КПСС. Ее нынешняя судьба мне неизвестна.)
Анастас Микоян принадлежал к крупным советским государственным и партийным деятелям. Более 40 лет (с 1922 по 1966 г.) он входил в состав Политбюро ЦК партии. Будучи в течение десятков лет в составе ближайшего окружения И. В. Сталина, Микоян, разумеется, много знал в деталях из того, что совсем не отразилось или слабо отразилось в документах. Словом, он был олицетворением живой истории Советского государства и важным источником для изучения и понимания событий первостепенного значения. Именно поэтому творческие контакты с ним представляли для меня особый интерес и особую ценность.
Конечно, находясь рядом со Сталиным и так или иначе проводя его курс, Микоян не мог остаться в стороне как от огромных исторических свершений советской эпохи, так и от тех страшных бед и преступлений, которые принес нашему народу и другим народам режим личной власти. И тем не менее Микояна не следует ставить в один ряд с такими одиозными фигурами, как Берия, Каганович, Ежов, Андреев, Маленков, Мехлис, Шкирятов или Вышинский, чьи руки обильно обагрены кровью невинных жертв. Немало фактов говорят о том, как пытался Анастас Иванович, находясь в сложнейших условиях, ослабить преступные действия, отмежеваться от них, кому-то помочь и т. п. Еще в первой половине 60-х годов мне довелось работать в Кремлевском архиве ЦК КПСС. (Несколько сотрудников Института истории АН СССР были допущены в этот архив в связи с подготовкой очередного IX тома двенадцатитомной «Истории СССР с древнейших времен до наших дней» благодаря содействию тогдашнего секретаря ЦК КПСС академика Б. Н. Пономарева, возглавлявшего Главный редакционный совет издания.) Здесь я получил возможность ознакомиться с большим количеством очень важных документов, испещренных различными резолюциями, начиная с резолюций Сталина. Их было много, в том числе весьма жестоких и суровых. Но ни одной подобной резолюции, написанной рукой Анастаса Ивановича, встретить не удалось. Когда я спросил последнего помощника Микояна Бориса Ивановича Шагурина, есть ли такие резолюции, он ответил: «Вы их не найдете, потому что таким недостойным «творчеством» Анастас Иванович никогда не занимался».
Неоднократно во время бесед Микоян давал характеристики тем или иным политическим, военным и хозяйственным деятелям. Чаще всего в центре его внимания, естественно, оказывалась фигура Сталина. О нем он отзывался достаточно объективно, отмечая и сильные стороны характера «хозяина Кремля» (незаурядные организаторские способности, феноменальную память и работоспособность, широчайший кругозор, твердость и целеустремленность), и отрицательные (непомерную жестокость, грубость, черствость, коварство, лицемерие, цинизм). Две темы, органично связанные с «великим вождем», особенно волновали Микояна: репрессии предвоенных лет и события Великой Отечественной войны. К ним он возвращался постоянно, добавляя все новые и новые штрихи, детали, факты и оценки к уже рассказанному ранее.
«Запомните, сказал во время одной беседы Анастас Иванович, Сталин в конце 30-х годов это совершенно изменившийся человек: до предела подозрительный, безжалостный и страшно самоуверенный. О себе нередко говорил уже в третьем лице. По-моему, тогда он просто спятил. Впрочем, таким Сталин снова предстал перед нами и в последние три-четыре года до своей смерти.
Его упрямство, продолжал Микоян, большая самоуверенность и большое самомнение очень дорого стоили стране, нашему народу. Сталин фактически обеспечил внезапность фашистской агрессии со всеми ее тяжелыми последствиями. Говорить с ним весной и особенно в начале лета 1941 г. о том, что Германия в любой день может напасть на СССР, было делом абсолютно бесполезным. Сталин уверовал в то, что война с немцами может начаться где-то в конце 1942 г. или в середине его, т. е. после того, как Гитлер поставит Англию на колени. Воевать же на два фронта, по его мнению, фюрер никогда не решится. «А к этому времени мы успешно выполним третью пятилетку, и пусть Гитлер попробует тогда сунуть нос», уверенно заключал Сталин». Но когда кто-то начинал убеждать вождя, что появились новые достоверные свидетельства о концентрации германских войск, о секретных заявлениях и решениях правителей рейха, словом, о возрастании опасности нападения, то он быстро выходил из себя и в резко угрожающем тоне пресекла дальнейшую информацию».
Несколько раз Микоян рассказывал мне о беспрецедентном в истории дипломатии случае, когда в мае 1941 г. германский посол в СССР граф Фридрих Шуленбург на обеде в честь советского посла
В.  Г. Деканозова в присутствии двух переводчиков Г. Хильгера и
В.  Д. Павлова доверительно предупредил Кремль о предстоящем фашистском нападении. Однако Сталин просто отмахнулся и от этого важного сообщения, посчитав его очередной немецкой дезинформацией.
Однажды я спросил Анастаса Ивановича, где и когда он узнал о начале германской агрессии. Немного подумав, он сказал: «За два дня до войны (тогда я как заместитель председателя Совнаркома СССР ведал и морским флотом) около семи-восьми часов вечера мне позвонил начальник Рижского порта Ю. С. Лайвиньш: «Товарищ Микоян, здесь стоит около 25 немецких судов, одни - под погрузкой, другие под разгрузкой. Нам стало известно, что они готовятся завтра, 21 июня, все покинуть порт, несмотря на то, что не будет закончена ни разгрузка, ни погрузка. Прошу указаний, как быть: задержать суда или выпустить».
Я сказал, что прошу подождать, нужно посоветоваться по этому вопросу. Сразу же пошел к И. В. Сталину. У него находилось несколько членов Политбюро ЦК. Рассказав о звонке начальника Рижского порта, я предложил задержать немецкие суда, так как это похоже на подготовку к началу войны. Ведь такого никогда не было, чтобы все суда, неразгруженные и непогруженные, уходили из порта в один день. Сталин сказал, что, если мы задержим суда, это даст повод Гитлеру спровоцировать войну. Надо не препятствовать уходу судов. Я передал соответствующее распоряжение начальнику Рижского порта...
В субботу, 21 июня 1941 г., поздно вечером мы, члены Политбюро ЦК партии, собрались у Сталина на его кремлевской квартире. Обменивались мнениями по внутренним и международным вопросам. Сталин по-прежнему считал, что в ближайшее время Гитлер не начнет войну против СССР.
Затем в Кремль приехали нарком обороны СССР Маршал Советского Союза Тимошенко, начальник Генерального штаба Красной Армии генерал армии Жуков и начальник Оперативного управления Генштаба генерал-майор Ватутин. Они сообщили: только что получены сведения от перебежчика немецкого фельдфебеля, что германские войска выходят в исходные районы для вторжения и утром
22 июня перейдут нашу границу.
Сталин усомнился в правдивости информации, сказав: «А не перебросили ли перебежчика специально, чтобы спровоцировать нас?»
Поскольку все мы были крайне встревожены и настаивали на необходимости принять неотложные меры, Сталин согласился «на всякий случай» дать директиву войскам, в которой указать, что 22
23 июня возможно внезапное нападение немецких частей, которое может начаться с их провокационных действий. Советские войска приграничных округов должны были не поддаваться ни на какие провокации и одновременно находиться в состоянии полной боевой готовности.
Мы разошлись около трех часов ночи, а уже через час меня разбудили: война! Сразу же члены Политбюро ЦК собрались в кремлевском кабинете у Сталина. Он выглядел очень подавленным, потрясенным. «Обманул-таки, подлец, Риббентроп», несколько раз повторил Сталин.
Все ознакомились с поступившей информацией, о том, что вражеские войска атаковали наши границы, бомбили Мурманск, Лиепаю, Ригу, Каунас, Минск, Смоленск, Киев, Житомир, Севастополь и многие другие города. Было решено немедленно объявить военное положение во всех приграничных республиках и в некоторых центральных областях СССР, ввести в действие мобилизационный план (он был нами пересмотрен еще весной и предусматривал, какую продукцию должны выпускать предприятия после начала войны), объявить с 23 июня мобилизацию военнообязанных и т. д.
Все пришли к выводу, что необходимо выступить по радио. Предложили это сделать Сталину. Но он сразу же наотрез отказался, сказав: «Мне нечего сказать народу. Пусть Молотов выступит». Мы все возражали против этого: народ не поймет, почему в такой ответственный исторический момент услышит обращение к народу не Сталина руководителя партии, председателя правительства, а его заместителя. Нам важно сейчас, чтобы авторитетный голос раздался с призывом к народу всем подняться на оборону страны. Однако наши уговоры ни к чему не привели. Сталин говорил, что не может выступить сейчас, в другой раз это сделает, а Молотов сейчас выступит. Так как Сталин упорно отказывался, то решили: пусть Молотов выступит. И он выступил в 12 часов дня.
Конечно, это было ошибкой. Но Сталин был в таком подавленном состоянии, что действительно не знал, что сказать народу. Ведь внушали народу, что войны в ближайшие месяцы не будет. Чего стоит одно сообщение ТАСС от 14 июня 1941 г., уверявшее всех, что слухи о намерении Германии совершить нападение на СССР лишены всякой почвы! Ну а если война все-таки начнется, то враг сразу же будет разбит на его территории и т. д. И вот теперь надо признать ошибочность такой позиции, признать, что уже в первые часы войны мы терпим поражение.
Чтобы как-то сгладить допущенную оплошность и дать понять, что Молотов лишь «озвучил» мысли вождя, 23 июня текст правительственного обращения был опубликован в газетах рядом с большой фотографией Сталина.
На второй день войны для руководства военными действиями решили образовать Ставку Главного Командования. В обсуждении этого вопроса Сталин принял живое участие. Договорились, что председателем Ставки станет нарком обороны маршал Тимошенко, а ее членами Жуков, Сталин, Молотов, Ворошилов, Буденный и адмирал Кузнецов. При Ставке создали институт постоянных советников. Ими стали Ватутин, Вознесенский, Воронов, Кулик, Шапошников, Мерецков, Жигарев, Жданов, Мехлис, Микоян, Берия, Маленков и Каганович, всего 13 человек.
В этот же день, 23 июня, была образована Комиссия Бюро СНК СССР по текущим делам. В нее вошли Вознесенский (созыв), Булганин и я. Комиссия должна была собираться ежедневно для принятия решений по неотложным вопросам и быстрого решения текущих дел, что было вызвано военной обстановкой.
Вечером собрались у Сталина. Были тревожные сведения. С некоторыми военными округами не было никакой связи. На Украине же дела шли пока неплохо, там хорошо воевал Конев. Мы разошлись поздно ночью. Немного поспали утром. Потом каждый стал проверять свои дела, звонить друг другу, в Генштаб, каждый по своей линии: как идет мобилизация, как промышленность переходит на военный лад, как с горючим, снаряжением, с транспортом и т. д. Так начались наши тяжелые военные будни».
С первого же дня Великой Отечественной войны Анастас Иванович понял, что она требует резкого изменения стиля работы, действенных оперативных решений, незамедлительного проведения их в жизнь и строжайшего контроля. Между тем поначалу некоторые члены Политбюро и правительства продолжали в прежнем довоенном ритме проводить длительные заседания с многочисленными выступлениями, растянутыми обсуждениями разных, в том числе и второстепенных, вопросов и т. п.
«Помню, ~ вспоминал Микоян, как на третий или четвертый день войны утром мне позвонил Молотов и пригласил на какое-то важное хозяйственное совещание. В его кабинете собралось более 30 человек: наркомы, их заместители, партийные работники. Молотов произнес длинную речь и начались прения. Слово получил каждый или почти каждый из присутствующих, реглахмент при этом не соблюдался. Все порядком утомились, и наконец, часа через 34, совещание закончилось. Я сразу, как только участники совещания разошлись, обратился к Молотову: «Вячеслав! Разве можно так работать? Ведь началась война, обстановка требует и оперативных решений, и оперативных заседаний. А у тебя что получается?» Меня, кстати, поддержал и Берия, который тоже был на этом совещании. Молотов был явно недоволен таким замечанием.
Вообще о Молотове, добавил Анастас Иванович, наша пропаганда сотворила немало легенд и разных небылиц: о том, что он уж очень мудрый, справедливый, добрый. Тс, кто бывал в кабинете у Сталина, часто видели рядом с ним Молотова. Но, как правило, он сидел и молчал. Возможно, Сталин эту декорацию с присутствием Молотова делал для того, чтобы создать представление, что он никогда не решает важные вопросы один. Вот у него есть «правая рука», его тень Молотов, и он с ним постоянно советуется. Вообще же Вячеслав Михайлович большой тугодум, лишенный чувства нового, смелой инициативы, и человек он к тому же весьма черствый и тщеславный», подчеркнул Микоян.
Неоднократно Микоян отмечал и такую черту Молотова, как «твердокаменное упрямство», его было очень трудно переубедить. Вместе с тем Анастас Иванович однажды поправил меня, когда я высказался о позиции Молотова по поводу репрессий. Я рассказал Микояну о недавно состоявшейся встрече с бывшим наркомом авиационной промышленности СССР Алексеем Ивановичем Шаху- риным. Как сообщил мне Шахурин (он более 5 лет провел в лагерях и вернулся оттуда с больным сердцем), во время его беседы с Молотовым в подмосковном правительственном санатории последний всячески оправдывал и обосновывал незаконные репрессии, имевшие место в стране, и что-то доказать ему было невозможно. «Пытается, видимо, обелить себя перед историей. Вот и придумывает всякие оправдания черным делам «великого вождя»», добавил я от себя. «Вы не правы, тут же поправил меня Анастас Иванович. Молотов всегда говорит, что думает, в чем глубоко убежден».
Но вернемся к ответам Микояна на мои расспросы о первых днях и последующих событиях военных лет.
«В течение 24 июня, вспоминал он, был вынесен ряд важных решений, в том числе о создании Совета по эвакуации при СНК СССР и Советского информационного бюро, о мероприятиях по борьбе с парашютными десантами и диверсантами противника в прифронтовой полосе и другие. Все, что касалось тыла, шло в целом неплохо, каких-либо серьезных осложнений не отмечалось. Но по- прежнему оставалось неясным положение на некоторых участках фронта.
Обстановка на фронте менялась буквально каждый час. Вопрос в эти дни стоял не как снабжать фронт, а как спасти в западных районах фронтовые запасы продовольствия, вооружения, боеприпасов и снаряжения. Потребовалось из прифронтовой полосы в предельно короткий срок и в невиданных масштабах перемещать в глубокий тыл миллионные массы людей, громадное количество промышленных предприятий, сельскохозяйственные ресурсы, продовольствие, различные материальные и культурные ценности...
Последующие четыре дня (25-28 июня) прошли в большой и напряженной работе. Достаточно сказать, что тогда мы рассмотрели и утвердили десятки решений по самым неотложным и очень важным военным и военно-хозяйственным вопросам. Было создано Советское бюро военно-политической пропаганды, обсуждены вопросы о режиме работы рабочих и служащих в военное время, о порядке назначения и выплаты пособий семьям военнослужащих рядового и младшего начальствующего состава в условиях войны, о вывозе и размещении людских континентов и ценного имущества и другие. Помимо напряженной работы в эти дни в Политбюро ЦК, Совнаркоме и Наркомате внешней торговли с 28 июня мне пришлось начать переговоры с прибывшей в Москву английской экономической миссией».
Говорят, что очень занятым людям надо доверять большие дела. Не всегда, разумеется, в жизни это оправдывается, но относительно моего собеседника можно сказать: решения Сталина загрузить его до предела оказались оправданными. Если перечислить все постоянные и временные должности, которые Анастас Иванович имел во время войны, можно только поразиться: как у него хватало времени, энергии и просто физических сил, чтобы справляться с этими тяжелыми и очень ответственными нагрузками. Причем, судя по многим документам и свидетельствам, он нигде не являлся почетным руководителем какого-нибудь комитета или подкомитета, совета или комиссии. Он везде, занимая тот или иной пост, умел находить и время, и возможности, чтобы глубоко вникать в суть проблем и принимать оперативные и действенные меры. К уже названным выше в начале войны прибавились такие важные поручения, как заместитель председателя Совета по эвакуации и председатель Комитета продовольственного и вещевого снабжения Красной Армии. Но и на этом не завершился перечень прежних и новых должностей Микояна.
Считаю уместным привести здесь из моих записей один рассказанный им эпизод. Речь идет об обстоятельствах создания Государственного Комитета Обороны.
«Вечером 29 июня, вспоминал Анастас Иванович, у Сталина в Кремле собрались Молотов, Маленков, я и Берия. Всех интересовало положение на Западном фронте, в Белоруссии. Но подробных данных о положении на территории этой республики тогда еще не поступило. Известно было только, что связи с войсками Западного фронта нет. Сталин позвонил в Наркомат обороны маршалу Тимошенко. Однако тот ничего конкретного о положении на западном направлении сказать не смог.
Встревоженный таким ходом дела. Сталин предложил всем нам поехать в Наркомат обороны и на месте разобраться с обстановкой. В кабинете наркома были Тимошенко, Жуков и Ватутин. Сталин держался спокойно, спрашивал, где командование фронта, какая имеется с ним связь. Жуков докладывал, что связь потеряна и за весь день восстановить ее не удалось. Потом Сталин другие вопросы задавал: почему допустили прорыв немцев, какие меры приняты к налаживанию связи и т. д. Жуков ответил, какие меры приняты, сказал, что послали людей, но сколько времени потребуется для восстановления связи, никто не знает. Очевидно, только в этот момент Сталин по-настоящему понял всю серьезность просчетов в оценке возможности, времени и последствий нападения Германии и ее союзников.
И все же около получаса поговорили довольно спокойно. Потом Сталин взорвался: «Что за Генеральный штаб? Что за начальник Генштаба, который так растерялся, что не имеет связи с войсками, никого не представляет и никем не командует? Раз нет связи, Генштаб бессилен руководить». Жуков, конечно, не меньше Сталина переживал за состояние дел, и такой окрик Сталина был для него оскорбительным. И этот мужественный человек не выдержал, разрыдался как баба и быстро вышел в другую комнату. Молотов пошел за ним. Мы все были в удрученном состоянии. Минут через 510 Молотов привел внешне спокойного, но все еще с влажными глазами Жукова. Договорились, что на связь с Белорусским военным округом пойдет Кулик (это Сталин предложил), потом других людей пошлют. Такое задание было дано затем Ворошилову. Его сопровождал энергичный, смелый, расторопный военачальник Гай Туманян. Предложение о сопровождающем внес я. Главное тогда было восстановить связь.
Дела у Конева, который командовал армией на Украине, продолжали успешно развиваться в районе Перемышля. Но войска Западного фронта оказались тогда без централизованного командования. Сталин был подавлен и мрачен. Когда вышли из наркомата, он такую фразу сказал: «Ленин оставил нам великое наследие, мы его наследники все это проср...» Мы были поражены этим высказыванием Сталина. Выходит, что все безвозвратно мы потеряли? Посчитали, что это он сказал в состоянии аффекта. Сталин уехал к себе на «ближнюю» дачу в Кунцево, и всякая связь с ним полностью оборвалась.
На следующий день, около четырех часов, у меня в кабинете был Вознесенский. Вдруг звонят от Молотова и просят нас зайти к нему. Идем. У Молотова уже были Маленков, Ворошилов и Берия. Мы их застали за беседой.
«Вот, сказал Молотов, Лаврентий Павлович предлагает срочно создать по образцу ленинского Совета Труда и Обороны времен Гражданской войны Государственный Комитет Обороны, которому нужно отдать всю полноту власти в стране. Передать ему функции правительства, Верховного Совета и ЦК партии».
Мы с Вознесенским с этим согласились. Договорились, что ГОКО (Микоян всегда так называл Государственный Комитет Обороны. - Г. К.) должен возглавить Сталин.
  Но пусть Вячеслав Михайлович скажет, почему нас с Вами, Анастас Иванович, нет в проекте состава Комитета, перебил Молотова Вознесенский, обращаясь ко мне и рассматривая этот документ.
  Каков же состав предлагается? - спрашиваю.
  Как уже договорились, товарищ Сталин председатель, затем я ~ его заместитель и члены Комитета: Маленков, Ворошилов и Берия, отвечает Молотов.
  А почему же нет в этом списке нас с Николаем Алексеевичем? - задаю новый вопрос Молотову.
  Но кто же тогда останется в правительстве? Нельзя же почти всех членов Бюро Совнаркома вводить в этот Комитет, было сказано в ответ.
После некоторых споров Молотов предложил ехать к Сталину, чтобы с ним решить все эти вопросы. Все согласились. Мы считали, что в одном имени Сталина настолько большая сила в сознании, чувствах и вере народа, что это облегчит нам мобилизацию и руководство всеми военными действиями.
Молотов, правда, сказал, что у Сталина такая прострация, что он ничем не интересуется, потерял инициативу, находится в плохом состоянии, на звонки не отвечает.
И в этот момент Вознесенский то ли не понял, то ли не расслышал, зачем надо ехать к Сталину (к тому же без предварительного звонка), во всяком случае он вдруг как-то быстро подскочил к Молотову и воскликнул: «Вячеслав, иди вперед, мы все за тобой пойдем». Это имело тот смысл, что если Сталин будет себя так же вести и дальше, то Молотов должен вести нас, и мы за ним пойдем. У нас была уверенность в том, что мы можем организовать оборону и можем сражаться по-настоящему. Однако пока нелегко будет. Никакого упаднического настроения у нас не было.
Подъезжаем к сталинской «ближней» даче, в лесу за Поклонной горой. Охрана, видя среди нас Берия, сразу же открывает ворота, и мы подъезжаем к дому «хозяина». Застали его в малой столовой сидящим в кресле. Увидев нас, он буквально окаменел. Голова ушла в плечи, в расширенных глазах явный испуг. (Сталин, конечно, решил, что мы пришли его арестовывать.) Он вопросительно смотрит на нас и глухо выдавливает из себя: «Зачем пришли?» Заданный им вопрос был весьма странным. Ведь, по сути дела, он сам должен был нас созвать.
Молотов выступил вперед и от имени всех нас сказал, что нужно сконцентрировать власть, чтобы быстро все решалось, чтобы страну поставить на ноги. Говорит о предложении создать Государственный Комитет Обороны. Сталин меняется буквально на глазах. Прежнего испуга как не бывало, плечи выпрямились. Но все же он посмотрел удивленно и после некоторой паузы сказал: «Согласен. А кто председатель?»
  Ты, товарищ Сталин, говорит Молотов.
  Хорошо. А каков предлагается состав этого органа?
Тогда Берия сказал, что нужно назначить 5 членов Государственного Комитета Обороны. «Итак, вы, товарищ Сталин, будете во главе, затем Молотов, Ворошилов, Маленков и я» (Берия). Сталин заметил: «Тогда надо включить и Микояна, и Вознесенского».
Берия снова говорит: «Товарищ Сталин, если все мы будем заниматься в ГОКО, то кто же будет работать в Совнаркоме, Госплане? Пусть Микоян и Вознесенский занимаются всей работой в правительстве и Госплане».
Вознесенский выступил против предложения Берия и предложил, чтобы в составе ГОКО было 7 человек с учетом названных Сталиным. Другие на эту тему не высказывались. Впоследствии выяснилось, что до моего с Вознесенским прихода в кабинет Молотова Берия устроил так, что Молотов, Маленков, Ворошилов и он (Берия) согласовали между собой это предложение и поручили Берия внести его на рассмотрение Сталина. Я был возбужден тем, что мы тянем время, поскольку вопрос касался и моей кандидатуры. Считал спор неуместным. Знал, что как член Политбюро ЦК и Правительства буду все равно нести большие обязанности.
Чтобы положить этой полемике конец, я сказал: «Пусть в ГОКО будет 5 человек. Что же касается меня, то, кроме тех функций, которые я исполняю, дайте мне обязанности военного времени в тех областях, в которых я сильнее других. Я прошу назначить меня уполномоченным ГОКО со всеми правами члена ГОКО в области снабжения фронта продовольствием, вещевым довольствием и горючим». Так и решили.
Вознесенский попросил дать ему руководство производством вооружения и боеприпасов, что также было принято. Руководство по производству танков было возложено на Молотова, авиационная промышленность и вообще дела авиации на Маленкова. За Берия была оставлена охрана порядка внутри страны и борьба с дезертирством, а Ворошилов стал отвечать за формирование новых воинских частей.
В тот же день, 30 июня, было принято постановление о создании Государственного Комитета Обороны, которое 1 июля появилось во всех газетах. 3 июля решением ГОКО я был назначен его уполномоченным по вопросам снабжения обозно-вещевым имуществом, продовольствием и горючим, а Вознесенский уполномоченным ГОКО по вопросам вооружения и боеприпасов».
Военная обстановка все же продиктовала необходимость уже через семь месяцев специальным постановлением Президиума Верховного Совета СССР, ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 8 февраля 1942 г. ввести А. И. Микояна и Н. А. Вознесенского в состав
Государственного Комитета Обороны. На Анастаса Ивановича был возложен контроль за организацией снабжения армии и руководство осуществлением поставок по ленд-лизу.
Но на этом не закончился круг его временных и постоянных обязанностей: в феврале 1942 г. Микоян был назначен членом Транспортного комитета при ГКО, в июне того же года членом Комиссии по эвакуации, а в 1943 г. членом Комитета СНК СССР по восстановлению народного хозяйства в районах, освобожденных от фашистской оккупации.
Мало кому известно, что Анастасу Ивановичу, сугубо гражданскому человеку, Ставка Верховного Главнокомандования доверила накануне Курской битвы формирование Резервного (впоследствии Степного) фронта. И с этой сложнейшей задачей он успешно справился.
Ему доводилось во время войны заниматься самыми разнообразными проблемами, и очень трудно найти то решение, которое со стороны Микояна было бы ошибочным, неудачным, хотя, конечно, время было такое, что не ошибаться было просто невозможно.
Он, несомненно, обладал и природной интуицией. Приведем хотя бы такой факт. Летом 1941 г. создалась реальная угроза Ленинграду. И в обстановке, когда развернулась массовая эвакуация, в том числе хлеба и других видов продовольствия, Анастас Иванович направил большой поток этих грузов на Ленинград. Он прекрасно понял, в каком положении может оказаться население города, если надолго сомкнется вражеское кольцо блокады. Но можно себе представить огорчение Микояна, когда его решение встретило возражение со стороны А. А. Жданова, который пожаловался Сталину: куда Нам столько продовольствия, у нас и так запасы большие и дополнительно ленинградцам ничего не нужно. Сталин с аргументами Жданова, к сожалению, согласился, и поток грузов был направлен в другие районы тыла. Не трудно догадаться, какие потом от этого были тяжелые, трагические последствия.
Меня давно интересовал вопрос о причинах неудач и поражений Красной Армии в первые месяцы войны. Насколько все-таки наша страна была подготовлена к отражению фашистской агрессии. Спрашиваю об этом Микояна.
  Таких причин можно назвать десятки, отвечает он. Наша недостаточная, а строго говоря, плохая подготовка к военному столкновению с Германией стала сказываться буквально с первого дня войны. Примеров этого известно немало. Скажу лишь об одном из них. Неожиданно, через месяц после начала войны, у нас не стало хватать винтовок. Стали отбирать их у милиции, у охраны складов, по городам и селам для нужд фронта. Как это могло случиться? Ведь У нас было достаточное количество винтовок для обеспечения всей армии. Оказалось, что часть дивизий была сформирована по норме Мирного времени. Винтовки для обеспечения дивизий по нормам военного времени хранились в этих дивизиях, а они находились близко к границе. Когда немцы прорвали фронт и стали наступать, оружие оказалось или в окружении, или было захвачено немцами. В результате прибывшие на фронт резервисты оказались без винтовок.
Когда Ворошилов был назначен командующим в Ленинград, он потребовал, чтобы Ленинграду было дано необходимое количество винтовок. В этом ему было отказано, так как потребность в винтовках на других фронтах была большей. Тогда Ворошилов вместе со Ждановым провел решение о производстве на ленинградских заводах холодного оружия (пик, кинжалов, сабель).
Узнав об этом, Сталин возмутился. Я и некоторые члены Политбюро в это время были у Сталина. Вместе с ним вышли в комнату, где стоял телеграфный аппарат. В Ленинграде к аппарату был вызван Ворошилов. Сталин критиковал действия Ворошилова. Сказал, что он не имел права этого делать без разрешения Центра, что это может только вызвать панику, и предложил немедленно отменить распоряжение о производстве холодного оружия.
Ворошилов возражал, но приведенные им мотивы были неубедительными. Сталин настаивал на своем. Мы с ним были согласны. Металл нужен был для производства стрелкового вооружения и боевой техники. Ворошилов, наконец, также согласился, и это распоряжение им было отменено.
  А как Сталин справлялся с обязанностями председателя ГКО и Верховного Главнокомандующего? задаю новый вопрос Микояну. Всегда ли был «на высоте»?
  К сожалению, далеко не всегда, особенно в первые месяцы войны, говорит Анастас Иванович.
Эти слова он, в частности, подтвердил следующим примером.
  Хорошо запомнил день 18 мая сорок второго года, когда возникла серьезная опасность провала нашей Харьковской наступательной операции. Поздно вечером несколько членов Политбюро ЦК: Молотов, Берия, Калинин, Маленков, кажется, Андреев и я находились в кабинете Сталина. Мы уже знали, что Сталин отклонил просьбу Военного Совета Юго-Западного направления прекратить дальнейшее наступление советских войск на Харьков из-за угрозы их окружения. Внезапно раздался телефонный сигнал.
  Узнай, кто и что надо? сказал Сталин Маленкову.
Тот взял трубку и сообщил, что звонит Хрущев (он тогда являлся членом Военного совета Юго-Западного направления).
  Чего он хочет? спрашивает Сталин.
  Хрущев от имени командования просит разрешения немедленно прекратить наступление на Харьков, чтобы сосредоточить основные усилия для отражения контрудара противника, говорит Маленков.
  Передай ему, что приказы не обсуждаются, а выполняются, заявил Сталин. И повесь трубку.
Маленков так и сделал.
Меня тогда просто поразило, подчеркнул Микоян. Человек звонит из самого пекла, надо срочно во всем разобраться и принять какие-то экстренные решительные меры и такое пренебрежительно-барское отношение со стороны лица, несущего на своих плечах столь высокую ответственность. Чем все это закончилось тогда для нас под Харьковом, Вы знаете.
Добавлю, что где-то в начале 1944 г., кажется, перед Пленумом ЦК, несколько членов Политбюро собрались в кабинете у Сталина. Был и Никита Хрущев. Тут я возьми и скажи:
  А прав был тогда Никита Сергеевич насчет немедленного прекращения наступления на Харьков...
Вы не представляете, как свирепо посмотрел на меня Сталин, и я был не рад, что затронул эту тему.
  А каков Сталин был в быту, вне работы?
  Бывал и общительным, и приветливым, и гостеприимным, но всегда надо было быть начеку.
Сталин частенько приглашал людей и прежде всего из своего круга к себе на дачу. Отказаться от приглашения было весьма нежелательно. Лично я ехал туда, как правило, с тяжелым чувством. Ибо знал, что придется много пить, причем крепкие напитки. Сам «хозяин» предпочитал полусладкие грузинские вина («Киндзмараули», «Хванчкару»), а в последние годы «Шампанское», которое разбавлял минеральной водой. Пил понемногу и с интересом наблюдал, как ведут себя и о чем говорят изрядно «набравшиеся» гости.
Как-то после очередного тоста, вынужденный осушить целый бокал коньяка, я вышел из столовой и обнаружил рядом небольшую комнату. Там был и умывальник, и диванчик, чем я не преминул воспользоваться. Через час-полтора вышел оттуда почти отрезвевшим, посвежевшим и снова присоединился к гостям. Так продолжалось в течение еще двух-трех вечеринок, пока меня не выследил Берия. Он тут же донес о моей «комнате отдыха» Сталину. Тот подошел ко мне и с нескрываемым раздражением медленно и зло произнес:
  Ты что? Хочешь быть всех умнее? Можешь потом сильно пожалеть... Таков был «наш вождь и учитель».
Неожиданным для меня явился ответ Микояна на вопрос:
  А сколько примерно за время войны состоялось заседаний Политбюро ЦК ВКП(б)?
  Ни одного, четко сказал он и добавил: Сталин по существу парализовал деятельность Политбюро. Вместо него функционировала так называемая «пятерка», существовавшая в Политбюро еще до
1941 г. Называлась она «по внешним делам» или «по оперативным вопросам». В «пятерку» входили Сталин, Молотов, Маленков, Берия И я. В начале войны в нее был, кажется, включен Ворошилов, но в
1944 г. выведен. После войны Сталин добавил Жданова стала «шестерка», затем Вознесенского стала «семерка».
  Как же так, Анастас Иванович? говорю ему. Ведь в свое время, когда я получил возможность работать с документами Кремлевского архива, мне довелось ознакомиться с огромным количеством протоколов Политбюро ЦК ВКП(б) за военные годы. Помню, что только за первую неделю Великой Отечественной войны имеются десятки протоколов и решений этого партийного органа.
Микоян усмехнулся и махнул рукой:
  Это все делал Маленков, оформляя заседания «пятерки» или «шестерки» как протоколы Политбюро.
Темой наших бесед чаще всего были военно-экономические проблемы. И это естественно, поскольку, как уже отмечалось, Микоян был одной из ключевых фигур в руководстве народным хозяйством Советского Союза. К сказанному выше добавим, что как заместитель Председателя СНК СССР он отвечал за работу семи союзных наркоматов (торговли, пищевой промышленности, заготовок, рыбной промышленности, мясомолочной промышленности, морского транспорта и речного флота). Помимо этого в качестве наркома внешней торговли страны вскоре стал руководить и осуществлением приема союзных поставок по ленд-лизу.
Рассказывая о том, в каких невероятно трудных и драматических условиях создавалась советская военная экономика, Анастас Иванович неоднократно высоко оценивал хозяйственно-организаторскую деятельность таких наркомов военных лет, как Первухин, Тевосян, Вахрушев, Зотов, Любимов, Хрулев, Косыгин, Ванников, Шахурин, Гинзбург, Жимерин, Байбаков, Устинов, Ковалев... Но среди этой когорты выдающихся командиров советского тыла он несколько раз особо выделял наркома танковой промышленности СССР Вячеслава Александровича Малышева, который одновременно являлся тогда и заместителем Председателя Совнаркома СССР.
  Какой же это был необыкновенно одаренный руководитель, говорил о Малышеве Микоян. Умный, находчивый, решительный. Он мог добиваться невозможного в самой, казалось, безнадежной ситуации, хотя Сталин не всегда был к нему справедлив.
В восторженных тонах отмечал Микоян проведенное в Советском Союзе в 19411942 гг. перебазирование производительных сил, которое являлось, хотя и вынужденной, но неотъемлемой частью военной перестройки народного хозяйства страны. «Без успешного решения нашим народом, партией и правительством этой наисложнейшей задачи, подчеркивал Анастас Иванович, нельзя было и мечтать о создании в нашем тылу мощного и надежного арсенала фронта. Я уже отмечал, продолжал он, через два дня после немецко-фашистской вероломной агрессии, когда стала несомненной реальность угрозы захвата противником ряда наших городов, постановлением ЦК ВКП(б) и Совнаркома СССР был образован Совет по эвакуации. Идея организации органа с такими функциями у нас никогда раньше не возникала. Его возглавил нарком путей сообщения Лазарь Каганович. Тогда считалось, что Наркомат путей сообщения должен играть главную роль в вопросах эвакуации. Объем же эвакуации из-за ухудшения военной обстановки расширялся. Все подряд вывезти в тыл было невозможно. Не хватало ни времени, ни транспорта, ни рабочей силы. Приходилось буквально «с ходу» выбирать, что перебазировать в интересах государства в первую очередь.
Сталин предложил мне на время заняться этим неотложным делом и стать первым заместителем председателя Совета по эвакуации. 26 июня 1941 г. я был назначен на эту должность.
Новое назначение потребовало от меня больших дополнительных усилий. В конце июня по моему поручению нарком земледелия Бенедиктов, заместитель наркома совхозов Крылов, нарком мясомолочной промышленности Смирнов и нарком пищевой промышленности Зотов подготовили проект постановления ГОКО относительно эвакуации из прифронтовой зоны скота, зерна, различных материальных ценностей, принадлежащих колхозам, совхозам, МТС и другим государственным организациям. В проекте постановления предусматривалось обязать правительства Украины, Белоруссии, Молдавии, исполкомы Ленинградской, Смоленской, Калининской и Орловской областей в декадный срок провести соответствующую эвакуацию. При этом указывались места, куда необходимо было перевезти скот и оборудование, утверждались и правила о порядке эвакуации.
После согласования проекта с секретарем ЦК Андреевым, Шверником и Вышинским постановление ГОКО по данному вопросу было принято.
Между тем уже к началу июля стало ясно, что Каганович не может обеспечить четкую и оперативную работу Совета по эвакуации. В первой половине июля Совет по эвакуации был реорганизован. Его председателем стал секретарь ВЦСПС Николай Михайлович Шверник. Я остался в Совете в качестве его члена.
Осенью 1941 г. обстановка на фронте еще более ухудшилась. Гитлеровские армии подходили к Москве. Вопросы спасения от врага миллионных масс населения, промышленного оборудования сотен фабрик и заводов, запасов сырья, сельскохозяйственных ресурсов и других материальных и культурных ценностей стали особенно острыми, потребовав от всех нас большого напряжения сил.
25 октября был образован еще один эвакуационный орган - Комитет по эвакуации в глубь страны из прифронтовой полосы продовольственных запасов, запасов тканей, текстильного оборудования, сырья и т. д. Председателем Комитета назначили меня. Пришлось активно включиться в работу и этого органа. А с 25 декабря мне поручили возглавить Комитет по разгрузке транзитных и других застрявших на железных дорогах грузов, которому был передан аппарат расформированного одновременно Совета по эвакуации при СНК СССР.
Масштабы эвакуации были огромны. К декабрю сорок первого года только по железным дорогам, согласно проведенной переписи, удалось переместить в тыловые районы около 3 тыс. предприятий. С учетом громадного числа вывезенных на Восток так называемых бездокументных грузов эта цифра может значительно возрасти. Кроме того, из угрожаемых районов были эвакуированы миллионы людей, около 11 тыс. тракторов, большое количество скота, машин, техники и другого имущества. Летом и осенью следующего года в результате нового немецкого наступления развернулась новая волна перебазирования, правда, на этот раз только из южных районов. Потребовалось снова создавать эвакуационный орган на этот раз Комиссию по эвакуации под председательством Шверника. Я был включен в ее состав вместе с Косыгиным, Сабуровым, Арутюновым и Ермолиным.
Несмотря на уже имевшийся опыт и более ограниченные масштабы перебазирования, мы работали очень напряженно, трудности были весьма велики. Но со своими задачами Комиссия вполне справилась.
Эвакуация производительных сил, проведенная в СССР в чрезвычайной военной обстановке, скажу без преувеличения, была беспрецедентной в истории стран и народов. Она в значительной мере помогла осуществить в кратчайшие сроки перестройку нашего народного хозяйства на военный лад.
Во время очередной встречи, пользуясь моментом, задаю два давно интересовавших меня вопроса:
  А как Вы оцениваете ленд-лиз, его роль в вооруженной борьбе Советского Союза в годы Великой Отечественной войны?
  Военно-экономические поставки нам со стороны наших западных союзников, главным образом американские поставки по ленд- лизу, я оцениваю очень высоко, ответил Микоян, хотя и не в такой степени, как некоторые западные авторы.
И, поясняя свое утверждение, добавил:
  Представьте, например, армию, оснащенную всем необходимым вооружением, хорошо обученную, но воины которой недостаточно накормлены или того хуже. Какие это будут вояки? И вот когда к нам стали поступать американская тушенка, комбижир, яичный порошок, мука, другие продукты, какие сразу весомые дополнительные калории получили наши солдаты! И не только солдаты: кое-что перепадало и тылу.
Или возьмем поставки автомобилей. Ведь мы получили, насколько помню, с учетом потерь в пути около 400 тысяч первоклассных по тому времени машин типа «Студебеккер», «Форд», легковые «Виллисы» и амфибии. Вся наша армия фактически оказалась на колесах и каких колесах! В результате повысилась ее маневренность и заметно возросли темпы наступления.
Да-а... задумчиво протянул Микоян. Без ленд-лиза мы бы наверняка еще год-полтора лишних провоевали.
  Была ли у нас возможность во время войны, учитывая враждебную, прогерманскую позицию Турции, вернуть в лоно Родины так называемую «турецкую Армению», включая Карс и Ардаган? В период Великой Отечественной войны Турция, кажется, дважды обещала Гитлеру совершить агрессию против СССР: в 1941 г., если будет взята немцами Москва, и в 1942 г. при условии падения Сталинграда.
Анастас Иванович подтвердил, что такая возможность действительно имелась.
  Вступление Турции в войну против Советского Союза на стороне гитлеровской Германии было вполне реальной перспективой, ~ сказал он. Ее позиция вызывала у нас серьезную тревогу и заставляла держать в Закавказье крупные силы. А ведь они были так нужны на советско-германском фронте. После подписания 18 июня германо-турецкого договора о дружбе и ненападении и с самого начала Великой Отечественной войны политические и торговые отношения Турции со странами фашистского блока значительно расширились. Она поставляла Германии кожу, продовольствие, шерсть, а затем хромовую руду, медь и другие стратегические материалы. Как стало известно советскому руководству, летом 1941 г. германский посол в Анкаре Папен сообщал в Берлин, что турецкие правящие крути все более склоняются к решению захватить важнейшие нефтяные месторождения Баку.
Факты говорят о том, что только поражение вермахта под Москвой предотвратило тогда выступление Турции против Советского Союза.
  Спустя год, продолжал свой ответ Микоян, летом 1942 г., во время переговоров с германским послом Папеном (а мы вскоре получили довольно полные сведения о содержании и этих секретных переговоров), который настаивал на вторжении турецких войск в советское Закавказье, премьер-министр Турции Сараджоглу откровенно заявил, что его не следует в этом особенно убеждать, ибо уничтожение Советского государства является «извечной мечтой» турок. Непосредственно в дни, когда развернулись Сталинградская битва и битва за Кавказ, началось сосредоточение турецких войск на границе с Советским Союзом. Турецкое командование заявило тогда немецким представителям, что страна вступит в войну, когда ее армия будет располагать достаточным количеством вооружения. В тот период Турция все чаще открыто нарушала объявленный ею нейтралитет, пропуская через проливы германские суда с военной техникой, вооружением и боеприпасами.
Победоносное контрнаступление наших войск под Сталинградом и на Северном Кавказе отрезвляюще подействовало на военнополитических руководителей Турции, заставив их и на этот раз отказаться от планов вторжения на советскую землю.
Война шла к победному концу и у нас были серьезные основания, чтобы предъявить строгий счет нашему южному соседу, включая и возврат указанных территорий. Но благоприятная возможность для этого, к сожалению, была упущена. Сталин колебался, недопустимо медлил и в конце концов решил действовать по официальным каналам. Только 19 марта 1945 г. мы денонсировали советско-турецкий договор о дружбе и нейтралитете, заключенный в декабре 1925 г., под предлогом того, что он не соответствовал больше новой обстановке. Одновременно или почти одновременно, кажется, в «Известиях» появилась статья, посвященная проблемам черноморских проливов.
Однако к этому времени Турция уже проявила расторопность: она разорвала дипломатические отношения с Японией и пусть формально, но еще 23 февраля объявила войну Германии, вследствие чего (согласно принципу, выработанному на Крымской конференции) была автоматически приглашена на открывавшуюся в апреле 1945 г. конференцию в Сан-Франциско по созданию Организации Объединенных Наций.
Поэтому проблема, которая Вас заинтересовала, так и не была решена».
Вспоминаю последнюю встречу с Анастасом Ивановичем в нача ле осени 1978 г. у него на правительственной даче. Прочитана и завизирована им последняя страница очерков воспоминаний о Великой Отечественной войне. Удовлетворенный, он откинулся в кресле, а потом вдруг спросил меня:
  Вы, наверное, думаете, что меня оттуда (он показал пальцем наверх), как говорят, «ушли»?
  Не только я, так почти все считают, говорю ему.
  Нет, это не совсем так. После того как один высокий деятель стал активно расширять сферу своей деятельности и бесцеремонно вмешиваться в мою сферу как Председателя Президиума Верховного Совета Союза ССР, передо мной встали три выбора: первый - сделаться подхалимом, второй начать конфликтовать и третий уйти самому. Я выбрал третий. И как только мне исполнилось 70 лет, написал соответствующее заявление. С нескрываемым удовольствием оно тут же было принято.

Из неопубликованных воспоминаний и документов
1. О поставках из США и Англии
После Великой Отечественной войны в буржуазной прессе появилось немало различных публикаций, утверждавших, что рост технической оснащенности Красной Армии в военные годы был достигнут в значительной мере благодаря непрерывным поставкам оружия и техники из США и Англии. И лишь благодаря этому мы смогли, мол, выстоять и победить.
Например, в сборнике «Роковые решения» (статья генерал-лейтенанта вермахта Зигфрида Вестфаля) указывается: «... Американские поставки предметов снабжения Советскому Союзу вскоре полились бурным потоком. Несомненно, эти поставки в огромной степени помогли красному колоссу возместить потери, понесенные в первые месяцы войны, и в ходе войны постепенно усилить военную мощь России... Можно без преувеличения сказать, что без такой огромной американской поддержки русские войска вряд ли были бы в состоянии перейти в наступление в 1943 г.».
Между тем, это далеко не так. Всего по ленд-лизу СССР получил около 16 млн. тонн, из которых 11 млн. тонн были получены только в 19441945 гг., т. е. после достижения коренного перелома в ходе войны.
В 1941 г. было получено лишь 5400 тонн; в 1942 г. 1229200 тонн; в
1948 г. - 4005800 тонн; в 1944 г. - 6476500 тонн; в 1945 г. 4491900 тонн.
Например, на 11100 самолетов, направленных в СССР по ленд-лизу, 60% поступило в 19441945 гг.; паровозы и железнодорожные платформы, очень нужные нам, начали поступать только в 19441945 гг. Из 32500 станков 19 тыс. получены также в 19441945 гг., а в 1943 г. было поставлено лишь 35 станков. Из 50 млн. метров армейского сукна, в котором мы очень нуждались, 40 млн. метров поступали в 1944-1945 гг.
Такая же картина была и с поставками продовольствия, из 3 млн. 840 тыс. тонн, направленных в СССР, 2,5 млн. тонн пришлось на 19441945 гг.
Советская промышленность в годы войны выпустила 489,9 тыс. артиллерийских орудий, 136,8 тыс. самолетов, 102,3 тыс. танков и самоходноартиллерийских установок. За то же время из США и Англии было получено 9,6 тыс. орудий (менее 2% от советского производства), 18,7 тыс. самолетов (около 12%), 10,8 тыс. танков (10% от общего количества произведенного для Красной Армии тружениками нашего тыла).
При этом следует заметить, что получаемое от союзников вооружение в значительной степени было устаревших образцов. В первую очередь это относилось к танкам и самолетам.
Большую часть обуви (из 13800 тыс. пар), полученной по ленд-лизу, мы не могли использовать, т. к. из-за низкого подъема она не подходила для наших солдат.
Но все сказанное не исключает того, что поставки из США и Англии в военные годы имели важное значение, в особенности в обеспечении Красной Армии автотранспортом, порохом, горючими и смазочными материалами.
В начале войны артиллерия в Красной Армии перевозилась на конной тяге, или же для этого использовались трактора. В результате она была маломаневренной. Передвижение же войсковых соединений в боевой обстановке производилось, как правило, в пешем строю.
272 тыс. грузовых автомашин, имевшихся в армии перед войной, не могли удовлетворить ее потребностей в автотранспорте.
Поэтому получение из США и Англии около 40 тыс. автомашин и 2599 тыс. тонн нефтепродуктов позволили нам перевести артиллерию на автомобильную тягу и дать значительное количество машин для перевозки войск, что повысило их маневренность .
По ленд-лизу было поставлено с учетом потерь в пути следования: в
1941 г. 37 грузовиков, 72 виллиса и амфибии, затем соответственно в
1942 г. - 29837 и 7698; в 1943 г. - 91620 и 1474; 1944 г. - 123361 и 1800,
1945 г. 110225 и 7530; всего 373654 автомашин. При этом большое количество грузовых автомобилей поступало без кузовов, их приходилось направлять на автозаводы и делать кузова, на что уходило много времени. В 1944-1945 гг. мы создали четыре завода на Урале по сборке автомашин
Поучение вооружения и других поставок по ленд-лизу и доставка его в действующую армию было сложным делом и требовало много внимания. У меня на рабочем столе всегда были данные о том, что для нас изготовляется на американских предприятиях, что поступило в американские порты, что находится в пути, в каком положении идущие караваны судов, сколько из них потоплено противником, что из уже полученного нами отправлено на фронт или передано нашей промышленности.
Большую помощь в этой работе оказывал мне мой первый заместитель по Наркомату внешней торговли А. Д. Крутиков.
Связь с армией по вопросам поставок осуществлял другой мой заместитель по наркомату И. Ф. Семичастнов. Он окончил Бронетанковую академию, хорошо знал армию и был тесно связан с работниками управлений Наркомата обороны.
Всеми вопросами транспортировки грузов, получаемых по ленд-лизу, ведал еще один мой заместитель по наркомату С. А. Борисов, хорошо знакомый с морскими перевозками.
Конечно, во всей этой работе как я, так и мои заместители, опирались на Начальника Тыла Красной Армии, моего заместителя по Государственному Комитету Обороны генерала А. В. Хрулева, который в 19421943 гг., по совместительству, был и наркомом путей сообщения, что во многом облегчало нашу работу.
Дело было поставлено так, что НКПС заблаговременно предупреждался, в какой порт и какое количество груза идет, с тем чтобы были обеспечены подача вагонов в эти порты, своевременная разгрузка кораблей и быстрейший вывоз груза по назначению.
Первоначально суда, как из Англии, так и из США, приходили в Мурманск и Архангельск. Особоуполномоченным там был назначен начальник Главсевморпути контр-адмирал И. Д. Папанин, человек невероятной энергии. Хрулев как-то вспоминал, что Папанин буквально каждый час звонил ему в НКПС, докладывал обстановку, сообщал, какое количество порожних вагонов уже прибыло и какое количество вагонов еще необходимо. «Мы выжимали из железных дорог все, что только можно выжать самыми тяжелыми прессами, подгоняя вагоны к портам Мурманска и Архангельска», - говорил Хрулев.
Но путь к Мурманску и Архангельску вскоре стал небезопасен. Значительное число судов противник стал топить.
Вот что писал по этому поводу уполномоченный Президента США ф. Рузвельта по ленд-лизовским поставкам Эдуард Стетгиниус в своей книге «Ленд-лиз - оружие для победы».
«Как раз, когда развертывалась программа помощи Советскому Союзу, Соединенные Штаты подверглись нападению в Пёрл-Харборе. Все перевозки грузов на Тихом океане на судах под американским флагом немедленно были прекращены... другой маршрут был через Северную Атлантику и вокруг мыса Нордкап на Мурманск и Архангельск... Нацисты придавали большое значение прекращению перевозок грузов для Советского Союза. Они построили ряд сильно укрепленных баз для бомбардировщиков и истребителей вблизи Северной Норвегии. В норвежских фиордах они нашли защищенные естественные базы для своих подводных лодок и надводных рейдеров. Перевозки грузов для Советского Союза вокруг мыса Нордкап могли производиться только сильно защищенными конвоями... Волчьи стаи подводных лодок начинали атаку, как только конвой проходил мимо северо-восточной части Исландии. Иногда крупные силы германских подводных рейдеров, включая крейсера и эскадренные миноносцы, атаковали конвой, как только суда проходили вблизи Норвегии. Затем всегда появлялись бомбардировщики. Изо дня в день они атаковали. В одном случае 350 фашистских самолетов с ревом обрушились на единственный конвой шедших зигзагами кораблей. Сорок самолетов было сбито, но они нанесли смертоносный удар по кораблям... Самые тяжелые и наиболее дорого обошедшиеся сражения у мыса Нордкап велись в период между мартом и июлем 1942 года... Одна четвертая часть всех судов, которые мы послали вокруг мыса Нордкап в Россию, в эти три месяца пошла ко дну. Британские потери подобным образом были также тяжелы».
В конце 1942 г. от Папанина поступило сообщение о том, что из каравана в 42 корабля в Мурманск пришло только 14, остальные были потоплены немцами в пути.
В связи с такими тяжелыми последствиями от перевозок в Мурманск и Архангельск пришлось отказаться. В эти порты было перевезено около
млн. тонн или около 25% от грузов, полученных по ленд-лизу.
Затем перевозки стали осуществлять через Иран (было перевезено более 4 млн. тонн грузов), а также через Дальний Восток (перевезено 8 млн. тонн). На Дальнем Востоке этим делом занимался не только Владивостокский порт, но и порт Петропавловска-на-Камчатке. Туда с Аляски завозились грузы и размещались в больших складах из гофрированного железа, которые мы закупили в США.
Перевозки через Иран и Дальний Восток создали дополнительные трудности. Если расстояние от Мурманска или Архангельска до фронта было приблизительно порядка 2 тыс. км, то от побережья Ирана оно увеличилось до 5 тыс. км, а от Дальнего Востока - до 12 тыс. км. Поэтому по пути из Ирана и Владивостока мы были вынуждены создать перевалочные базы. Необходимо отметить, что в связи с подрывной деятельностью гитлеровской агентуры в Иране еще 25 августа 1941 года мы и Англия ввели туда свои войска.
Транспортировка грузов через Иран, доставляемых на кораблях в Персидский залив, помимо большого расстояния от фронта, имела и другие трудности. В Иране не было хорошо оборудованных портов, способных принимать большое количество грузов. В связи с этим союзникам пришлось произвести работы по реконструкции иранских портов Нандар- Шахпур и Корраншахрс. Кроме того, американцы построили в Иране два завода для сборки грузовых автомобилей, а также завод для сборки бомбардировщиков «Дугалс».
Автомобили и самолеты перевозились через океан в разобранном виде, а на этих заводах в Иране американцы их собирали и уже, как говорится, на ходу передавали нашим представителям.
Автомобили из Ирана перегонялись в Союз своим ходом. Мной было давно указание загружать эти машины грузом, полученным от союзников, в т. ч. продовольствием и т. д. Таким образом, автомашины не только перегонялись в Союз, но и перевозили груз прямым назначением на конкретный фронт. Некоторая часть самолетов перегонялась по воздуху через Фэрбэнкс на Аляске в Якутск. Этим делом ведали генерал-полковник Шевелев, полковник Мазурук и их помощники полковники Ма- чин, Мельников и Прянишников.
Для приема американских и английских грузов в Иране и организации их перевозки в Союз в Иране первоначально был создан аппарат Уполномоченного Наркомвнешторга во главе которого был поставлен один из руководящих работников наркомата Кормилицын, а его заместителем Зорин. В феврале 1942 г. Кормилицын погиб, и это дело возглавил Зорин. В 1943 г. Зорин возглавил объединенную контору «Ирансов- транс». (В настоящее время Зорин работает заместителем министра внешней торговли СССР).
Через Иран мы получали и горючее. Этим делом занимались Шевелев, Ступин, Альдохин и Бланк, в то время работавший заместителем начальника Управления снабжения горючим Красной Армии.
Вот что вспоминал о тех днях в мае 1965 г. Бланк: «Эти поставки оказались трудными и очень сложными. Горючее с Абаданских заводов отправляли в мелких восьмилитровых бидонах, изготовленных из тонкой жести, грузились высотой в несколько рядов, кроме того, шесть раз перегружались, в результате в Баку прибывали баржи, где большая часть бидонов была повреждена и потери горючего составляли до 40%. Мы не могли с этим согласиться, нам был дорог каждый килограмм горючего. И тогда, по заданию Анастаса Ивановича Микояна, была отправлена группа работников в Иран (тт. Комиссаров, Коган, Галкин, Бланк). На месте мы убедились, что фирмы были заинтересованы отправлять горючее только в бидонах, так как зарабатывали на этой плохой таре огромные деньги (тара стоила значительно дороже самого бензина). Кроме того, им важно было побольше отправить горючего, и чтобы к нам прибыло поменьше его. Пришлось организовать специальную перевалочную базу в Бендер-Шахе, на ней сливали горючее, прибывающее в мелких плохих бидонах и баржами направляли в Баку, потери значительно сократились, часть отправляемого горючего шла на смешение с вырабатываемым на бакинских заводах Б «70», а часть отправляли в районе потребления. Это была серьезная помощь в обеспечении нужд, активно действующей нашей боевой авиации».
Уже в начале Великой Отечественной войны нам было ясно, что наш торговый флот на Дальнем Востоке обладает малой грузоподъемностью и состоит в значительной части из технически устаревших судов. Между тем именно на этот флот возлагалась задача перевозки через Дальний Восток необходимых фронту грузов, поскольку, как я уже отмечал, после событий в Пёрл-Харборе перевозки через Тихий океан на американских кораблях были временно прекращены.
Советским правительством было принято решение в кратчайший срок провести отбор судов, пригодных для плавания через океан, отремонтировать их, укомплектовать экипажи опытными моряками и обеспечить на них бесперебойную доставку грузов.
Для организации этого дела был необходим волевой, энергичный и смелый человек.
Выбор мой пал на заместителя наркома морского флота СССР, начальника Политуправления наркомата Л. Ю. Белахова. Тогда ему было 34 года. Он имел военное образование, воинское звание и известный опыт советской и партийной работы. Сталин с его кандидатурой согласился.
17 июля 1941 г. я вручил Белахову удостоверение за своей подписью, как заместителя Председателя правительства СССР. В нем указывалось, что он «командируется в Дальневосточный морской бассейн для выполнения спецзадания Совнаркома СССР.
Совет Народных Комиссаров СССР обязывает советские, военные и общественные организации Дальнего Востока оказывать тов. Л. Ю. Белахову полное содействие в выполнении возложенного на него задания». Надо сказать, что с порученным делом Белахов справился, полностью оправдав возлагаемые на него надежды. Впоследствии Л. Ю. Белахову давались и другие весьма ответственные задания, о которых я еще расскажу.
Вот что он писал о своей поездке на Дальний Восток: «В начале июля
1941 года меня вызвал А. И. Микоян, являвшийся тогда заместителем Председателя Совнаркома СССР, и, со свойственной ему деловой увлеченностью изложив задачу, сообщил, что я назначен Уполномоченным Совнаркома СССР для выполнения вышеуказанного решения. Необходимо было срочно вылететь во Владивосток.
Не поняв сразу значения поставленной передо мной задачи, я попросил А. И. Микояна: «Не посылайте меня в тыл, пошлите на фронт!». Анастас Иванович на мгновение задумался, помолчал и довольно категорично ответил: «Вы государственный и политический работник, и я думал - Вы сразу поймете, какое Вы получаете задание. Надо немедленно вылетать».
В это время поступило сообщение, что командование Тихоокеанского военно-морского флота, который тогда еще не был действующим, без острой необходимости приступило к мобилизации ценных транспортных судов.
А. И. Микоян подчеркнул, что для морского флота сейчас нет более важной задачи, чем доставка в СССР стратегических грузов, и дал указание ни при каких условиях без критической надобности не отмобилизовывать гражданские транспортные суда.
«Вы встретите большое сопротивление, возникнут на месте большие трудности. Лучше перегните. Если будет необходимо, мы вас поправим из Москвы», напутствовал меня Анастас Иванович, вручая удостоверение о моем назначении уполномоченным Совнаркома СССР.
Приехав к себе в наркомат, я немедленно связался с Черноморским пароходством, и через сутки в Москву прилетели 20 лучших капитанов Черноморского бассейна. По их прибытии мы все вместе вылетели во Владивосток.
Для того времени полет был скоростной - прилетели всего за один день. Первым пилотом корабля был Кириченко асс советского воздушного флота (к несчастью, вскоре погиб), вторым пилотом была прославленная героиня Валентина Гризодубова.
Осенью 1941 года возникла опасность нападения Японии на Советский Союз. Владивосток мог быть отрезан и изолирован от страны, в городе сложилась тяжелая обстановка, ползали недобрые слухи о скорой сдаче Владивостока японцам.
Во Владивостоке нами немедленно была развернута работа в двух направлениях:
  подготовка судов и комплектование их экипажей;
  подготовка Владивостокского порта к приему грузов.
Выполнение задания правительства проводилось в тесном контакте с
Приморским крайкомом ВКП(б) советскими и общественными организациями Владивостока, в работу включился весь командный и рядовой состав пароходства и порта.
Флот и порт тщательно готовились к перевозкам и приему стратегических грузов. Все суда, выделенные для перевозок по ленд-лизу, ремонтировались, оснащались необходимым навигационным оборудованием. Проводилась тщательная уборка, мойка и окраска каждого судна от мостика до трюма.
Не будет преувеличением сказать, что наш доскональный осмотр судов при этом был строже и детальнее любого таможенного. Каждому члену экипажа разъяснялось высокое значение предстоящей ответственной миссии советских моряков. И когда в США пришли наши первые суда, американские газеты писали, что Россия достаточно сильна, если она в состоянии укомплектовывать свои транспортные суда такими экипажами. Подобные высказывания американской печати имели большое политическое значение для признания могущества нашей страны за рубежом.
Проделанная нами работа, внешне однообразная и незаметная, определила успех всего дела за границу было отправлено 160 судов, больших и малых, среди них были и суда-ветераны, которые в мирное время мы бы не решились послать в океанское плавание. Только мастерство и мужество наших моряков не позволили погибнуть этим старым судам.
Сложные метеорологические условия плавания, минные поля на подходах к Владивостоку и иностранным портам, постоянные препятствия, чинимые советскому судоходству японскими властями (с июня 1941 года до конца 1944 года они задержали 178 советских судов, а несколько кораблей были потоплены японскими подводными лодками) все это выпало на долю наших моряков, благодаря мужеству, самоотверженности и мастерству которых страна в те тяжелые дни получили сотни тысяч тонн крайне нужных фронту грузов.
Среди грузов, доставленных Дальневосточным морским флотом из Индии, Таиланда, Австралии, Новой Зеландии, США и других стран, были, в частности, шерсть, кожа, молибден, вольфрам и другие ценных металлы, различные материалы, одежда, продовольствие, огромное количество посылок воинам Советской Армии.
Местными властями и населением советские суда, как правило, встречались хорошо. В городах, где были русские колонии и духовенство, люди приходили на суда, приносили посылки для наших солдат, часто просили дать испробовать русской еды или буханку русского хлеба. В некоторых странах приход советских судов становился сенсацией. Так, например, в столице Новой Зеландии Веллингтоне, куда впервые за много лет после известного русского мореплавателя Крузенштерна пришел советский теплоход «КИМ», парламент устроил специальное чествование экипажу судна.
Подготовка судов, организация планомерной доставки грузов были только частью поставленной перед нами задачи. Владивостоку нужен был мощный морской порт. На первом этапе таким он не был...
Сплоченными усилиями трудящихся и портовиков Владивостока за короткий срок порт был расширен и отремонтирован, проложены новые дороги, расширены и оборудованы склады, территория порта обнесена новой оградой.
Так совместными, порой героическими усилиями советских рабочих, портовиков и моряков, при активной руководящей роли городской партийной организации, нами было успешно выполнено важное задание Совнаркома СССР обеспечение нужд фронта в стратегическом сырье и материалах.
При этом нельзя не сказать о той огромной, при личном участии, помощи, которую нам оказывал первый секретарь Приморского крайкома ВКП(б), член ЦК партии Николай Михайлович Пегов, внимательный, доброжелательный, эрудированный человек, отличный организатор...
В середине октября 1941 г. А. И. Микоян позвонил мне во Владивосток, сообщив, что Правительство выезжает в Куйбышев, сказал: «У Вас есть все полномочия, решайте все вопросы сами. Связь с нами может быть прервана. Делайте все с Н. М. Пеговым».
Не проходило дня, чтобы Николай Михайлович не занимался нашими делами, часто мы вместе работали до поздней ночи».
* * *
После войны между СССР и США имелся ряд неурегулированных экономических вопросов, вытекающих из соглашений, заключенных в военное время.
Основное это вопрос об урегулировании расчетов по ленд-лизу. По нашим данным, сумма этих поставок из США в СССР составила 10 млрд. 66 млн. долларов, по данным американцев 11 млрд. 54 млн. долларов.
По условиям соглашения мы не обязаны были оплачивать стоимость этих поставок, а должны были лишь возвратить, по определению президента США, те оборонные материалы, которые окажутся не уничтоженными, утраченными или потребленными во время войны, а находящимися в распоряжении Советского правительства.
По большинству военно-морских судов, полученных нами по ленд- лизу (554 из 585), вопрос был полностью урегулирован.
В 1959 г. 31 военно-морское судно мы предложили купить, но американцы на это согласие не дали. Еще в 1948 г. они согласились продать нам 84 торговых судна, поставленных по ленд-лизу, а в 1951 г. отказались от этого.
В отношении остальных поставок по ленд-лизу с американцами была достигнута договоренность о том, чтобы не производить возврат неиспользованных материалов, а оплатить их глобальной суммой.
В 1948 г. нами первоначально была названа сумма в 170 млн. долларов, американцами - в 1 млрд. 300 долларов. В дальнейших переговорах американцы снизили свое предложение до 800 млн. долларов, а мы повысили до 300 млн. долларов. Американцы с этим не согласились, однако новых предложений не дали.
С нашей стороны неоднократно выражалась готовность продолжать переговоры по этому вопросу. Дальнейшие обсуждения, в том числе и при моем посещении США в 1959 г., положительного решения не дали.
Только в 1972 г. была, наконец, достигнута взаимная договоренность о размере глобальной суммы в 700 млн. долларов, однако в результате обострения отношений, имевших место в 1974 г., вопрос остался открытым.
2. Постановление Государственного Комитета Обороны от 4 февраля
1942 г.
«]). Распределение обязанностей между членами ГОКО.
Тов. Молотов В. М. Контроль за выполнением решений
ГОКО по производству техники и вооружения и остальных соответствующих вопросов.
Тт. Маленков Г. М., Берия Л. П. а) Контроль за выполнением решений
ГОКО по производству самолетов и моторов и подготовка соответствующих вопросов.
б) Контроль за выполнением решений ГОКО по работе ВВС Красной Армии (формирование авиаполков, своевременной их переброске на фронт, организационные вопросы и вопросы ЗП) и подготовка соответствующих вопросов.
Тов. Маленков Г. М. Контроль за выполнением решений
ГОКО по Штабу минометных частей Ставки Верховного Главнокомандования и подготовка соответствующих вопросов.
Тов. Берия Л. П. Контроль за выполнением решение
ГОКО по производству вооружения и минометов и подготовка соответствующих вопросов.
Тов. Вознесенский Н. А. а) Контроль за выполнением решений
ГОКО по производству боеприпасов и подготовка соответствующих вопросов, б) Контроль за выполнением решений ГОКО по черной металлургии и подготовка соответствующих вопросов.
Тов. Микоян А. И. Контроль за делом снабжения Красной
Армии (вещевое, продовольственное, горючее, денежное и артиллерийское) и подготовка соответствующих вопросов.
Подчинить контролю члена ГОКО т. Микояна все органы снабжения НКО по всем видам снабжения и транспортировки.
Утвердить заместителем члена ГОКО т. Микояна по артиллерийскому снабжению т. Яковлева.
2) Каждый член ГОКО должен иметь заместителя по контролю за выполнением решений ГОКО по порученной ему отрасли работы».
Председатель ГКО И. СТАЛИН

Л. М. КАГАНОВИЧ
В один из февральских дней 1979 г. мне позвонил генерал- лейтенант в отставке, доктор исторических наук Николай Александрович Антипенко (19011986). Это был известный советский военачальник, боевой соратник и верный друг маршалов Г. К. Жукова и К. К. Рокоссовского, автор интересных публикаций и особенно популярной среди читателей историко-мемуарной книги «На главном направлении», которая выдержала несколько изданий в стране и за рубежом. С первого дня нашего знакомства, состоявшегося в начале 60-х годов, между нами установились добрые дружеские отношения. В 1971 г. Н. А. Антипенко, работавший тогда в Институте военной истории Министерства обороны СССР, был одним из моих оппонентов по докторской диссертации...
В самом конце того телефонного разговора Николай Александрович сообщил, что мною заинтересовался Л. М. Каганович. И, когда я выразил свое удивление, он пояснил:
  Недавно я имел с ним беседу, и Лазарь Моисеевич попросил помочь достать Вашу книгу о советском железнодорожном транспорте военных лет. Запишите его домашний телефон.
Вскоре я позвонил по указанному телефону и, получив от Кагановича его домашний адрес на Фрунзенской набережной, отправил по почте свою книгу. Спустя некоторое время я решил узнать его мнение о ней и снова позвонил. Уже знакомый голос с сожалением ответил, что книгу так и не доставили и, очевидно, она где-то затерялась на почте. И тогда мы договорились, что я вручу ее Кагановичу при личной встрече.
Но встреча состоялась не скоро. Из-за плохого самочувствия Л. М. Кагановича, болезней, а также по другим причинам она много раз откладывалась на более удобное время. Прошли месяцы и даже годы, пока, наконец, 21 июня 1990 г. мы встретились...
Поднимаюсь почти на верхний этаж дома ¹ 50 по Фрунзенской набережной. Дверь открывает дочь Кагановича Майя Лазаревна. Приветливо здоровается. Из небольшой прихожей сразу попадаю в комнату, где слева за письменным столом с трудом узнаю человека, знакомого по портретам и многочисленным фотографиям прошлых лет. Крупная, коренастая фигура, полное лицо, редкие седые волосы, густые брови, седые усы. Выражение лица кажется чуть насмешливым. Большие карие глаза смотрят через очки с толстыми стеклами испытующе, несколько настороженно, как бы пронизывая тебя насквозь. На Кагановиче далеко не новый темно-синий атласный восточный халат. Позади кресла костыли. На письменном столе стопка книг, писем, открыток, большой нецветной телевизор, несколько отточенных карандашей, линейка, увеличительное стекло, авторучки. Два шкафа с книгами, на стене и за стеклами шкафов несколько фотографий Сталина и его ближайшего окружения.
Майя Лазаревна оставляет нас одних. Я вручаю хозяину квартиры свою недавно вышедшую из печати книгу «Война и железнодорожный транспорт СССР. 1941 1945», и мы приступаем к беседе.
Первым делом гостю был задан вопрос, не является ли он членом «ДемРоссии»?
  Нет, нет, отвечаю.
  А то эти шибздики такое наболтали, так оплевали наше и настоящее, и прошлое, что ничего светлого и героического у народа, вроде бы, и не осталось. (И Каганович с возмущением называет целую «обойму» имен «правофланговых радикальных демократов» и среди них Собчака, Попова, Афанасьева, Якунина, Станкевича, Старовойтову...)
Мы беседовали около часа, касаясь разных тем. Лазарь Моисеевич был в хорошем настроении, говорил много и охотно, особенно когда были затронуты события предвоенных и военных лет, работа наших железных дорог, вопросы эвакуации, оценка Сталина. Лишь иногда он делал небольшие паузы, чтобы с помощью линейки или карандаша «помассировать» себе спину.
Прощаясь с Кагановичем, я предложил сфотографироваться, но он отказался: «Плохо выгляжу. Как-нибудь в следующий раз». Зато без возражений подписал мне две свои фотографии. На одной из них он снят вместе с Алексеем Стахановым. Правда, из-за плохого зрения ему пришлось вооружиться большой лупой и использовать линейку, чтобы написать мне небольшое посвящение.
Мы договорились о следующей встрече, по возможности, в самое ближайшее время. Но она состоялась только спустя почти год - 6 мая 1991 г. Л. М. Каганович перенес инфаркт миокарда, хотя внешне мало изменился. Мы были одни в квартире и проговорили несколько часов, но коснулись лишь небольшой части из того, о чем так хотелось расспросить «последнего из могикан» из ближайшего сталинского окружения. Больше всего меня в тот вечер поразили творческие, прямо-таки дерзновенные планы неутомимого 97-летне- го собеседника, рассчитанные, по его словам, на ближайшие 56 лет, по созданию крупного труда, посвященного индустриализации СССР и реконструкции железнодорожного транспорта. Он долго меня не отпускал, и мы расстались около 11 часов вечера, договорившись о новой встрече через некоторое время.
Однако вскоре Кагановича не стало. Ниже приводится почти полная запись двух наших бесед.
Надеюсь, что публикуемый материал представит определенный интерес как свидетельство одного из видных государственных и партийных деятелей той эпохи, которую в течение целых десятилетий называли «сталинской».
Мне трудно судить при ответах на какие вопросы Л. М. Каганович был более, а на какие - менее правдив и искренен. Конечно, далеко не все его мнения представляются бесспорными. Тем не менее полагаю, что суждения и оценки «железного наркома» не могут не вызвать внимание широких кругов читателей, включая и историков.
Встречаясь и беседуя с Кагановичем, я, разумеется, не мог не думать, какой же буквально перенасыщенной событиями переломного характера была его жизнь на фоне предреволюционного периода, Первой мировой войны, двух революций 1917 года, Гражданской войны, социалистического строительства в СССР, Великой Отечественной войны, четырех послевоенных десятилетий... И как много хранит его память из того, что не отражено или слабо отражено в документах, и все важные свидетельства он, видимо, унесет с собой. Издание в 1996 г. посмертных мемуаров Кагановича «Памятные записки рабочего, коммуниста-болыневика, профсоюзного, партийного и советско-государственного работника», к сожалению, только подтвердило указанные опасения. Книга в известной степени разочаровывает. В ней мало подлинных откровений автора, неизвестных эпизодов, событий, оценок многих деятелей той поры. Годы Великой Отечественной войны представлены лишь одним небольшим фрагментом, по существу отсутствуют диалоги и т. д.
Словом, публикуемый материал не только не повторяет, а, напротив, как нам кажется, заметно дополняет то, что читатель может узнать в ходе чтения «Памятных записок...».
Что касается небольшой содержательной книжки писателя Феликса Чуева «Так говорил Каганович: исповедь сталинского апостола» (М., 1992), то вопросы, которые задавал он Кагановичу, все же отличаются от того, что интересовало профессионального историка.
Как бы мы не оценивали сегодня деятельность этого человека со всеми его пороками, ясно одно это историческая личность. И, будем объективными, Каганович, долгие годы находившийся у вершины власти, вошел в летопись нашего государства не только как разрушитель и ревностный исполнитель многих справедливо осужденных ныне противоправных предначертаний «великого вождя». За его плечами и большие созидательные дела в области тяжелой индустрии, коренной реконструкции и развития железнодорожного транспорта, включая военные годы, строительства Московского метрополитена и т. п.
Как свидетельствовали многие ветераны тех трудных довоенных и военных лет, Каганович, несомненно, обладая большими организаторскими способностями, хорошо владел ораторским искусством, был неутомимым в работе и мог весьма умело и искусно поддерживать и развивать различные трудовые почины, увлекавшие массы на самоотверженный труд.

Беседа с Л. М. Кагановичем
(Из магнитофонной записи) 21 июня 1990 г.
г. Москва
Г. А. Куманев: Лазарь Моисеевич, генерал-лейтенант Антипенко Николай Александрович, мой старший товарищ и друг, однажды рассказал о разговоре с Вами. И, в частности, сообщил, что Вы выразили желание иметь мою монографию о советском железнодорожном транспорте военных лет. Направляясь сегодня к Вам, я захватил с собой экземпляр ее второго издания, и позвольте вручить Вам этот скромный труд. Мне очень важно узнать Ваше мнение о книге и буду Вам весьма признателен за каждое замечание или пожелание.
Л. М. Каганович: Спасибо, большое спасибо, Георгий Александрович. Не знаю, правда, когда смогу прочитать или хотя бы бегло ознакомиться с Вашей книгой. Я же почти ничего не вижу.
Г. А. Куманев: Вы не говорили по телефону о своем плохом зрении. Я думал, что Вы просто без очков плохо видите.
Л. М. Каганович: Нет, я вот переболел... Могу сейчас что-то прочитать, но только с лупой. А так читать не могу. Газеты, некоторые материалы мне читает моя дочь Майя Лазаревна, когда приходит. Для меня положение со зрением просто большая беда, целое наказание.
Как называется Ваша книга?
Г. А. Куманев: «Война и железнодорожный транспорт СССР. 19411945». Предисловие мне написал для первого издания маршал Василевский Александр Михайлович, а для нового издания дополнительно генерал-лейтенант Иван Владимирович Ковалев тоже, как и Вы, нарком путей сообщения военных лет.
Л. М. Каганович: Да, я Ковалева хорошо знаю и помню. А что здесь Вы написали?
Г. А. Куманев: Я написал: «Наркому путей сообщения СССР предвоенных и военных лет, Герою Социалистического Труда Лазарю Моисеевичу Кагановичу на добрую память от автора».
Л. М. Каганович: Еще раз благодарю Вас. А Вы работали на транспорте, Георгий Александрович?
Г. А. Куманев: И по происхождению, и по профессии я не железнодорожник. Но значительную часть своей творческой научной жизни посвятил изучению истории советского железнодорожного транспорта, трудовых дел его рабочих и служащих. В мае 1980 г. в связи с 35-летием Победы мой скромный вклад в освещение роли железнодорожного транспорта СССР в Великой Отечественной войне был отмечен министром путей сообщения Иваном Григорьевичем Павловским награждением меня знаком «Почетному железнодорожнику». Так что я считаю себя и железнодорожником.
Л, М. Каганович: Что ж, это приятно слышать. А откуда Вы родом?
Г. А. Куманев: Моя родина небольшой районный городок Лукоянов Горьковской области. Через него проходит одна из линий Казанской железной дороги, есть станция, депо, мастерские, свой железнодорожный коллектив.
Л. М. Каганович: Я хорошо знаю Лукоянов, я там бывал.
Г. А. Куманев: Неужели? Знаете, еще до войны в зале ожидания на вокзале висел Ваш большой портрет, а в соседнем помещении гораздо меньшего размера портрет Сталина.
Л. М. Каганович: Я был в Лукоянове еще в 1919 г., когда работал председателем Нижегородского губкома партии.
Г. А. Куманев: Но его возглавлял и Ваш брат Юлий Моисеевич?
Л. М. Каганович: Это уже после меня. Я был в 1919 г., а он, кажется, начиная с 25-го года. А что Вы окончили?
Г. А. Куманев: Историко-филологический факультет Горьковского университета, потом в Москве аспирантуру Института истории Академии наук СССР. И Виктор, мой брат, тоже.
Л. М. Каганович: Значит, он тоже историк?
Г. А. Куманев: Да. Мы близнецы, до сих пор нас часто путают. Сейчас он член-корреспондент Академии наук СССР. Так что меня обогнал в этом плане. Виктор занимается историей советской культуры, а я военной историей, в том числе и историей транспорта. А эта история особенно героическая. Не мне Вам говорить, что сделали, какой подвиг совершили наши железнодорожники в годы Великой Отечественной войны, чего стоит обеспечение нужд фронта и тыла важнейшими грузами, проведение эвакуации. Вообще работа железнодорожного транспорта СССР в военный период один из наиболее выдающихся подвигов советского народа. Ведь при этом надо иметь в виду, что самая разветвленная и технически оснащенная сеть железных дорог страны оказалась захваченной противником, а на оставшейся сети магистралей советские люди смогли наладить в целом бесперебойную связь фронта с тылом, обеспечивать и воинские, и народнохозяйственные, и эвакуационные, и другие перевозки. А ведь к таким огромным потокам грузов не были приспособлены наши тыловые узлы, станции, разъезды. Ведь никто не предполагал, что будут такие мощные потоки и будут возникать, казалось, неразрешимые пробки.
Л, М. Каганович: Война шла и на колесах. И железнодорожники находились на ее переднем крае. Это особенность.
Г. А. Куманев: В свое время я был шесть или семь раз у Вячеслава Михайловича Молотова и расспрашивал его, в частности, об эвакуации. Меня особенно интересовало его мнение под одному вопросу. Расспрашивал об этом и Михаила Георгиевича Первухина, который в первые месяцы войны являлся заместителем председателя Совета по эвакуации.
Дело в том, что, как свидетельствуют многие документы и факты, подавляющую часть перебрасываемых в тыл грузов составляли так называемые бездокументные грузы. Если же судить по имеющимся в архивах актам и описям эвакогрузов, доставленных на Восток, то туда удалось переместить лишь ничтожную часть.
Л. М. Каганович: Да, по этим источникам получается так.
Г. А. Куманев: В известной книге Н. А. Вознесенского «Военная экономика СССР в период Отечественной войны» утверждается, что за какие-то три месяца войны было переброшено в тыловые районы 1360 крупных, главным образом военных предприятий. В последующем многие авторы приняли эти данные в качестве итогового результата перебазирования, почему-то проигнорировав слова Вознесенского относительно выборочных трех месяцев сорок первого года. Затем во 2-м томе «История Великой Отечественной войны» появилось сообщение о 1523 эвакуированных предприятий. Наконец, в 1966 г. в сборнике статей «Эшелоны идут на Восток» в научный оборот были введены новые сведения: только за вторую половину 1941 г. по железным дорогам, согласно данным учета НКПС, удалось перебросить в тыл 2593 предприятия.
Так вот, сегодня вся эта статистика мне представляется весьма заниженной, с чем, между прочим, согласились и Молотов, и Первухин.
Прежде всего следует задаться вопросом, а сколько до войны имелось крупных и средних предприятий, например в районах, которые потом оккупировал враг? Оказывается, 32820. Итак, если нам удалось вывезти только 1360 или 1523, или даже 2593 предприятия, куда мы подевали около 30 тыс. заводов и фабрик? Оставили захватчикам вместе со всеми станками и оборудованием? Может быть, все уничтожили при отступлении? Но этого не могло быть, так как тогда рухнула бы вся наша экономика и никакой военной перестройки не получилось бы. В чем же дело? Прежде всего надо иметь в виду, что очень многие заводы и фабрики в угрожаемой зоне работали до последнего часа, давая продукцию для фронта, и нередко распоряжения об эвакуации поступали в самый последний момент, иногда по телефону, по ВЧ. И некогда было составлять акты, описи, скреплять их подписями, печатями... В таких случаях спешно грузилось наиболее важное оборудование и вывозилось.
Все это подтверждает, что во время эвакуации железнодорожники смогли перебазировать подавляющую часть промышленных предприятий, машин, механизмов и других материальных и культурных ценностей. При этом полагаю, что исследователям из-за огромной массы бездокументных грузов просто невозможно с точностью до единицы определить, сколько же всего разных грузов было переброшено в тыл.
Л. М Каганович: Согласен и я с Вашими замечаниями и сомнениями, в том числе относительно цифровых данных. Вывозились ведь и сами предприятия транспорта, их оборудование, подвижной состав: более 150 тыс. вагонов, 6000 паровозов и многое другое. Грузили порой, действительно, все, что попадалось под руку, ибо времени для разных оформлений уже не было. Взять, к примеру, завод имени Кагановича в Москве. К середине октября 1941 г. он оставался еще невывезенным. Но вот прибежал ко мне директор этого завода. Надо, говорит, срочно эвакуироваться. Предложил, чтобы часть оборудования завода осталась в столице, а часть вместе с рабочими переместить в Сибирь. По согласованию с Советом по эвакуации так и было решено. Но на перебазирование этого предприятия, включая демонтаж, получение порожняка и на погрузку обстановка заставила отвести предельно короткий срок. Поэтому издержки были немалые. И таких предприятий можно насчитать много.
Возвращаясь к вопросу о роли наших железных дорог в войне, я Вам скажу, что необходимо детально, всесторонне описать то «чудо», которое совершили тогда работники советского железнодорожного транспорта. Ведь это «чудо» (после Красной Армии) спасло страну. Железнодорожники спасали нашу Родину с самого начала войны.
И после того как наша армия отступила, если бы железнодорожники не сумели, например, перебазировать танковые, авиационные заводы, заводы по производству артиллерии, вооружения, боеприпасов на Восток, разве сумели бы мы быстро возместить такую потерю, построить новые? Ведь в глубоком тылу таких предприятий было мало. Собственно говоря, если подходить строго, то спасение страны началось с перемещения заводов, фабрик, лабораторий, конструкторских бюро, учреждений, ресурсов сельского хозяйства. А потом, когда вывезли, то наше спасение было в размещении и восстановлении всех прибывших объектов и налаживании массового производства. Начало массового выпуска военной продукции: артиллерии, самолетов, танков, стрелкового вооружения, боеприпасов, снаряжения, что тоже обеспечивали работники транспорта это есть начало победы.
Вы сейчас занимаетесь чем?
Г. А. Куманев: Вместе с коллегами завершаем подготовку коллективного трехтомного труда «Советский тыл в Великой Отечественной войне». Лично я работаю над книгой «Война и эвакуация».
Л. М Каганович: Хочу сказать Вам следующее. Изучить досконально историю железнодорожного транспорта СССР периода Великой Отечественной войны задача большая и очень сложная. Если бы я не оказался в таком положении, в каком нахожусь сейчас, и имел бы доступ к материалам, я бы попытался написать на эту тему большую книгу, хотя, может быть, мои материалы в архивах уже на 2/3 уничтожены.
Г. А. Куманев: В архивах я встречал много документов с Вашими резолюциями, визами, подписью.
Л. М. Каганович: Не исключаю все же, что многие мои документы уничтожены. Например, мои переговоры по прямому проводу с начальниками дорог, мои телеграммы, записи телефонных служебных разговоров. Я сейчас взял бы и использовал все эти материалы и особенно по отдельным операциям, как это делают военные авторы.
Вот, скажем, в Запорожье выпускали различные газеты, журналы, в том числе железнодорожные, вплоть до занятия врагом города. Ведь это тоже ценнейший источник. Когда развернулась операция по эвакуации Запорожья, мне как наркому довелось контролировать и непосредственно следить за ее ходом. Как бы интересно было воссоздать данную эпопею. И мне было бы это сделать легче, ибо я лично знал запорожские заводы, знал, что там строилось, какую продукцию давали местные предприятия, знал и большую часть местных кадров.
Я знал и Днепрострой. И вот такая же привлекательная задача описать операцию по эвакуации Днепропетровска, рассказать, в какой чертовски сложной обстановке доставляли вагоны и платформы под погрузку, как не хватало подвижного состава и как люди выходили из положения...
Эвакуация Клева. Это ужасающая сторона, потому что все произошло внезапно. Там многое не успели спасти.
Эвакуация всего юго-запада: складов, хранилищ и проч.
Эвакуация Львова со многими местными особенностями и трудностями...
И так разбить все на 1520 операций. И изучить для этого все местные газеты, многотиражки, из содержания которых многое будет видно и понятно, как все происходило и как, преодолевая неимоверные трудности, героические железнодорожники доставляли эвакуационные грузы в восточные районы страны. Причем в невиданно сжатые сроки.
Помню, звонит мне начальник Московеко-Курской дороги Ткаченко (потом он возглавлял Юго-Восточную дорогу): «Лазарь Моисеевич, зашиваемся. Идет поток эвакоэшелонов, принимать нам негде, гнать нам его тоже некуда, потому что дорога занята. Как быть?»
Отвечаю: «Федор Михайлович, посоветуемся, примем меры, обязательно поможем».
Вызывая своих людей, помощников, ставлю перед ними задачу: как быть, что делать? Прошу вносить предложения. Одни говорят - надо ставить поезда на запасные пути. Но ведь они заняты! Другие предлагают эшелоны размещать на станционных путях, т. е. тоже дают нереальные выходы из положения. Тогда я спрашиваю: «А что, если мы на несколько дней пустим одностороннее движение? Пустим груз, идущий на восток, чтобы он не попал врагу, и задержим груз, следующий на запад. Этого требует жизнь, требует обстановка».
Все молчат. Наконец, нашелся одни из транспортных специали- стов-движенцев и говорит: «Я считаю, что это можно и нужно сделать».
И пустили мы одностороннее движение грузов, что себя полностью оправдало. Считаю, что это была по существу военная операция, рискованная, невероятно трудная, но очень смелая и разумная.
Нечто подобное мы применили еще на финской войне. Правда, в книге генерала И. В. Ковалева и в коллективном труде под редакцией министра путей сообщения Н. С. Конарева об этом ничего нет. Но спасибо, что хоть что-то написали о работе транспорта в военные годы. Вам спасибо, что Вы написали... Но здесь, конечно, еще не вся история железнодорожного транспорта Советского Союза во время войны. Чтобы создать его историю, нужно поручить такую задачу целому институту. В частности, один только вопрос о деятельности военно-эксплуатационных отделений во время Московской битвы заслуживает широкого и глубокого освещения. Очень ценный опыт.
Если говорят, что Великая Отечественная война выявила на фронте много героев, талантливых военачальников, прославленных маршалов, то это верно. Ну а разве раньше, во время Первой мировой войны, не было своих талантливых, очень способных генералов? Например, Брусилов. Это был, несомненно, выдающийся генерал. Вначале он терпел поражения. Почему? У него не было, вернее, остро не хватало артиллерии, боеприпасов, у него не было сапог, обмундирования для солдат, потому что снабжение было никудышное. Царская Россия располагала относительно слабой промышленностью. Военных заводов имелось мало. Организовали военно-промышленные комитеты с участием меньшевиков, эсеров. Но и они не помогли. Ничего не дала мобилизация имеющихся средств и ресурсов. Страна оказалась неподготовленной для войны, для такой большой войны, для снабжения такой большой армии. Не помогли и некоторые очень способные военные руководители.
Но как все изменилось через каких-то два с половиной десятилетия, несмотря на опустошительную Гражданскую войну. Наш маршал Жуков при взятии Берлина смог выставить 300 орудий на каждый километр фронта. Спрашивается, откуда это взялось на четвертый год такой тяжелой войны? Откуда появилась такая масса танков, боеприпасов, столько артиллерии и столько авиации? Это смогла обеспечить только индустриализация. Только! Индустриализация страны спасла все, в том числе поставила на ноги и нашу железнодорожную сеть. Реконструкция и бурное развитие транспорта до войны, его техническое оснащение до войны и его работа до войны все это помогло ему выполнить свою задачу во время войны.
И вот, когда сейчас (сознательно или неосознанно) с индустриализацией связывают одно только негативное, говорят о какой-то бесчеловечной, тотальной индустриализации, то забывают, что сталинская схема имеет не только отдельные упущения, даже некоторые слабые стороны (в том числе в теории), но имеет и величайшие заслуги. Она преобразовала, вооружила Советское государство. Она превратила страну невооруженную, отсталую в страну передовой современной промышленности, в страну вооруженную.
Если мы сумели во время Великой Отечественной войны прокормить армию, рабочих, все население это результаты и кооперирования сельского хозяйства. Глубоко убежден: не было бы коллективизации, мы не прокормили бы государство. Страна, бесспорно, потерпела бы поражение, была бы разорена, потоплена в крови и были бы десятки миллионов жертв. Побежденная Россия (а с ней и вся мировая цивилизация) погрузилась бы в мрак ига, которое было бы пострашнее татаро-монгольского, если бы не было 10 лет преобразований страны. Так надо ставить вопрос.
Я расширяю рамки вопроса и отвечаю. Если говорят: индустриализацию провели слишком дорогой ценой, то спрашиваю в ответ. А какая была бы цена, если бы мы потерпели поражение и победил Гитлер со своей звериной системой? Ожидало бы полное уничтожение нашего народа, нашей Родины. А советская страна вышла из войны победоносной, весь благодарный мир преклонялся перед ней. Теперь же находятся шибздики, которые все порочат, порочат, порочат и берут только одну сторону.
Вот самый простой пример. Если рассматривать любой дом, то кроме фасада у него есть другие стороны, тыловая часть. Но если нас будет интересовать только один бок или один фасад - это будет односторонний взгляд, неполное представление об этом сооружении. Наша оценка окажется неглубокой, поверхностной, необъективной.
Говорить о каких-то только негативных последствиях индустриализации это ничтожно малая толика того, что сделано нашим народом.
Г. А. Куманев: Нечто подобное наблюдается сейчас, когда оценивается компетентность Сталина в военных вопросах. Об этом в свое время был у меня разговор с Молотовым. В наши дни некоторые авторы пишут, что в первый период войны Сталин совершенно не разбирался в военном деле, давал сплошь непродуманные указания и т. п. Один весьма маститый специалист по военной истории, очевидно, в угоду конъюнктуре заявил недавно в журнале «Огонек», что все распоряжения и приказы Верховного Главнокомандующего во время войны были не только безграмотными, но и преступными.
Широко распространяется утверждение, что, мол, только начиная с Курской битвы Сталин стал несколько лучше понимать военное искусство, более внимательно выслушивать мнения военачальников и принимать более или менее правильные решения.
Хорошо, предположим, что это так. Но как же в таком случае, при таком «сером» и «недалеком» военном руководителе СССР смог устоять перед страшным натиском в первые месяцы вооруженной борьбы, а затем и разгромить столь мощного противника? Уж не с испугу ли?
И в этой связи мне хочется спросить у Вас, Лазарь Моисеевич, а какова была компетентность Сталина не только в чисто военных, но и военно-экономических, хозяйственных вопросах как председателя ГКО и правительства? Ведь на нем замыкались и все проблемы тыла.
Л. М. Каганович: Я обращаю Ваше внимание на суть одной статьи Сталина, которая называется «К вопросу о стратегии и тактике русских коммунистов». Она была напечатана в «Правде» еще в марте 1923 г. и вошла в 5-й том сочинений Сталина. Уже в этой статье он показал, что как раз неплохо разбирается в военной теории, в вопросах стратегии и тактики. Этот том у меня как раз под рукой, и я прошу Вас прочитать сейчас вслух из данной статьи те места, где имеются закладки и что я когда-то подчеркнул, начиная со слов: «План стратегии это план... » и т. д.
ГА. Куманев: (читает вслух) «План стратегии это план организации решающего удара в том направлении, в котором удар скорее всего может дать максимум результатов... Иначе говоря: определить направление основного удара это значит предрешить характер операций на весь период войны, предрешить, стало быть, на 9/10 судьбу всей войны. В этом задача стратегии».
И вот еще одно место, подчеркнутое Вами: «Тактика есть часть стратегии, ей подчиненная, ее обслуживающая. Тактика имеет дело не с войной в целом, а с ее отдельными эпизодами, с боями, с сражениями. Если стратегия старается выиграть войну или довести до конца, скажем, борьбу с царизмом, то тактика, наоборот, стремится выиграть те или иные сражения, те или иные бои, успешно провести те или иные кампании, те или иные выступления, более или менее соответствующие конкретной обстановке борьбы в каждый данный момент.
Важнейшей задачей тактики является определение тех путей и средств, тех форм и способов борьбы, которые более всего соответствуют конкретной обстановке в данный момент и вернее всего подготовляют стратегический успех. Поэтому действия тактики, их результаты должны быть расцениваемы не сами по себе, не с точки зрения непосредственного эффекта, а с точки зрения задач и возможностей стратегии» Сталин И. В. Соч. Т. 5. С. 163-164, 166).
Л. М. Каганович: Благодарю Вас. Все эти замечания, рассуждения Сталина по вопросам военного искусства мне представляются достаточно зрелыми в теоретическом отношении. Но Сталин вышел из Гражданской войны обогащенным и разнообразной практикой. В этой войне он проявил свою высокую компетентность. В огне ее он видал виды. В сложных ситуациях мог и растеряться, но не растерялся. Сталин владел великой стратегией. Приходилось и отступать, но не испугался отступлений. Посмотрите, как в гражданской войне Москва была окружена: Колчак, Юденич, Деникин. Москва вот-вот должна была пасть. А Сталин последовательно был членом Военных советов и Западного, и Южного, и Царицынского, и Юго-Западного, и Северо-Западного фронтов. И сыграл немалую роль в защите Советской республики и ее столицы.
Сталин, повторяю, видал виды, войну он знал лучше всех других руководителей (не считая, конечно, Ленина) и его опыт в Гражданской войне колоссален. Он не писал много об этом. И когда началась Великая Отечественная война, наш вождь, военный руководитель был компетентен с самого ее начала и снова не растерялся, что мы отступаем. Он был твердо уверен, что мы победим и твердо руководил страной, партией, армией, экономикой.
Конечно, самое главное заключалось именно в том, что мировая военная история не знала такого командования, которое сосредоточило бы в одном кулаке, в одних руках промышленность, сельское хозяйство, железные дороги, снабжение, армию и военную коллегию руководителей. Все было сосредоточено в одном кулаке в Государственном Комитете Обороны. Мы все были помощниками Сталина по всем делам. Я занимался транспортом, перевозками. Микоян снабжением, Молотов танками, Маленков самолетами и авиационными моторами, Вознесенский вооружением и боеприпасами и т. д.
Сталин держал книжечку, у него все наиболее важное было там записано, в том числе резервы. Резервы, резервы, резервы, резервы... Он им придавал исключительное значение и держал их вот так вот. Если что-то и выдавал, то в первые месяцы войны по крохе одному, второму, третьему... Говорил: выжимай из себя, что можешь, и если потом увидишь, что уже все исчерпано, я тебе помогу.
Сталин и валюту держал под своим строжайшим контролем, и это все у него было записано в книжечке. При нем не было дефицита бюджета. Так или не так? Это мировой факт. Сталин вызывал наркома финансов Зверева и спрашивал у него: «Ну, как у Вас с казной? Сколько имеете в этом году ресурсов? Какие наиболее сложные проблемы? Как предполагаете их преодолевать?» и т. д. Все четко докладывалось, тщательно, но оперативно рассматривалось, утверждалось и выполнялось.
Так что Сталин и военная стратегия были не в разрыве, а в единстве. Я лично глубоко убежден в том, что свою военную стратегию: отступления, действия фронтов, армий, родов войск, их применение все это Сталин детально обдумывал. Он получал сведения отовсюду, от каждого командующего фронтом, армией, наркома или замнаркома, представителя Ставки, уполномоченного ГКО, директора крупного комбината или оборонного предприятия. Он определял и время, когда и куда направлять силы и выделять резервы...
Г. А. Куманев: Лазарь Моисеевич, и тем не менее все-таки надо признать тот факт, что Гитлер обманул Сталина 22 июня...
Л. М Каганович: Слушайте, дело не в обмане. Это же смешно говорить: «обманул». Империалист есть империалист, фашист есть фашист. Фашизм это толпа мелкобуржуазных масс, где есть и обманутые рабочие. Это верно. Фашизм есть не что иное, как экстремистский отряд империализма. Гитлер выступил вперед в качестве ударной силы империализма. Он был первым номером. Он хотел заправлять всем империалистическим лагерем, быть выше всех, а потом завоевать весь мир. Гитлер поэтому начал мировую войну не сразу против нас, а против Польши, других западных стран. Фашистский фюрер был империалистом, его толкали другие империалисты, чтобы он против Советского Союза пошел. Они очень хотели, чтобы он «наскочил» на нас. Этого ведь никто не отрицает. Но вот не вышло это в начале мировой войны. Даже когда Вторая мировая война разразилась, Англия и Франция всячески хотели показать Гитлеру, что они не хотят воевать с ним. Яркая иллюстрация тому так называемая «странная война». Они дали возможность фашистскому главарю захватить то, что он захватил, и обратно у него ни клочка земли тогда не отвоевали.
Не Гитлер обманул нас. Мы рассчитывали, Сталин рассчитывал. И это была его продуманная стратегия. Сталин рассчитывал на выигрыш времени и обеспечил выигрыш в 22 месяца.
Г А. Куманев: Извините, мне рассказывал Анастас Иванович Микоян, когда я с ним встречался, что у Сталина было такое твердое убеждение: нападение Германии на нас неизбежно, но война с ней начнется где-то в середине или в конце сорок второго года, когда, по его расчетам, Гитлер поставит на колени Англию, ибо воевать на два фронта нацистский фюрер не решится.
Поэтому Сталин и отвергал или игнорировал все тревожные донесения, которые шли к нему по разным каналам весной и в начале лета сорок первого года о том, что фашистское нападение вот-вот произойдет и враг уже изготовился для броска на Восток. Известно, например, что было предупреждение от американских представителей и даже от самого Уинстона Черчилля.
Л. М. Каганович: Сталин не отвергал все эти сообщения, но он был очень осторожным политиком. Он знал, с кем имеет дело. Он знал, что Черчилль хитер, талантлив, умен, что искренним с нами никогда не будет, что в годы Гражданской войны 14 государств против нас натравил и т. д. Сталин знал, что англичане и американцы (больше англичане) в последние годы все время подталкивали Гитлера против нас. Но вместе с тем Сталин знал, что в Германии существует мнение - с Россией надо быть осторожными, не идти с ней на конфронтацию. И Сталин считал, что советско- германский договор о ненападении на какое-то время отводит прямую угрозу от нас. И он согласился на подписание такого договора, предложенного Гитлером. Сейчас же кричат шибздики в печати: как это Сталин мог пойти на договор о ненападении? А что надо было оказаться перед возможностью единого антисоветского империалистического фронта? Причем с Японией в придачу, которая в это время продолжала вести против нас боевые действия в районе Халхин-Гола.
И относительно секретного протокола. Во-первых, в дипломатической практике тех лет он не был какой-то новинкой, чем-то из рук вон выходящим. Да и сейчас сферы влияния и «области жизненно важных интересов», скажем, США простираются за тысячи километров от их территории. И такие претензии нынешнего идеала «демократии» зафиксированы в ряде секретных документов. Но об этом наши отечественные щелкоперы предпочитают помалкивать. Во- вторых, секретный протокол является своеобразной жертвой со стороны Сталина. Для того, чтобы каким-то образом выиграть время. Из двух зол он выбрал меньшее, чтобы, повторяю, выиграть время.
Гитлер пошел на нас не потому, что он обманул Сталина, а потому, что его подтолкнули, намекнули, вероятно: если ты пойдешь против СССР, то это самый удобный момент. У нас с вооружением плохо дело, у нас с командным составом плохо и чем дальше, тем, мол, труднее будет Советское государство сокрушить и т. д., и проч., и проч. Это тоже подстегнуло бесноватого фюрера, и он решил пойти на СССР войной.
Г. А. Куманев: А может, нам следовало бы упредить Гитлера и первыми нанести ему удар? Ведь еще с декларации Гитлера от 22 июня 1941 г. имеет хождение нацистская фальшивка (кстати, решительно отвергнутая на Нюрнбергском процессе), будто фашистская агрессия против СССР была вынужденной и вермахт только опередил подготовленную для нападения на рейх Красную Армию
Л. М. Каганович: Все это вранье самой низкой пробы, рассчитанное на наивных, доверчивых простаков или дураков. Ни о каком нападении на Германию под любым предлогом ни весной, ни летом сорок первого года мы, конечно, не помышляли. Это была бы с нашей стороны опаснейшая авантюра. К большой войне, тем более наступательной, ни наша армия, ни страна не были тогда готовы. И пойти на такой безрассудный шаг, связанный и с открытым нарушением заключенного пакта, Сталин, разумеется, не мог. Его главной задачей в то время было не ускорить, а, напротив, всячески оттянуть военное столкновение наших стран.
Дело, таким образом, не в том кто кого обманул. Скорее всего, Кто кого обманул это конечные результаты показывают. По результатам надо судить, кто кого обманул. Гитлер выступил, «наскочил» на нас и обманул себя, а не нас. Он сделал роковой шаг, совершил на Советский Союз вероломное нападение, заставил нашу армию временно отступить, а потом потерпел полный крах и отправился в преисподнюю. Почему? Потому что сам себя обманул. Гитлер рассчитывал на стратегию «молниеносной войны». Да не вышло. Он видел нашу страну старой, отсталой и не видел Россию обновленной, преобразованной за последние 10 лет. Фашистский фюрер «проморгал» эти 10 лет. Ленинская партия, Сталин поставили перед народом задачу: мы должны пробежать расстояние по индустриализации страны за 10 лет, т. е. с 30-го по 40-й год, хотя другим государствам для этого потребовалось 50 лет.
Г. А. Куманев: Итак, Лазарь Моисеевич, компетентность Сталина в военных и других вопросах Вы оцениваете достаточно высоко?
Л. М. Каганович: Мое глубокое убеждение заключается в том, что Сталин вел счет нашим силам, нашим экономическим возможностям, нашим ресурсам. Еще раз подчеркиваю: Сталин боролся за резервы как до войны, во время войны, так и в послевоенные годы. Некоторые говорят, например, о «чуде» железнодорожного транспорта. Ведь это, действительно, «чудо». Мы не получили в самое тяжелое время войны ни фунта металла для транспорта...
Г. А. Куманев: Не считая, видимо, той доли, которую направляли нам по ленд-лизу США и Великобритания?
Л. М. Каганович: Чепуху давали по военно-экономическим поставкам наши союзники, особенно в сорок первом и сорок втором годах. Только более или менее и то со скрипом кое-что мы получили от них к концу войны, когда восстанавливали народное хозяйство. Но, если строго разобраться, то большей частью это была разная чепуха. Я имею в виду транспорт.
А как же мы вышли из положения? И вот (я уже говорил) Ковалев написал"книгу, коллектив железнодорожников под руководством Конарева написал книгу, но обе они почти не отвечают на поставленный вопрос. Каким же образом железнодорожники все же сумели справиться с таким громадным объемом задач? В чем заключалась наша сила?
Сталин мне всегда говорил: «Ты копи резервы, сила в резервах, накапливай резервы». Я об этом помнил и создавал в системе НКПС резервы. Своим начальникам дорог я не давал ни фунта металла и требовал от них строжайшей экономии и чтобы они накапливали резервы по металлу, углю, запчастям и т. д. Принимал и ряд других мер. Все это сыграло огромную, во многом решающую роль.
Далее. Вся стратегия Генерального штаба: отступление, оборона, наступление подсказывалась Сталиным. Он был готов к большим массовым действиям стратегического масштаба, а не руководить какими-то тактическими операциями. Ими занимались другие. Овладеть всеми вопросами военной тактики от Сталина и не требовалось. Но в крупных стратегических операциях он как Верховный Главнокомандующий и председатель Ставки благодаря своим знаниям, природному уму, поразительной памяти и другим большим способностям разбирался весьма неплохо. Это общее и объективное мнение военных специалистов, которые его окружали. Согласен я только с тем, что к началу Великой Отечественной войны опыта у Сталина как военного стратега было, конечно, меньше, чем к концу ее. Но это, естественно, это можно сказать о любом нашем военачальнике, полководце.
Как член Политбюро ЦК и ГКО я был не раз свидетелем того, как всесторонне, со знанием дела Сталин обсуждал вместе со своими помощниками, членами Ставки, представителями Генштаба, командующими фронтами планы предстоящих кампаний или операций. Согласованные со всеми военачальниками, которые участвовали на заседаниях, эти планы ими обязательно визировались. За редкими исключениями (на войне все бывает) Сталин выбирал наиболее удачный замысел.
Надо сказать, что наши военачальники, полководцы, в том числе маршал Жуков, более честно осветили роль Сталина в войне как Верховного Главнокомандующего. Правда, некоторые из них о встречах с Верховным, о докладах ему пишут довольно скупо. «Я доложил, Сталин одобрил, сказав «согласен». Или: «Я доложил, Сталин ответил «подождем»» и т. д. Но ведь еще задолго до того, когда они докладывали ему свои предложения, он уже изучал данный вопрос и продолжал его изучать во время докладов, обдумывая и определяя, куда направить силы, где и когда наиболее целесообразно использовать резервы, каковы наши транспортные и маневренные возможности и проч. Поэтому Сталин очень внимательно выслушивал краткие по существу дела доклады, предложения, задавал конкретные вопросы и был, как всегда, немногословен.
Так что эта большая и сложная тема, которую мы с Вами затронули, по-настоящему еще не раскрыта.
Но я верю - найдутся когда-нибудь настоящие Тарле, который описал Наполеона, найдутся настоящие Толстые, который описал Кутузова, словом, найдутся те, которые правдиво опишут Сталина, опишут так, как он заслужил в качестве военного деятеля.
Г. А. Куманев: Но Вы согласитесь: чтобы дать объективный портрет Сталина как личности со всеми плюсами и минусами, непредвзято оценить его действия и по руководству Вооруженными Силами, вооруженной борьбой, и по руководству тылом, нужны многочисленные откровенные свидетельства его непосредственных соратников, которые его окружали, которым он постоянно давал задания, поручения. Однако многие из них ведь ничего не написали, не рассказали и их уже, к сожалению, нет. А без таких ценных источников, документов правдивое описание Сталина может не получиться.
Л. М Каганович: Верно, верно. Следует при этом заметить: Сталин тем и отличался, что не всегда раскрывал себя. Он не всегда раскрывал нам свои планы. Мы должны были догадываться. Часто, не раскрывая свои замыслы, он намекал: обратите внимание на такие-то узлы, обратите внимание на такое-то оформление... И все. Я, например, понимал это так: видимо, там что-то готовится, замышляется и т. п.
Г. А. Куманев: Лазарь Моисеевич, в 6-м номере за этот год журнала «Известия ЦК КПСС (Вы его, наверное получаете) опубликовано содержание тетради записей лиц, принятых Сталиным с вечера 21 по 28 июня 1941 г. И вот в записи за 22 июня дежурным отмечено, что в 8. 00 часов к нему в кремлевский кабинет вошел т. Каганович Л. М., а вышел в 9. 35, т. е. Вы находились у Сталина полтора часа.
Л. М. Каганович: Да, верно.
Г. А. Куманев: А каким Вы нашли Сталина в тот момент?
Л. М. Каганович: Собранным, спокойным, решительным.
Г, А. Куманев: Интересно, какие лично Вам он дал указания?
Л. М. Каганович: Очень много указаний я получил. Они показались мне весьма продуманными, деловыми, конкретными и своевременными.
Г. А. Куманев: Вы пришли по своей инициативе или Сталин Вас вызвал?
Л. М. Каганович: Вызвал Сталин, он всех вызывал. Конечно, основной круг заданий мне был связан с работой железнодорожного транспорта. Эти поручения касались проблем максимального обеспечения перевозок: оперативных, снабженческих, народнохозяйственных, а также и эвакуационных. Я ведь тогда был министром путей сообщения СССР. Кстати, в дарственной надписи в Вашей книге Вы меня почему-то называете наркомом?
Г. А. Куманев: Относительно периода войны?
Л. М. Каганович: Да.
Г, А, Куманев: Нет, министры в годы войны еще назывались наркомами, а будущие министерства народными комиссариатами, т. е. наркоматами.
Л. М. Каганович: Наркоматами во время войны назывались гражданские министерства.
Г. А. Куманев: Нет, нет, Лазарь Моисеевич. Нарком путей сообщения это послевоенный министр путей сообщения. Я Вам напомню, что наркоматы были переименованы в министерства в 1946 г. после первых послевоенных выборов в Верховный Совет СССР.
Л. М. Каганович: Да, да, вспоминаю. Возможно, возможно.
Г. А. Куманев: Вы, наверное, уже очень устали от нашей столь продолжительной беседы. Я Вам очень признателен за эту встречу, за Ваши ответы. Позвольте на прощанье пожелать Вам доброго здоровья, всего хорошего.
Л. М. Каганович: Спасибо. Но я совсем не устал, чувствую себя нормально. Спасибо, что навестили меня. Желаю Вам тоже много добра.

Беседа с Л. М. Кагановичем
Магнитофонная запись  6 мая 1991 г.
Г. А. Куманев: Здравствуйте, Лазарь Моисеевич!
Л. М. Каганович: Добрый день. Рад Вас снова видеть. Проходите и присаживайтесь. Мы с вами здесь одни. Кажется, год не виделись?
Г, А. Куманев: Да, почти год. Время быстро и незаметно пролетело. А столько событий. Как Ваше самочувствие, общее настроение?
Л. М. Каганович: Ну, что настроение... Как у всех. (Смех.) Самочувствие сейчас ничего. Только нога все время болит.
Г. А, Куманев: Мне еще несколько лет назад говорил Яков Ермолаевич, что Вы ногу сломали.
Л. М Каганович: А кто это Яков Ермолаевич?
Г. А. Куманев: Помните? Чадаев.
Л. М. Каганович: А-а-а, Чадаев. А он жив?
Г, А. Куманев: Нет. Он умер 30 декабря 1985 г.
Л. М. Каганович: Как раз именно в 1985 г. я ногу и сломал. Врачи меня просто залечили. Решили, что я уж лучше с костылями... Ну, что нового?
Г. А, Куманев: Периодически в нашей печати появляются разные журналистские сообщения, в том числе «байки» о Вас. Вот недавно в газете «Труд» была публикация. Вы знаете об этом?
Л. М, Каганович: О чем же?
Г. А. Куманев: О том, что в Киргизии на одном предприятии приняли решение направить Вам материальную помощь.
Л. М. Каганович: Да, да. Я тому коллективу послал телеграмму с моей благодарностью за внимание и с отказом от его помощи. В той заметке есть об этом?
Г, А, Куманев: Есть, но говорится, что деньги Вам все-таки послали.
Л. М. Каганович: Если их получу, то назад отправлю. Хотя нельзя сказать, что мой бюджет сводит концы с концами. Приходится...
Г, А. Куманев: Я думаю, что материально Вам просто очень трудно в наше время острых нехваток, смутное время.
Л. М. Каганович: Да, вообще мой бюджет такой трудный, трудный еще и потому, что я двести рублей трачу на общения. Две трети моей пенсии уходит на это.
Г. А. Куманев: Но Вам родные помогают?
Л. М. Каганович: Нет, некому помогать. Все поумирали или на пенсии. Майя Лазаревна на пенсии, так что она не может помогать. Вот недавно погасил облигации займов, немного это меня поддержало. Когда нога у меня была целая, я сам себя обслуживал. Выходил из положения, ничего. Сам пищу варил. Но вот теперь нельзя. Сейчас приходит женщина убирать раз в неделю. Хотите чаю?
Г. А. Куманев: Нет, спасибо. А со зрением не стало лучше?
Л. М. Каганович: Нет. Чувствую себя просто беспомощным.
Г. А. Куманев: А врачи не советуют сделать что-нибудь радикальное?
Л. М. Каганович: Нет. А где сейчас сделаешь операцию?
Г. А. Куманев: Ну, вот если у Федорова?
Л. М. Каганович: Нет, что Вы... Он такие операции не делает, у него дело поставлено на поток. А у меня уже все слишком сложно.
Г. А. Куманев: Вы знаете, Лазарь Моисеевич, что вышла книга Феликса Чуева «140 бесед с Молотовым»?
Л. М. Каганович: Да, да. Она у меня есть. Он сам мне дал ее.
Г. А. Куманев: Он там пишет, что с Вами встречался. А вот как раз я ее вижу, вот она у Вас на полке лежит. В этой книге Чуева я почитал оценки Молотова о Вас, что Вы были незаурядный организатор, оратор, агитатор. Но у Вячеслава Михайловича ко всем там претензии - у всех недостаточно высокий теоретический уровень. Правда, о себе на этот счет он ничего не говорит...
Л. М. Каганович: (Смеется.) Да, я тоже это заметил... Вообще с теоретиками у нас всегда было трудно, хотя сейчас и ряды значительно увеличились, но какие же это теоретики? Сейчас теорией занялись и многие журналисты. Вот один из них (ему около 80 лет) все хочет встретиться со мной и поговорить, как он выразился по телефону, по философским вопросам.
Г. А, Куманев: Раз журналист, то не собирается ли он сделать на Вас какой-нибудь бизнес?
Л. М. Каганович: Да, вот-вот. Именно. Это, очевидно, его главная цель. Я сказал, что не могу его принять.
Г. А. Куманев: Вы в прошлом году в июле после нашей встречи, видимо, доверчиво отнеслись к одному из посетителей, кажется, по фамилии Леонтьев, который злоупотребил Вашим доверием?
Л, М. Каганович: А-а-а, этот, который ко мне в гости проник? Да, да. Он меня и надул. Ничего, правда, там такого нету. Но использовал воровской прием. Я уж его теперь принять не могу, хотя он звонит мне без конца. И все просится. Я его не принимаю. Он ведь что сделал? Он продал запись. По радио, говорят, недавно передавали мой голос, то, что он записал. Правда, без всяких там вывертов. Да, Вы знаете, когда-то песенка была одна, и там такие слова: «Цыпленок тоже хочет жить». Не знаете такую песню?
Г. А. Куманев: Ну как же? Любимую песню анархистов?
Л. М. Каганович: Да, да. «Цыпленок пареный, цыпленок жареный, цыпленок тоже хочет жить». Вот эти слова и подходят к этому Леонтьеву.
Г. А. Куманев: А как у Вас с сердцем? Я у Вас год не был, и хочу сказать, что выглядите Вы неплохо.
Л. М Каганович: Я слежу за собой, не насилую себя, хотя планов очень много, желаний очень много, не по возрасту желания. По желаниям, по стремлениям я совсем молодой.
Г. А. Куманев: Ну, это хорошо.
Л. М. Каганович: Но главная беда моя это я глаза потерял. А так хожу, двигаюсь. Вот и сейчас лицо Ваше вижу, а глаза не вижу. Пытались мне сделать очки, крутят, вертят, обещают мне, обещают, но ничего не получается. Говорят, в Англии есть способы какие-то...
Г. А. Куманев: Лазарь Моисеевич, а вот все-таки что-то, но Вячеслав Михайлович оставил. Вам все равно надо писать мемуары, воспоминания, вопреки всему.
Л. М. Каганович: Надо, надо...
Г. А. Куманев: Может быть, даже под диктовку, делать такие диктовки.
Л. М. Каганович: Между нами говоря, у меня мемуары есть, конечно.
Г. А. Куманев: Это уже хорошо.
Л. М Каганович: Но у меня один экземпляр...
Г. А. Куманев: Лазарь Моисеевич, Вы же прекрасно знаете: Вы крупный политический деятель, как бы к Вам сейчас ни относились... Вы были у истоков рождения нашего государства, его становления, его развития. Худо или бедно, но мы стали великой державой тогда, когда Вы были в числе ее руководителей.
Л. М. Каганович: Вот сейчас говорят о возрождении русской культуры. Вы подумайте только, например, сколько было университетов и сколько сейчас, сколько было школ, театров и сколько сейчас. А сколько сейчас академиков, а сколько из них выходцев из крестьян. И вот сейчас говорят: надо возрождать культуру, вроде бы на пустом месте.
Г. А. Куманев: Да, много сейчас разного пишут, газет стало много, хотя с бумагой, говорят, кризис. Вот одна из газет, кажется, «Независимая», недавно опубликовала сообщение, что в первые годы Советской власти ею было уничтожено 350 тыс. церковнослужителей. Но, согласно тогдашней статистике, у нас в стране все-то было
110  тыс. церковнослужителей. Значит, предыдущая цифра является чьей-то выдумкой, беспардонной ложью.
Л. М Каганович: Я когда ездил по делам колхозов, встречался с такими фактами. Вот приезжаешь в район, спрашиваешь: есть арестованные? Есть. Пойдемте. Иду в «арестный» дом. Одного арестованного расспрошу, другого, третьего... Вижу, что зря сидят. Я тут же говорю секретарю райкома или председателю райисполкома: надо их освободить. И попов нескольких освободил. Помню, в Тамбовской губернии. Потом на активе в Воронеже критиковали меня даже: Каганович, мол, попов освобождает. Я освобождал почему? Вот арестованный поп говорит: «Я не против колхоза был и не за колхоз. Но мой церковный совет действует против колхоза. Но я не выступал против церковного совета, не агитировал их». Доказал, что он нейтралитет занимает. Занимает нейтралитет, так за что его арестовывать? Я предложил дать указание прокурору освободить этого попа, незачем его держать. Его и освободили...
Вообще сейчас в статистике такое вранье, невозможная вещь...
Г. А, Куманев: Идет, например, соревнование: кто назовет большую цифру наших жертв в войне с Гитлером. А ведь работало две авторитетных комиссии по подсчетам наших потерь в Великой Отечественной войне: Комиссия Генштаба и Отделения истории Академии наук. Была на основе научного анализа документов выведена общая цифра 27 млн. Но кого-то это не устроило. И вот по телевидению выступает писатель Адамович и заявляет: «Как уже подсчитали историки, наши прямые потери в этой войне составило 40 млн.». Другой автор определил наши потери уже в 46 млн., а третий всех переплюнул: аж в 60 млн.
Л. М. Каганович: Был такой известный историк Милюков. Он написал в 1924 г. в Париже «Историю русской революции». И стал считать: в таком-то году большевики убили, расстреляли столько-то докторов, столько-то профессоров, столько-то учителей, столько-то рабочих, столько-то крестьян. Когда его спросили, откуда вы эти цифры взяли, сидя в Париже? Из газет, говорит, взял. И это знаменитый историк! Взял из лондонских, парижских и других газет. Так и теперь.
Г. А. Куманев: Еще один подсчитал, что всего с начала XX в. наши прямые и косвенные потери составили 400 млн. человек. Даже у Милюкова была цифра 100 млн.! Конечно, это сногсшибательная, абсурдная цифра.
Л М. Каганович: Эта дикая цифра, у нас бы и населения не осталось.
Г. А. Куманев: Лазарь Моисеевич, Вы, конечно, помните два очень тяжелых года на заре Советской власти: 1932-й и 1933-й. Продовольственный кризис в стране...
Л. М. Каганович: Да, да...
Г. А. Куманев: И вот сейчас считают, что до 5 млн. крестьян, причем только на Украине, погибло тогда от голода. Как Вы к этой цифре относитесь?
Л. М. Каганович: Это вранье, вранье.
Г. А. Куманев: Один английский историк, фамилия его Конквест, написал об этом времени книгу. Назвал ее «Голод». Он вывел цифры 35 млн.
Л. М. Каганович: Все выдумывают. Голод был от недорода, плохо было с севом.
Г. А. Куманев: Но приводится еще одна причина голода: руководство страны сознательно.резко увеличивало экспорт нашего хлеба. Вы, крестьяне, мол, в колхозы не вступаете, так подыхайте от голода.
Л. М. Каганович: Экспорт хлеба был, конечно. Это верно. Ведь надо было оплачивать и станки, и импортное оборудование. Приходилось и картины продавать. Вывозили и хлеб, и щетину, и водку разную. Все, что можно было продавать, вывозили, для того чтобы выходить из положения. А иначе можно было попасть в кабалу к западным банкирам. И отказаться от строительства социализма, отказаться от строительства новых заводов, от реконструкции страны. А как же иначе? Мы должны были идти на это. Если бы мы не пошли на это, наша страна откатилась бы на сотни лет назад. Положение было бы куда ужаснее, чем при татаро-монгольском нашествии. Ведь мы сумели расстояние пробежать за 10 лет, а для других стран потребовалось 50 лет. А потом наш строй неизмеримо выше, чем любой на Западе.
Г. А. Куманев: Лазарь Моисеевич, меня один вопрос всегда волнует, постоянно его обдумываю. Как Вы считаете, вот эти жертвы, которые мы, наше общество, понесли в 30-е годы были они неизбежными или нет?
Л. М. Каганович: Молотов отвечает...
Г. А. Куманев: Да, Молотов отвечает: ...террор был правильным, все правильно. Мне представляется, что он, мягко говоря, слишком категоричен в этом плане.
Л. М Каганович: Видите ли, если разбирать все дотошно, в каждом отдельном случае, то, конечно, можно найти изъяны и ошибки, безусловно, безусловно. Ну а если подойти исторически к делу, то страну надо было очищать. Это показывает и сегодняшний день. Разве нет людей открытых врагов социализма, Октябрьской революции? Сколько хотите! Так что, кто хочет защищать Октябрьскую революцию, должен бить врагов этой революции, бить врагов Советской власти, Советского государства. Сегодняшний день как раз показывает, что мы были правы. Кроме того, есть еще одно очень серьезное обстоятельство. Если взять историю, исторические аналоги, всякая аналогия, относительна, конечно. Ее надо брать условно, но можно. Робеспьер... Погиб... Термидор победил. Не от того, что много было жирондистов. Жирондисты были слабы, чтобы с Робеспьером справиться. Сколько насчитывалось от «болота», которое было в Конвенте? Большинство в Конвенте. «Болото», которое вчера аплодировало Робеспьеру, сегодня его предало. Уроки истории нельзя забывать. Бабёф великий революционер, был против террора Робеспьера. И он поддержал Термидор, поддержал свержение Робеспьера. А потом, когда пришел Наполеон, он сожалел и говорил: «...Я ошибся». Видите, какое дело?
Так что это так называемое «болото», оно имеется в каждом режиме, которое борется за свое существование.
Г. А. Куманев: Но, к сожалению, гибнут при этом невинные люди.
Л. М. Каганович: Вот именно с «болотом» погибают и те люди (поскольку с «болотом» они были связаны многими нитями: и родственными, и неродственными). Нужно быть очень стойким человеком. Перегибы я не защищаю. Но были сомнения, некоторых не трогали, некоторых оправдали, многих оправдали. Обратно освобождали. Так что были и излишества.
Г. А. Куманев: Можно ли в связи с этим сказать, что Сталин передоверил, вначале Ягоде, потом Ежову, потом Берии? Или все- таки он сам их себе подобрал и поощрял?
Л. М. Каганович: Да, Сталин вместе с нами делал ошибки. Борьба шла, когда идет борьба, тогда уже, знаете ли, удары не считают.
Г. А. Куманев: Ну вот, все-таки говорят, что Сталин был прозорливым. И вместе с тем он был очень осторожен, недоверчив по отношению к людям. Так ведь? Но как можно было так Берии передоверить?
Л. М. Каганович: Сталин был великим стратегом. Он видел, что, если оставить все, как есть со всеми этими прячущими голову под крыло, и если война будет, то они во время войны ударят нам в спину. Он же видел. Ведь нельзя же принижать этой опасности. Сейчас не понимают, что такое был троцкизм. Сколько у нас в руководстве было троцкистов? Троцкий, Зиновьев, Каменев, Рыков, Томский, Бухарин. Это же все люди, которые стояли во главе, в руководстве. Они занимались подпольной работой и конспирацией, и считали себя правительством, что они имеют право воевать, независимо от соглашений с иностранным государством. Они не были, может быть, шпионами, но считали для себя возможным идти на соглашения против народа.
Г. А. Куманев: Ну, вот взять Троцкого. Человек (это признает и Молотов) был не без таланта, в частности, как организатор.
Л. М. Каганович: Преувеличивают его талант, преувеличивают...
Г. А. Куманев: Вы его хорошо помните во времена Гражданской войны?
Л. М Каганович: Как же, как же, Троцкого, конечно, я хорошо знал, с 1919 года, и не раз сталкивался с ним.
Г. А. Куманев: И оратор он был неплохой. Да?
Л. М. Каганович: Троцкий был талантливый человек. Оратор он был хороший, теоретиком его считать нельзя, публицист яркий, но как политик, как стратег невелик. Сталин в десять раз выше его. Хотя Троцкий всегда блистал ораторским искусством.
Г. А. Куманев: Но Троцкий вместе с тем был и достаточно жестоким. Вспомним хотя бы такой факт: когда Врангеля прогоняли из Крыма, то под честное слово Советской власти сдалась большая' когорта белых офицеров, под честное слово, что им будет сохранена жизнь, их не будут преследовать. Но Троцкий дал указание всех их расстрелять.
Л. М. Каганович: Я этого не знаю.
Г. А. Куманев: Есть документ.
Л. М. Каганович: Может, и есть документ, это как раз не самое слабое его место. Троцкий как политик много наломал дров, многое не учел до конца.
Г. А. Куманев: Лазарь Моисеевич, возникает много вопросов, как Берия смог втереться в доверие к Сталину? Кстати, недавно я прочитал в одной публикации, что смерть Крупской сразу же после дня ее рождения была делом рук Берии.
Л. М. Каганович: Я не могу защищать или опровергать этого. Все возможно, все возможно. Возможно, и это было, даже наверняка было. Это точно. Но могу подтвердить факт, что больной Ленин просил у Сталина принести яд. Это было, это было. Сталин ставил вопрос на Политбюро. А что он мог сделать? Ведь Политбюро ему поручило охранять Ленина. И он следил, чтобы Ленина никто не трогал, не нервировал, чтобы он был в изоляции от политики, чтобы не волновался. Сталин был, конечно, против, чтобы давать Ленину яд. Насчет яда теперь приплетают и Ягоду, чисто шерлокхолмовская версия. А Ягода в то время, при Ленине, был еще маленьким человеком. Сталин даже его и не знал, даже не был тогда знаком с Ягодой. С ним Сталин был связан позднее, в 1924 году.
Г. А. Куманев: Чем же объяснить доверие Сталина к Берии?
Л. М Каганович: Слушайте, как чем объяснить? А чем объяснить, что мы доверяем друг другу? Берия был не рядовым работником, работал на Кавказе, работал секретарем крайкома, его там выбрали, он организатор был неплохой, неглупый человек был, способный. Сталин его и выдвинул, потому что в это время уже не доверял Ежову, не доверял Ягоде. И решил выдвинуть Берию как человека, которому можно было более или менее доверять. Он его проверял, он его тоже проверял. Сталин всех проверял. Одним он доверял и ошибся чересчур, а другим начинал не доверять и тоже ошибся. Сталин был очень бдительным и очень осторожным. Это же не шутка, нелегко руководить такой страной.
Г. А. Куманев: Вам, видимо, было тоже нелегко, когда был арестован Михаил Моисеевич? (Брат Л. М. Кагановича. Г. К.).
Л. М. Каганович: Он не был арестован, во-первых.
Г. А. Куманев: Но знаете, в Кремлевском архиве я читал документ такого содержания, что Михаил Моисеевич был вызван на Лубянку, у него сохранился пистолет, потом он попросился в туалет и застрелился в туалете.
Л. М Каганович: Знаете, это вранье.
Г. А. Куманев: Но об этом говорил Хрущев на июньском (1957) Пленуме ЦК КПСС.
Л. М Каганович: Это дело было не на Лубянке, а в Совнаркоме. Об этом много врут, врут. Сейчас о моем отношении и о разговоре со Сталиным, будто я сказал, что это дело, мол, следователя. Это вранье. А дело было просто так. Я пришел на заседание. Сталин держит бумагу и говорит мне: «Вот есть показания на Вашего брата, на Михаила, что он вместе с врагами народа». Я говорю: «Это сплошное вранье, ложь». Так резко сказал, не успел даже сесть. «Это ложь. Мой брат, говорю, Михаил, большевик с 1905 г., рабочий, он верный и честный партиец, верен партии, верен ЦК и верен Вам, товарищ Сталин». Сталин говорит: «Ну а как же показания?». Я отвечаю: «Показания бывают неправильные. Я прошу Вас, товарищ Сталин, устроить очную ставку. Я не верю всему этому. Прошу очную ставку».
Он так поднял глаза вверх. Подумал и сказал: «Ну, что ж, раз Вы требуете очную ставку, устроим очную ставку».
Через два дня меня вызвали. (Это я Вам рассказываю документально, я пока этого нигде не рассказывал). Но это факт, так оно было. Маленков, Берия и Микоян вызвали меня в один кабинет, где они сидели. Я пришел. Они мне говорят: «Мы вызвали сообщить неприятную вещь. Мы вызывали Михаила Моисеевича на очную ставку». Я говорю: «Почему меня не вызвали? Я рассчитывал, что я на ней буду». Они говорят: «Слушай, там такие раскрыты дела, что решили тебя не волновать». Во время той очной ставки был вызван Ванников, который показывал на него. А Ванников был заместителем Михаила в свое время. Кстати, когда несколько ранее Ванникова хотели арестовать, Михаил очень активно защищал его. Ванников даже прятался на даче у Михаила, ночевал у него. Они были близкими людьми. А когда Ванникова арестовали, он показал на Михаила.
И вот вызвали Ванникова и других, устроили очную ставку. Ну, эти показывают одно, а Михаил был горячий человек, чуть не с кулаками на них. Кричал: «Сволочи, мерзавцы, вы врете» и т. д., и проч. Ну, при них ничего не могли обсуждать, вывели арестованных, а Михаилу говорят: «Ты иди, пожалуйста, в приемную, посиди, мы тебя вызовем еще раз. А тут мы обсудим».
Только начали обсуждать, к ним вбегают из приемной и говорят, что Михаил Каганович застрелился. Он действительно вышел в приемную, одни говорят, в уборную, другие говорят, в коридор. У него при себе был револьвер, и он застрелился. Он человек был горячий, темпераментный. И, кроме того, он человек был решительный и решил: в следственную тюрьму не пойду. И лучше умереть, чем идти в следственную тюрьму.
Г. А. Куманев: А Юлий Моисеевич умер или погиб?
Л. М. Каганович: Он умер. Я еще закончу о Михаиле. Он остался членом ЦК, его из ЦК не исключали. На Новодевичьем кладбище его прах похоронен. На доске написано: член партии с 1905 года. Это рядом с могилой академика Бардина. Недалеко от могилы Бардина памятник Михаилу Моисеевичу. Так что он не был арестован. Это неверно, неправда. А что касается возражений, то мне приходилось возражать Сталину во многом. Сталин не раз шел мне навстречу. Вот арестовать хотели одного моего заместителя. Я арестовать не дал. Пришел к Сталину, говорю, нельзя этого делать, человек талантливый инженер. Гундобина - зам. наркома путей сообщения хотели арестовать. Тоже не дал сделать этого. Других защищал, но не вышло. Например, вступился за Чубаря, который был зам. председателя Совнаркома, кандидатом в члены Политбюро. Когда я работал на Украине, у меня с ним были товарищеские отношения, ну, не скажу, что дружба была, но были вполне хорошие товарищеские отношения. Я к нему относился очень хорошо. Я к нему хорошо относился еще с 1918- г., когда он приезжал в Нижний Новгород, я его записал в губком, представителем губкома партии и исполкома по Сормовскому заводу. Он был членом правления Гомзы. Он с тех пор бывал у меня, мы с ним вместе решали вопросы согласованности по Сормовскому заводу, он помог кое в чем. И с тех пор я его помню.
Когда «показали» на Чубаря, я говорю: «Товарищ Сталин, как это может быть? Чубарь честный человек, у него, может быть, была маленькая «провинка» в политике, но он выступал всегда твердо против вражеской линии. Я, говорю, не понимаю, как можно не доверять ему.
Сталин говорит: «Да? Ну, на, почитай». И дает мне тетрадку. Рукой Чубаря (я его руку знал) написано, как он был в Германии, как он переговоры вел и проч., и проч. Я прочитал, думаю, ах, ты, Боже мой.
Г. А. Куманев: А это дело рук следователей было?
Л. М Каганович: Да, уж, черт его знает, что было, как было...
Г. А. Куманев: Но сейчас Вы все-таки, видимо, уверены, что он невинная жертва?
Л М. Каганович: Возражал я против ареста Косиора. Это был мой ДРУГ.
Г. А. Куманев: Станислав Викентьевич?
Л. М. Каганович: Да. Это был мой друг. Более того, мой учитель старший. Он был в Киеве руководителем. При нем меня избрали членом Киевского комитета партии в 1915 году. Мы с ним ходили, гуляли. Он мне даже экзамен делал по политэкономии, по Марксу, по другим вопросам. Так что мы с ним друзья были близкие.
Г. А. Куманев: Вы тоже перед Сталиным его защищали?
Л. М. Каганович: Да, я был у Сталина. Говорю ему: «Товарищ Сталин, господи. Это же мой учитель». Я чуть не плакал. Я говорю: «Как же так? Станислав старше меня, я его считал своим руководителем». А Сталин отвечает: «Он дал показания... » И другие возражали. Молотов тоже возражал. Но были соответствующие указания. По некоторым арестам Сталин шел навстречу, приказывал еще раз проверить и не трогать этих лиц. Постышева я защищал. Были, таким образом, люди, которых мы защищали. Но вот были показания. Сталин сам колебался по многим. Он не по всем так рубил с плеча. Сталин по этим вопросам внимательным был. Но докладывали: докладывал Верховный суд, все шло по порядку, по закону. Не нарушали мы закон, не подписывали так, произвольно. Это вранье, ложь. Были доклады Ульриха. Он приходил, докладывал. Суд был. Были обвинительный акт, приговоры, все, как полагается, все по закону.
Г. А. Куманев: Если судить по книге Ф. Чуева, то Молотов утверждал, что Сталин и Киров на XVII партсъезде получили одинаковое число голосов против, т. е. 5 или 7. Но есть другие утверждения, будто против Сталина проголосовало более 200 делегатов.
Л. М Каганович: Это вранье, вранье...
Г. А. Куманев: Лазарь Моисеевич, Вы ведь единственный свидетель этого. Ради исторической правды: прав Вячеслав Михайлович или он ошибается?
Л. М. Каганович: Подождите. Я Вам скажу. Пишут даже такое вранье, такую подлость, будто бы я имел поручение Президиума руководить комиссией по подсчету голосов.
Г. А. Куманев: По-моему, Шатуновская об этом писала.
Л. М. Каганович: Шатуновская и сын Микояна. Это вранье. Во- первых, это малограмотно, никогда никакой президиум не имеет никакого права прикоснуться к счетной комиссии. Другие пишут уже другой вариант. Будто я как организатор и руководитель организации всего съезда руководил и этой комиссией. Не был я руководителем организации общего съезда. Я занимался организацией съезда, но я был настолько занят на XVII съезде. Доклад мой был, я доклад этот готовил с большим трудом, на ходу. Доклад был, слава Богу, достаточно серьезный, Вы, конечно, читали его?
Г. А. Куманев: Да, когда-то все просматривал. У меня есть стенографический отчет XVII съезда ВКП(б).
Л. М. Каганович: Так что мне вздохнуть некогда было, не то что заниматься этой комиссией и подсчетами голосов. А по существу разговоры между нами были такие, что Сталин получил только 3 голоса против. Так говорили. Сталин даже шутил: «Три голоса получил против». А чего ж, говорит, и рассказал нам, что один в Грузии на съезде партии, когда голосовали его в ЦК, не получил ни одного голоса против. Он пришел и плачет: «Что же я, ничего не стоящий, никто против меня не голосовал?» Против, значит, признают, слушают и т. д.
Но вот противопоставляют 200300 голосов против. Это вранье. Выдумают специально для того, чтобы связать это с тем, что Сталин организовал убийство Кирова. Это такое дикое сумасшествие, сумасбродная выдумка, от начала до конца. Сталин относился к Кирову лучше, чем к любому из нас.
Г. А. Куманев: Лазарь Моисеевич, а Вы случайно не читали: в 3-м номере «Вопросов истории КПСС» (есть такой журнал) опубликована статья Семена Захаровича Гинзбурга. Называется «О гибели Орджоникидзе».
Л. М. Каганович: Как, как?
Г. А. Куманев: «О гибели Орджоникидзе». И автор там пишет, что это было не самоубийство, а убийство Орджоникидзе.
Л. М Каганович: А чем он это доказывает?
Г. А. Куманев: Показаниями какой-то служанки Орджоникидзе и второе показаниями Зинаиды Орджоникидзе.
Л. М Каганович: Ну, ну...
Г. А. Куманев: Явился какой-то человек и сказал, что он шофер Орджоникидзе. Зинаида спросила: «А почему Вы?» «А тот, говорит, заболел». И этот «новый шофер» прошел на второй этаж по лестнице к Серго. Потом они слышали выстрел. Затем этот человек спустился по лестнице вниз и спрашивает: «А вы слышали? Какой-то выстрел был». Они говорят: «Да, слышали... » И тот ушел.
Л. М. Каганович: Зинаида?.. Где она показала это?
Г А. Куманев: Она будто рассказывала об этом Гинзбургу.
Л. М. Каганович: Гинзбургу?!. Она с ним ничего общего никогда не имела! Этот Гинзбург просто нахал, все выдумал перед смертью. Сволочь какая! Выдумал! Выдумал он! Я знаю его хорошо, к нему хорошо относился. И вот он перед своей смертью...
Г. А. Куманев: А он жив.
Л. М. Каганович: Я знаю, что он жив. Он моложе меня немного.
Г. А. Куманев: Ему 93 года.
Л. М Каганович: Да, я знаю. Он решил чем-то блеснуть перед смертью, перед тем как лечь в фоб. Сволочь. Молчал, молчал и вдруг выдумал. А что ж ты раньше не сказал? Сколько лет уже после Сталина прошло... Выдумал! Видишь, какое дело...
Меня вызвали с дачи, когда Орджоникидзе застрелился. Мы были друзьями с Серго. Из всех членов Политбюро самыми близкими друзьями были я и он.
Г. А. Куманев: А Орджоникидзе и Киров?
Л. М. Каганович: Он и Киров были тоже близкими друзьями. Меня вызвали к нему на дачу рано утром. Я приехал, застал Сталина и Ворошилова. Когда зашел, увидел, думаю: что такое? В это время Зинаида подбежала ко мне, плачет и говорит: «Серго застрелился». Она мне при Сталине и Ворошилове голову на плечо положила, плачет. Мы были большими друзьями с Серго, наши дачи были рядом, очень часто отдыхали вместе.
А что еще Гинзбург пишет?
Г. А. Куманев: В основном про этот факт. Пишет также о том, как они с Орджоникидзе дружили. Настолько были большие друзья, что, когда Орджоникидзе возвращался из командировки, первым делом спрашивал: «Где Гинзбург? Я о нем соскучился, давайте мне его сюда».
Л. М. Каганович: Ничего этого не было, все врет. Цену себе набивает. Не хочу его дальше ругать, хотя, если уж он так врет, то нельзя не возмущаться.
Г. А. Куманев: Мне он рассказывал то, что доверительно сообщила ему Зинаида Орджоникидзе, и то, что в эту статью не вошло. Зинаида будто бы поведала Гинзбургу об одном разговоре с Серго. Однажды Серго сказал ей: «Дорогая Зина, если когда-нибудь объявят, что я покончил жизнь самоубийством, никому не верь это убийство. Но если ты об этом кому-нибудь скажешь вслух, от тебя и пыли не останется. Поэтому береги себя, никому об этом не рассказывай». Но вот, много лет спустя, где-то в 1956 г. или позднее, она решилась сообщить обо всем Гинзбургу.
Л. М. Каганович: Ведь цот как выдумал! Почему вдруг Гинзбургу все раскрыла? Придумал, все придумал! Он не был близок с Серго и его семьей, не был. Сейчас брешут очень много, выдумывают шерлокхолмовские истории. Причем придумывают более или менее правдоподобно. Набрешут, и вроде теперь все становится известно. Брешут кругом, просто невыносимо брешут. Вот придумали, что Михаил застрелился на Лубянке... Ничего подобного, все в Совнаркоме было, его и не арестовывали...
Г. А. Куманев: Между прочим, в том выступлении на июньском (1957 г.) Пленуме ЦК КПСС (я читал его стенограмму) Хрущев заявил, что Лазарь Моисеевич ничего не сделал, чтобы спасти брата.
Л. М. Каганович: Прежде всего это обывательская, мещанская постановка вопроса. Брат или не брат. А если бы у меня были с ним политические разногласия? Т. е. если бы он пошел бы против партии, то почему я должен был его спасать? И должен ли брат брата спасать только потому, что он брат? Это чисто мещанская, непартийная, небольшевистская постановка вопроса. Я защищал его перед членами Политбюро, перед Сталиным, потому что я знал он честный человек, что он за партию, за ЦК. Михаил поторопился, взял и застрелился. Надо было иметь выдержку... Да, множатся ряды сочинителей и «открывателей» разных тайн.
Г. А. Куманев: Между прочим, на обложке того номера журнала «Вопросы истории КПСС» так и напечатано «Тайна гибели Орджоникидзе».
Л. М. Каганович: Серьезно? Ну и щелкоперы!
Г А. Куманев: А как Вы, Лазарь Моисеевич, относитесь к публикациям, где утверждается, что в первые месяцы войны Сталин слабо разбирался в военно-оперативных и стратегических вопросах?
Л. М. Каганович: Это все вранье.
Г. А. Куманев: Вот, по свидетельству маршала Жукова, ощущение, что Сталин владеет оперативными вопросами, сложилось у него, т. е. у Жукова, в последний период Сталинградской битвы, а ко времени Курской битвы Сталин, по его мнению, чувствовал себя в этих вопросах уже вполне уверенным. До этого, мол, Сталин в вопросах оперативного искусства сильно хромал, разбирался плохо. Тем более что не имел специального военного образования.
Л. М Каганович: Это тоже неверно, это тоже неверно, потому что Сталин в Гражданскую войну разбирался лучше, чем другие, чем военные. И Сталин написал (должны были прочитать в «Коммунисте» и знать) в «Основах ленинизма» целую главу по военным вопросам, проявив себя большим знатоком военной науки.
Г. А. Куманев: История все должна расставить по местам и всем воздать по заслугам, хотя это очень сложная задача. Сколько у нас незаслуженно забытых свершений, оплеванных, оклеветанных героев и наоборот. Иной раз непомерно раздуваются события и люди, которые этого совершенно не заслуживают.
В Кремлевском архиве, где в первой половине 60-х годов мне довелось ознакомиться с интереснейшими материалами, я однажды обнаружил документ докладную записку в ГКО на имя Сталина от председателя Новороссийского городского комитета обороны Щу- рыгина. Из этого документа следует, как бездарно и безалаберно (наряду с героизмом воинов и моряков) была организована оборона Новороссийска, которую возглавляли Гречко, Горшков и другие. А оборона города потом преподносилась как одно из высших достижений военного искусства.
Л. М. Каганович: Эти руководители просто драпали. Я приехал туда как раз тогда, когда Новороссийск еще не был занят. В штабе 47-й армии встретил командующего. Напомните его фамилию.
Г. А. Куманев: Котов?
Л. М. Каганович: Да, да. Котов. Он был такой мрачный, пасмурный и необщительный. Он был плохой командующий, по-моему. И вот навестили его в землянке, похожей на нору. Потом я пошел по позициям. Был такой моряк, он был еще начальником политотдела Азовской военной флотилии Прокофьев. Мы с ним взяли и пошли прямо по фронту. Ну, стоят наши люди, некоторые подходили ко мне, жали руку, приглашали пообедать. «Ну как тут у вас?» спрашиваю. «Мы немцев не пустим, будем тут стоять насмерть» (недалеко от завода Октябрьского).
Один подошел ко мне и сказал: «Я немца в плен взял, вот его револьвер забрал, возьмите его себе, дарю Вам». Дал мне его. Я поблагодарил солдата. Потом мы вернулись обратно. На том рубеже, где завод «Октябрь», действительно и остановили врага, дальше не пустили.
Г. А. Куманев: Завод «Красный Октябрь»?
Л. М. Каганович: Да, да, «Красный Октябрь». Отсюда немцы развить наступление на Сухуми уже не смогли. Тут и кавказцы, местное население хорошо поработали.
Г. А. Куманев: Позвольте привести такую аналогию. Как известно, в октябрьские дни 1942 г. примерно только 1/8 часть Сталинграда оставалась в наших руках. Тем не менее гитлеровцы не посмели объявить о взятии города.
Новороссийску в этом отношении менее повезло. Как только в командование 47-й армией вступил Гречко вместо Котова, то первым делом он поспешил сообщить в Москву об оставлении Новороссийска, очевидно, чтобы не нести ответственность за это. Мол, это все результат неудачного командования генерала Котова. В вечернем сообщении Совинформбюро за 11 сентября 1942 г. было сказано, что «после многодневных ожесточенных боев наши войска оставили г. Новороссийск». А между тем целый район юго-восточной части города, где находились заводы «Красный Октябрь» и «Пролетарий» с жилым массивом, оставался под контролем Красной Армии, и враг сюда так и не прошел.
Л. М. Каганович: Мне об этом неизвестно, это интересно. Я Гречко в целом оценил положительно. Я написал Сталину письмо. Когда я уезжал, Сталин мне сказал: «Разберись в ситуации и сообщай мне, кто там тебе понравится». И я ему и сообщил, что есть тут командующий армией Гречко, талантливый молодой человек.
Г. А. Куманев: Но, конечно, о Брежневе Вы там не слышали и его не встречали?
Л. М. Каганович: Нет, неверно. Я о Брежневе слышал.
Г. А. Куманев: Тогда?
Л. М. Каганович: Брежнев был заместителем начальника политуправления Черноморской группы войск Северо-Кавказского фронта. С Брежневым я познакомился, когда мы в станице Георгиевской штаб разместили. Был еще Буденный командующий. Все разбежались. Спас нас там кавалерийский корпус Кириченко. Замечательный корпус. Кириченко был хорошим генералом, почему-то его потом затерли в славе. Он так и умер генерал-лейтенантом. Кириченко задержал немцев, они его штаб даже уже окружили. Он со штабом оборонялся и, отступая, собирал людей. Мы выбрали Емельянова начальника политотдела и Брежнева заместителя его и сказали: «Тут много украинцев и коммунистов-украинцев Северо- Кавказского фронта. Соберите их всех на полянку возле станицы Георгиевской. Через час чтобы все были собраны, все, кто есть». Собрали. Всех коммунистов, были и беспартийные украинцы. Брежнев руководил этим делом. Выступил Буденный, выступил я перед ними. Сказали веское слово, что нужно восстановить фронт, станицу Георгиевскую не отдать противнику и другие важные объекты. Положение было тяжелое, самолеты врага проносились прямо над крышей домика, где я находился, где спал.
Мы восстановили фронт, первую линию. Много сделали для этого коммунисты. Брежнев там сыграл хорошую роль. Потом, когда он замещал начальника Политотдела (Емельянов куда-то уехал), я его вызывал к себе как член Военного Совета фронта. Диктовал он, писал воззвания, приказы даже. Занимал довольно активную позицию, и я его высоко оценил там. Брежнев был довольно боевой полковник, активный, не такой, когда секретарем стал. Не был вялым. Я написал
о нем Сталину. Брежнев потом прислал мне письмо, когда я уже вернулся в Москву и опять работал в НКПС. Мол, вот командующий армией Леселидзе, политотдел, внимательно относятся к людям, руководствуемся Вашими указаниями, Вашими советами, издали проч., и проч. Письмо это у меня сохранилось даже.
Так что я Брежнева ценил. И если бы он не был Генеральным секретарем ЦК, а просто рядовым работником, он был бы хорошим работником.
Г. А. Куманев: Он был бы на месте.
Л. М. Каганович: Он был бы на месте. Брежнев мог быть и секретарем ЦК, и начальником Политуправления. Он разумный, толковый, спокойный, решительный человек был и довольно активный. Я о нем был хорошего мнения. Потом, когда я был первым секретарем ЦК Компартии Украины в 1947 г., мы Брежнева поставили первым секретарем Запорожского обкома, потом он стал первым секретарем Днепропетровского обкома партии, а потом уже пошел выше и выше.
Г. А. Куманев: Так судьба вознесла его? Или дело случая?
Л. М. Каганович: Видите ли, теория личности, это большой, серьезный вопрос. Бывают и случайности при выдвижении личности. Но, как известно, случайность есть тоже часть закономерности. Но бывает так, что случайно выдвинутый человек под влиянием своего долга выдвигается, подтягивается, учится у всех окружающих и дотягивается до потребного минимума в том положении, в котором он оказывается. Вот как бывает. Я бы сказал вот Хрущев. Он мой выдвиженец и ученик. Я несу за него ответственность. Он потом меня отблагодарил тем, что старался доказать, со мной, мол, ничего общего не имеет и что я такой-сякой. А ведь я его выдвигал и двигал и прочее, и прочее. Человек он способный.
Г. А. Куманев: Самородок, из народа?
Л. М. Каганович: Да, из народа, рабочий, способный. Не болтливый был тогда человек. Все его выдвигали, я его выдвигал. Он рос. Второй секретарь МК, первый секретарь МГК. Но на пост Первого или Генерального секретаря ЦК он не дорос. И зазнался. Нельзя зазнаваться. Зазнался, зазнался... Голова у него закружилась. Начал куролесить направо, налево. И поэтому сорвался.
Г. А. Куманев: Испытание властью это большое, серьезное испытание.
Л. М. Каганович: Так что случайное выдвижение личности, бывает, переходит в закономерность, если эта личность подтягивается. Есть такой рассказ «Талисман». Автор Винниченко, украинский писатель, националист, был в одном правительстве с Петлюрой. Он был лучше Петлюры, не такой злодей и как писатель был довольно талантливый.
В этом рассказе описывается одна тюрьма, и в этой тюрьме находились разные анархисты, социал-демократы, эсеры, бундовцы и т. д. Анархисты хулиганят, издеваются. Они против выбора старосты: на что нам власть нужна? Один из сидевших в тюрьме Пиня, еврейчик такой маленький, тощенький, низенький, такой замухрышка. Всем кланяется. Над ним нередко посмеивались. Анархисты, чтобы дискредитировать «институт старосты» и поиздеваться над ним, предложили выбрать Пиню старостой. И выбрали. И он начал брать власть в руки. Сам раскладывает сахар, что полагается каждому, подметает, чтоб чисто было, аккуратно было, следит, чтобы парашу выносили и все проч., и проч. Стал устанавливать порядок. Анархисты прямо вне себя.
Ну, я немного рассказ сокращаю. В тюрьме готовится побег, делают подкоп. Подошли уже к концу. И кто-то первым должен лезть в яму, рискуя жизнью, потому что его могут первого и поймать. Бросили жребий. Пал на анархиста. Он: «Нет! Не пойду, не хочу!». Тогда Пиня подходит к нему, берет его за рукав, отводит в сторону. «Я, говорит, пойду». Ему говорят: «Ты что?» Все удивляются, жалеют Пиню: «Зачем ты это делаешь? Откажись». Он отвечает: «Нет. Разве староста не должен идти первым? Вы же меня выбирали. Вы меня выбрали. Я староста, а староста не может отказываться. Я иду, говорит, первым». И пошел. За ним все остальные. Его солдаты сразу поймали. Он пытается вырваться. Пиню бьют прикладом винтовки по голове. Раз, два, убили насмерть...
Этот рассказ на меня, еще молодого паренька, произвел большое впечатление и оказал огромное влияние. Я и сейчас, спустя столько лет, помню этот рассказ «Талисман». Долг. Чувство долга перед обществом этого захудалого, паршивенького, маленького, замызганного еврейчика местечкового сделало героем, настоящим героем. Разве можно отказаться? Ведь его же выбирали! Глубокий смысл в этом рассказе. Прочтите его, найдите в библиотеке. Очень интересно.
Г. А. Куманев: Была ли, когда не стало Ленина, альтернативная фигура Сталину?
Л. М. Каганович: После Ленина никто не мог его достойно заменить. Это бесспорно. Все эти оперативные кандидатуры, которые сейчас называются, все это чепуха. Я могу по каждому из них рассказать, почему они не подходили и не могли подходить. Единственный человек, который мог возглавить нашу страну при всех его недостатках, при всех ошибках, которые были (а они были, я их не отрицаю), это Сталин.
Г. А. Куманев: Предполагали ли Вы, что страна, ее экономика окажутся сейчас в таком положении?
Л. М. Каганович: Что Вы, конечно, нет! Я отнюдь не защищаю те негативные явления последних десятилетий, которые с подачи Горбачева сейчас почему-то называют «застойными». Много тут сегодня наломано дров. Ведь все-таки до 1980 г. в среднем мы имели 4% годового роста дохода. И даже с 1985 г., когда началось падение жизненного уровня народа (просто невозможная вещь по милости организаторов так называемой «перестройки»), годовой доход все равно был еще на уровне 1,5-2%.
Вообще, мне думается, один из самых серьезных промахов нашего прошлого высшего руководства состоит в том, что за впечатляющими цифрами роста выплавки стали, чугуна, добычи угля или нефти мы порой забывали о человеке, об увеличении производства средств потребления. А ведь, если бы хотя бы 4-5% средств перебросили из группы «А» в группу «Б», то как заметно бы изменилась в лучшую сторону жизнь простых людей.
Короче говоря, у меня есть на этот счет свои соображения, черновики. Писать я, правда, сейчас не могу. Я пробовал писать ночью. Когда не спится, я встаю и пишу, вслепую пишу. Но сам потом прочитать не могу. Я уничтожил эти лишние черновики.
Г. А. Куманев: Ну что Вы, Лазарь Моисеевич! Ведь это достояние истории.
Л. М. Каганович: Достояние? А может быть, там никому не интересный перевод бумаги.
Г. А. Куманев: Хорошо бы эту работу, включая мемуарные записи, продолжить.
Л. М. Каганович: У меня положение такое, что мне прочитать написанный текст почти невозможно. Дочь моя приходит ко мне, мы должны переговорить, и она читает мне газету. Прочитает две газеты и все. Ни одного человека нет, кто бы мне мог почитать.
Г. А. Куманев: Лазарь Моисеевич, по Вашему зову могу явиться в любой момент. Искренне хотел бы Вам помочь в этом плане.
Л. М. Каганович: Что Вы, что Вы, не беспокойтесь. Итак, читать я не могу, диктовать машинистку не имею. Диктофон я ненавижу. А машинистке или стенографистке я диктовал бы... Но нет у меня денег, чтобы оплачивать.
Г. А. Куманев: А если бы я договорился в соответствующем месте и о стенографистке, и об оплате?
Л. М. Каганович: Нельзя, нельзя. Это неудобно, никак не подходит.
Г А. Куманев: Тогда' какой у нас выход?
Л М. Каганович: Совершенно нет выхода.
Г. А. Куманев: В мае 1985 г. во время одной из встреч с Молотовым я предложил ему примерно то же самое. И получил ответ: «Поздно, слишком поздно...»
Л. М. Каганович: Поздно, это он верно заметил. В 1985 г. я у него был. А в конце того года ногу сломал, и я его больше уже не видал.
Г. А. Куманев: Мне Вячеслав Михайлович сказал, что в свое время он трижды обращался в ЦК с просьбой допустить его к Кремлевским документам. Дважды получил отказ, а на третье письмо ответа вообще не было. Тогда он махнул рукой и сказал: «Ничего писать не буду».
Л. М. Каганович: Да, без необходимых документальных подтверждений мемуары это просто болтовня.
Г. А. Куманев: Осенью прошлого года я был в США. Привез оттуда одну книгу. Знаете Вы о ней или нет? Автор Стюарт Кахан.
Л. М. Каганович: А-а-а. Это жулик. Мне говорили про него.
Г. А. Куманев: Название ее «Кремлевский волк» или «Волк Кремля». Вот эта книга на английском языке.
Л. М Каганович: Это про кого?
Г. А. Куманев: Про Вас.
Л. М. Каганович: Про меня?
Г. А. Куманев: Да.
Л. М. Каганович: Серьезно? (Смех).
Г. А. Куманев: А вот на суперобложке автор, его фотография. Вот и Ваши некоторые фотографии. А это Ваши родители.
Л. М. Каганович: Родители? Смотри, какие достал фотографии?!
Г. А. Куманев: На другой стороне суперобложки фото: Вы со Сталиным.
Л. М. Каганович: Да... Ишь ты какой! Это, действительно, отец и мать. А это как?
Г. А. Куманев: Нана Гутман и Морис Каганович в 1909 г.
Л. М. Каганович: У нас не было таких.
Г. А. Куманев: Здесь Кахан, опять Морис Каганович и Роза Каганович, 1913 г.
Л. М. Каганович: Видимо, здесь дает моих родственников?
Г. А. Куманев: Да, да. Сам он будто какой-то племянник и много раз с Вами встречался.
Л. М. Каганович: Это он врет. А это кто?
Г' А. Куманев: Анна и Юнку Левик, 1920 г.
Л. М. Каганович: Левик? Не знаю я их.
Г. А. Куманев: Ну а далее уже знакомые лица. Вот Сталин, Вы с бородкой, Калинин.
Л. М. Каганович: Ишь ты, какая сволочь. Написал книжку! И книга-то толстая...
Г. А. Куманев: Далее здесь опять Сталин, вон Молотов, опять Сталин, только молодой. А это Вы.
Л. М. Каганович: Вот сволочь какая. А о моей биографии он как пишет? Вы все прочитали?
Г. А. Куманев: Я книгу пока довольно бегло только просмотрел.
Л. М. Каганович: Вот сволочь, смотри, какая сволочь...
Г. А. Куманев: Книгу я увидел в киоске на Бродвее в Нью-Йорке. Шел с одним коллегой - американцем. Взял ее в руки, полистал, посмотрел на цену, а она 100 долларов!
Л. М Каганович: 100 долларов?!
Г. А. Куманев: Да. Американец мне говорит: «Она у меня дома есть. Пойдемте ко мне, и я Вам ее подарю. Это недалеко... »
Книги там очень дорогие.
Л. М. Каганович: А если бы я как автор издал бы там свои мемуары?
Г. А. Куманев: Книга Ваша там бы цены не имела, была бы нарасхват. Лазарь Моисеевич, помните ли эту Вашу фотографию 30-х годов? Я ее специально захватил в надежде, что Вы мне ее подпишете.
Л. М. Каганович: Да, да. Я ее помню, конечно, но как мне ее подписать? Вслепую? Боюсь, что я наляпаю.
Г. А. Куманев: Ну, ничего.
Л. М. Каганович: А что же я напишу? «На добрую память и т. д. ?»
Г. А. Куманев: Вот и хорошо. А вот вторая фотография. Вы со Сталиным и другими деятелями на его 50-летии. Она довольно известная.
Л. М. Каганович: Да, да, да. Она у меня есть. Ну, давайте, попробую Вам что-нибудь написать, хотя и в этих очках очень плохо вижу. Вначале свой молодой портрет подпишу. (Подписывает.) Ну-ка, что получилось: «На добрую память уважаемому тов. Куманеву Г. А. Л. М. Каганович». Какое число?
Г. А. Куманев: Сегодня у нас 6 мая 1991 г. Вот здесь можно поставить дату. Огромное Вам спасибо.
Л. М Каганович: Пожалуйста. (Смеется.) А вот Вам на память мой экземпляр «Программы и Устава ВКП(б)» издания 1926 года.
Г. А. Куманев: Большое спасибо. Ну, что же мне пора идти, слишком засиделся у Вас.
Л. М. Каганович: А может быть, еще побудете? Нет? Ну, давайте попрощаемся. Спасибо, что навестили меня.
Г. А. Куманев: Всего Вам хорошего, но прежде всего доброго здоровья. До свиданья.

Из неопубликованных документов
1. Записка Л. М. Кагановича И. В. Сталину
«Дорогой тов. Сталин!
В течение последних дней мы наряду с текущей оперативной работой тщательно проанализировали положение на сети и разработали ряд мер, которые Вам посылаю. Я очень прошу Вас. т. Сталин, помочь нам. Никто так не оценит трудности и значение железных дорог, как Вы.
Поверьте мне, что я делаю все и сделаю еще больше для того, чтобы в эти трудные дни быть достойным звания Вашего ученика.
Ваш Л. Каганович. 12 ноября 1941 г.»
2. Постановление Государственного Комитета Обороны от 25 марта 1942 г. «Об НКПС».
I
«Ввиду того, что т. Каганович Л. М., несмотря на его удовлетворительную работу в НКПС в мирное время, не сумел справиться с работой в условиях военной обстановки, Государственный Комитет Обороны постановляет:
1) .  Освободить т. Кагановича Л. М. согласно Указу Президиума Верховного Совета СССР от обязанностей наркома путей сообщения.
2) .  Назначить т. Кагановича Л. М. заместителем председателя Транспортного Комитета при Государственном Комитете Обороны.
II
В целях улучшения работы НКПС Государственный Комитет Обороны постановляет назначить:
1) .  Народным комиссаром путей сообщения согласно Указу Президиума Верховного Совета СССР заместителя наркома обороны генерал- лейтенанта т. Хрулева А. В.
2) .  Первым заместителем наркома путей сообщения т. Арутюнова Б. Н.
3) .  Заместителями наркома путей сообщения тт. Ковалева Г. В. с назначением его начальником Центрального управления движения; Багаева С. И. с назначением его одновременно начальником Политуправления НКПС; Гарныка В. А. с назначением его начальником Центрального управления Паровозного хозяйства; Гоциридзе И. Д. с назначением его начальником Главного управления военно-восстановительных работ и Синегубова Н. И.
4) .  тт. Филиппова К. И., Белоусова М. Я., Гусева С. В. и Комарова В. С. освободить от обязанностей заместителей наркома путей сообщения.
5) .  Об остальных заместителях наркома путей сообщения обсудить вопрос особо.
III
1) .  Работу образованной ГОКО семерки по делам НКПС продлить до
апреля включительно.
2) .  Продлить до 31 марта 1942 года включительно действие постановления ГОКО от 13 марта с. г. об обязательной отгрузке железными дорогами угля в количествах, установленных указанным постановлением.
IV
1) .  Государственный Комитет Обороны обязывает всех начальников железных дорог оказывать наркому путей сообщения тов. Хрулеву А. В. всемерную поддержку в выполнении возложенных на него обязанностей по скорейшему оздоровлению железнодорожного транспорта.
2) .  ГОКО предупреждает начальников железных дорог, что те из них, которые не примут решительных мер по наведению порядка и по обеспечению бесперебойной работы на железных дорогах, не покончат с расхлябанностью на дорогах, не обеспечат соблюдения строгой дисциплины и не выправят положение на железной дороге, будут строго наказаны по законам военного времени»*.
Председатель ГКО
И. СТАЛИН
Там же.

М. Г. ПЕРВУХИН
Михаил Георгиевич Первухин принадлежал к тому поколению советских людей, чья молодость прошла в трудовых буднях первых пятилеток.
Получив высшее образование и квалификацию инженера-элект- рика, он стал работать по специальности на ряде электростанций. Глубокий ум, широта знаний, эрудиция, простота и доступность в общении с трудящимися, богатый практический опыт, смелый, творческий подход к делу и несомненный организаторский талант способствовали его быстрому выдвижению по службе и росту в качестве одного из руководителей отечественной энергетики.
Перечислим только основные должности, которые он последовательно занимал во второй половине 30-х годов: директор Каширской ГЭС, исполняющий обязанности начальника «Мосэнерго», начальник Главного управления энергетического хозяйства Наркомата тяжелой промышленности СССР, заместитель и первый заместитель наркома тяжелой промышленности СССР...
В январе 1939 г. после разукрупнения Наркомтяжпрома Михаил Георгиевич, которому совсем недавно исполнилось 34 года, становится наркомом электростанций и электропромышленности СССР, проработав на этом посту до 17 апреля 1940 г.
Довоенное формирование его как видного партийного и государственного деятеля на этом не закончилось: в марте 1939 г. на XVIII съезде ВКП(б) Первухин избирается членом ЦК партии, а в апреле 1940 г. последовало назначение заместителем Председателя Совнаркома СССР.
В годы Великой Отечественной войны его производственные, общественные и государственные нагрузки не только не уменьшились, а, напротив, добавились новые должности: заместитель председателя Совета по эвакуации при СНК СССР, Уполномоченный ГКО по управлению военно-химической защиты Красной Армии.
26 февраля 1942 г. последовало утверждение народным комиссаром химической промышленности СССР, и в этом же году Первухин как заместитель Председателя СНК ССР и нарком химической промышленности привлекается Государственным Комитетом Обороны к работам по атомной энергетике. Его участие в атомном проекте было отмечено Золотой Звездой Героя Социалистического Труда. Высокое звание присваивается ему в 1949 г. «за исключительные заслуги перед государством при выполнении специального задания...»
Весной 1971 г., когда мы вели подготовку Всесоюзной научной сессии «Советский тыл в Великой Отечественной войне», намеченной на 7 мая, я позвонил М. Г. Первухину и по поручению Оргкомитета пригласил его принять участие в ее работе. (Необходимое содействие в установлении связи с ним оказала дочь Михаила Георгиевича Кира Михайловна, с которой мы работали тогда в Институте истории СССР АН СССР.)
Михаил Георгиевич с благодарностью принял приглашение и дал согласие выступить на нашем научном мероприятии по теме, связанной с перебазированием советской промышленности в 1941-1942 гг. Но, к сожалению, накануне конференции он заболел, и ее участникам был зачитан текст его выступления, который позднее лег в основу статьи, опубликованной во второй книге материалов Всесоюзной научной сессии.
Наша творческая связь с М. Г. Первухиным на этом не закончилась. В последующие годы Михаил Георгиевич консультировал подготовку в секторе истории СССР периода Великой Отечественной войны Института истории СССР АН СССР трехтомного труда «Советский тыл в годы Великой Отечественной войны. 19411945», любезно предоставив ряд материалов для 1-го тома, дважды выступал с интересными докладами перед сотрудниками сектора и членами Ученого совета института по памятным датам истории войны, а 4 мая 1975 г. состоялась его беседа со мной, записанная на магнитофонную ленту.

Беседа профессора Г. А. Куманева с заместителем Председателя Совнаркома СССР и наркомом химической промышленности СССР военных лет, Героем Социалистического Труда, генерал-лейтенантом инженерно- технической службы М. Г. Первухиным
(Из магнитофонной записи) 4 мая 1975 г.
Институт истории СССР АН СССР, г. Москва.
Г. А. Куманев: Сегодня, накануне большого праздничного юбилейного события - 30-летия Победы советского народа в Великой Отечественной войне, разрешите сердечно приветствовать Вас, дорогой Михаил Георгиевич, как одного из видных руководителей советского государства военных лет и горячо поздравить с этой славной и радостной датой. Позвольте пожелать Вам прекрасного здоровья, счастья, новых успехов и выразить глубокую признательность за согласие приехать к нам в Институт истории СССР АН СССР и ответить на ряд интересующих меня вопросов.
М. Г. Первухин: Спасибо, Георгий Александрович, за Ваши поздравления, за добрые слова и за приглашение приехать к Вам. 'Примите и мои горячие поздравления и наилучшие пожелания с 30-летием Великой Победы над фашизмом. Я рассматриваю нашу сегодняшнюю встречу как продолжение наших творческих связей, установившихся в последние годы в процессе полготовки двухтомного сборника статей «Советский тыл в Великой Отечественной войне», в котором увидели свет и мои воспоминания о перебазировании советской промышленности в 19411942 гг.
Г. А. Куманев: За Вашими плечами большой жизненный путь верного служения Родине, насыщенный многими важными свершениями и событиями. Не смогли бы Вы немного рассказать о себе, хотя бы об основных этапах Вашей деятельности в предвоенные и военные годы?
М. Г. Первухин: Охотно вкратце отвечу. Родился я 14 октября 1904 г. в поселке Юрюзань Златоустовского уезда Уфимской губернии (ныне это г. Юрюзань Челябинской области) в семье рабочего. В 1919 г. вступил в ряды РКП (б) в Златоустье. В этом городе в 1921 1922 гг. я был секретарем редакции газеты «Пролетарская мысль», принимал непосредственное участие в работе городского и уездного комитетов комсомола. Затем был направлен на учебу в Москву, где в 1929 г. окончил электропромышленный факультет Московского института народного хозяйства и после защиты дипломного проекта получил квалификацию инженера-электрика.
В электроэнергетике я начал работать сначала в Московском объединении электростанций, потом инженером, начальником цеха и директором Каширской ГЭС, далее в Мосэнерго и Главэнерго С 1938 г. стал заместителем, а потом и первым заместителем наркома тяжелой промышленности СССР. В 1939 г. после разделения Наркомтяжпрома на несколько наркоматов был назначен наркомом только что созданного Наркомата электростанций и электропромышленности СССР. На этом посту проработал до 1940 г., когда был выдвинут заместителем Председателя Совнаркома СССР и одновременно руководителем Бюро СНК по топливу и электроэнергетике.
С началом Великой Отечественной войны круг моих должностей и обязанностей расширился. Так, 24 июня 1941 г. я был назначен заместителем председателя Совета по эвакуации при СНК СССР,
августа того же года уполномоченным Государственного Комитета Обороны по Управлению военно-химической защиты Красной Армии, а в феврале 1942 г. дополнительно утвержден наркомом химической промышленности СССР.
Фактически с осени 1942 г. как заместитель Председателя СНК СССР и народный комиссар химической промышленности СССР я оказался привлеченным к работам по атомной энергетике. В 1943 г. мне было поручено вместе с уполномоченным ГКО по науке и председателем Всесоюзного комитета по делам высшей школы при СНК СССР Сергеем Васильевичем Кафтановым осуществлять повседневное наблюдение за исследованиями по урановой проблеме и оказывать необходимую помощь Лаборатории ¹ 2, которой руководил Игорь Васильевич Курчатов.
Указом Президиума Верховного Совета СССР от 29 октября
1949 г. был удостоен звания Героя Социалистического Труда за выполнение специального задания по созданию отечественной атомной промышленности.
Ну, еще добавлю, что 7 ноября 1944 г. мне было присвоено воинское звание генерал-лейтенанта инженерно-технической службы, и до настоящего времени я состою в этом звании и числюсь в составе Советской Армии.
Вот, пожалуй, коротко и все из моей биографии довоенных и военных лет.
Г. А. Куманев: Как Вы оцениваете деятельность наших центральных руководящих органов накануне войны? Насколько она была успешной, отвечала сложной предвоенной обстановке и соответствовала задачам, встававшим перед страной?
М. Г. Первухин: Скажу вполне объективно, хотя сам принадлежал тогда к числу высших руководящих работников, что эта деятельность была весьма многогранной, оперативной и плодотворной. Во многом ее обеспечивал И. В. Сталин как главный дирижер-руководитель с его необычайной работоспособностью, уникальной памятью, обширными и глубокими знаниями, опытом и выдающимися организаторскими способностями. Приведу несколько примеров.
Следует подчеркнуть, что ЦК нашей партии так или иначе предвидел неизбежность столкновения Советского Союза с фашистской Германией, стремившейся к мировому господству, к уничтожению Советского социалистического государства. Поэтому Центральный Комитет партии и Советское правительство, особенно начиная с
1939 г., стали осуществлять большие мероприятия по укреплению Красной Армии, по перевооружению ее современными средствами обороны на основе развития военной промышленности.
Помнится, в начале 1941 г. на заседании Совнаркома СССР с участием Сталина обсуждался проект народнохозяйственного плана на этот год. Председатель Госплана СССР Николай Алексеевич Вознесенский, докладывая содержание проекта плана, поставил такой вопрос. Для того чтобы выполнить намечаемые Госпланом задания по производству военной техники и изделий машиностроения, требуется гораздо больше проката черных и цветных металлов, чем имеет страна. И если мы не сумеем найти дополнительные источники, придется сокращать важные оборонные задания на текущий год. Сталин тут же спросил: «А сколько у нас есть в Госмоблрезерве запасов необходимого нам проката черных и цветных металлов?» Ему дали справку. Тогда он говорит: «Давайте программу не сокращать, а возьмем из госрезервов, из моблзапасов недостающие нам материалы».
Такое решение правительства могло быть принято только в преддверии военных испытаний и с учетом их. Уже один этот пример показывает, что наша страна действительно готовилась к достойной обороне, если враг посмеет развязать против нас войну.
Г. А. Куманев: Об этом, мне думается, столь же убедительно свидетельствует разработка в предвоенные годы нашим высшим руководством, высшими органами военно-мобилизационного плана в случае агрессии против СССР.
М. Г. Первухин: Совершенно правильно. План этот, в частности, включал в себя оперативный перевод промышленности на военные рельсы, если на нас будет совершено вооруженное нападение. Такая работа проводилась в стране уже в 19371938 гг., а затем в 1939 г. и почти до самого начала Великой Отечественной войны. Например, по каждому предприятию Наркомата машиностроения (он был потом разделен), кроме гражданской продукции, записывалось, что же оно, это предприятие, будет производить во время войны.
Я хорошо знаю электротехнические заводы, поскольку они входили в ведение Наркомата электростанций и электропромышленности, который мне довелось возглавлять с января 1939 г. Так вот, на электротехнических заводах было выделено специальное оборудование, часть из которого использовалась в мирной обстановке, а часть находилась в резерве. Предусматривалась продуманная система, как это оборудование переставить с тем, чтобы поточно начать выпускать военную продукцию. Во время войны электротехнические заводы давали фронту снаряды, мины, производили и отдельные детали вооружения.
Таким образом, вся промышленность, все ее мощности были довольно четко расписаны, что они должны делать во время войны.
Если взять тракторостроительные заводы (к примеру, Сталинградский или Харьковский), то у них была мобилизационная программа по производству танков. По технологии производство сходное. Выпускали они в мирное время трактора на гусеничном ходу, а в условиях войны должны были сразу же переключиться на выпуск танков. Правда, эти танки и харьковские и сталинградские были легкие. Более тяжелые танки были задействованы для выпуска на Урале.
Если обратиться к химической промышленности, то, конечно, на нужды войны предусматривалось переключение заводов минеральных удобрений, азотных заводов. Они выпускали азотную кислоту и аммиачную селитру. В мирное время аммиачная селитра идет как удобрение, а в военное время смесь селитры с органическими материалами (древесным порошком, торфяным порошком и др.) представляет собой взрывчатку, которой начинялись противотанковые и иные средства.
Возьмем заводы производившие фосфорные удобрения. Там в качестве сырья имеется серная кислота. Она была в виде крепкой серной кислоты, так называемая олеум, которая необходима для производства порохов. Заводы пластических масс (практически все) имели программу изготовления различных деталей для боеприпасов (взрывателей, корпусов и др.).
Если взять стекольную промышленность, то для остекления кабин самолетов использовали бронестекло. Оно состояло из очень закаленного силикатного стекла и нескольких слоев органического стекла.
Так вот, эти стекольные заводы, вернее часть из них, еще в мирные годы освоили производство бронестекла для того, чтобы в военных условиях обеспечивать им авиационную промышленность.
Даже такие, казалось, сугубо «гражданские» заводы, как лакокрасочные, в военное время обязаны были выпускать эмали и смолы, необходимые при строительстве самолетов. Ведь их изготавливали в основном из дерева, алюминий же шел на производство бомбардировщиков.
Итак, все отрасли промышленности в той или иной степени имели план производства продукции, которая будет необходима в случае войны. И, конечно, если бы такого плана у нас не было, то так быстро мы не смогли бы справиться с выпуском в военных условиях столь громадного количества вооружения, боеприпасов, военной техники. Только благодаря мобилизации всей нашей промышленности, причем заранее продуманной мобилизации, удалось все это быстро организовать. Правда, в первый период войны, как известно, мы временно лишились большой территории Западно- Европейской части СССР, где размещалась мощная индустриальная база.
Хочу еще раз подчеркнуть: мобилизационный план сыграл огромную роль в перестройке на военный лад не только промышленности, но и всей экономики страны. Плановое военное хозяйство СССР в конечном итоге обеспечило Красную Армию всем необходимым, чтобы остановить врага, а затем и разгромить его.
Г. А. Куманев: Благодарю Вас, Михаил Георгиевич, за такой подробный и обстоятельный ответ. Вы упомянули о Государственном мобилизационном резерве, создание которого тоже убедительно подтверждает нашу активную подготовку к защите социалистического Отечества. Нельзя ли об этом чуть подробнее?
М. Г. Первухин: В довоенные годы в Советском Союзе была заблаговременно выработана и осуществлена система накопления запасов материальных средств, или государственных мобилизационных резервов. Они предназначались для удовлетворения материальных потребностей Вооруженных Сил и народного хозяйства в мирное и особенно в военное время. В течение последних полутора лет до фашистского нападения государственные мобилизационные резервы СССР почти удвоились. Речь шла в первую очередь о накоплении запасов цветных и специальных черных металлов, топлива, продовольствия, сырья. Другими словами, еще в мирных условиях какая-то доля стратегических материалов, получаемая для гражданских целей, откладывалась на предприятиях в качестве мобилизационного запаса. Создавались и мобилизационные резервы горючего для самолетов, для танков, автомобильного транспорта. Надо сказать, что за этим видом стратегических запасов очень строго следило Политбюро ЦК и лично Сталин.
Мне вспоминается такой случай. Это было в начале 41-го или в конце 40-го года. Было поручено Анастасу Ивановичу Микояну и мне подготовить план закладки горючего, необходимого для военных целей, в государственный запас, чтобы его не распределять. Мы такой план составили, представили его. На заседании Политбюро наш план Сталин и ряд его членов резко раскритиковали. Почему? Потому что мы большую часть запаса отвели под мазут, т. е. под топливо, которое нужно для промышленности. А задание давалось заложить резерв для авиации, для танков и автомобилей.
Нам пришлось этот план переделать и емкости, которые мы думали занимать мазутом, теперь отвели для светлого горючего, необходимого для военной техники. Соответственно требовалось перестроить работу нефтеперерабатывающих заводов, чтобы они больше выпускали светлых продуктов горючего.
Расскажу еще об одном очень важном правительственном решении, принятом по инициативе Сталина. Как известно, до войны было развернуто строительство Куйбышевской ГЭС. На ее сооружении работало примерно 100 тыс. человек. И вот где-то в середине
1940 г. Сталин вызвал Андрея Андреевича Андреева секретаря ЦК ВКП(б) по кадрам, наркома внутренних дел СССР Лаврентия Берия и меня. (Я тогда уже был заместителем Председателя Совнаркома СССР.) Сталин неожиданно для нас предложил: «Давайте, мы пока свернем строительство Куйбышевской гидроэлектростанции и всю эту мощнейшую организацию направим на создание авиационных заводов в районе Куйбышева». Это решение впоследствии, в начале войны, сыграло громадную роль в обеспечении производства боевых самолетов. В октябре 1941 г. по поручению Государственного Комитета Обороны я летал в Куйбышев для того, чтобы проверить, как подготовлены там необходимые здания для дипломатического корпуса, который был туда эвакуирован из Москвы, а также здания для размещения правительственных органов. Побывал и на строительстве одного Куйбышевского авиационного завода. И что я обнаружил: большая часть корпусов уже готова и там устанавливается оборудование, станки, агрегаты прибывших с западной части страны авиационных заводов. Трудно поверить, но факт остается фактом: в конце 1941 г. куйбышевские авиазаводы уже наладили массовый выпуск самолетов. Так что названное мною решение, принятое за полгода до начала войны, оказалось весьма своевременным и дальновидным.
Хочу указать, наконец, и на такой факт, свидетельствовавший о подготовке страны к военным испытаниям. Это создание дублеров оборонных предприятий и научно-исследовательских институтов на Востоке страны. Решение об этом было принято незадолго до Великой Отечественной войны и нашло отражение в материалах XVIII съезда ВКП(б) и XVIII партийной конференции. На Урале и за Уралом стали создавать и развертывать новую угольно-металлургическую базу СССР. Закладывались заводы-дублеры тех предприятий, которые имелись в Западно-Европейской части СССР, а также соответствующие институты: и авиационные, и по вооружению, и по боеприпасам...
Таких примеров и фактов можно привести немало.
Г. А. Куманев: У меня еще один вопрос, связанный с государственной деятельностью Сталина. Проводились ли накануне Великой Отечественной войны и в военные годы официальные, с заранее объявленной повесткой дня заседания Совета Народных Комиссаров СССР и председательствовал ли на них новый глава Советского правительства?
М. Г. Первухин: Как известно, Иосиф Виссарионович Сталин был назначен председателем Совнаркома СССР незадолго до войны 6 мая 1941 г. Насколько я помню, два или три раза до гитлеровского нападения на Советский Союз он вел заседания правительства. Особенно, когда рассматривались крупные государственные и политические вопросы.
Но в годы Великой Отечественной войны Сталин председательствовал преимущественно на заседаниях Государственного Комитета Обороны и Политбюро ЦК ВКП(б). Постановления и некоторые распоряжения частного характера иногда выпускались от имени Советского правительства, но они обязательно обсуждались на Государственном Комитете Обороны и Политбюро ЦК партии.
Что касается больших официальных заседаний Совета Народных Комиссаров Союза ССР во время войны с широкой повесткой дня, то таких я просто не помню.
Г. А. Куманев: Что изменилось в Вашей работе с началом войны? Какие новые поручения получили Вы от Сталина как Председателя Государственного Комитета Обороны и Совнаркома СССР? Мне также очень хотелось бы узнать Ваше мнение, Михаил Георгиевич, о том, какова была его роль в перестройке народного хозяйства СССР на военный лад, в создании военной экономики страны и насколько Сталин был компетентен в военно-экономических вопросах?
М. Г. Первухин: В первые же дни фашистской агрессии каждый из руководящих членов Советского правительства получил лично от Сталина конкретные указания и поручения, связанные с военномобилизационными делами, с перестройкой всей нашей работы на военный лад. Ну, например, Вячеслав Михайлович Молотов получил задание следить за выпуском танков, Николай Алексеевич Вознесенский осуществлять контроль за производством вооружения и боеприпасов. Николай Александрович Булганин был назначен членом Военного совета Западного фронта и Западного направления. Вячеслав Александрович Малышев вскоре возглавил новый Наркомат танковой промышленности СССР, созданный на базе Наркомата среднего машиностроения СССР. Все они были заместителями Председателя СНК СССР.
Как я уже говорил, 24 июня 1941 г. меня назначили заместителем Председателя Совета по эвакуации при Совнаркоме СССР, а 2 августа состоялось мое назначение уполномоченным ГКО по Управлению военно-химической защиты Красной Армии. Стал вроде комиссара при начальнике этого управления. Вместе с ним (управление тогда возглавлял генерал-майор Мельников) мы разрабатывали мероприятия по оснащению наших Вооруженных Сил средствами химической защиты, занимались также формированием химических батальонов. Возможность использования врагом отравляющих средств, химического оружия была тогда велика. О всех мероприятиях мы периодически докладывали непосредственно Председателю ГКО и Верховному Главнокомандующему Сталину.
При этом вспоминается такой случай. По полученным Генеральным штабом сведениям, немцы начали подтягивать к фронтовым районам химические боеприпасы, авиационные химические бомбы. Учитывая своевременность подготовки к отражению возможного химического нападения, Управление военно-химической защиты Красной Армии подготовило план снаряжения химических боеприпасов. Естественно, предпочтение было отдано снарядам крупных калибров. Ну, это и понятно: чем больше калибр, тем больше отравляющих веществ.
Ознакомившись с нашими предложениями, Сталин спросил: «Известно ли вам наличие в армии орудий такого крупного калибра?» Мы, конечно, не могли ответить. А он говорит: «Такое количество снарядов, которое вы собираетесь подготовить, требует большого числа орудий самого крупного калибра. А у нас в Вооруженных Силах таких пушек почти нет».
Присутствовавший в кабинете вождя начальник Главного артиллерийского управления Наркомата обороны генерал Николай Дмитриевич Яковлев это подтвердил.
Таким образом, наше предложение оказалось нереальным, и Сталин сам лично, своей рукой сделал соответствующие поправки на нашем плане.
Вспоминая этот эпизод, я хочу лишний раз подчеркнуть, что Сталин повседневно и конкретно занимался в мирное время вопросами обороны страны, а в годы войны осуществлял как Верховный Главнокомандующий руководство боевыми действиями Красной Армии. Он находил время следить и за ее техническим оснащением. Во время войны мне приходилось не раз бывать у него. Всегда на большом столе были разложены географические карты с отметками, где линия фронта, где и какие наши части и части противника там находятся. И он постоянно информировался, как протекают военные действия, как осуществляется та или иная операция. В случае необходимости Сталин связывался не только с командующими фронтами и армиями, но и с командирами корпусов, бригад и даже дивизий.
Поэтому версия, пущенная в свое время безответственными людьми и в первую очередь Хрущевым, о том, что Сталин командовал войсками по глобусу, является просто грубой и гнусной ложью.
Теперь относительно роли Сталина в создании советской военной экономики и его компетентности в военно-экономических вопросах.
Задачам создания и развития военного производства, военной экономики Сталин уделял чрезвычайно важное внимание. Если говорить о годах войны, то у него на письменном столе постоянно находились график и оперативная сводка ежедневного выпуска военной продукции: по танкам, самолетам, пушкам, стрелковому вооружению, боеприпасам. Он очень тщательно следил за ходом производства, работой оборонной промышленности. И в случае отставания с выпуском той или иной военной продукции тут же звонил в соответствующий наркомат, чтобы принять действенные меры. Иной раз связывался с уполномоченными ГКО на местах, парторгами ЦК или даже с директорами отдельных предприятий, интересовался причинами отставания, спрашивал, какая нужна помощь и требовал обеспечить безусловное выполнение графика. Вот помню случай Уралмаш задержался с выпуском танков. (Я в это время находился у Сталина.) Он тут же позвонил директору: «В чем дело? Почему, какие причины повлияли на снижение производства? Имеются ли внешние причины?» Немедленно были даны распоряжения и приняты меры по оказанию конкретной помощи заводу.
И до войны, и тем более во время войны Сталин был знаком почти со всеми военными конструкторами. Причем знал их не только по фамилии, но и по имени, отчеству, знал лично, и они много раз бывали у него. Готовился новый тип самолета он встречался с его создателями, рассматривал образец этой машины, выслушивал мнения специалистов, испытателей, не упуская ни одной мелочи. Новый тип танка то же самое. Новая подводная лодка тоже в центре его внимания. Новое стрелковое оружие то же самое.
Сталин был в курсе дела всего военного производства: состояние, нужды, в чем затруднения, какие требуются меры, чтобы ускорить и увеличить выпуск того или иного образца военной продукции. Все эти и другие сведения он получал не только из Госплана и наркоматов, но и от конструкторов и руководителей военных заводов. И все это откладывалось у него в памяти. (А память у нашего вождя, как я уже говорил, была просто потрясающая.) По итогам почти каждого телефонного разговора или встречи привлекались смежные отрасли, все, что нужно для выполнения того или иного задания.
Следует иметь в виду, что во время Великой Отечественной войны, да и в другие годы, Сталин следил за развитием не только военного производства. Предметом его особого внимания было положение дел в черной и цветной металлургии, а также топливной промышленности. Если он замечал по ежедневным сводкам, что возникли какие-то перебои, например, с углем, то сразу же связывался с наркомом и спрашивал: «В чем дело?» Или поручал Бюро Совнаркома СССР, куда входили пять членов Политбюро ЦК партии (они же были заместителями главы правительства), разобраться с создавшимся положением и доложить.
Словом, Сталин в период войны, как и в мирные годы, постоянно и строго наблюдал за состоянием нашего народного хозяйства. И его компетенция в военно-экономических делах была достаточно высокой. Кстати, и после войны наш высший руководитель не ослаблял своего внимания к оборонным вопросам. Свидетельствую в данном случае и как человек, имевший отношение к созданию у нас атомной бомбы.
Г. А. Куманев: Если возможно, нельзя ли заодно немного подробнее об этом, Михаил Георгиевич?
М Г. Первухин: Вначале у нас велись такие работы физиками и предполагалось, что возможно, если будет энергия, получить атомную бомбу. Но это было все в теории. Никаких конкретных решений не было. Когда же советское руководство узнало, что подобные работы интенсивно ведутся в США, тогда мне вместе с Кафтановым поручили подобрать наших физиков, которые знали это дело (Курчатова, Алиханова, Кикоина и других), посоветоваться с ними и выработать предложения, как эти работы нам организовать. Мы это сделали, на меня потом возложили контроль за их работой.
Сталин лично следил за этим делом. Несколько раз мы, в том числе Курчатов и главный конструктор, докладывали ему, как обстоит дело. Причем Сталин весьма критически, придирчиво и строго относился к ходу работы, постоянно спрашивал: «А выйдет у вас, что задумали? Может, пшик у вас выйдет? Может, время и средства только тратите?»
Вот и такой я факт помню. Как-то раз мы ему докладывали, что теперь то у нас есть, другое есть... Я Сталину сообщил (поскольку это связано с химией) о производстве тяжелой воды. Вот, говорю, наш завод начал ее уже выпускать. А он мне замечает: «Воды простой налил и здесь показываешь... А как ее отличишь?» Отвечаю: «Конечно, это не так просто, товарищ Сталин, но я могу Вам показать, продемонстрировать физические отличия простой воды от тяжелой».
Это все, разумеется, было в порядке шутки, но Сталин, повторяю, заслушивал все доклады чрезвычайно внимательно и придир- чиво. И он имел очень четкое представление, как у нас продвигаются дела в этой области.
А когда Трумэн на Потсдамской конференции похвастал об успешном испытании американцами атомной бомбы, Сталин сделал вид что не обратил на это серьезного внимания. Почему? Он знал, что у нас уже на ходу эти работы и что мы тоже довольно близки к нели. Мы действительно затратили немало времени и усилий на развитие атомной промышленности и на создание атомной бомбы, но примерно такое же время, как и американцы. Два с половиной года.
Г. А. Куманев: А какова Ваша оценка советской системы управления во время Великой Отечественной войны? Насколько целесообразным было создание Государственного Комитета Обороны, сосредоточение в его руках всей полноты власти в стране?
М. Г. Первухин: Наша система управления в изменившихся экстремальных военных условиях, по моему мнению, в целом была достаточно продуманной и соответствовала новым исключительно сложным задачам, вставшим перед Советским государством. Причем перестройка ее работы в интересах фронта, как учил нас Ленин, проводилась в основном при опоре на уже существовавшие и действовавшие государственные органы путем их всемерного совершенствования, а не путем поспешной организации новых. Только в исключительных случаях партия и правительство шли на создание каких-то чрезвычайных органов. Им как раз и явился Государственный Комитет Обороны (ГКО), призванный усилить централизацию руководства, обеспечить единство фронта и тыла, оперативно принимать наиважнейшие решения и добиваться их быстрого и безусловного проведения в жизнь. Его создание полностью себя оправдало. Он занимался не только военными, но и всеми гражданскими делами. К примеру, как только наша армия стала наступать и очищать от врага временно захваченные им районы, сразу же ГКО занялся проблемами восстановления народного хозяйства, в том числе промышленности.
Буквально вслед за передовыми отрядами советских войск шли отряды наших инженеров, техников, рабочих, которые обследовали состояние предприятий, разрабатывали на месте меры и предложения, как восстановить разрушенные промышленные объекты и пустить их в эксплуатацию. И надо отметить: в очень короткие сроки, зачастую в поразительно короткие сроки, многие заводы и фабрики, а также шахты, рудники, электростанции, железные дороги были вновь введены в действие. И это, несмотря на то, что многие из них были страшно разрушены. Весь этот процесс возрождения находился под неослабным вниманием Государственного Комитета Обороны. Одних его решений и распоряжений по проблемам возрождения нашей экономики, пострадавшей от фашистского нашествия, насчитывается около двух сотен и что особенно важно все они были практически реализованы.
Следует отдать должное и нашим специалистам, если говорить только о промышленности. Они трудились, не покладая рук, просто героически, как настоящие патриоты. И в первых рядах восстановителей всегда находились коммунисты. Нередко восстановительные работы проводились еще при вражеских обстрелах и бомбежках. Но наши инженеры, техники, рабочие, пренебрегая опасностью, решали сложнейшие производственные задачи, имея перед собой только одну цель поскорее возродить отечественную индустрию, приумножить тем самым военно-экономический потенциал сражавшейся страны и ускорить завоевание долгожданной Победы. Специалисты знают, например, как напряженно работает паровая турбина. До
тыс. оборотов в минуту вращается вал (нередко 50-тонный). И вот на одной из электростанций отступавшие гитлеровцы искорежили почти всю 50-тонную турбину. Разрезали вал, разрезали корпус. Она неизбежно должна была лопнуть. Но инженеры-восстановители, опираясь на поддержку ГКО, правительства, местных партийных и советских органов, разработали оригинальную технологию, сварили корпус, сварили три части вала и турбина заработала. Только лет 57 назад она была заменена. А так все время действовала!
И ведь не случайно уже в первые годы восстановления темпы прироста промышленных мощностей были у нас не 5 и не 7%, как сейчас, а 20 и 30%. Во всем этом немалая заслуга принадлежит центральным руководящим органам страны и прежде всего ГКО.
Г. А. Куманев: А как взаимодействовали в ходе войны Государственный Комитет Обороны, Совнарком СССР и наркоматы, осуществляя руководство экономикой Советского государства?
М. Г. Первухин: С полной ответственностью утверждаю, что в той суровой военной обстановке высшие государственные органы в целом функционировали довольно четко и слаженно. Это хорошо видно при рассмотрении деятельности народных комиссариатов. Если в довоенное время (что наблюдается у нас и сейчас) один из руководителей наркомата ссылался на другого («я, мол, тебе сделать не могу, мне трудно, у меня нет мощностей, обратись в другой наркомат» и т. п.), то в годы войны такого практически не было. Ставился, например, вопрос: моему наркомату нужен такой-то металл, такой- то прокат. Так каждый наркомат старался, как эту задачу решить. А уж особенно, если выходило постановление Государственного Комитета Обороны, правительства. В этом случае все делалось, чтобы выполнить его даже с превышением, точно в срок, нередко и досрочно. Это, безусловно, положительный факт в деятельности нашего высшего руководства, нашей промышленности в такой тяжелый период.
Вот еще один эпизод, хотя он имел место уже в самом конце войны. Для современных бомбардировщиков с ракетными двигателями нужна была жаропрочная сталь. И вот эту сталь поручили плавит заводу «Электросталь» под Москвой. И ничего там поначалу не получалось, один брак. Тогда Сталин вызвал Ивана Федоровича Тевосяна (тот был наркомом черной металлургии СССР) и сказал ему: «Товарищ Тевосян, Ваш завод с важным поручением не справляется, а Вы между прочим специалист по спецсталям (Тевосян раньше работал начальником управления спецстали). Надо бы срочно поправить дело. Справитесь?»
Тевосян ответил: «Поеду на завод, разберусь и Вам доложу, товарищ Сталин». И действительно разобрался. Собрал на заводе всех нужных специалистов, опытных рабочих, посоветовался, проследил весь режим, и в течение очень короткого времени коллектив освоил выплавку этой стали. Сам нарком сидел там на рабочем месте как инженер, и ответственное задание было выполнено.
Такой пример весьма характерен для военных лет.
Г. А. Куманев: У нас в различных изданиях о Великой Отечественной войне утверждается, что в то время функции и права СНК СССР расширились. Непонятно, правда, за счет каких органов? Тем более что с образованием такого высшего чрезвычайного органа страны как Государственный Комитет Обороны как раз к нему и перешли важнейшие государственные и правительственные функции. Каково Ваше мнение на этот счет, Михаил Георгиевич? Можно ли утверждать о расширении властных функций правительства в те годы?
М. Г. Первухин: Я думаю, что нет. Наоборот, вся власть была сосредоточена в руках Государственного Комитета Обороны: и военная, и гражданская.
Г. А. Куманев: Но ведь было постановление о расширении прав наркомов?
М. Г. Первухин: Да, оно было, потому что нужда заставила, чтобы наркомы на месте решали ряд неотложных оперативных вопросов.
Г. А. Куманев: Возможно, они решали эти вопросы уже как уполномоченные ГКО?
М. Г. Первухин: Нет, нет. Они решали их официально именно как наркомы. Им предоставлялось право, например, начать какую- то стройку. В мирное время, если надо было организовать какое-то строительство выше определенной стоимости, требовалось решение Совнаркома. Теперь это делалось более самостоятельно, хотя докладывалось правительству о таком решении наркома.
Так что права Совнаркома СССР официально не были расширены, но наркомам, повторяю, было дано право принимать самостоятельные решения во исполнение тех общих директив, которые они получали сверху. Например, спускалось задание - организовать там- то производство танков в таком-то количестве, и Вячеслав Александрович Малышев как нарком танковой промышленности СССР сам решал, где это делать, как делать и т. п. Ему такое право было дано. Как и другим наркомам.
Г. А. Куманев: А в отношении республиканских народных комиссариатов? Их права все-таки как-то расширились? Или они только выполняли директивы сверху?
М. Г. Первухин: Я думаю, они сами эти права взяли себе, несколько расширили. Вот перебазируется завод. Отсюда, из Москвы, разве можно было по пути его следования все предусмотреть? Конечно, нет. Поэтому многие вопросы, связанные с размещением эвако- заводов, их обеспечением местным сырьем, топливом и ряд других проблем решали республиканские наркоматы. Что же касается официального предоставления им расширенных прав, такого решения я не помню. Наркоматы и наркомы многие вопросы решали самостоятельно, не дожидаясь каких-то особых указаний и директив. Если это, конечно, не противоречило общей задаче. Откровенно говоря местничества в военное время было гораздо меньше, чем сейчас.
Г. А. Куманев: Как был создан Наркомат химической промышленности СССР и когда конкретно состоялось Ваше назначение его наркомом? И еще один вопрос: что стало с Вашим предшественником на этом посту Михаилом Федоровичем Денисовым?
М. Г. Первухин: Начну свой ответ с небольшой истории создания Наркомхимпрома СССР. В годы довоенных пятилеток в результате капитального строительства индустриализация СССР достигла такого уровня, что управлять многоотраслевой промышленностью из одного Наркомата тяжелой промышленности стало просто невозможно. Именно поэтому в январе 1939 г. Указом Президиума Верховного Совета СССР этот «громоздкий» наркомат был разделен на шесть самостоятельных наркоматов. В соответствии с этим указом был организован и Народный комиссариат химической промышленности СССР. Его первым наркомом назначили совершенно молодого инженера, военного химика Михаила Денисова. Другой подходящей кандидатуры на этот пост тогда не было. Может быть, она и была, но, как говорится, на глаза не попалась. Когда было мирное время, Михаил Федорович Денисов со своей должностью в целом справлялся, и все шло более или менее нормально. Когда же началась Великая Отечественная война и наши химическая промышленность основательно пострадала, он растерялся. Денисов просто не имел необходимого опыта, не был, так сказать, заводским человеком...
И вот мне не по своей воле пришлось вплотную заняться химической промышленностью. Я хорошо помню ночь с 25 на 26 февраля 1942 г. Поздно ночью, как тогда было принято, я продолжал работать в своем кабинете, в Кремле. Вдруг раздался телефонный звонок. Это был Александр Николаевич Поскребышев. Он сказал: «Позвоните товарищу Сталину». Я набрал нужный номер, поздоровался и в ответ услышал спокойный, хорошо знакомый голос вождя: «Политбюро ЦК решило назначить Вас, товарищ Первухин, по совместительству наркомом химической промышленности».
Выслушав это неожиданное для меня сообщение, я ответил: «Как инженер-электрик, товарищ Сталин, я слабо знаю химию и, откровенно говоря, не очень-то ее люблю». (Вот такое было несколько наивное заявление.)
В ответ Сталин заявил: «Вы знаете, какое тяжелое положение сложилось в химической промышленности в связи с разрушением и эвакуацией большинства южных химических заводов. Необходимо поставить Вас во главе этой отрасли, чтобы поскорее выправить создавшееся положение. Что же касается нелюбви к химии, то настоящий большевик-коммунист скоро изучит и полюбит порученное ему партией дело».
Мне оставалось только поблагодарить Центральный Комитет за высокое доверие и обещать оправдать его.
Сталин спросил: «А что делать с Денисовым?» Отвечаю: «Оставьте, пожалуйста, моим заместителем». (Я ведь Михаила Федоровича неплохо знал, человек он был добросовестный и честный.) Председатель ГКО с этим согласился. И в ту же ночь на проходившем в Кремле заседании (Сталин звонил мне оттуда) моя кандидатура была одобрена, а затем сразу же вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР о моем назначении наркомом. Я тут же поехал в Наркомат химической промышленности СССР, собрал коллегию, руководящий состав, объявил им обо всем. И мы условились, по каким направлениям нам следует срочно разработать действенные меры, чтобы поскорее поднять разрушенную отрасль нашей индустрии.
А положение в химической промышленности к этому времени, т. е. к концу февраля 1942 г. было действительно весьма тяжелым. Захват противником важнейших промышленных районов страны привел к потере и крупных производственных мощностей химической индустрии, к резкому сокращению выпуска химических продуктов и материалов. В первый год Отечественной войны мы потеряли до 80% мощностей по производству серной кислоты, около половины по производству аммиака, более 83% кальцинированной соды, свыше 60% красителей. У нас осталось только 30, максимум 40% мощностей химических заводов, которые вырабатывали необходимое сырье для производства порохов и боеприпасов. То есть производство порохов и боеприпасов было поставлено под удар. И если бы Государственный Комитет Обороны не принял эффективных мер к тому, чтобы на востоке страны быстро расширить за счет перебазированных предприятий действующие заводы, нашей армии было бы несравнимо тяжелее воевать. К счастью, работники химической промышленности с полной ответственностью к призыву Государственного Комитета Обороны, нашей партии и в течение 1942 г. (хотя летом и осенью пришлось снова заниматься эвакуацией) мы не только достигли довоенного уровня производства южных химических заводов, но и превзошли его.
Что касается дальнейшей судьбы Михаила Федоровича Денисова, то он до 1950 г., т. е. до моего ухода с поста наркома (тогда уже министра) работал моим заместителем и работал неплохо. Потом он возглавлял главк, затем ушел на пенсию. Скончался два года назад.
Г. А. Куманев: Каким же путем, Михаил Георгиевич, выходили во время войны из положения с порохами?
М Г. Первухин: Прежде всего запасы пороха имелись в моблре- зерве. И на первое время этого было достаточно. Кроме южных заводов мы имели большой завод в Горьковской области и большой завод в Молотове (Перми). Так что на этом мы вначале держались.
Положение было бы несравнимо лучше, если бы мы успели реализовать принятое буквально накануне войны правительственное постановление о развертывании в Советском Союзе пороховой промышленности во втором полугодии 1941 г. и в 1942 г. Насколько помню, в нем намечалось до конца 1942 г. построить ряд предприятий этой важной оборонной отрасли, включая 10 заводов по производству баллиститных порохов. Но из-за начавшейся фашистской агрессии эти планы не были тогда осуществлены. Но все же во время войны удалось ввести в эксплуатацию три завода по выпуску баллиститных порохов и один пироксилиновых порохов. Это позволило увеличить производственную мощность нашей пороховой промышленности в течение военных лет в 1,5 раза, особенно по пироксилиновым и баллиститным порохам.
Г. А. Куманев: Много ли мы получили порохов по ленд-лизу? Кое-где я встречал утверждение, что эти военно-экономические поставки из США, Великобритании и Канады тоже во многом решили в нашу пользу исход вооруженной борьбы на советско- германском фронте.
М Г. Первухин: Подобные оценки - большое преувеличение. Об этом говорят, например, такие данные: за военные годы в СССР было изготовлено около 400 тыс. тонн порохов всех типов. Импортных же порохов мы получили чуть больше 86 тыс. тонн, или около 17% от нашего производства. Это были в основном так называемые «кордитные пороха ОД», которые благодаря смекалке наших ученых изобретателей нашли широкое применение в зарядах к нашим 120-мм полковым минометам.
Так что и за эту помощь западных союзников СССР мы им, конечно, благодарны.
Г. А. Куманев: А не удалось ли эвакуировать из г. Шостки завод по производству пороха?
М. Г. Первухин: Своим вопросом Вы напомнили, Георгий Александрович, что был еще пороховой завод в Шостке, который сильно пострадал в начале войны. Оборудование оттуда сумели вывезти и за счет его расширили мощности родственного завода в Молотове.
Г. А. Куманев: Следующий к Вам вопрос, Михаил Георгиевич, сколько новых предприятий химической промышленности вступило в строй действующих в годы Великой Отечественной войны?
М. Г. Первухин: С самого начала войны перед отечественной химической индустрией встала задача первостепенного значения создать в восточных районах СССР новые мощности по выпуску химической продукции, необходимой для нужд фронта. Для этого требовалось в самые сжатые сроки не только обеспечить расширение уже существовавших объектов, но и развернуть в глубоком тылу новое капитальное строительство химических предприятий. Очень важную роль в этом деле сыграло форсированное размещение и восстановление на новых местах оборудования родственных заводов и фабрик, переброшенных сюда из западных районов, которым угрожал наступавший противник. Благодаря широкому перемещению эвакооборудования, а также с учетом продолжавшейся интенсивной военной перестройки нашего народного хозяйства нам удалось уже в 1942 г. восстановить довоенные мощности по производству большей части химических продуктов: аммиачной селитры, олеума, концентрированной соды, крепкой азотной кислоты, формалина, пластических масс и изделий из них.
Всего же за годы войны, насколько я помню, в системе двух родственных наркоматов: химической и резиновой промышленности
было введено в эксплуатацию около 50 новых предприятий.
Г. А. Куманев: А как обстояло дело в военный период с синтетическим каучуком? Нас, школьников той поры, не раз посылали в расположенные рядом колхозы и совхозы Горьковской области на прополку кок-сагыза.
М. Г. Первухин: Синтетический каучук и сейчас не полностью заменяет натуральный каучук во всех изделиях. Например, маска противогаза изготавливается только из натурального каучука. Маски из синтетического каучука трескаются. Некоторые лаки, резиновый клей тоже производятся из натурального каучука. У нас натурального каучука нет. Кое-что мы закупали в восточных странах. Накануне и особенно во время войны стали внедрять производство каучука из кок-сагыза и тау-сагыза. Но, к сожалению, промышленного производства этого каучука не получилось. Он получался очень такой засоренный, его весьма трудно было очистить. И если натуральный каучук всегда желтый, то этот черный. Мы его (т. е. ненатуральный каучук) всегда использовали только для самых неответственных дел.
А после войны, когда стало возможным покупать натуральный каучук из восточных стран (например, из Индонезии, Цейлона), то решено было совсем прикрыть эти посевы кок-сагыза и тау-сагыза, а освободившиеся почвы использовать для других культур, в частности, для сахарной свеклы.
Г. А. Куманев: Кого Вы могли бы выделить среди руководителей химической промышленности и ученых-химиков 1941-1945 гг.?
М Г. Первухин: О Михаиле Федоровиче Денисове я уже говорил. Ио памяти могу отметить Александра Яковлевича Рябенко. Сейчас он заместитель председателя Госплана СССР. Он был у меня начальником главка. Во время войны работал вначале на Кемеровском заводе главным инженером, а потом в конце войны, кажется, был у меня заместителем. Заместителем наркома являлся и Сергей Михайлович Тихомиров. Он вложил много труда в развитие органической химии.
К сожалению, среди руководителей химической промышленности СССР военных лет немало уже тех, кого нет в живых.
Если обратиться к ученым-химикам, которые особенно плодотворно трудились в период Великой Отечественной войны, то я сразу могу назвать Семена Исааковича Вольфковича. Он проявлял тогда большую активность, академиком еще не был, но являлся директором НИИ удобрений и ядохимикатов. Там были созданы воспламеняющиеся смеси против танков так называемая «жидкость КС». (Растворенный фосфор как ударишь, сразу воспламеняется.) Очень много танков повредили и уничтожили этой смесью, залитой в бутылки. Это было весьма действенное оружие. Наш Чернореченс- кий азотно-туковый завод имел фосфорные печи, плавил в них фосфор, получал жидкость КС и заряжал ею бутылки. Вся продукция шла на фронт.
Занимались многими важными оборонными вопросами наши известные ученые-химики академики Сергей Семенович Наметкин, Александр Николаевич Несмеянов, Николай Николаевич Семенов, профессора Александр Дмитриевич Петров, Юсуф Гейдарович Ма- медалиев (будущий президент Академии наук Азербайджанской ССР) и большая армия других исследователей. (Правда, Семенов немного дальше от химической промышленности стоял в отличие, скажем, от Вольфковича или Несмеянова.)
Поскольку я занимался чисто такими оперативными делами, поэтому сталкивался чаще с такими учеными, которые нужны мне были на практике. А как была у них построена система работы, тут больше и конкретнее знает Сергей Васильевич Кафтанов.
Г. А. Куманев: Один из последних вопросов к Вам, дорогой Михаил Георгиевич. Меня интересует Ваша оценка той производственной операции, которая была осуществлена в Советском Союзе в 19411942 гг. Мы сегодня этого немного касались. Речь идет об эвакуации или перебазировании производительных сил СССР в первый, наиболее тяжелый период Великой Отечественной войны. Вы с самого ее начала стали заместителем председателя Совета по эвакуации при СНК СССР, и Вам есть о чем вспомнить и что сказать об этих героических и драматических страницах истории битвы с фашизмом.
М Г. Первухин: Эвакуация, проведенная в Советском Союзе в первые месяцы войны, является одним из самых выдающихся подвигов, которые совершил советский народ в Великой Отечественной войне. Эта эпопея, без всякого преувеличения, не знает аналогов в мировой истории, в истории войн.
Причем исключительная сложность ее проведения заключалась в том, что в таких масштабах и в такие короткие сроки эвакуация не предусматривалась и никогда не планировалась. Ведь никто не предполагал, что столь трагическим и с такими громадными потерями и разрушениями окажется для нашего народа, для Красной Армии начало войны в результате вероломного вторжения немецко-фаши- стских войск на территорию СССР. Что, отступая под натиском превосходящих сил агрессора, нам придется заниматься спасением производительных сил, расположенных в европейской части СССР. А без спасения нашей западной военно-промышленной базы просто невозможно было рассчитывать на достойный отпор врагу и тем более на его последующий сокрушительный разгром.
И каков же итог этого подвига: всего за несколько военных месяцев 1941 1942 гг., нередко под огнем противника, удалось за сотни километров перебросить в тыловые районы страны миллионы наших граждан, оборудование тысяч предприятий, сельскохозяйственные и транспортные ресурсы, стратегические запасы сырья, топлива и другие материальные и культурные ценности. И не только перебросить, но и планомерно разместить весь этот огромный потенциал на новых местах и в кратчайшие сроки подключить его на удовлетворение нужд фронта.
Сейчас, вспоминая о днях эвакуации, можно только восхищаться, как нам удалось в целом весьма успешно решить такую грандиозную, я бы сказал, невероятно трудную задачу.
Как Вы знаете, Георгий Александрович, данной теме посвящена моя статья, которая опубликована в двухтомнике Института истории СССР «Советский тыл в Великой Отечественной войне». Поэтому, по-видимому, нет необходимости ее пересказывать. Хочу из истории эвакуации остановиться только на некоторых моментах. Итак, для руководства эвакуацией уже 24 июня Политбюро ЦК партии решило учредить Совет по эвакуации во главе с Лазарем Моисеевичем Кагановичем. 16 июля произошла реорганизация Совета, и его председателем был утвержден Николай Михайлович Шверник, а заместителями председателя Алексей Николаевич Косыгин и я. Мне была поручена подготовка вместе с наркоматами предложений по перебазированию в тыл предприятий тяжелой промышленности, поскольку я как заместитель Председателя СНК СССР курировал их. В тот же день Политбюро ЦК рассмотрело и одобрило вопрос о немедленном перемещении в тыл предприятий авиационной промышленности. 28 июля было принято решение об организации на Урале и в Сибири новой базы по производству танков. Затем 16 августа состоялось постановление Совнаркома СССР и ЦК ВКП(б) «О Военно-хозяйственном плане на IV квартал 1941 г. и на 1942 г. по районам
Поволжья, Урала, Западной Сибири, Казахстана и Средней Азии». В этом плане предусматривалось развертывание военно-промышленной базы на Востоке страны как за счет местных предприятий, так и за счет оборонных предприятий, эвакуируемых из угрожаемых районов страны.
Мне пришлось участвовать в работе правительственной комиссии, которая подвела итоги выполнения того, что содержалось в указанном плане. У меня сохранились следующие интересные данные из материалов той комиссии. Хотя наше военное производство в целом еще не удовлетворяло потребности фронта, в первом полугодии 1942 г. по сравнению со вторым полугодием 1941 г. мы выпустили больше танков на 6,4 тыс. штук, орудий на 23,4 тыс., минометов на 80,5 тыс., пулеметов на 2,5 тыс. штук. Особенно много было выпущено пистолетов-пулеметов - на 445,7 тыс. больше. За это же время производство боеприпасов (снарядов, бомб и мин) возросло почти на 3 млн. штук.
Несмотря на весьма значительные результаты, достигнутые при перебазировании производительных сил страны с запада на восток, не все удалось нам спасти от врага. В первые недели и месяцы войны он продвигался довольно быстро и поэтому невозможно было на все сто процентов подготовиться к эвакуации. Приходилось тогда согласно директиве партии и правительства уничтожать на месте очень ценное оборудование, сырье и другие материальные и культурные ценности.
В связи с потерями в области промышленности я хотел бы напомнить о таком факте, как вывод из строя Днепровской гидроэлектростанции. Построенная до войны она считалась жемчужиной советской энергетики.
И вот при приближении немецких частей к Днепру Верховное Главнокомандование вынесло решение немедленно взорвать часть плотины и мостовой переход через нее, чтобы вражеские войска не могли с ходу перейти на левый берег и таким образом продолжить свое наступление.
Мне было поручено организовать это дело и проследить, чтобы взрыв был произведен во время. Как не тяжело мне, энергетику, было принять такое решение, военная обстановка требовала сделать это без колебаний.
Вместе с руководителями наркомата мы наметили, как осуществить намеченное. Прежде всего требовалось помешать противнику перейти на левый берег Днепра. Для этого достаточно было взорвать только верхнюю часть плотины, на что опирается мостовой переход, а все ее остальное тело сохранить, имея в виду, что после разгрома врага мы вернемся и быстро восстановим Днепровскую ГЭС.
Поэтому в верхнем туннеле заложили взрывчатку, обеспечив мешками с песком направленный взрыв. Все было готово. От командующего войсками Юго-Западного фронта маршала Семена Михайловича Буденного прибыл специальный представитель, уточнивший, когда надо произвести взрыв. Причем меня предупредили: его надо сделать во время, когда основные части Красной Армии перейдут на левый берег Днепра, но никак не допустить, чтобы проскочили немецкие танки...
В течение суток через каждый час, максимум через два я связывался с управляющим Днепровской станцией и секретарем Запорожского обкома партии, которые следили за обстановкой и информировали меня, как обстоит дело.
Наступило 18 августа 1941 г. Мы были наготове. Несколько раз я звонил утром и в обед. Никаких немцев нет. Наши части постепенно отходили.
Вечером появились вражеские танки. И тогда без звонка в Москву был произведен взрыв. Хлынула огромная масса воды, смыв немецкие войска и всю их технику. Ниже Днепрогэса оказались разрушенными противником переправы для форсирования реки.
Я позвонил в Москву и доложил Молотову, что взрыв произведен, хотя его исполнители мне лично об этом не сообщили. Он меня стал критиковать. Мол, как же так: Вам поручили такое важное дело, а Вы упустили руководство из рук. Мне было неприятно, ибо получалось, что я вроде не справился со своим заданием.
Вечером, когда я уже находился в Ставке Верховного Главнокомандования, Сталин подошел ко мне и спросил:
  Ну, как, взорвали плотину?
  Взорвали, товарищ Сталин, ответил я со вздохом.
  Ну, и хорошо. Правильно сделали. Иначе немцы могли бы проскочить со своими танками. А то, что на правом берегу наши какие-то мелкие части остались, ждать их, когда они придут было уже нельзя».
Следует заметить, что этот взрыв помог нам эвакуировать заводы Запорожья: Запорожский завод ферросплавов, «Запорожсталь», «Днеп- роспецсталь», Запорожский алюминиевый завод и ряд других предприятий. В течение примерно более месяца мы имели возможность все первоочередное демонтировать, причем демонтировали ценное оборудование практически вручную, ибо многих кранов и механизмом не было. Работа по демонтажу и погрузке эвакогрузов велась преимущественно ночью, т. к. противник интенсивно обстреливал левый берег Днепра.
Вот на такие жертвы нам приходилось идти во время войны. Все, что доводилось уничтожать или разрушать при отступлении, мы, естественно, относили на счет агрессора. Ну а когда в 1943 г. из Приднестровья отступали гитлеровцы, они нанесли нам здесь громадный урон: взорвали тело плотины, сильно повредили здание машинного зала и затопили его. Поэтому нашему народу и руководству пришлось приложить огромные усилия, вложить огромные средства, чтобы восстановить Днепрогэс, которая носит имя В. И. Ленина.
Возрожденная станция давно уже в строю, достойно работает, мне известно, что сейчас сооружается ее вторая часть и предусмотрено удвоить мощность ГЭС.
Г. А. Куманев: Как функционировал Совет по эвакуации, велись ли на его заседаниях протоколы, которые пока я так и не обнаружил ни в одном из архивов? Или все его дела оформлялись только в виде решений и распоряжений, как это делалось на заседаниях Государственного Комитета Обороны, даже без заранее объявленной повестки дня?
М. Г. Первухин: Работа Совета по эвакуации проходила оперативно, каких-то продолжительных заседаний не было. Повестка дня подготавливалась Секретариатом Совета по эвакуации во главе с Лаврентием Ивановичем Погребным, который пришел в Совет вместе с Николаем Михайловичем Шверником из ВЦСПС. Он вел протоколы, но я их не читал. Можно у него поинтересоваться. Лаврентий Иванович жив и здоров, насколько я знаю.
Вопросы, обсуждавшиеся на заседаниях, готовились заранее. Их имел Шверник. Рассматривали поступавшие предложения о срочном перебазировании в тыловые районы промышленных объектов, сельскохозяйственных ресурсов, различных учреждений культуры и науки, но, конечно, в первую очередь и прежде всего людских контингентов... На места следования и в конечные пункты прибытия транспортов с эвакогрузами Совет по эвакуации направлял своих уполномоченных. Чаще всего из числа заместителей наркома того или иного народного комиссариата. Каждый из уполномоченных по возвращении из командировки докладывал на заседании Совета по эвакуации, что ему удалось сделать, а что не удалось, и по какой причине. Иногда по ходу дела в Совет вызывались уполномоченные по тем или иным регионам, если там обстановка с перемещением производительных сил складывалась неблагоприятной. В таких случаях вместе с ними и представителями наркоматов мы разрабатывали конкретные предложения, проекты постановлений ГКО или Совнаркома СССР (в зависимости от предприятия или района) и вносили их на утверждение.
Хочу заметить, что с Николаем Михайловичем Шверником было легко и просто работать. Всегда спокойный, рассудительный, по- товарищески простой он располагал к себе. Умел разобраться в сложной или запутанной ситуации, которая зачастую возникала во время перебазирования. В самые тяжелые первые месяцы войны Николай Михайлович никогда не терял духа и уверенности, что все трудности будут преодолены и победа обязательно придет.
Г. А. Куманев: Очень хотелось бы узнать Ваше мнение, Михаил Георгиевич, относительно цифровых данных по итогам эвакуации промышленности, введенных в научный оборот и используемых в ряде изданий по истории Великой Отечественной войны. Сейчас, например, официально считается, что из угрожаемых районов в тыловые районы было перебазировано 1523 предприятия. Эти сведения впервые обнародованы во 2-м томе шеститомной «Истории Великой Отечественной войны Советского Союза 19411945».
Но ведь это очень сильно заниженные цифры и вот почему. Необходимо иметь в виду, что до войны на территории СССР, временно оккупированной противником в 19411942 гг., находилось, по данным известной книги Вознесенского, 31850 заводов, фабрик и других промышленных предприятий, не считая мелких предприятий и мастерских. И если советским людям из этого числа промышленных объектов удалось эвакуировать лишь 1523, то куда подевались более 30,3 тыс. предприятий? Оставили врагу или взорвали, разрушили? Вообще возможно ли было в таком случае, именно при таких размерах потерь осуществить успешную военную перестройку нашей индустрии и развернуть на Востоке страны вторую оборонную базу по массовому производству продукции, необходимой для фронта?
Для того чтобы разобраться во всем этом, видимо следует предпринять дополнительные поиски и новые подсчеты.
М. Г. Первухин: Безусловно.
Г. А. Куманев: Лично мне думается, что большая неточность в подсчетах эвакуированных предприятий связана с наличием при перебазировании производительных сил огромного количества так называемых бездокументных грузов. Ведь значительное число промышленных объектов действовало, как говорится, до последнего часа, давая продукцию, так необходимую фронту, действующей армии.
Поэтому распоряжения об их срочном перемещении в тыл давались зачастую из центра по ВЧ или даже местными органами в устном плане. В таких условиях просто невозможно было производить описи эвакооборудования и материальных ценностей, составлять акты объектов, подлежащих вывозу на Восток, скреплять эти документы подписями, печатями и т. п. Вот почему считаю, что к итоговым данным по эвакуации промышленного оборудования следует относиться достаточно критически, ибо они так или иначе не учитывают перемещений в восточные районы огромного количества бездокументных грузов и таким образом принижают этот выдающийся трудовой подвиг советского народа.
М. Г. Первухин: Ваши замечания о слишком заниженном официальной статистикой общем количестве перебазированных предприятий мне представляются интересными, заслуживающими внимания. Действительно, бездокументные грузы во время эвакуации составляли большой процент. И учесть их при подведении ее итогов было крайне сложной задачей. А сейчас, почти через четверть века, сделать это еще труднее. Ведь фактически никаких сопроводительных документов они не имели. Но все же надо попытаться все эти цифры уточнить. Мне кажется, в первую очередь необходимо тщательно изучить и использовать в местных архивах, включая архивы промышленных предприятий, статистику, документы военных лет по интересующему нас вопросу (если, конечно, они сохранились) и определить, какое же конкретно оборудование, в каком количестве поступило в тыловые районы из западной зоны и где оно, в каком количестве, на каких родственных заводах и фабриках было размещено и установлено во время войны.
Г. А. Куманев: А из каких регионов страны, по Вашему мнению, эвакуация прошла менее успешно. Имеется, к примеру сообщение наркома черной металлургии СССР товарища Тевосяна на имя И. В. Сталина, направленное в октябре 1941 г., в котором говорится, что эвакуация предприятий черной металлургии из Донбасса фактически оказалась сорванной.
М. Г. Первухин: Мне кажется, мы мало вывезли в результате быстрого наступления врага и из Белоруссии, хотя там промышленных предприятий не так уж много и было. То же получилось и на Правобережной Украине, где все-таки не успели многое подготовить и вывезти. С Левобережной Украины перебросили на Восток гораздо больше промышленного оборудования и других материальных ценностей, в том числе очень важных. Например, на заводе «Запорож- сталь» был первый в Советском Союзе прокатный стан холодного листа. Его пустили в действие за 23 года до войны. Этот лист идет для производства автомобилей, минометов, гильз снарядов. И вот такой уникальный стан нам удалось вывезти вместе с электропечами.
Г. А. Куманев: А насколько успешной была эвакуация химических предприятий.
М Г. Первухин: Большую часть химических объектов мы вывезли. Всего в 1941 1942 гг. мы перебазировали в тыл 34 крупных предприятия химической индустрии. Среди них могу назвать такие заводы, как Днепродзержинский, Лисичанский, Горловский. Это азотно-туковые заводы, затем Донецкий и Славянский содовые заводы, Рубежанский химический комбинат, Константиновский химический завод и многие другие.
Г. А. Куманев: Мой последний вопрос, дорогой Михаил Георгиевич: когда Вы познакомились с Маршалом Советского Союза Жуковым и какова Ваша общая его оценка как полководца и человека?
М. Г. Первухин: С Георгием Константиновичем Жуковым я познакомился незадолго до войны, когда он, будучи генералом армии, был назначен начальником Генерального штаба Красной Армии. Изучив положение дел в наших Вооруженных Силах, Жуков, в частности, обнаружил, что половина числящихся там автомашин находится на приколе, потому что нет автомобильных покрышек. И тогда вместе с наркомом обороны Маршалом Советского Союза Семеном Константиновичем Тимошенко он поставил перед правительством вопрос о выделении войскам необходимого количества автопокрышек. Поскольку такого количества автопокрышек промышленность дать не могла, мне было поручено вместе с начальником Генштаба подготовить проект решения о разбронировании их из государственных резервов.
К сожалению, это было сделано только за месяц до начала войны и поэтому не все, что удалось разбронировать, руководство Наркомата обороны СССР успело использовать для нашей армии.
На меня Георгий Константинович произвел большое впечатление своей эрудицией, конкретностью и боевым духом. Как известно, его незаурядный полководческий талант развернулся во время Великой Отечественной войны. Было вполне оправдано и ясно, почему Сталин направлял Жукова на самые опасные и критические участки фронта. Вы знаете, что Георгий Константинович стал командовать войсками Ленинградского фронта, когда у стен Ленинграда сложилась чрезвычайно тяжелая обстановка. В тот день я встретился с ним в приемной у Сталина. Он тепло поздоровался и прошел в кабинет вождя, потом оттуда вышел Молотов. Я его спросил: «Куда едет Жуков?» Молотов ответил: «Мы его назначили командующим войсками Ленинградского фронта, потому что он настоящий военный. Он умеет драться с противником».
Такая характеристика правильно отражала главные достоинства нашего выдающегося военачальника. И действительно, под Ленинградом, находившимся тогда почти в безнадежном положении, он за короткое время сумел сделать очень многое, чтобы город устоял.
Так Жуков действовал всюду, куда его посылала Ставка Верховного Главнокомандования. В годы Великой Отечественной войны Георгий Константинович вырос в первоклассного полководца, не проиграв по существу ни одного сражения. Авторитет маршала в войсках был необычайно велик. О нем говорили: «Где Жуков, там победа». И он по праву занимал и занимает самое высокое место в созвездии наших славных военных деятелей, обеспечивших разгром фашизма.
Хрущев обошелся с Жуковым очень непорядочно, организовав по отношению к нему постыдную кампанию клеветы и очернительства. Но заслуги этого великого полководца перед страной, перед всем миром вытравить невозможно.

Из неопубликованных документов
1. Постановление Государственного Комитета Обороны от 12 февраля
1942 г.
«1. В частичное изменение постановления ГКО от 4 февраля 1942 г. поручить:
т. Вознесенскому Н. А. Контроль за выполнением решений ГКО по производству черных и цветных металлов, нефти, угля и химикатов и подготовку соответствующих вопросов.
т. Берия Л. П. Контроль за выполнением решений ГКО по производству вооружения и боеприпасов и подготовку соответствующих вопросов.
2. Утвердить заместителем члена ГКО т. Вознесенского Н. А. по химической и топливной промышленности т. Первухина М. Г.».
Председатель ГКО И. Сталин
2. Из постановления Государственного Комитета Обороны от 15 мая 1942 г. «Об обеспечении производства органического стекла по качеству не хуже, чем на самолетах «Томагаук».
«1. Обязать НКХимпром (т. Первухина) восстановить технологический режим и рецептуру органического стекла 1940 г., обеспечив с 20 мая 42 г. выпуск листового органического стекла...
2. Обязать НКХимпром (т. Первухина) произвести лабораторные исследования качеств стекла, применяемого на самолетах «Томагаук», установить рецептуру его и провести в период до 25 июня 42 г. опытноисследовательские работы в направлении дальнейшего улучшения качеств отечественного органического стекла с тем, чтобы последнее было не хуже стекла, применяемого на самолетах «Томагаук».
Установить премию в размере 100 тыс. руб. за разработку технологии производства органического стекла, отвечающей показателям стекла, применяемого на самолетах «Томагаук».
3. Заводу ¹ 148 НКХП выпустить в июне 73 т органического листового стекла и 1020 комплектов бронекозырьков...»
Председатель ГКО И. СТАЛИН
3. Из постановления Государственного Комитета Обороны от 6 июня
1942 г. «О строительстве на Дорогомиловском химическом заводе им. Фрунзе Наркомхимпрома цеха производства резорцина».
«1. Обязать НКХимпром (т. Первухина):
а)  Организовать производство резорцина на Дорогомиловском заводе им. Фрунзе (г. Москва) мощностью 25 тонн в год;
б)  закончить строительство и монтаж оборудования цеха производства резорцина к 1 сентября 42 г...» Председатель ГКО
И. СТАЛИН
4. Из постановления Государственного Комитета Обороны от 8 мая
1943 г. «О плане производства важнейших химикатов для боеприпасов и народного хозяйства на май 1943 года».
«...2. Обязать НКХП (т. Первухина) поставить НКБ в мае 1943 г. для
производства боеприпасов (в тоннах): Аммиак 1700 Деметиланимин 100 Азотная кислота крепкая 19000 Централ ит 70 Аммиачная селитра (в т. ч. за счет остатков на заводах НКХП) 3000 Дибутил фталет 40 Калиевая селитра 600 Нашатырь 300 Натриевая селитра 70 Бертолетовая соль 250 Дифениламин 75 Пикриновая кислота 150 Динитронафталин 340 ...4. Обязать НКХП (т. Первухина) и НКЛес (т. Салтыкова) поставить в мае 1943 г. НКБ 150 тонн уротропина, из них НКХП - 100 тонн, НКЛес СССР 50 тонн...»
Председатель ГКО И. СТАЛИН

И. Т. ПЕРЕСЫПКИН
В начале февраля 1978 г. в сектор истории СССР периода Великой Отечественной войны Института истории СССР АН СССР позвонил маршал войск связи Иван Терентьевич Пересыпкин (18.06.1904 - 12.10.1978).
Он обратился ко мне с просьбой помочь в подготовке к печати рукописи его историко-мемуарной книги о деятельности гражданских и военных органов связи СССР в годы Великой Отечественной войны. Речь шла главным образом о ее редактировании, проверке и уточнении некоторых сведений, цифровых данных, об устранении повторов и т. п.
После согласования этого вопроса с директором института академиком А. Л. Нарочницким маршалу был дан положительный ответ. И уже через несколько дней у нас в секторе состоялась первая встреча с ним. Был обсужден план предстоящей работы по совершенствованию представленного Иваном Терентьевичем рукописного труда. Она не потребовала много времени и примерно через два- три месяца была завершена.
И. Т. Пересыпкин был известным советским военачальником и одним из членов Советского правительства периода Великой Отечественной войны. В 1919 г. он вступил в ряды Красной Армии. Участвовал в Гражданской войне, был политруком и командиром отдельного эскадрона связи 1-й кавалерийской дивизии, затем военным комиссаром Научно-исследовательского института связи РККА, а с мая 1939 г. по июль 1944 г. наркомом связи СССР. Одновременно с июля 1941 г. Иван Терентьевич являлся заместителем народного комиссара обороны СССР и начальником Главного управления связи Красной Армии, показав себя талантливым и умелым военным руководителем. Занимая в дни войны эти высокие должности, он сумел обеспечить устойчивую связь внутри страны, между фронтом и тылом и, что было не менее важно Ставки Верховного Главнокомандования и Генштаба с войсками Красной Армии. Как нарком связи СССР он немало сделал и в области производства средств связи.
Видный советский военачальник Герой Советского Союза, генерал армии С. П. Иванов, хорошо знавший начальника Главного управления связи Красной Армии, так отозвался о деятельности своего фронтового друга: «Нельзя было не удивляться неутомимости Ивана Терентьевича, его уверенности в достижении цели. Физическая усталость нисколько не сказывалась на уравновешенности И. Т. Пересыпкина, неудачи не только не приводили его в отчаянье, а, наоборот, вызывали новый прилив энергии. И, казалось бы, неразрешимые задачи решались и решались умело, в короткие сроки. Именно тогда я понял, насколько велики организаторский талант Ивана Терентьевича, его эрудиция в области техники связи. Он не гнушался никакой работой, если она хоть как-то приближала победу над врагом.
Большой опыт и знания позволяли И. Т. Пересыпкину все задачи решать умело и в короткие сроки. Например, под его непосредственным руководством в ходе Московской битвы всего за пять дней был создан запасной узел связи Ставки, обеспечивавший связь со всеми фронтами и основными промышленными центрами страны.
И в последующем И. Т. Пересыпкин направлялся Ставкой Верховного Главнокомандования (ВГК) именно туда, где происходили главные события и организация связи требовала его личного вмешательства. Так, во время Курской битвы по инициативе Ивана Терентьевича был создан дополнительный мощный узел связи, который позволял командованию участвовавших в операции фронтов иметь надежную связь между собой, а также с Генеральным штабом и Ставкой ВГК.
В 1944 г. И. Т. Пересыпкину первому среди воинов-связистов было присвоено только что учрежденное воинское звание маршала войск связи.
После Великой Отечественной войны он работал начальником связи Сухопутных войск Вооруженных Сил СССР, а к моменту нашей памятной встречи являлся инспектором в группе генеральных инспекторов Министерства Обороны СССР. И. Т. Пересыпкин проделал значительную работу по обобщению и популяризации боевого опыта воинов-связистов. Он подготовил и опубликовал ряд книг, такие как: «... А в бою еще важней», «Военная радиосвязь», «Связь в Великой Отечественной войне», «Радио могучее средство обороны страны», много статей, которые и по сей день не потеряли своей актуальности.
Уже во время того первого знакомства маршала с коллективом сектора мы немного поговорили с ним на военно-исторические темы, в первую очередь о Великой Отечественной войне. Наш гость оказался весьма эрудированным и интересным собеседником. Он прекрасно помнил о многих событиях и сразу расположил к себе простотой и скромностью в обращении, откровенностью в оценках ряда лиц и даже некоторых острых проблем, а также каким-то особым мягким юмором...
По нашей просьбе в канун 60-летия Советских Вооруженных Сил маршал Пересыпкин выступил на заседании Ученого совета Института истории СССР АН СССР, а месяц спустя перед сотрудниками сектора истории СССР периода Великой Отечественной войны. Тогда же мне удалось получить у него согласие ответить на некоторые особенно интересовавшие меня вопросы. 11 апреля 1978 г.
Иван Терентьевич специально для этого снова приехал в институт, где в помещении сектора между нами состоялась довольно продолжительная беседа.
Ниже публикуются материалы из магнитофонной записи этой беседы.

Беседа профессора Г. А. Куманева с наркомом связи СССР и начальником Главного управления связи Красной Армии военных лет маршалом войск связи И. Т. Пересыпкиным
(Из магнитофонной записи) 11 апреля 1978 г.
Институт истории СССР АН СССР, г. Москва
Г. А. Куманев: Разрешите сердечно приветствовать Вас, дорогой Иван Терентьевич, и выразить Вам большую признательность за согласие снова встретиться и ответить на интересующие меня вопросы. Их, конечно, много, и я постараюсь выделить только наиболее важные, чтобы не утомить Вам и не слишком затянуть нашу беседу.
И. Т[ Пересыпкин: Я Вас тоже от всей дущи приветствую. Мне доставляет большое удовольствие опять оказаться в вашем институте.
О недавних встречах с Ученым советом и коллективом сектора истории Великой Отечественной войны у меня, прямо скажу, сложились самые приятные впечатления. Не думаю, что сегодняшняя беседа кого-то из нас может утомить. Все ведь от нас зависит. Если, действительно, слишком разговоримся и устанем, то ведь никто не помешает нам сразу принять соответствующие меры (смеется).
Итак, что Вас в первую очередь интересует, Георгий Александрович, с какого вопроса начнем наш разговор?
Г. А. Куманев: Мой первый вопрос: как Вы стали народным комиссаром связи СССР, каким образом это произошло?
И. Т. Пересыпкин: В мае 1937 г. я окончил командный факультет Военной электротехнической академии Красной Армии и был назначен военным комиссаром Научно-исследовательского института связи Красной Армии. Не успел я как следует вникнуть в эту работу, как получил новое назначение на должность военного комиссара Управления связи Красной армии, это случилось 7 января 1938 г. Одновременно приказом наркома обороны СССР Ворошилова мне было присвоено воинское звание полковника.
Начальником Управления связи являлся опытный командир и заслуженный связист комдив Найденов. Человек он был очень скромный и душевный. Его заместителем работал дивинженер Русанов, а боевую подготовку войск связи возглавлял комбриг Булычев. Словом, в управлении подобрался очень хороший коллектив, и в нем интересно было работать. Это позволило мне масштабнее посмотреть, что из себя представляет военная связь, войска связи и соприкасаться с органом общегосударственной связи, т. с. с Наркоматом связи.
Но все же дела в Управлении связи оставляли желать лучшего. Узлы связи строились медленно, войска не обеспечивались кадрами, испытывали острую нехватку в средствах связи и т. д. В целом нерешенных вопросов было немало.
В феврале того же года я был вызван к наркому обороны с докладом о положении дел в управлении. В конце моего доклада Ворошилов вдруг спросил меня:
  А как Вы бы посмотрели на предложение занять пост начальника Управления связи Красной Армии?
Хотя этого вопроса я никак не ожидал, тем не менее, сразу же решительно отказался, сославшись на то, что не имею достаточного практического опыта, необходимой подготовки и т. п.
При этом я заметил, что пришел к наркому обороны просить определенной поддержки в работе, а не для того, чтобы был снят с должности нынешний начальник управления связи, которого мы все уважаем.
Климент Ефремович отнесся к моему отказу и этим словам довольно спокойно и попросил дежурного адъютанта пригласить к нему в кабинет начальника Генерального штаба Бориса Михайловича Шапошникова.
Кабинет Шапошникова находился рядом, поэтому он пришел буквально через какую-то минуту.
Ворошилов его спрашивает:
  Борис Михайлович, если мы назначим товарища Пересыпкина начальником Управления связи, это будет лучше или хуже?
Через небольшую паузу Шапошников ответил:
  Думаю, что будет лучше, товарищ нарком.
  Вот видите, сказал мне Ворошилов, - и товарищ Шапошников поддерживает мое предложение. О Вашей оперативной подготовке мы знаем. У нас операторов много, а технически грамотных связистов мало. Поэтому мы и предложили Вам возглавить Управление связи.
Но я снова повторил свои контрдоводы и чтобы как-то выйти из положения предложил назначить меня заместителем начальника управления.
После некоторого раздумья Ворошилов со мной согласился, и через несколько дней мое новое назначение - первым заместителем начальника Управления связи состоялось. Но работать в этой должности мне так и не довелось.
Прежде чем приступить к выполнению новых обязанностей, я решил уйти в очередной отпуск. Получил путевку на юг, купил билет и в этот же день, находясь дома, стал собираться в дорогу.
В это время раздался телефонный звонок. Беру трубку. Звонили из ЦК партии.
  Вы действительно собираетесь уехать в отпуск?
  Да, отвечаю, путевка и билет в кармане.
  Нет, Вам следует немного повременить. Ждите вызова к нам.
Через несколько дней я был приглашен в Управление кадров ЦК
партии, где прошел собеседование по довольно широкому кругу вопросов. В конце собеседования меня попросили заполнить несколько анкет и написать автобиографию.
Я терялся в догадках: в чем дело? Для чего все эти беседы на таком уровне? Пришел к выводу, что очевидно речь идет о каком- то новом назначении. И я не ошибся.
9 мая 1939 г. в 10 часов вечера, когда я еще находился на работе, раздался звонок правительственного телефона. Человек, не назвавший себя (позднее я узнал, что это был помощник Сталина Поскребышев), но спросивший меня, кто у телефона, сказал:
  Вам, товарищ Пересыпкин, нужно сейчас же приехать в Кремль к товарищу Сталину.
При этом он поинтересовался, имеется ли в моем распоряжении автомашина и есть ли пропуск в Кремль. Получив утвердительный ответ, позвонивший мне повесил трубку.
Г. А. Куманев: Вам приходилось раньше встречаться со Сталиным, видеть его вблизи?
И. Т. Пересыпкин: Как говорится, и да, и нет. В Москве после окончания академии я работал около двух лет и за это время видел Сталина на заседании Политбюро ЦК ВКП(б), когда подводились итоги боевых действий в районе озера Хасан, на совещании в ЦК с танкистами, которые вернулись из Испании, где принимали участие в оказании помощи республиканскому правительству. Кроме того, я видел Сталина на парадах и приемах, но непосредственно встречаться с ним мне еще не приходилось. Так что, направляясь в Кремль по личному приглашению вождя, я, конечно, основательно волновался.
На служебной автомашине ЗИС-101 я быстро доехал до Кремля и через Боровицкие ворота попал на Ивановскую площадь. При въезде у меня проверили документы и показали, как пройти к И. В. Сталину.
Войдя в указанный подъезд и поднявшись на лифте, я оказался в небольшом вестибюле. Там мне показали, куда идти дальше. В коридоре стояла абсолютная тишина. Я обратил внимание, что на всех дверях отсутствовали таблички с указаниями имен сотрудников, работавших в этих кабинетах. Постучал в первую попавшуюся дверь. Ее открыл уже немолодой человек с необычно красным лицом. Это был помощник Сталина Александр Николаевич Поскребышев. Он предложил мне сесть и, попросив обождать, куда-то вышел.
Вскоре Поскребышев вернулся, проводил меня в соседнюю комнату и, указав на большую дверь, медленно и как-то торжественно произнес:
  Идите, Вас ждет товарищ Сталин.
Открыв дверь, я оказался в ярко освещенном кабинете вождя. Его письменный стол находился в правом дальнем углу. Слева от входа стоял ничем не покрытый длинный стол, за которым позднее не раз мне приходилось сидеть с другими приглашенными во время различных заседаний.
На Сталине был легкий светло-серый костюм военного покроя. На ногах мягкие черные сапоги без каблуков, какие обычно носят горцы на Кавказе. В его левой руке дымилась знаменитая трубка.
Сталин был не один. В его кабинете находился и Молотов, который недавно беседовал со мной. Я сразу представился, со мной поздоровались. Затем Сталин стал прохаживаться и ушел в глубь своего просторного кабинета.
Потом, вернувшись, он вплотную подошел ко мне и, пристально глядя в глаза, неожиданно сказал:
  Мы решили назначить Вас, товарищ Пересыпкин, народным комиссаром связи Союза ССР. Каково Ваше мнение на этот счет?
Я мог, Георгий Александрович, ожидать чего угодно, но только не этого. Я просто оторопел и в первый момент не находил слов для ответа. Потом с большим волнением ответил, что только недавно окончил Военную электротехническую академию и работаю всего около двух лет. А до этого командовал эскадроном связи одной дивизии. Подчеркнул, что совсем не знаком с содержанием столь высокоответственной должности и вряд ли справлюсь с ней, с такой масштабной работой.
  Очень прошу Вас, товарищ Сталин, не назначать меня наркомом связи. Этот пост будет мне не по силам.
Сталин улыбнулся и спросил:
  Вы, оказывается, кавалерист? В какой же дивизии служили?
Я ответил, что служил на Украине в Первой кавалерийской
дивизии.
Возвращаясь к основной теме нашей встречи, Сталин сказал:
  Пусть Вас масштаб предстоящей работы не беспокоит. Мы поможем Вам.
Затем он снял трубку телефона, набрал номер и кому-то сказал:
  Наркомом связи назначаем Пересыпкина. Завтра опубликовать в печати.
Снова повернувшись ко мне, Сталин добавил, чтобы я сейчас же отправлялся в ЦК и там подготовил предложения о составе Коллегии Наркомата связи. Причем мне было дано право включить в коллегию и военных, хорошо знающих связь.
Я выразил сомнение, что нарком обороны охотно отпустит в Наркомат связи своих специалистов.
Сталин снова улыбнулся и заметил:
  Не волнуйтесь, товарищ Пересыпкин, мы попросили товарища Ворошилова отпустить из Наркомата обороны всех, кого Вы назовете.
Так и произошло. В ЦК партии мы работали всю ночь, подготовив проект решения Политбюро о составе Коллегии Наркомата связи СССР. Там я получил и немало дельных советов и обстоятельную информацию о положении в наркомате.
Возвращаясь ранним утром домой, я размышлял, чем же привлекла руководство моя кандидатура. Может быть, не последнюю роль сыграло мое высшее специальное образование и тот факт, что я был военным?
Я также вспомнил, что до меня было несколько наркомов связи (до 1932 г. наркомов почт и телеграфов). И все они, так или иначе (с этой должности были сняты почти все) репрессированы. Это Смирнов, Любович, Антипов, Рыков, из НКВД пришли Ягода, Ха- лепский, Берман. В одно время должность наркома связи замещал и Ярцев, тоже перемещенный из органов внутренних дел. Не случайно, когда я стал наркомом связи, на одном из хозяйственных активов, проводимых мной, один такой отчаянный участник заседания бросил фразу, мол, наркомы приходят и уходят, а связисты остаются...
Итак, когда после ночной работы в ЦК где-то около 6 часов утра я вернулся домой, жена моя не спала, встревоженная моим долгим отсутствием. Мы с ней выпили по бокалу шампанского из бутылки, оставшейся после первомайских праздников. Потом дождались утренних газет и на последней странице газеты «Правда» в разделе «Хроника» прочитали, что Президиум Верховного Совета СССР назначил т. Пересыпкина И. Т. Народным комиссаром связи СССР. Мне было тогда 34 года.
Г. А. Куманев: А когда Вы приступили к новой работе и каков был круг Ваших основных задач?
И. Т. Пересыпкин: К работе в качестве наркома связи я приступил в то же утро 10 мая 1939 г., прибыв к 9 часам утра на Центральный телеграф по улице Горького, 17, где размещался Народный комиссариат связи СССР. Меня никто не встретил и не представил. Предъявив свое удостоверение, я прошел в кабинет наркома, пустовавший около 6 месяцев, и начал входить в курс дела. Один за другим стали заходить начальники управлений с докладами по своим вопросам.
Через несколько дней Совнарком утвердил состав Коллегии Наркомата связи.
Туда вошли: Сергейчук бывший работник железнодорожного транспорта, военные специалист: Павлюченко, Попов. Заместителями наркома назначили Конюхова, Омельченко, Фортушенко, Алешина. Несмотря на молодость, все они были хорошими специалистами, и недостаток опыта руководящей работы возмещали стремлением трудиться инициативно и энергично.
В центре внимания Наркомата связи стояли планы доходов, обмена и развития, которые включались в общий план развития советской экономики. Сюда входили телеграфный обмен, обмен почтовой корреспонденцией, емкости городских телефонных станций, процент телефонизации сельских районов и другие количественные показатели.
Вторым важным направлением, над которым работал Наркомат связи, его Коллегия и управления, были качественные показатели деятельности органов связи. К ним относились оперативность передачи и доставки телеграмм, качество работы радиостанций, телефонной связи и радиотрансляционных узлов, быстрота ликвидации различных аварий и т. п. Большого внимания к себе требовало капитальное строительство связи. Этот план постоянно был весьма напряженным.
Передо мной как наркомом стояла задача повысить общую дисциплину, навести порядок, обеспечить более тесное взаимодействие органов общегосударственной связи с органами управления Вооруженных Сил СССР.
Что было особенно характерно в нашей деятельности в предвоенные годы? Органы связи страны в ту тревожную пору (ведь осенью 1939 г. уже разразилась Вторая мировая война) готовились к тому, чтобы достойно выполнить те задачи, которые возникнут перед нами в боевой обстановке. Какие же важнейшие меры проводились у нас тогда в жизнь? В СССР исторически сложилось так, что проводная связь имела у нас радиальное построение. Что это означало? Линии связи, особенно действующие каналы связи, расходились от Москвы к республиканским и областным центрам, от республиканских и областных центров к районным, от районных - к сельсоветам, колхозам и совхозам.
Поэтому очень важно было эту систему построения связи как-то изменить. Что получалось? При существовавшей радиальной системе два, к примеру, сельсовета или колхоза, находившиеся буквально рядом, скажем в 5 км друг от друга, могли практически связаться между собой только через Москву. Они могли каждый связаться с районным центром, областным центром, выйдя на Москву, а затем только выйти на другую область, на другой район и тогда только установить связь между собой.
Это было, конечно, крайне неудобно, недостаток, причем довольно существенный, в системе организации общегосударственной связи был налицо.
Поэтому в предвоенные годы начали усиленно строиться соединительные линии между районами разных соседних областей, между сельсоветами, колхозами, между областями республик и т. п. Эта работа не была закончена к началу Великой Отечественной войны.
И, как показал военный опыт, мы не без оснований беспокоились, что радиальная система связи создаст нам немалые помехи. Мы не могли, например, использовать в помощь военным органам сельскую или районную связь, поскольку у нас не было непрерывных линий.
Второй, имевшийся накануне войны существенный недостаток, это полное отсутствие междугородних кабельных линий связи. В нашей стране к началу фашистской агрессии против СССР не было ни одного междугороднего кабеля.
И произошел такой случай. Зимой 19391940 гг., когда шла советско-финляндская война, был один весьма неприятный инцидент. Тогда стояли жесточайшие морозы. По столбовым воздушным линиям поддерживалась связь с Ленинградом и штабом Северо- Западного фронта. Была телеграфная и телефонная связь. Во время разговора Сталина и командующим фронтом С. К. Тимошенко в телефоне стали прослушиваться какие-то посторонние разговоры. Это явилось результатом того, что сильный мороз действовал на проводах. Ведь когда натягивают провода, учитывают максимальную и минусовую, и плюсовую температуры. Но тогда морозы доходили до 40° и того ниже, провода такую низкую температуру не выдерживали: они сокращались и рвались. Их надо было ремонтировать. Ремонтировали в сильный холод, при тех же морозах и не всегда качественно. А так как там проходил не один провод, не одна телефонная сеть, то стали возможными переходные перемены в переговорах с одной телефонной цепи на другую.
И вот тогда Сталин, конечно, устроил нам разнос. Как полагается, было организовано расследование: почему все-таки такое произошло и как произошло и т. д. Мы доказали, чем все объясняется, и он нам предложил, т. е. Наркомату связи совместно с Госпланом представить предложения. Мы решили использовать такой момент и в подготовительном проекте решения предложили ему проложить междугородний кабель между Москвой и Ленинградом первый в стране магистральный кабель связи.
Конечно, при этом мы не представляли себе, какие нас ожидают трудности. Ведь пришлось бы копать траншеи в сильные морозы.
Когда все обоснованные предложения были Сталину представлены, он заявил, что это очень дорого стоит и потребует много цветного металла. Поэтому наш проект не был им утвержден. Таким образом, мы в Великую Отечественную войну вступили, не имея магистральных кабелей.
Еще одно обстоятельство, которое отрицательно сказалось в работе органов связи в военное время. Это отсутствие запасных узлов связи. Правда, в Москве были небольшие укрытые станции, довольно примитивные, и их брать в расчет не следовало.
Когда я начал работать в Наркомате связи, мы внесли в правительство предложение и нам специальным постановлением разрешили построить в Москве запасной узел связи. К началу фашистской агрессии он полностью закончен не был. Но мы все же туда аппаратуру внесли, т. к. если бы, не дай Бог, упала бы какая-нибудь крупная бомба на Центральный телеграф, то Москва сразу же лишилась бы всех связей (и телеграфных, и телефонных) со всей страной, по всем направлениям.
Это было самое уязвимое место, и оно постоянно вызывало законную тревогу, буквально не давало спать по мере усиления угрозы фашистского нападения.
К началу войны мы построили здание в глубине на 35 м, недосягаемое для вражеских бомб, т. е. его укрытие было достаточно надежным. К этому узлу были проведены линии связи по линиям метро. Там мы установили несколько передатчиков с антеннами.
Но это был единственный узел, который гарантировал нам, что воздушное нападение противника на средства связи нашей столицы не повлияет на их нормальную работу.
Г. А. Куманев: А какой Вы нашли работу отечественной почты после того, как вступили в должность наркома связи? Существует, Иван Терентьевич, с чьей-то подачи мнение, что накануне военных испытаний ее деятельность во многом оставляла желать лучшего. Утверждается, что всяких перебоев в почтовой связи, в том числе пропаж писем, хищений переводов, посылок и других безобразий было тогда предостаточно. И только, мол, во время войны удалось более или менее наладить эту работу.
И. Т. Пересыпкин: Все это сильно преувеличено, хотя, конечно, недостатков здесь, как и в каждом большом деле, было немало. С деятельностью Почтамта я стал знакомиться сразу после Центрального телеграфа. Ведь почта является наиболее разветвленной отраслью хозяйства связи и постоянно требовала к себе большого внимания.
Неспециалисту, который поверхностно оценивает деятельность почтовой связи, трудно представить себе ее конкретное содержание и масштабы. Я приведу Вам на память только несколько данных о работе нашей почты, скажем, в довоенном 1940 г. В течение этого года наши почтовые работники (а тогда в стране было более 51 тыс. предприятий почтовой связи) перевезли и доставили около 2,5 млрд. писем и более 6,5 млрд. газет, журналов и других периодических изданий.
Зачастую даже не все связисты задумываются над тем, как ответственна и с какими трудностями сопряжен труд почтовых работников и какой длинный и сложный путь проходит от отправителя до адресата обыкновенное письмо. Но кто и когда подсчитал ежедневные усилия, которые затрачивает почтальон на регулярную и оперативную доставку писем и газет в городах и селах. Я убежден, что такой труд вполне соизмерим с трудом рабочих тяжелой промышленности.
Что касается периода Великой Отечественной войны, то, конечно, в этой суровой обстановке ответственность почтовых служащих за обеспечение четкой и слаженной работы неизмеримо возросла. В своем подавляющем большинстве они глубоко понимали, что значит для фронтовиков и тех, кто остался в тылу, получить весточку от своих родных и близких и поэтому трудились поистине самоотверженно, выполняя свой патриотический долг перед Родиной.
И если у нас по итогам минувшей войны, кажется, уже кое-где появились памятники не только знаменитым гражданам нашего Отечества, но и представителям некоторых профессий памятник безымянному танкисту, летчику, шахтеру, врачу, учителю, строителю, то обязательно необходимо соорудить памятник и почтальону.
Г. А. Куманев: Что Вы можете еще сказать о степени готовности наших средств связи на случай войны и как Вы и Ваши коллеги ощущали приближение фашистского нападения? Ведь, как известно, связисты иной раз первыми узнают о многих событиях.
И. Т. Пересыпкин: Мы хорошо чувствовали неумолимое приближение войны: за несколько дней до 22 июня 1941 г. дипломаты, находившиеся в Москве, никак не могли попасть по телефонным связям в свои страны. Берлин все время тормозил эти связи. Это было примерно в середине июня, и мы вынуждены были доложить в правительство относительно того, что берлинская станция саботирует транзитные связи из Москвы с другими государствами. То заявляли о технически неисправной линии, то еще какие-то причины находили...
Это был дополнительный штрих к тому, что немцы уже хотели изолировать нашу столицу от внешних связей, в том числе и дипломатические представительства в СССР.
Хочу еще раз подчеркнуть: мы пользовались радиосвязью в интересах народного хозяйства, населения буквально по воздушным линиям связи. У нас отсутствовали магистральные кабельные линии, у нас отсутствовала сеть запасных резервных узлов связи на периферии.
Г. А. Куманев: Были, наверное, еще какие-то трудности накануне войны?
И. Т. Пересыпкин: Конечно. Нас не баловали и в области снабжения. В предвоенные годы, начиная с 1937-го, капиталовложения на развитие связи в стране непрерывно снижались. Тут, может быть, были виноваты и мы, потому что средства, которые выделялись на развитие связи, полностью не реализовывались. А для этого имелись свои причины.
Таким образом, мы не получили в предвоенное время скачка в развитии общегосударственной связи. Все это негативно сказалось во время Великой Отечественной войны.
Было еще одно обстоятельство, которое мешало нам. Это, как я уже отметил, неудовлетворительный уровень материально-технического снабжения. Следует признать, что наша промышленность средств связи была очень маломощной. У нас по сути дела имелся единственный завод «Красная заря», который производил и снабжал нас телефонной аппаратурой всех типов, завод им. Кулакова, который делал телеграфные аппараты СТ-35 и Бодо, т. е. обеспечивал телеграфной связью, и завод им. Коминтерна, который делал мощную радиоаппаратуру. Все они находились в Ленинграде и не удовлетворяли наших даже минимальных потребностей в средствах связи.
Таким образом, к началу фашистской агрессии против Советского Союза из-за недостаточных мощностей нашей промышленности средств связи нам не удалось осуществить намеченную программу перевооружения войск связи всем необходимым. К этому времени Красная Армия имела значительный некомплект средств связи и ограниченные запасы на складах.
Приведу Вам некоторые данные, которые я захватил с собой. На
июня 1941 г. войска связи были обеспечены: телеграфными аппаратами Бодо на 69%, СТ-35 на 35%, Морзе на 76%, индукторными телефонными аппаратами на 37%, полевым телеграфным кабелем на 30%. Не лучше обстояло дело и с обеспечением войск радиоаппаратурой.
Таковы были материальные предпосылки работы нашей связи в 1941 1945 гг., вот в таких условиях мы приближались к грозному военному времени.
Г. А. Куманев: Каким для Вас оказался первый день Великой Отечественной войны, где Вы ее встретили?
И. Т. Пересыпкин: Накануне вероломного фашистского нападения на нашу страну, 19 июня 1941 г. около 10 часов вечера мне позвонил Поскребышев и сообщил, что меня приглашает к себе товарищ Сталин. По какому вопросу меня вызывают, Поскребышев, как обычно, не сказал. Такие вызовы случались довольно часто. И обычно до встречи со Сталиным было невозможно догадаться, с какой целью ты должен прибыть в Кремль.
В кабинете, в котором я бывал уже не раз, Сталин находился один. Он поздоровался со мной, предложил сесть, а сам несколько минут прохаживался, о чем-то размышляя. Сталин показался мне несколько взволнованным.
Подойдя потом ко мне, он остановился и сказал:
  У Вас не все благополучно, товарищ Пересыпкин, со связью и расстановкой кадров в Прибалтийских республиках. Поезжайте туда, разберитесь и наведите порядок.
После этого Сталин повернулся и направился к своему рабочему столу. Из этого я сделал предположение, что разговор, по-видимому, закончен. Но все же несколько минут я стоял, ожидая дополнительных распоряжений. Потом спросил:
  Разрешите идти?
  Идите, ответил Сталин, не поднимая головы от своих бумаг.
Из Кремля я поехал в Наркомат связи, где со своими заместителями мы наметили ряд сотрудников, которые должны были вместе со мной отправиться в командировку.
Но наша поездка задержалась. На следующий день, в пятницу
20 июня, состоялось заседание правительства, на котором был и я. Председательствовал глава СНК СССР Сталин.
В ходе обсуждения одного из вопросов повестки дня для подготовки проекта решения потребовалось создать комиссию. В ее состав по предложению Сталина был включен и я. Проект решения мы должны были подготовить 21 июня. Отсюда я сделал вывод, что моя поездка в Прибалтику откладывается на два дня.
Во второй половине дня 21 июня комиссия подготовила проект решения и документ был подписан. После этого я побывал в Наркомате связи и часа через два уехал за город.
Был субботний вечер, и мне пришла в голову мысль, что выезжать в Прибалтику надо в конце следующего дня, т. к. в воскресенье все там отдыхают.
Когда же я приехал к себе на дачу, мне вскоре позвонил Поскребышев и сказал, чтобы я срочно по такому-то телефону связался со Сталиным.
Я тут же набрал указанный номер телефона.
  Вы все еще не уехали? спросил меня Сталин.
Я попытался объяснить, что по его же поручению работал в комиссии по проекту решения... Но он меня перебил:
  Когда же Вы выезжаете?
Я вынужден был поспешно ответить:
  Сегодня вечером.
Сталин положил трубку, а я стал лихорадочно думать, как нам в названный срок выехать из Москвы. Прежде всего связался с НКПС и попросил прицепить наш вагон к поезду МоскваВильнюс, который отправлялся в 23 часа. Получив согласие, позвонил в Наркомат связи и дал указание, чтобы выделенные для поездки в Прибалтику сотрудники были у нашего вагона за 1015 минут до отправления поезда.
Но вот все оказались в сборе, никто не опоздал, и наш состав тронулся в путь.
Время было довольно позднее, и мы легли спать. Проснулись, когда поезд стоял уже в Орше. Решили немного подышать свежим воздухом. Но к нашему вагону подошел начальник местной конторы связи, спросил замнаркома связи Омельченко и вручил ему совершенно непонятную по содержанию телеграмму: «Связи изменением обстановки не сочтете ли нужным вернуться в Москву? Пересыпкин».
Самое удивительное, что в правительственной телеграмме стояла моя подпись. Мы терялись в догадках. (Только позднее после приезда в Москву выяснилось, что телеграмму по собственной инициативе отправил мой первый заместитель Константин Яковлевич Сер- гейчук. Оказавшись «большим конспиратором», он решил не разглашать, что в поезде МоскваВильнюс едет нарком.)
  Мне ничего не понятно, сказал я. Что случилось? Что это за «изменение обстановки»?
Местный начальник связи, доставивший телеграмму, удивился еще больше моему вопросу. Он ответил:
  А разве Вы ничего не знаете? Началась война.
  Уже?! Только это слово я и смог произнести в тот момент.
Мы вышли на перрон. В ясном солнечном небе над Оршей
высоко кружил, очевидно, германский самолет-разведчик. Я размышлял, как мне поступать дальше: продолжать ли следовать в Вильнюс или возвращаться в Москву.
Из кабинета начальника вокзала я позвонил в Наркомат связи своему заместителю Попову и попросил его срочно переговорить с маршалом Ворошиловым, который тогда курировал наш наркомат, и получить ответ, как мне поступить дальше.
Через несколько минут раздался звонок, и Попов передал мне полученное от Ворошилова указание: «Немедленно возвратиться в Москву».
Мы выехали в столицу во второй половине дня на потрепанной полуторке. Легковых машин в Орше вообще не оказалось. По пути пересели на другой транспорт, ЗИС-11а. Автомашина по нашему звонку была выслана нам навстречу Смоленским облисполкомом. В Смоленске мы немного задержались. Как и в Орше, ознакомившись с работой местных связистов в условиях начавшейся войны и убедились, что работают они неплохо.
Вскоре нас встретили два черных наркомовских «бьюика», которые были высланы из Москвы. Мы стали двигаться к столице гораздо быстрее. В моей автомашине был радиоприемник (тогда это было редкое явление), и, подъезжая к Москве, я включил его, чтобы послушать наши последние известия. На многих частотах лилась страшная антисоветчина, звучали фашистские бравурные марши, слышались крики «Зиг! Хайль!» и «Хайль! Гитлер!». Гитлеровские радиостанции на русском языке выливали на нашу страну, на советских людей потоки злобной и гнусной клеветы. Враг хвастливо сообщал, что Красная Армия разбита и через несколько дней германские войска будут в Москве. Слушать весь этот берд было невозможно, и я выключил радиоприемник...
Рано утром 23 июня мы подъехали к столице. В Наркомате связи нас ожидало много чрезвычайно важных и сложных дел. Вот так я встретил первый день войны, так она началась для меня.
К этому еще добавлю, что денем 24 июня я был вызван к Сталину. Необычность вызова заключалась в том, чаще всего мне приходилось являться в Кремль в вечернее время или поздно ночью. Сталин подробно расспросил меня о состоянии связи с фронтами, республиканскими и областными центрами, поинтересовался относительно неотложных нужд Наркомата связи. Я откровенно доложил ему об увиденном в Орше и Смоленске, об услышанном в эфире по дороге в Москву и о том, что нас особенно беспокоит работа Московского узла. В то время и Наркомат связи, и телеграф, и Центральная международная телефонная станция находились в одном здании по улице Горького. И достаточно было вражескор! авиации вывести из строя это здание, как сразу на многих важных направлениях могли бы одновременно нарушиться телеграфная и телефонная связь.
  А что требуется? спросил Сталин, и, подвинув ко мне чистые листы бумаги, сказал: «Пишите». Я сел за стол и стал писать, перечисляя все, что требуется в первую очередь. Не забыл при этом попросить правительство помочь нам укрепить в Москве аварийновосстановительную службу и выделить Наркомату связи дополнительное количество автомашин.
Сталин в это время ходил по кабинету, поглядывая на меня. Когда я закончил свою записку, исписав несколько листов писчей бумаги, он быстро их просмотрел и написал резолюцию: «Согласен».
Потом сказал, чтобы я отправился к Чадаеву, и пусть тот «выпускает закон». (Яков Ермолаевич Чадаев в течение всей войны работал управляющим делами Совнаркома СССР. Обладая многими положительными качествами, он не раз оказывал Наркомату связи необходимую помощь и содействие.)
Вскоре Совнарком СССР принял решение о создании в системе нашего наркомата ремонтно-восстановительных частей, которые в ходе Великой Отечественной войны сыграли очень важную роль. В самой столице на Московском узле связи стали действовать три батальона аварийно-восстановительной службы, которые во многом обеспечивали нормальную деятельность важнейших предприятий общегосударственной связи.
Г. А. Куманев: А что потребовалось сделать в первую очередь в эти первые столь тревожные дни военной обстановки? Как, товарищ маршал, проявили себя тогда связисты, какие их дела, какие эпизоды той начальной поры фашистской агрессии Вам особенно запомнились?
И. Т. Пересыпкин: Поскольку с первых дней войны, как и во всех других отраслях народного хозяйства, началась перестройка работы Наркомата связи СССР на военный лад, задачи общегосударственной связи намного усложнились.
Требовалось срочно обеспечить устойчивую связь Ставки Главного Командования Красной Армии, штабов ВВС, войск ПВО и Военно-Морского Флота со всеми фронтами, флотами и военными округами. Резко повысился контроль за состоянием фронтовых связей. Все средства и, прежде всего резервные и запасные узлы были приведены в полную боевую готовность.
Кроме того, в первый же месяц войны своим приказом мы перевели весь руководящий состав наркомата, предприятий связи Москвы, Ленинграда, областных центров, республиканские и областные управления на казарменное положение. Люди постоянно находились на рабочих местах, в том числе руководящие и инженерно- технические работники, обеспечивая устойчивую связь.
Вас интересует, как проявили себя связисты во фронтовой обстановке в самом начале войны? Охотно приведу несколько характерных примеров.
В последние дня июня 1941 г. в Наркомат связи СССР позвонила дежурная телефонистка междугородной телефонной станции белорусского г. Пинска. Сквозь сильные помехи, срывающимся от волнения голосом она торопливо сообщала:
Товарищи! Наши войска оставили город. На улицах появились немецкие танки с белыми крестами... Вижу их в окно... Никого из наших начальников нет... Что мне делать?..
Мы посоветовали этой скромной и мужественной телефонистке, которая до последнего часа не оставила свой служебный пост, поскорее уйти из города и присоединиться к своим. Долгое время ее фамилия оставалась неизвестной, и только в 1967 г. по моей просьбе белорусским связистам удалось разыскать Веру Мисковец. Так звали ту пинскую телефонистку.
Это был не единичный случай. В управление связи Ленинградского фронта позвонила дежурная телефонистка станции Вьерица, куда уже ворвались вражеские войска. Она успела сообщить некоторые важные сведения и тоже спрашивала, что ей делать. Ей ответили, чтобы она поскорее уходила со станции, по возможности приведя в негодность аппаратуру...
Много раз в сутки во время Смоленского оборонительного сражения звонил мне из пылающего города начальник Смоленского областного управления связи Павел Митрофанович Кириленко. (Я с ним встречался в первый день войны, когда мы через Смоленск возвращались из Орши в Москву.) Кириленко сообщал по телефону об ожесточенных бомбежках города, о том, как связисты в этих тяжелых условиях с риском для жизни обеспечивают связь, работая до последней возможности на своих постах. Он погиб смертью героя во время одного из налетов гитлеровских стервятников.
В июле 1941 г. при обороне железнодорожной станции Дно отличились связисты 415-го батальона связи 22-го стрелкового корпуса, особенно их командир, заместитель политрука радиороты Мери, а в боях в районе реки Днестр стрелок-радист 132-го бомбардировочного авиаполка 64-й авиадивизии сержант Бражников. За проявленное мужеств и отвагу им первым среди связистов было присвоено звание Героя Советского Союза.
В дни битвы под Москвой беспримерный подвиг совершил сержант гвардейского батальона связи 16-й армии комсомолец Николай Новиков. Во время одного из ожесточенных боев прервалась связь, и он получил приказание исправить линию. Когда Новиков обнаружил место разрыва, на него напала группа вражеских солдат. Отстреливаясь из автомата и получив смертельное ранение, отважный связист не смог срастить поврежденный кабель. Тогда он зажал его концы в зубах и таким образом восстановил связь...
Только примерно через час наши воины обнаружили окоченевшее тело героя. За этот подвиг он был посмертно награжден орденом Красного Знамени.
Наш известный поэт-фронтовик Алексей Сурков посвятил подвигу Николая Новикова прекрасное стихотворение «Связист». Приведу Вам его по памяти:
Осенний день безветрен был и хмур.
Дрожал от взрывов подмосковный лог.
Связист зажал зубами шнур И за сугроб, отстреливаясь, лег.
Лишь через час его в снегу нашли,
В больших глазах застыла синева.
Меж мертвых губ по проводу текли Живой команды твердые слова.
Связист и в смерти не покинул пост,
Венчая подвигом свой бренный труд.
Он был из тех, кто, поднимаясь в рост,
Бессмертие, как города берут.
Таких подвигов наши связисты совершили потом немало.
Из многих важных событий начала Великой Отечественной войны не могу не назвать выступление по радио Председателя ГКО Сталина 3 июля 1941 г. Подготовка его выступления велась самым тщательным образом, и мы к этому имели непосредственное отношение.
Первоначально планировалось, что Сталин выступит в одной из студий Радиокомитета, которые находились тогда в здании Центрального телеграфа. Потом спросили у меня, возможно ли организовать трансляцию его речи прямо из Кремля. Я ответил утвердительно.
После этого мне было поручено обеспечить трансляцию выступления вождя по радио и по московской радиотрансляционной сети.
Связисты в ночь на 3 июля напряженно трудились. В одну из указанных служебных комнат, находившуюся в здании Совнаркома СССР в Кремле, были подведены кабели, микрофоны и т. п. В полную готовность были приведены все радиовещательные станции страны и радиотрансляционная сеть столицы. Все мы очень беспокоились за качество трансляции. Комната, где должен был выступать Сталин, была с высокими деревянными панелями и не отвечала даже минимальным техническим требованиям в отношении акустики. Но ничего не оставалось делать...
В пять часов утра 3 июля мы были на месте с известным советским диктором Юрием Борисовичем Левитаном. Разместились в той самой комнате. В шесть часов утра туда пришел Сталин. На нем был обычный серый костюм военного покроя. Он с нами поздоровался и спросил:
  Ну как, готово?
  Да, все готово, ответили мы.
Сталин сел за небольшой столик, на котором были установлены микрофоны. Рядом с ними поставили бутылку «Боржоми» и стаканы. Юрий Левитан объявил по радио о предстоящем выступлении Председателя ГКО. Заметно волнуясь, Сталин начал свою речь. Слушали мы его с Левитаном, как и весь советский народ с огромным вниманием. Он не только изложил содержание ставшей известной через много лет Директивы СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 29 июня 1941 г., обращенной к партийным и советским организациям прифронтовых областей, но и дополнил и развил ее основные положения. Меня особенно поразило, что в этой речи Сталин достаточно откровенно раскрыл перед народом смертельную опасность, нависшую над страной. Он призвал советских людей отрешиться от беспечности, самоуспокоенности, шапкозакидательства и мобилизовать все свои силы на отпор врагу.
Г. А. Куманев: А как были организованы радиотрансляции торжественного заседания, посвященного XXIV годовщине Великого Октября, и военного парада на Красной площади 7 ноября 1941 г.?
И. Т. Пересыпкин: В начале ноября 1941 г. нам стало известно, что 6 ноября, как и прежде, состоится торжественное заседание, посвященное XXIV годовщине Великой Октябрьской социалистической революции. В кабинете у Сталина несколько раз обсуждался вопрос, где лучше всего его провести. В конце концов выбор остановился на станции метро «Маяковская». Но перед тем как принять окончательное решение, туда поздно ночью поехали некоторые члены ГКО, а затем и Сталин. Председатель ГКО и его окружение спустились на эскалаторе, который был специально включен.
Осмотрев зал, где должно было состояться торжественное заседание, Сталин одобрил это предложение. Но наряду с этим он обратил внимание на находившихся там маленьких детей, которые, укрываясь от бомбежек, лежали с матерями прямо на холодном полу.
Сталин повернулся к сопровождавшему его председателю Моссовета Василию Прохоровичу Пронину и строго сказал:
  Куда Вы смотрите? Это же безобразие.
Буквально через несколько дней на всех станциях метрополитена, которые использовались в качестве бомбоубежищ, появились раскладные кроватки и даже матрасики для детей.
После осмотра станции «Маяковская» мне было поручено оборудовать место проведения торжественного заседания и установить усилительную радиоаппаратуру. Это была нелегкая задача обеспечить высокое качество трансляции из такого импровизированного зала. Но важное правительственное поручение радисты и радиофи- каторы с честью выполнили.
Среди присутствовавших на торжественном заседании были члены Политбюро ЦК партии, ГКО, известные военачальники, актив Московской парторганизации, воины-фронтовики, ополченцы и др. Вдоль платформ стояли длинные поезда метро, где разместились гардеробы и буфеты.
Доклад, с которым выступил Председатель Государственного Комитета Обороны Сталин, с помощью радио слушала вся страна. Он вселил много надежд в сердца советских людей и укрепил их веру в неминуемый разгром гитлеровских захватчиков.
Потом состоялся большой праздничный концерт. Моя память сохранила прекрасные выступления народных артистов СССР Валерии Владимировны Барсовой, Ивана Семеновича Козловского, Михаила Дормидонтовича Михайлова и Краснознаменного ансамбля песни и пляски Красной Армии.
По окончании концерта под строгим секретом нам сообщили, что завтра состоится традиционный военный парад на Красной площади, куда нам выдали пропуска. Мы были предупреждены о необходимости держать в полной готовности все радиостанции страны, поскольку не исключалась возможность трансляции парада по радио.
Во все это верилось с большим трудом, ибо слишком близко у стен столицы находился враг...
Ночью накануне праздника шел сильный снегопад, который продолжался и все утро. Об окончательном решении обеспечить трансляцию парада мне стало известно перед самым его началом, которое было необычным - 8 часов утра. Немедленно были даны указания по всей сети радиостанций Советского Союза.
Вся сражавшаяся страна слушала передачу об этом историческом параде. Как он всколыхнул наш народ! Такое забыть невозможно.
Г. А. Куманев: Благодарю Вас, Иван Терентьевич за столь интересные ответы. Вы обстоятельно раскрыли содержание важнейших задач, которые стояли перед работниками связи накануне фашистского нашествия. А насколько изменился круг этих задач, задач Наркомата связи с началом войны?
И. Т. Пересыпкин: По-моему, частично я этого уже касался. Но могу что-то повторить и добавить следующее. По плану в случае фашистского нападения мы должны были сформировать большое количество частей связи и вместе с телеграфными, телефонными каналами и мощными радиостанциями передать их военному командованию.
Затем мы должны были развернуть огромную сеть учреждений военно-полевой почты, а именно: для штабов фронтов военносортировочные пункты, для всех армий военно-почтовые базы, для всех соединений и отдельных частей, штабов и т. д. военно- полевые почты.
Наряду с этим приводились в повышенную боевую готовность все средства связи, и прежде всего резервные и запасные узлы.
В мирные годы мы и не рассчитывали, что в военных условиях в интересах Красной Армии будут создаваться вот такие магистральные линии.
Следует иметь в виду, что передача каналов связи происходила при господстве авиации противника, которая систематически бомбила населенные пункты, промышленные районы, мосты и железные дороги. При бомбежке наши линии связи постоянно выходили из строя. Если бы у нас были кабельные линии, было бы, конечно, намного легче.
Могу Вам привести такой пример. Во время Московской битвы, точнее в феврале 1942 г. я был в 49-й армии, штаб которой стоял под Юхновым. Командующий армией генерал Захаркин был моим знакомым. Приехал я туда ранним утром. Командарм мне говорит: «Хочешь посмотреть, как в кино, бомбежку моста через р. Угра? Ровно в 8 часов вражеские самолеты будут его атаковать».
Я согласился. И вот действительно в 8 часов примерно 70 «юнкеров» (не меньше) прилетели и начали бомбить этот объект. Четкое звездное пикирование, и на мост летят бомбы. Минут 30 это продолжалось. Поскольку воздушные атаки были не первый день, транспортники, военные восстановители решили соорудить наплавной мост в случае выхода из строя основного моста. Работало там около 500 саперов.
Во время бомбовых ударов они все попрятались в укрытия. Командарм поинтересовался, каков результат очередного налета. Ему докладывают: мост цел. Наши потери 2 человек ранено. Но линии связи все разгромлены.
После того как я вернулся в Москву, позвонил тому командарму: «Ну, как дела Иван Григорьевич?» Отвечает: «Было еще две бомбежки, мост цел, но линии связи постоянно выходят из строя».
Я об этом рассказываю, потому что такая картина продолжалась всю войну, на всех направлениях и главным образом именно потому, что линии связи у нас были «воздушные», т. е. провода висели на столбах, а не кабельные. Кроме того, построены они были преимущественно вдоль шоссейных и железных дорог. Войска идут, следуют по этим дорогам, их бомбят, и линии связи заодно сразу выходят из строя.
Необычайно трудно было ремонтировать, восстанавливать линии связи, особенно в начале Великой Отечественной войны, когда Красная Армия не имела частей связи.
Когда я выступал на заседании Ученого совета вашего института
21 февраля, то говорил о том, что важнейшими задачами, которые определяли весь характер работы Наркомата связи, были три задачи.
Это прежде всего решение задач, которые содержались в постановлениях Государственного Комитета Обороны. Они сводились к тому, что мы были призваны обеспечивать связь высшего командования: Ставки, Генерального штаба, штабы видов Вооруженных Сил. А также обеспечение каналами связи фронтов, штабов фронтов, частично и штабов армий.
Такая задача стояла в течение всей войны. Первоначально она обеспечивалась преимущественно и силами, и средствами Наркомата связи, а затем в Красной Армии началось бурное развитие войск связи, формирование большого количества частей связи. Вообще войска связи за время Великой Отечественной войны увеличились в 4 раза по своей численности.
После их создания они от штабов фронтов и ниже все линии обслуживали своими силами.
Решать все эти задачи нам помогло еще одно обстоятельство.
Как я уже Вам рассказывал, в самом начале войны Совнарком СССР по моей просьбе принял решение сформировать в Москве
ремонтно-восстановительных батальона численностью по 750 человек. Не стоило бы говорить относительно численности этих трех батальонов, если не учесть то обстоятельство, что они заложили основу создания военно-восстановительных частей Наркомата связи СССР. Таких частей у нас никогда не было и никогда не предусматривалось их создание. И вот эти 3 батальона в Москве включили в себя опытных специалистов Наркомата связи и многих промышленных предприятий столицы.
В этих трех батальонах офицерского инженерно-строительного состава было 52%, что позволило нам иметь под рукой мощные средства и силы для восстановительных работ в районе Москвы, а кроме того, сохранить на месте, на своих должностях руководящие инженерно-технические кадры связистов.
Были затем такие батальоны в Ленинграде (тоже три батальона), а потом их число достигло 30. И они нам очень помогали решать многие задачи: и восстанавливать разрушенные линии, и строить новые, и оборудовать узлы и т. д. Кстати говоря, они существуют до сих пор.
Вторая задача (я ее отношу к числе сложных и важнейших) - это организация обеспечения связи восточных районов страны, куда перебазировалось большое количество предприятий, учреждений, миллионные массы населения и многое другое. Размещали эти предприятия на новых местах в трудной обстановке. Хорошо об этом показано, например, в фильме «Вечный зов».
Немало предприятий восстанавливались в районах, где связи раньше не было. И вот там, для того чтобы наладить нормальное функционирование и работу промышленности, перебазировавшейся на Восток, надо было заново проложить линии связи. Наконец, третья задача. Когда было тревожно в Москве, мы демонтировали и эвакуировали очень много телефонных станций, телефонных аппаратов ЦБ. Не эвакуировали заводы в Горьком и Саратове. Из Ленинграда начали вывоз оборудования заводов связи чуть ли не с июля 1941 г., эвакуировали такие заводы Наркомата связи из Киева, Харькова. В результате почти год промышленность средств связи не поставляла аппаратуры связи ни армии, которая в этом крайне нуждалась, ни Наркомату связи, ни народному хозяйству страны. Поэтому все мероприятия, которые проводились по развитию связи с восточных районов, осуществлялись в отношении материально- технического обеспечения за счет мобилизации внутренних ресурсов, частично за счет эвакуированного имущества из западных районов.
Итак, третья задача колоссальная задача. По своим масштабам, объему она во много раз превосходила те работы, которые проводились в восточных районах. Это восстановление хозяйства связи в прифронтовых и освобожденных районах.
Наши войска связи испытывали очень большую нужду в средствах связи. Промышленность их, повторяю, не поставляла. Какой же находили выход? Снимали телефонные аппараты в гражданских учреждениях связи, телеграфные аппараты, забирали переносные телеграфные станции и все это направлялось в Красную Армию.
Причем во время войны развернулось патриотическое движение среди работников связи по мобилизации внутренних ресурсов за счет неиспользуемого оборудования (такого, правда, было мало), за счет неисправного, но отремонтированного имущества и, наконец, за счет изготовления новых средств. Например, в Ташкенте были собраны передатчики раздельные, изготовленные коммуникационные устройства. Кроме того, там отремонтировали и собрали 15 автомобилей, изготовили кузова для автомобильных радиостанций РСБ. Это в последующие годы войны могло показаться мелочью, т. к. тогда в год мы получали в среднем 3800 таких станций. Но в первые месяцы войны 15 авторадиостанций были, как говорится, на вес золота. Каждая из этих станций поступала в одну из новых сформированных дивизий.
Что касается восстановления средств связи в пострадавших от фашистского нашествия западных районах страны, девиз среди работников системы Наркомата связи был тот же, что и в других отраслях народного хозяйства: «Все для фронта, все для победы!». Было и движение комсомольско-молодежных и фронтовых бригад.
При этом объем производственных заданий был необычайно велик и устанавливались предельно жесткие сроки их выполнения. В то время существовал такой порядок: обкомы ВКП(б), облисполкомы Советов создавали оперативные группы, которые находились вблизи освобождаемых районов и немедленно по мере изгнания врага приступали там к работе.
В этих оперативных группах находились и связисты с необходимым минимумом средств связи, и они сразу же восстанавливали то, что требовалось сделать в первую очередь.
Вот эти три важнейшие задачи и решали работники связи в течение всей войны. Какая особенность была в этой работе? Если в первую половину войны все буквально в работе Наркомата связи было подчинено интересам действующей армии, фронта (люди, материальные средства, каналы связи), то во второй половине большой акцент деятельности Наркомата связи был перенесен на общегосударственную связь: это и восстановление в стране предприятий связи, и развитие связи, и налаживание нормальных эксплуатационных предприятий связи. Хотя, разумеется, в конечном счете это тоже работа в интересах фронта.
Г. А. Куманев: Известно, что в годы войны Вам довелось нести двойную служебную нагрузку: выполнять обязанности не только наркома связи СССР, но и начальника Главного управления связи Красной Армии. Когда состоялось Ваше второе столь ответственное назначение и насколько оно было оправданным?
И. Т. Пересыпкин: Меня начальником Управления связи Красной Армии назначили в ночь на 22 июля 1941 г., т. е. ровно через месяц после начала войны. Эта ночь была памятной для меня по данному случаю, а также в связи с тем, что она явилась первой ночью бомбежки Москвы.
Как состоялось это решение? Вечером 22 июля, я неожиданно был вызван к Сталину, который работал тогда в небольшом особняке, недалеко от станции метро «Кировская». В приемной вождя находился начальник Управления связи Красной Армии генерал- майор Николай Иванович Галич.
Я сразу обратил внимание, что выглядел он очень расстроенным.
  Что-то случилось, Николай Иванович? обратился я к нему.
  Не знаю, печально ответил генерал. Сегодня, наверное, мне здорово влетит. По телефону это уже было.
  А зачем Вас вызвали? задаю ему еще вопрос.
Но Гапич только покачал головой и ничего не ответил. Я знал его еще в мирное время. Он окончил Академию Генерального штаба, работал в войсках и был хорошо подготовленным начальником связи. Перед войной он настойчиво добивался увеличения оснащения войск средствами связи и решения других неотложных вопросов.
В первые дни и недели после фашистского нападения мы с ним часто встречались, обсуждали важные дела, старались помочь друг другу. Николай Иванович не один раз откровенно делился со мной, как трудно ему работать, какие необоснованные претензии предъявляют к нему некоторые работники Генерального штаба. По моему мнению, генерал Галич вполне справлялся с порученной работой и отнюдь не по его вине проблемы связи с войсками и внутри войск были такими острыми...
В кабинет Сталина сначала был вызван я. Там был и начальник Главного Политуправления РККА армейский комиссар 1-го ранга Мехлис. Он сидел за столом и под диктовку Сталина что-то писал.
Как я понял, готовился какой-то документ о руководстве Западного фронта. Несколько раз упоминалась фамилия командующего войсками этого фронта генерала Павлова...
Затем в кабинет был приглашен Галич, и Сталин не без раздражения спросил его:
  Почему так плохо работает наша военная связь?
Начальник Управления связи Красной Армии довольно сбивчиво стал объяснять сложившуюся ситуацию, объясняя нечеткую и неустойчивую работу связи недостатком сил и средств связи в наших войсках, тяжелой военной обстановкой и т. п. Сталина доклад генерала не удовлетворил и, завершая этот неприятный разговор, он объявил Галичу об освобождении от занимаемой должности.
Генерал вышел из кабинета, а со мной состоялся краткий разговор. Сталин заявил, что начальником Управления связи назначаюсь я с сохранением за мной и поста народного комиссара связи СССР. Помимо этого, я стал и заместителем наркома обороны.
Меня все это опять ошеломило, и я выразил сомнения, мол, не справлюсь, слишком тяжело будет нести обе нагрузки. И вообще может ли один человек исполнять две такие высокоответственные должности? Сталин ответил: «Поможем», развеяв все мои сомнения, и решение состоялось.
Что я могу сказать об этом назначении? Считаю, что это решение было чрезвычайно важным для работы всей нашей связи: и в стране, и в Вооруженных Силах. Централизация руководства работой связистов Красной Армии и работников Народного комиссариата связи позволило успешно решать многие сложные задачи огромного значения.
Я убежден, что, если бы не было создано такого единоначалия в руководстве связи в военных условиях, были бы неизбежными трения между ведомствами, в том числе между Наркоматом обороны и Наркоматом связи. А ведь средства использовались одни и те же, на одни и те же цели.
Назначение одного и того же человека на обе должности (наркома и начальника Управления связи Красной Армии) было бы недостаточно, если бы не были проведены другие мероприятия. Во- первых, управление связи Красной Армии к началу войны было маломощным и неспособным успешно решать те задачи, которые встали перед ним во время войны.
В связи с моим назначением 5 августа 1941 г. было создано Главное управление связи Красной Армии. Оно стало мощным управлением, которое имело в своем составе пять управлений, имело несколько самостоятельных отделов. Затем назначение одновременно замнаркома обороны открывало передо мной очень большие возможности. Ну, скажем, такие, казалось, простые вещи, которые неизбежно возникают в ходе работы. Приезжаешь на фронт. Там не ладится дело со связью у начальника связи фронта. У него крупные недостатки, видно, что человек не на месте. Возникает необходимость заменить этого начальника связи другим, более опытным. Если бы у меня не было бы прав, которые были даны мне как заместителю наркома обороны, я не мог бы ничего сделать оперативно. Не имея прав, мог бы, конечно, куда-то позвонить, куда-то написать, что надо заменить такого-то, с кем-то эту замену согласовать и т. д. Но времени на это ушло бы немало. Полученные права позволяли мне действовать быстро.
Однажды на Воронежском фронте, где я находился, произошел такой инцидент. Начальник связи фронта обманул меня. Мы находились там с начальником Генштаба Александром Михайловичем Василевским. Штаб фронта должен был перебазироваться в другое место: из Боброво в Острогожск. Я начальника связи фронта спрашиваю:
  Вы там что-нибудь делаете в отношении подготовки средств связи для нового размещения?
  Так точно.
  Где Вы будете размещать узел связи? (В Острогожске до этого стоял и был отброшен и разбит венгерский корпус.)
  В Острогожске. Я там был, посмотрел, у них такие блиндажи. Мы там узел связи и расположим...
Потом так получилось, что начальник штаба там побывал, и штаб фронта разместили на окраине города.
Когда мы переехали туда вместе со штабом фронта, я поехал вместе начальником связи и говорю:
  Ну-ка, покажите мне блиндажи корпуса, где хотели разместить узел связи.
Я был недоволен, что он располагается в населенном пункте при наличии блиндажей.
Приехали. А там то место огорожено колючей проволокой и везде висят таблички «Заминировано». Отсюда видно, что начальник связи фронта здесь не был. И такого начальника пришлось сразу же заменить. Помимо указанных прав, которые я получил, сами взаимоотношения с командующими фронтами, армиями были все- таки не такими, какие существуют между гражданскими и военными типами работников.
Мы как-то с генералом Кириллом Семеновичем Москаленко поехали в Харьков, когда его первый раз освободили наши войска. Туда ехали, вроде все хорошо. Штаб армии Москаленко стоял в Белгороде. Обратно выехали, а немцы там уже готовили контрнаступление против наших войск. Это было зимой. Как только выехали из города, нас непрерывно стали бомбить и обстреливать самолеты противника. Мы ехали на трех автомашинах и попали под огонь «мессершмидтов». Пока они разворачивались для новой воздушной атаки, мы продолжали движение. А потом снова укрывались в снежных ячейках, которые понаделали отступавшие немцы. И вот генерал Москаленко сидит в этом снежном укрытии и говорит:
  Ведь я давно бы был в Белгороде, а из-за того, что здесь замнаркома обороны, должен находиться рядом.
Действительно, если бы я был просто какой-нибудь начальник связи или гражданский нарком, меня бы давно он бросил еще на окраине города.
Может быть, все это мелочь, но предоставленные мне права здорово помогали в работе.
Еще несколько слов о моей дальнейшей работе. Начиная со Сталинградской битвы (где я провел два месяца), в последующие месяцы и годы войны мне довелось почти непрерывно находиться на фронте, куда я впервые прибыл в начале октября 1941 г. Иногда приходилось прилетать в Москву на заседания Совнаркома. А работа была поставлена таким образом. На фронте у меня была в подчинении по линии Главного управления связи красной Армии авиационная дивизия связи. Самолеты ежедневно курсировали на всех фронтах и в штабы всех фронтов, в том числе курсировали и туда, на тот фронт, где в это время находился я. Вся правительственная почта, важные директивы и постановления доставлялись мне ежедневно и после ознакомления и обработки этих документов, принятия решений в тот же день они доставлялись обратно самолетом.
А здесь, в Москве, в Наркомате связи, очень хорошие мои заместители, помощники решали все основные вопросы, за исключением ряда оперативных, требующих моего личного участия.
Таким образом, вот это решение, принятое в ночь на 22 июля
1941 г., помогло мобилизовать в ту труднейшую пору все ресурсы связи: и человеческие, и материальные в интересах фронта.
При этом кадровые вопросы решались легко. Я имел полное право и возможность того или иного руководящего специалиста по связи с фронта направить на его прежнюю (до ухода в Красную Армию) должность, в том числе в Наркомате связи.
Когда мы занимались восстановлением хозяйства связи, я львиную долю связи давал прямо из «котла» Красной Армии. Так же, как в первую половину войны, не задумываясь, снимали аппаратуру связи с гражданских предприятий и передавали войскам. Этот фактор достоин подражания, и он учитывается в настоящее время.
Г. А. Куманев: Вы рассказывали о том, что в довоенные годы у нас была связь преимущественно по проводам, т. е. «воздушная» связь. А были ли в стране какие-то запасы кабеля, чтобы потом развернуть кабельную связь? Как решалась эта проблема в годы войны?
И. ТПересыпкин: В самом начале войны с кабелем, точнее с полевым кабелем, у нас было очень плохо. В предвоенные годы правительство закупало кабель у англичан. Не так много приобретали, и это не могло решить проблему. Поставки его по ленд-лизу нам существенно помогли. Американцы поставляли нам полевого кабеля в среднем 1 млн. км в год.
Мы получали очень большое количество, в чем особенно остро нуждались, так это зарядные агрегаты. Они поставляли нам зарядные агрегаты 3- и 5-киловаттные. Откровенно говоря, мы в первое время не знали даже, что с ними делать, т. е. не могли их все использовать, такая масса была.
Очень нас выручали поставки автомобильных радиостанций. Американцы вначале их присылали вместе с автомобилями. Потом мы стали получать большие ящики, в каждом из которых был упакован кузов с радиостанцией без автомашины. Сами автомашины американцы поставляли по другой линии. Мы эти автомашины тоже получали и монтировали на них радиостанции.
Довольно много по ленд-лизу было получено телефонных аппаратов: буквально сотни тысяч, причем аппараты из США были хорошего качества и их широко использовало наше командование.
Что касается переносных радиостанций (СР-284), то они просто не выдерживали критики: были громоздкими, действовали лишь на близкие расстояния, и мы их использовали только как приемники на аэродромах и в войсках ПВО. Каждую такую «переносную радиостанцию» весом до 70 кг в трех упаковках можно было с трудом перенести втроем. Очень тяжелы были. А главное их тактикотехнические данные не отвечали основным требованиям.
Американцы просили у нас дать лицензию на нашу радиостанцию РБ (это была очень хорошая коротковолновая радиостанция). Потом у нас ее немного улучшили и назвали РБМ. Они просили лицензию и хотя получили лицензию даже на танк, на радиостанцию ее им не дали.
Итак, кабель и зарядные агрегаты для нас были весьма нужными, чего нельзя сказать о переносных радиостанциях.
Г. А. Куманев: Какая была связь Вашего наркомата с НКПС, с железнодорожниками? Они имели автономную связь?
И. Т. Пересыпкин: Да, автономную. У железнодорожников была самостоятельная связь, и мы здесь не вмешивались. Но однажды, когда возникли большие неприятности на Брянском фронте (осенью в 1941 г. танки противника вышли на командный пункт Брянского фронта), когда его штаб, командование потеряли связь со своими тремя армиями, то сразу же последовало решение о том, чтобы установить связь Генерального штаба со всеми армиями. Вот тогда- то в этом решении было мне предоставлено право использовать каналы связи железнодорожного транспорта.
Г. А. Куманев: Находилась ли в Вашем ведении, товарищ маршал, радиолокационная связь и какова была вкратце роль союзников в ее развитии?
И. Т. Пересыпкин: Существовали специальные части, которые занимались радиоразведкой, и находились они в подчинении Разведывательного управления. Но все снабжения этих частей обеспечивало Главное управление связи Красной Армии.
Что касается радиолокаторов, то к началу войны несколько установок у нас было (так называемые, установки «Редут»). Они были разработаны нашими советскими специалистами, в том числе в Институте связи, где я когда-то работал. Заказывались они также у нас через Главное управление связи Красной Армии, а использовали их прежде всего войска ПВО. Последующее развитие радиолокации, использование радиолокаторов, поступавших из Англии и США, это уже проходило мимо нас.
Развитие радиолокации вызвало загрузку заводов, производивших радиостанции, а многие связисты переквалифицировались на радиолокаторщиков. Итак, к технике мы имели отношение, а к управлению и боевому использованию нет.
Г. А. Куманев: Какое внимание уделяли проблемам обеспечения надежной связи Ставка ВГК и Генеральный штаб и как они использовали ее в военные годы?
И. Т. Пересыпкин: Ставка Верховного Главнокомандования и Генеральный штаб Красной Армии с первых дней войны этим вопросам уделяли, конечно, очень большое внимание. Они вникали во все детали организации связи и строго требовали от наркомата, командующих фронтами и армиями ее бесперебойного функционирования. При этом следует иметь в виду, что Ставка не имела каких- то особых средств связи, как не имела и своего аппарата. Рабочим органом Ставки являлся Генеральный штаб, и для обеспечения связи с фронтами использовался его узел связи, находившийся в Москве.
Через узел связи Генштаба во время войны ежесуточно в среднем проходило 1000 международных телефонных переговоров со штабами фронтов, армий, военных округов и др. Часто им пользовался Верховный Главнокомандующий. Например, только в августе-сентябре 1941 г., как я помню, состоялось большое количество прямых переговоров Сталина с командующими Юго-Западным и Брянским фронтами генералами Кирпоносом и Еременко, а также Главкомом Юго-Западного направления маршалом Буденным. Для переговоров в высшем звене управления использовался главным образом телеграфный аппарат Бодо, в который Сталин очень верил, почему-то считая, что перехватить работу этого аппарата противник не сможет.
Но не всегда переговоры по телеграфу проходили гладко. Хорошо запомнился случай, происшедший в начале октября 1941 г., кажется, 9 октября. Поздно ночью в переговорную, которая находилась в здании по улице Кирова, 33, вошел Маршал Советского Союза Шапошников. С присущим ему тактом он попросил связать его по Бодо с командовавшим тогда войсками Ленинградского фронта генералом армии Жуковым. Это было поручение Сталина.
Проводная связь с блокированным Ленинградом работала тогда крайне неустойчиво. Телефонной связи вообще с ним не было.
С большой тревогой приступили связисты к выполнению этого ответственного задания. Они довольно быстро связались с Ленинградом по Морзе, но во время войны вести переговоры по этому аппарату категорически запрещалось. Установив связь по Морзе, телеграфисты переходили на Бодо, но она немедленно прекращалась. Так повторялось несколько раз...
Маршал Шапошников (тогда он возглавлял Генштаб), терпеливо ожидавший начала переговоров, уснул прямо за столом телеграфного аппарата. Прошло несколько часов. Шапошников продолжал спать, а связи с Жуковым все еще не было.
Внезапно в комнату быстро вошел бледный и взволнованный начальник узла связи Генштаба генерал Беликов и сообщил, что меня вызывает Верховный по кремлевскому телефону.
Сталин сразу спросил:
  Переговоры Шапошникова с Ленинградом закончились?
Я доложил, что связь с осажденным городом по Бодо пока установить никак не удается, потому что кабель, проложенный по дну Ладожского озера, не пропускает силу тока, который требуется для этого аппарата.
В ответ Сталин отругал меня и пригрозил (если переговоры с Жуковым не состоятся) привлечь меня к строгой ответственности...
Расстроенный, я вернулся в переговорную. Лишь под утро связь с Ленинградом удалось все-таки установить. Переговоры были предельно краткими. Воспроизвожу их содержание по памяти:
  Здравствуйте, Георгий Константинович. У аппарата Шапошников.
  Здравствуйте, Борис Михайлович, слушаю Вас.
  Ставка предлагает Вам завтра прибыть в Москву.
  Вас понял. Завтра буду в Москве.
Переговоры на этом закончились. В сложнейших условиях поручение Ставки было выполнено. При этом Шапошников не сделал нам ни одного упрека.
Но все-таки, находясь под впечатлением телефонного разговора со Сталиным, в оставшиеся предутренние часы я не смог заснуть.
Где-то около 9 часов утра позвонил Сталин и в его голосе уже не было резкости и угрожающего тона.
~ Ну, как Вам сегодня, попало? спокойно спросил он.
  Так точно, товарищ Сталин, ответил я.
  Вам кто-то мешает. Разберитесь и доложите мне! приказал Верховный и повесил трубку.
Чтобы не повторилось то, что происходило той ночью, было, решено проложить по дну Ладоги новый специальный подводный кабель. Но требовалось такой кабель найти. После напряженных поисков наконец его удалось обнаружить в Ленинградском торговом порту, а через семь с половиной месяцев, т. е. в ночь на 11 июня
1942 г., второй подводный кабель через Ладожское озеро был проложен. Тем самым удалось надежно обеспечить устойчивую связь Москвы с осажденным Ленинградом и его защитниками.
Что еще к сказанному можно добавить? В августе 1941 г. для создания подвижного резерва средств связи Ставкой Верховного Главнокомандования был сформирован поезд связи, смонтированный силами работников Наркомата связи и укомплектованный его аппаратурой.
Позже был сформирован и узел связи, аппаратура которого размещалась в автомашинах. В составе этого узла связи находились телеграфная и телефонная аппаратура, около 10 автомобильных радиостанций, а также машины, предназначенные для электропитания. Автомобильный узел был укомплектован высококвалифицированными специалистами. В течение всей войны этот узел, находившийся потом в составе отдельного дивизиона связи Резерва Главного командования, успешно выполнял многие важные задания Ставки ВГК.
Кроме того, в последнем военном году в Минске, в бункерах, сохранившихся здесь после отступления немецко-фашистских войск, был оборудован крупный узел связи, предназначенный для оперативной группы Генерального штаба.
С помощью всех перечисленных мною средств и обеспечивалась связь Ставки и Генерального штаба со штабами фронтов, а иногда и армий в течение всей Великой Отечественной войны. При необходимости создавались и другие узлы связи, которые усиливались за счет оборудования, аппаратуры и личного состава Наркомата связи, но основным узлом связи Генерального штаба оставался узел связи, находившийся в Москве.
Г. А. Куманев: А как в ходе войны использовали связь с Москвой и фронтами представители Ставки ВГК?
И. Т. Пересыпкин: У начальника Генштаба маршала Василевского, сменившего на этом посту маршала Шапошникова, был специальный дивизион связи, который поддерживал связь с Москвой.
Кроме того, обычно, когда мы, например, находились под Сталинградом в штабе Донского фронта, поддерживалась одновременно связь с Юго-Западным и Сталинградским фронтами, действия которых координировал в это время Василевский.
У маршала Жукова был небольшой поезд связи с радиостанцией, телеграфной аппаратурой. Проводили и провода к его поезду.
Генерал-полковник артиллерии (позднее маршал и Главный маршал артиллерии) Воронов в качестве представителя Ставки ВГК под Сталинградом тоже располагал постоянной связью с фронтами.
Правда, маршал Ворошилов, который являлся представителем Ставки на Волховском, Ленинградском фронтах, опирался на средства связи фронтов. Фронты имели связь с Генеральным штабом, он ее использовал.
Был такой период, в начале войны, когда создали (и это явилось тоже для нас новостью и трудностью) главные командования направлений (Северо-Западное, Западное и Юго-Западное) со штабами.
Для этих штабов создавались специальные связи и части. Но эти Главные командования направлений, как известно, недолго просуществовали.
Г. А. Куманев: А какова была роль Наркомата связи и Главного управления связи Красной Армии в оказании помощи Центральному штабу партизанского движения при Ставке ВГК?
И. Г. Пересыпкин: Эта роль без преувеличения была весьма значительной. И Наркомат связи СССР, и Главное управление связи Красной Армии оказали существенную помощь Центральному штабу партизанского движения, созданному по решению Государственного Комитета Обороны 30 мая 1942 г. В чем выразилась наша помощь?
Прежде всего в том, что Наркомат связи СССР передал в распоряжение партизанского Центрального штаба действующий приемный радиоцентр и здание передающего радиоцентра, которые находились в районе Москвы. В оборудовании этих центров деятельное участие приняли руководитель Московской дирекции радиосвязи т. Митителло, начальники радиоцентра Наркомата связи тт. Бешар и Денисов, инженеры тт. Федорович и Буряченко. Главное управление связи Красной Армии выделило для радиоузла Центрального штаба необходимую аппаратуру, офицерский состав и специалистов, Начальником отдела связи Центрального штаба партизанского движения был назначен полковник (впоследствии генерал-майор войск связи) т. Артемьев, до этого являвшийся заместителем начальника войск связи Брянского фронта.
Радиоузел Центрального штаба поддерживал радиосвязь со штабами партизанского движения Белоруссии, некоторых областей РСФСР и непосредственно со многими партизанскими соединениями и отрядами. Для данной цели эти соединения и отряды использовали небольшие коротковолновые радиостанции типа «Север». Они обеспечивали радиосвязь на расстоянии до 500 км, а при тщательно выбранных радиочастотах и при хорошем прохождении этих радиоволн нередко удавалось увеличивать дальность их действия до 600-700 км.
Для связи с партизанскими отрядами, которые действовали в тылу врага при штабах ряда фронтов были созданы специальные радиоузлы с мощными передатчиками и высокочувствительными радиоприемниками. Каждый узел поддерживал радиосвязь с партизанскими отрядами по специальному графику по два-три в сутки.
Благодаря постоянной помощи наркомата и Главного управления связи Красной Армии сеть радиосвязи, использовавшаяся Центральным штабом партизанского движения, из месяца в месяц постоянно развивалась. Приведу Вам по памяти хотя бы такие цифры: если к началу декабря 1942 г. у Центрального штаба было 145 действующих радиостанций, то к началу января 1944 г. уже 424, поддерживавших связь более чем с 1100 партизанскими отрядами. Широко развитая и устойчиво работавшая радиосвязь позволяла ему постоянно координировать боевые действия партизан и добиваться серьезных успехов в тылу врага.
Г А. Куманев: У меня еще такой из последних вопросов. Имел ли противник какое-либо преимущество перед нами в области связи? Если имел, то в чем это превосходство (пусть даже временное) выражалось?
И. Т. Пересыпкин: В Германии было кадрировано междугородних линий связи до 80%, у нас этого не было. Немцы имели значительно выше уровень телефонизации (имею в виду прежде всего городскую телефонную связь). В чем мы особенно отставали? Я уже Вам рассказывал, как 22 июня возвращался со своими сотрудниками из Орши в Москву, как включил имевшийся в автомашине радиоприемник и что услышал.
По возвращении в Москву при первой же встрече со Сталиным я рассказал ему, что творится в эфире. После этого 25 июня 1941 г. было вынесено решение Политбюро «О сдаче населением радиоприемных и передающих устройств». Оно было оформлено как постановление СНК СССР. Эти радиоприемники и передающие устройства подлежали сдаче в 5-дневный срок на временное хранение в виду того, что они могли быть использованы, как говорилось в постановлении, «вражескими элементами в целях, направленных во вред Советской власти».
Это у нас произошло безболезненно, потому что в стране было огромное количество точек проводного радиовещания. У нас в каждом районе был узел радиофикации. Это позволило без приемников обеспечить информацию населения о важнейших событиях на фронте, в стране и за рубежом. Вот такого проводного радиовещания не было в западноевропейских странах, в том числе и в Германии. Гитлеровские власти оккупированной территории под страхом смертной казни запрещали пользоваться приемниками, дезавуировали всякую информацию.
Но у нас были другие трудности. Было такое положение, что в ночное время, особенно когда фронт находился недалеко от Москвы, запрещалось работать средним и длинноволновым радиовещательным станциям до Волги включительно. Почему? Потому что самолеты противника использовали радиостанции (средневолновые и длинноволновые) в качестве маяков. Поэтому днем радиостанции работали, а ночью их деятельность прекращалась, ввиду чего трудно было с вещанием (а ведь короткие волны имеют особенность распространяться не так, как средние и длинные волны). Они работали по направлениям, а по радиоволнам даже самые мощные радиостанции имели небольшую дальность. Это осложняло, конечно, нашу работу, и мы проводили ее по проводам.
Кстати, станцию «Коминтерн» мы эвакуировали, и она возобновила работу, ее программу передавали по проводам. «Коминтерн» обслуживал все Заволжье. Потом построили уникальную мощную станцию. Так что с использованием проводной связи мы имели свои преимущества. С другой стороны, наше командование применяло высокочастотную аппаратуру до штабов армий включительно (Москва штаб фронта). Немцы же применяли высокочастотную аппаратуру до корпусов и дивизий. У них имелись полевые 8-канальные установки. Эта связь была более качественная и многоканальная. Противник имел некоторые преимущества в отношении радиосвязи. Но наши радиостанции РД и РДМ были выше по качеству, по тактико-техническим требованиям, чем у немцев. Чем отличались немецкие радиостанции? Они были довольно громоздкие, а наши более транспортабельные.
В 1942 г. у нас стала выпускаться принципиально новая радиостанция А-7 частотной модуляции. (У гитлеровцев подобные появились только к концу войны.) Это телефонные станции. Хотя с телеграфом они не работали, но по каналам и по чистоте связи значительно превышали подобные себе, в том числе немецкие. Другими словами, они совершенно не боялись помех, которые существовали в эфире, не считая атмосферных помех.
Что касается наших мощных станций, которые обслуживали штабы фронтов и армий для связи с Генеральным штабом, с Москвой, то наша автомобильная радиостанция, смонтированная на трех больших автомашинах, обеспечивала устойчивые радиосвязи.
Г. А. Куманев: А репарации как-то отразились на общем состоянии связи в СССР, несмотря на громадный ущерб, причиненный ей немецко-фашистскими захватчиками?
И. Т. Пересыпкин: Да, конечно. К примеру, недалеко от Берлина есть небольшой город Цоссен, где находился крупнейший телефонно-телеграфный узел. Мы его оборудование и продукцию использовали по репарации. Словом, и в качестве трофеев, и по репарации мы получили немало ценного из средств связи, включая кабели и аппаратуру.
Г. А. Куманев: Откуда поступали высококвалифицированные кадры для связи?
И. Т. Пересыпкин: Во-первых, в системе Наркомата связи СССР имелось пять институтов, большое количество техникумов. Если говорить о кадрах военных связистов, то была Академия связи, курсы по совершенствованию командного состава связистов и 10 военных училищ связи.
Все они с начала войны перешли на сокращенный курс обучения. Например, в Академии связи раньше подготовка инженеров продолжалась в течение 5 лет, а теперь только 2 года. А в училищах обучение велось всего лишь 3 месяца.
Кроме того, была создана широкая сеть курсов младших лейтенантов связи. На передовой они находились недолго. Через месяц- другой каждый из них или погибал, или получал ранение. Т. е. потери их оказались весьма велики.
Было также сформировано 10 курсов по подготовке радистов, где их обучали в течение трех месяцев. В Горьком имелась школа стар- шин-радистов, которых готовили для работы на мощных телеграфных станциях.
Г. А. Куманев: Иван Терентьевич, отвечая на один из моих вопросов, Вы подчеркивали, что состояние связи восточных районов страны к началу войны не отвечало требованиям обстановки. Но ведь проводились же в приграничной зоне на дальневосточных и сибирских рубежах соответствующие работы.
И. Т. Пересыпкин: Когда я говорил о том, что наши восточные районы очень нуждались в развитии связи (ведь туда эвакуировались миллионы наших граждан, сотни предприятий), это не надо смешивать с приграничными районами Дальнего Востока и Забайкалья. Вы знаете, что там с 1938 г. была все время напряженная обстановка, и мы там очень много построили. Другими словами театр будущих военных действий был там подготовлен неплохо. Правда, при этом коммуникации, естественно, увеличились, растянулись. Я могу Вам сказать, что радиосвязь во многих восточных районах фактически не работала. В лучшем случае она действовала около 22 часов. Было много нарушений. Когда мы готовились к войне с Японией, особенно с мая 1945 г., то подготовили ретрансляцию московских и дальневосточных станций в трех городах: в Алма-Ате, Иркутске и Комсомольске-на-Амуре. Всего до войны были построены мощные радиоцентры в шести городах, включая Москву и только что названные промышленные центры. Передатчики были мощные по 60 киловатт. Надо иметь в виду, что частоты у нас работают по- разному в ночных и дневных условиях. А так как от Москвы до Дальнего Востока и день, и ночь бывают в течение суток на всей трассе, нам не удавалось добиваться бесперебойной связи. Поэтому мы делали так: на одних частотах работали до Алма-Аты, а Алма-Ата работала с Комсомольском-на-Амуре уже на ночных частотах. Это обеспечивало нам устойчивую радиосвязь.
Что касается западного театра во время войны, то у нас в тот период были созданы узлы связи специального назначения. Они имели в своем распоряжении и радиостанции, и телеграфную аппаратуру. В большинстве случаев это были полки связи, и шли они за штабами фронтов. На себя эти полки принимали связь с тремя фронтами, пользуясь связью особого назначения. Это позволяло нам через них преодолевать растянувшиеся расстояния и, кроме того, ретранслировать передачи, которые не были слышны в Москве.
Г. А. Куманев: Во время Великой Отечественной войны много ли было постановлений Государственного Комитета Обороны по вопросам связи, о деятельности Наркомата связи и Главного управления связи Красной Армии?
И. Т. Пересыпкин: В ходе войны таких постановлений и распоряжений ГКО вышло немало. Приведу такой пример. Наши танкисты 3 июля 1944 г. освободили г. Минск. Мне доложили, что на окраине Белорусской столицы обнаружен немецкий бункер с узлом связи. Я подумал может, пригодится. Спрашиваю: «Какие-нибудь строения рядом есть?». Отвечают: «Двухэтажный и трехэтажный деревянные дома».
ГКО рассматривает этот вопрос и своим постановлением передает оба дома Главному управлению связи Красной Армии.
(Этим примером хочу Вам проиллюстрировать, что нередко Государственный Комитет Обороны рассматривал даже такие частные и мелкие вопросы по проблемам связи.) В данном случае потом перед Новым годом я получил приказание организовать там узел Ставки.
Г. А. Куманев: Позвольте, дорогой Иван Терентьевич, сердечно поблагодарить Вас за беседу и в заключение задать последний вопрос. Доводилось ли Вам бывать на заседаниях Государственного Комитета Обороны и проводились ли во время войны специальные заседания Совнаркома СССР под председательством Сталина?
И. Т. Пересыпкин: Да, в военные годы мне приходилось бывать и на заседаниях ГКО, и правительства СССР. Правда, зачастую трудно было разобраться, какого органа идет заседание.
В первые месяцы войны Сталин председательствовал на заседаниях Совнаркома. Причем заседания правительства, несмотря на сложную, драматическую обстановку, были регулярными.
Позднее вел заседание Совнаркома СССР главным образом Вознесенский, который являлся первым заместителем Председателя Совнаркома. Были там на этих заседаниях разные «схватки боевые». Шумно вели себя Берия, особенно Каганович, который четками стучал по столу, «мальчишкой» называл Вознесенского. Тот парировал: «Я о вас доложу товарищу Сталину» и т. д.
Словом, когда вопросы экономики народного хозяйства рассматривались, то за столом председателя всегда был Вознесенский.
В завершении нашей беседы хочу тоже поблагодарить Вас за большое внимание, проявленный интерес к моим ответам и добрые слова в мой адрес.

Из неопубликованных документов
1. Постановление Государственного Комитета Обороны от 18 ноября 1941 г. «Об улучшении перевозки периодической печати, посылок и почтовой корреспонденции по железным дорогам»
«Для улучшения доставки периодической печати, посылок и почтовой корреспонденции на фронт и в тылу страны Государственный Комитет Обороны постановляет:
Обязать НКПС - т. Кагановича и НКСвязи т. Пересыпкина:
1. Установить в движении с 25 ноября 8 почтово-пассажирских поездов на направлениях, указанных в приложении.
2. Производить прицепку почтовых вагонов и приспособленных товарных вагонов к 15-м воинско-товаро-пассажирским поездам по установленным маршрутам.
3. Обязать НКПС для обеспечения перевозки периодической печати, посылок и почтовой корреспонденции предоставить НКСвязи на условиях аренды 300 крытых четырехосных вагонов.
4. Обязать наркомов путей сообщения и связи использовать проходящие эшелоны и местные поезда для прицепки сквозных почтовых вагонов и для выделения отдельного купе в целях перевозки почты.
Для оперативного осуществления этого мероприятия выделить специальную группу из работников НКПС и НКСвязи».
Председатель ГКО И. СТАЛИН
2. Из постановления Государственного Комитета Обороны от 19 ноября 1941 г. «О восстановлении эвакуированных радиостанций»
«В целях восстановления мощного союзного радиовещания Государственный Комитет Обороны постановляет:
1. Обязать наркома связи СССР т. Пересыпкина И. Т. смонтировать и пустить в действие демонтированные радиостанции:
РВ 1 им. Коминтерна в районе г. Уфы, установив срок восстановительных работ 4 месяца.
РВ 96 в районе г. Свердловска, РВ 49 им. ВЦСПС в районе г. Омска, срок восстановительных работ 3 месяца...».
Председатель ГКО И. СТАЛИН
3. Постановление Государственного Комитета Обороны от 24 декабря
1941 г.
«Государственный Комитет Обороны постановляет:
Разрешить НКО:
1. Зачислить на бесплатное питание группу малооплачиваемых оперативных работников НКО: телеграфистов и средний технический персонал Узла связи Генерального Штаба, шифровальщиков Шифровального Управления, диспетчеров Управления Военных Сообщений и др. В общем количестве 600 человек, из расчета по 12 рублей в сутки на человека.
2. Выдавать бесплатные закуски группе высшего начсостава Генштаба и Центральных Управлений НКО, всего на 120 человек по 10 рублей в день на каждого...
3. Обязать тт. Хрулева и Пересыпкина в 5-дневный срок представить в ГКО предложения о повышении окладов содержания работников связи Красной Армии».
Председатель ГКО И. СТАЛИН.
4. Из «Мероприятий по строительству предприятий черной металлургии, осуществляемого НКЧерметом». (Приложение ¹ 22 к постановлению ГКО от 19 апреля 1943 г.).
«... 22. Обязать НКСвязи (т. Пересыпкина):
а)  в пятидневный срок выделить один прямой телефонный канал Москва Свердловск для обслуживания телефонной связью НКЧермета и НКУгля с их предприятиями на Урале.
б)  провести проектные и монтажные работы по сооружению телефонной сети на Магнитогорском металлургическим комбинате и в г. Магнитогорске по договору с НКЧерметом, разрешив НКСвязи использовать для этой цели оборудование АТС, эвакуированное из западных областей Союза...»
Председатель ГКО И. СТАЛИН

А. И. ШАХУРИН
Осенью 1970 г. мой бывший научный руководитель доктор исторических наук (позднее профессор и заслуженный деятель науки РСФСР) А. В. Митрофанова и я, возглавлявший тогда творческую группу по истории Великой Отечественной войны, вошли в дирекцию Института истории СССР АН СССР с предложением провести в мае 1971 г. Всесоюзную научную сессию по проблеме «Советский тыл в Великой Отечественной войне». Наше предложение было поддержано руководством института, Отделения истории АН СССР, другими научными и партийными инстанциями.
Подготовку к конференции возглавил Оргкомитет под председательством академика П. Н. Поспелова. Мы договорились пригласить в качестве ее почетных гостей и участников несколько видных руководителей советского тыла, новаторов производства, ученых военных лет.
В числе первых было названо имя Героя Социалистического Труда, генерал-полковника инженерно-авиационной службы, народного комиссара авиационной промышленности СССР 1940 1946 гг. Алексея Ивановича Шахурина. Многие советские люди военной поры, в первую очередь самолетостроители, ветераны и воины Военно-Воздушных Сил хорошо знали его как одного из выдающихся командиров военной экономики СССР, популярность и авторитет которого в стране были весьма велики.
Немного остановимся на богатой биографии авиационного наркома. Скупые строки документов и различных справочных изданий свидетельствуют, что Шахурин родился 25 февраля 1904 г. в с. Михайловском Подольского уезда Московской губернии в крестьянской семье. Образование получил в Московском инженерно-экономическом институте, работал электромонтером, фрезеровщиком, старшим инженером, затем начальником научно-исследовательского отдела Военно-воздушной академии им. Н. Е. Жуковского. В 1925 г. вступил в ВКП(б). В феврале апреле 1938 г. - парторг ЦК ВКП(б) на авиационном заводе ¹ 1 «Авиахим». С июня 1938 г. первый секретарь Ярославского, а с января 1939 г. Горьковского обкомов ВКП(б).
Наркомом авиационной промышленности СССР Алексей Иванович Шахурин был назначен в январе 1940 г. в возрасте неполных 36 лет. Стал самым молодым членом правительства. Это было непростое время, когда развитие советской авиации в силу ряда и субъективных причин затормозилось, и ее стал обгонять наш зарубежный потенциальный противник гитлеровская Германия.
Многое в сложившейся тогда в стране предвоенной атмосфере осложняло положение молодого наркома, в том числе в деле подбора и выдвижения кадров.
Но надо было в кратчайший срок ликвидировать обозначившееся отставание СССР в области авиации и снова оказаться впереди всех. Смелость и решительность Шахурина, широкий разворот масштабной, порой связанной с неизбежным производственно-техническим риском работы, буквально с первых его шагов позволяли преодолевать многие трудности и успешно решать задачи, стоявшие тогда перед отечественной авиапромышленностью.
И. В. Сталин перед войной и во время войны уделял развитию самолетостроения первостепенное и неослабное внимание. Нарком вооружения, а позднее боеприпасов СССР Б. Л. Ванников по этому поводу писал: «Руководивший тогда этой отраслью А. И. Шахурин бывал у него чаще всех других наркомов, можно сказать почти каждый день. Сталин изучал ежедневные сводки выпуска самолетов и авиационных двигателей, требуя объяснений и принятия мер в каждом случае отклонения от графика, подробно разбирал вопросы, связанные с созданием новых самолетов и развитием авиационной промышленности».
Во время начавшийся Великой Отечественной войны Алексей Иванович Шахурин с достоинством и честью нес тяжелейший груз огромной ответственности перед страной и часто добивался, казалось, невозможного.
Что придавало ему решимость спорить, порой весьма настойчиво, с вождем, доказывая правильность тех или иных своих планов и действий? Видимо, кроме сознания собственной профессиональной правоты, еще и понимание того, что он вполне соответствует занимаемой должности. Председатель Государственного Комитета Обороны и правительства довольно быстро убедился в безошибочности своего выбора. Энергия, инициатива, решительность и находчивость нового наркома были высоко оценены: 8 сентября 1941 г.
А.  И. Шахурин и два его заместителя стали Героями Социалистического Труда.
Позднее, во время одной из встреч летом 1972 г. Алексей Иванович говорил мне: «Я очень много улыбался в своей жизни. Часто и на работе. И у Сталина всегда улыбался. И, наверное, все- таки не боялся его, хотя и высоко уважал...»
Великую Победу над фашистским блоком наша авиационная промышленность встретила достойно. Ведь, начиная с середины войны, потребности Советских Военно-Воздушных Сил в боевой технике удовлетворялись практически полностью. В последний «полный» военный год 1944-й авиастроители дали фронту более 40 тыс. самолетов.
Но Шахурина ожидали новые неожиданности и тяжелые испытания. Болезненную подозрительность Верховного ловко использовали сатрапы Берии. По нелепому, смехотворному обвинению за «злоупотребление и превышение власти при особо отягчающих обстоятельствах» прославленный нарком был арестован. Как свидетельствуют архивные источники по делу бывшего начальника Главного управления контрразведки, а затем заместителя министра внутренних дел В. С. Абакумова, его сотрудники «в течение трех недель допрашивали Шахурина непрерывно днем и ночью», а сам Абакумов заявлял обвиняемому «признается он или не признается в тягчайших преступлениях, все равно он, Абакумов, его расстреляет». Но Алексей Иванович мужественно вынес все мучения, никого не оговорил, не потянул за собой...
В мае 1946 г. Военная коллегия Верховного Суда приговорила
А.  И. Шахурина к 7 годам тюремного заключения. Одновременно по тому же сфабрикованному делу были осуждены главком ВВС Главный маршал авиации А. А. Новиков и еще несколько высших руководителей Военно-Воздушных Сил и отделов ЦК ВКП(б).
На свободу А. И. Шахурин вышел в 1953 г. больным человеком. (В одиночке внутренней следственной тюрьмы, лишенный даже прогулок, он перенес тяжелый инфаркт.) Но он сразу же начал работать, получив назначение на должность первого заместителя министра авиационной промышленности. Оказался в положении «заместителя собственного заместителя».
К сожалению, возвращение Алексея Ивановича в авиационную промышленность было непродолжительным. Он перенес еще несколько сердечных заболеваний и перешел на работу в Государственный комитет Совета Министров СССР по внешним экономическим связям заместителем председателя. Занимался вопросами сотрудничества стран СЭВ в области оборонной промышленности. Но подорванное в заключении здоровье продолжало ухудшаться, и осенью 1959 г. он был вынужден выйти на пенсию...
Итак, в ходе подготовки к Всесоюзной научной сессии ее Оргкомитет в числе первых решил пригласить в качестве ее почетного гостя прославленного авиационного наркома. Мне удалось найти номер его домашнего телефона. Я позвонил Алексею Ивановичу, представился, сообщил о наших планах и передал ему приглашение Оргкомитета.
Он одобрил тему предстоящего научного мероприятия, поблагодарил за внимание и тут же ответил, что, к сожалению, по состоянию здоровья не может принять в нем участия. Однако с того времени мы постоянно держали связь друг с другом, обменивались новостями и обсуждали разные вопросы. Чаще всего телефонные беседы были довольно продолжительными: я чувствовал, что Алексей Иванович очень нуждается в тесном творческом общении.
Вечером 7 мая 1971 г., после завершения работы нашей сессии в Московском доме ученых, я позвонил А. И. Шахурину и подробно рассказал о всех выступлениях, в том числе наркомов военных лет М. Г. Первухина, П. Н. Горемыкина, С. 3. Гинзбурга, Г. М. Орлова, И. В. Ковалева, замнаркома В. С. Бычкова и др. Сообщил, в частности, о несколько необычном выступлении академика С. А. Христиановича, который в критическом плане отозвался о некоторых действиях известного авиаконструктора и замнаркома А. С. Яковлева. Алексей Иванович тут же поддержал мнение академика, заметив, что «этот мой заместитель по опытному самолетостроению обладал сложным характером и иной раз подходил на Остапа Бендера в авиации...»
Шахурин пообещал мне подготовить письменный текст своего несостоявшегося выступления на сессии. Пригласил меня приехать к нему в гости на подмосковную госдачу. Но несколько раз мы откладывали этот визит из-за его плохого самочувствия.
Только через несколько месяцев я смог, наконец, воспользоваться приглашением. Втроем (Алексей Иванович, его добрая, очень приветливая и заботливая супруга Софья Мироновна и я) мы провели «за чашкой чая» несколько приятных и весьма интересных часов. Время пролетело быстро, и наща договоренность дать мне под магнитофонную запись интервью так и осталась нереализованной. Видя мое огорчение (а надо было уже уезжать), Алексей Иванович предложил: «Оставьте мне несколько вопросов (можете что-нибудь добавить и по телефону), и я на них отвечу Вам в письменном виде».
Мы так и поступили, хотя свои ответы по той же причине здоровья он смог передать мне почти через год. (Ниже мои вопросы и ответы наркома публикуются.)
Наша последняя встреча состоялась в московской квартире Шахуриных (в^ доме по Б. Грузинской ул.), куда мы вместе с будущим академиком А. М. Самсоновым и редактором издательства «Наука» кандидатом исторических наук И. И. Зелкиным были приглашены 25 февраля 1975 г., чтобы отметить 70-летие Алексея Ивановича. Это был незабываемый вечер. Я дополнительно записал на диктофон небольшое его интервью. Он находился в приподнятом настроении, много шутил, рассказывал забавные истории военных лет. Мы все исполнили даже несколько любимых юбиляром песен и арий из опер, подпевая красивому тенору Шахурина...
А жить Алексею Ивановичу оставалось менее полугода. Он скончался в результате очередного инфаркта 5 июля 1975 г. Спустя два года ушла из жизни и его супруга.

Ответы наокома авиационной промышленности СССР 1940-1946 гг., Героя Социалистического Труда генерал-полковника инженерно-авиационнои службы А. И. Шахурина на вопросы профессора Г. А. Куманева
12 августа 1974 г. г. Москва
Вопрос: Как состоялось Ваше назначение, дорогой Алексей Иванович, наркомом авиационной промышленности СССР и каково было к тому времени состояние этой отрасли оборонной индустрии страны?
Ответ: В начале января 1940 г. Политбюро ЦК ВКП(б) рассмотрело вопрос «О работе Наркомата авиационной промышленности». Оно одобрило выводы и предложения специально созданной комиссии ЦК во главе с А. А. Ждановым и Н. А. Вознесенским. Комиссия после детального ознакомления с состоянием дел в авиапромышленности и в ВВС отметила, что материальная часть советской авиации «в своем развитии отстает по скоростям, мощностям моторов, вооружению и прочности самолетов от авиации передовых армий других стран».
На указанном заседании Политбюро ЦК решило обновить руководство Наркомата авиапромышленности. К моему большому удивлению, выбор пал тогда на меня.
В то время я работал первым секретарем Горьковского обкома партии. И вот вечером 9 января мне позвонил секретарь ЦК ВКП(б) Г. М. Маленков. Поздоровавшись, он спросил, смогу ли я сегодня же выехать в Москву.
Я ответил утвердительно: ведь через два часа, т. е. в 23 часа, в столицу должен был по расписанию отправиться поезд.
Но наряду с этим счел нужным сообщить, что как раз сейчас идет сессия областного Совета депутатов трудящихся, и я на ней председательствую. А сессия может продлиться до завтрашнего дня.
Тогда Маленков сказал:
  Объясните товарищам, что Вас срочно вызывают в ЦК и немедленно выезжайте.
По своему опыту работы первым секретарем Ярославского, а затем Горьковского обкомов, я знал, что если не говорят о причине вызова, спрашивать бесполезно.
Сообщив домой о срочной командировке в столицу, стал на всякий случай подбирать некоторые материалы, которые могли пригодиться во время встреч и бесед с высшим партийным руководством.
Утром по приезде в Москву я сразу же к началу рабочего дня явился в ЦК, в приемную Маленкова. Его помощник сказал, чтобы я из здания никуда не отлучался. Пока можно было заняться какими- либо делами, побывать в отделах ЦК, если есть необходимость, но так, чтобы в нужное время меня можно было найти.
Какие тут дела, когда из головы не выходил и не давал покоя главный вопрос зачем вызвали?
В раздумьях и догадках прошел почти весь день. Наконец, мне сообщили, что в 5 часов я должен быть в кабинете у И. В. Сталина.
Путь до Кремля был короток. Наш автомобиль въехал в ворота Спасской башни, и вскоре мы с работником аппарата ЦК оказались возле нужного нам здания. Поднявшись на второй этаж, вошли в приемную. Здесь нас уже ожидали и сразу же провели в кабинет Сталина. Это была длинная комната, где находился большой покрытый синим сукном стол, а недалеко от него письменный стол и столик с телефонными аппаратами.
В кабинете вождя, кроме него, находились В. М. Молотов, К. Е. Ворошилов, А. А. Андреев, Н. А. Вознесенский, Л. П. Берия и ряд других руководителей партии и правительства. Все сидели, а Сталин ходил по комнате.
Поздоровавшись, он предложил сесть и какое-то время продолжал молча ходить. Потом остановился против меня и сказал:
  Товарищ Шахурин, мы хотим назначить Вас наркомом авиационной промышленности. Там сейчас предстоит большая работа. Нужны свежие, грамотные люди, хорошие организаторы и к тому же хорошо знающие авиационное дело. Как Вы на это смотрите?
Это предложение было для меня очень неожиданным, просто как гром с ясного неба. Я не знал, как ответить и говорю:
  Товарищ Сталин, справлюсь ли я с такой большой и ответственной работой?
Тут в разговор вмешался Ворошилов и, как всегда, очень доброжелательно заметил:
  Вон с какой областью, с Горьковской, справляетесь и здесь справитесь.
  Какие есть вопросы к товарищу Шахурину? обращается к своим соратникам Сталин.
Молотов попросил коротко рассказать о моей трудовой деятельности. Особенно интересовался моей работой в Военно-воздушной академии. Были заданы и другие вопросы. Потом к Сталину подошел его помощник А. Н. Поскребышев и о чем-то сообщил.
  Пусть заходит, сказал Сталин.
Поскребышев вышел и тут же вернулся с каким-то молодым военным.
  Вы знакомы? спрашивает, обращаясь ко мне, хозяин кабинета.
  Нет, отвечаю.
  Тогда познакомьтесь. Это авиаконструктор товарищ Яковлев. Будет Вашим заместителем по опытному самолетостроению. А это (Сталин показал Яковлеву на меня) новый нарком авиационной промышленности товарищ Шахурин.
Я понял, что вопрос о моем назначении решен окончательно.
Потом Сталин поинтересовался, сколько мне лет. Отвечаю, что тридцать пять.
  Видите, товарищ Яковлев, какой у Вас молодой народный комиссар, это хорошо, замечает Сталин. Мне показалось, что в его голосе появились шутливые нотки.
  Кого бы Вы порекомендовали выдвинуть вместо себя первым секретарем Горьковского обкома партии?
Я назвал председателя облисполкома Михаила Ивановича Родионова. Сказал, что он коренной горьковчанин, по образованию учитель. Долгое время был секретарем райкома партии, неплохо себя зарекомендовал...
  Таких у нас много, сказал Сталин. - Но почему все-таки Вы предлагаете именно Родионова?
Я добавил, что Михаил Иванович потом работал третьим секретарем обкома, отвечал за развитие сельского хозяйства области, хорошо знает людей, пользуется у них доверием, большим авторитетом. Считаю, что это наиболее походящая кандидатура.
Сталин кивнул головой, и я понял, что еще до нашей встречи он, по-видимому, остановился на такой замене.
Когда разговор закончился, я попросил разрешения съездить в Горький, чтобы сдать дела.
После небольшого раздумья Сталин ответил, что вряд ли это удастся сделать: работа сверхсрочная, не терпит отлагательства. Нельзя терять ни одного дня, ни одного часа. В Горький будет послан представитель ЦК, который всех, кого нужно, проинформирует. А дела передать можно и в Москве...
Как мне сообщили позднее, пока я возвращался из Кремля в гостиницу, в Горьком уже узнали о моем переводе на должность наркома авиационной промышленности. В Москву был вызван на «смотрины» М. И. Родионов.
На следующее утро началась моя работа в Народном комиссариате авиапромышленности СССР (НКАП). Прежде всего я встретился с моим предшественником на посту наркома М. М. Кагановичем. Мы уже были знакомы, когда я работал парторгом ЦК на одном авиационном заводе. Михаил Каганович несколько раз приезжал на наше оборонное предприятие. Шуму от этих приездов наркома было немало. По вызову Михаила Моисеевича на различные совещания, а также по собственной инициативе я неоднократно бывал у него в просторном наркомовском кабинете. В приемной М. М. Кагановича почти всегда толпился народ, и что особенно запомнилось, открыв то или иное заседание, он обязательно начинал кого-нибудь распекать и высмеивать. Причем форма критики и язвительные остроты были довольно грубыми и унизительными.
Наша встреча с ним в первый день моего знакомства с наркоматом мало что дала: Каганович пребывал в сильном расстройстве из- за его освобождения с должности наркома, отвечал на мои вопросы вяло и неохотно. Так что какого-то представления о положении дел в авиационной промышленности страны, да и в самом наркомате у меня не сложилось.
Гораздо больше дали мне знакомство и беседы с работниками комиссариата. Это были в основном люди моего, 35-летнего возраста, на год-два старше или моложе меня. Поначалу был установлен такой порядок: каждый день мы заслушивали и обсуждали информационный доклад одного из руководителей главков НКАП. После доклада выступали все желающие, вносили конкретные предложения. Такой порядок очень себя оправдал: он позволял быстро входить в курс дела, выделяя при этом наиболее трудные и первоочередные проблемы.
Весьма скоро я понял, почему же Сталин не дал мне даже одного дня отсрочки, чтобы съездить в Горький и сдать дела. Это не позволяло сделать время, вернее упущенное время, которое пока работало против нас. Не позволяла сложившаяся в отечественной авиапромышленности сложная и тревожная обстановка, требовавшая принятия самых срочных и действенных мер.
Каково же было положение с производством самолетов в СССР в довоенные годы и какие результаты мы имели перед фашистским нападением?
После победы Великого Октября становление и развитие в Советской России авиационной промышленности стало осуществляться нарастающими темпами. Уже в январе 1933 г. на Объединенном Пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) с большим удовлетворением было отмечено, что если у нас прежде не было своей авиационной промышленности, то теперь она есть. В числе гигантов машиностроения действовали самолето- и авиамоторостроительные заводы в Москве, Горьком, Воронеже, Сибири и в других крупных промышленных центрах и регионах страны.
В течение только второй пятилетки продукция авиационной промышленности выросла в 5,5 раза. И если в 19301931 гг. в Советском Союзе выпускалось в среднем в год 860 самолетов, в 19321934 гг. - 2595, то в 19351937 гг. 3578. (История Великой Отечественной войны Советского Союза. 19411945. М., 1960. Т. 1. С. 65).
Эти данные, конечно, впечатляли. Достигнутый к середине 30-х годов уровень технической оснащенности советских ВВС был достаточно высоким для того времени. К концу второй пятилетки наши авиаконструкторы сумели создать самолеты, на которых было установлено немало мировых рекордов. Эти рекорды и достижения породили у нас определенное чувство успокоенности и какой-то самоуверенности, что в области авиации мы постоянно опережаем западные страны.
Когда в небе Испании появились некоторые новые германские истребители конструкции Мессершмита, то это было не сразу оценено нашими специалистами и командованием. И даже когда к концу испанских событий гитлеровцы еще более усовершенствовали свои истребители, и они стали превосходить по летным, тактическим и боевым качествам советские самолеты, это и тогда не вызвало в наших кругах особой тревоги. А ведь хорошо известно, что излишняя самоуспокоенность, беспечность и самоуверенность ни к чему хорошему никогда не приводят.
В обстановке усиления угрозы фашистской агрессии и начавшейся Второй мировой войны требования к авиации существенно возросли.
Между тем в 1940 г. советская авиапромышленность производила истребители, которые развивали скорость в среднем 420-450 км в час (за исключением одного И-16 последней модификации, имевшего скорость более 500 км в час). Вооружены были они главным образом пулеметами. А лучшие немецкие самолеты обладали скоростью до 600 км в час и многие из них имели на вооружении пушки с необходимым запасом снарядов и патронов.
Поэтому от наших авиастроителей требовалось в кратчайшие сроки выйти на новый рубеж в этой области, добиться того, чтобы не только не уступать самолетам «люфтваффе», но и превзойти их во всех отношениях.
Январское (1940 г.) решение Политбюро ЦК ВКП(б), которое я уже отмечал в начале этого ответа, а также правительственные постановления «О реконструкции существующих и строительства новых самолетных заводов» и «О развитии авиамоторных заводов, самолетно-агрегатных и винтовых заводов» мобилизовали все конструкторские силы страны на достижение поставленной цели.
Вопрос: На кого Вы опирались в своей новой работе в качестве народного комиссара авиационной промышленности СССР и вообще, кого Вы можете выделить как талантливых организаторов и руководителей авиационного производства той предвоенной да и военной поры?
Ответ: В руководстве авиационной промышленностью сложился энергичный, способный, технически грамотный коллектив. Такому коллективу было по плечу решение наисложнейших задач, к тому же в необычайно сжатые сроки, как того требовала обстановка. Мне, конечно, трудно кого-то особо выделить. Поэтому из большого коллектива очень достойных авиастроителей я назову в качестве примера только ряд руководителей, ученых и конструкторов, кто в первую очередь обеспечивал выполнение важных правительственных заданий.
Первым заместителем наркома с начала 1941 г. работал П. В. Дементьев, заместителем наркома и начальником главка истребительной авиации П. А. Воронин, главк бомбардировочной авиации возглавил заместитель наркома А. И. Кузнецов, начальником моторного главка и заместителем наркома был А. А. Завитаев, заместителем наркома по моторам и моторным агрегатам В. П. Баландин.
Опытное самолетостроение и моторостроение возглавили заместители наркома А. С. Яковлев и В. П. Кузнецов. Вопросами снабжения промышленности и строительства ведал заместитель наркома М. В. Хруничев, кадрами заместитель наркома В. И. Тарасов, строительством и энергетикой Г. В. Визирян, вопросами снабжения заместитель наркома Г. Ф. Шорин.
Начальниками других главков и главными инженерами работали В. П. Советов, И. В. Куликов, Н. Я. Балакирев, А. И. Михайлов, В. М. Дубов, Б. Н. Тарасевич, М. А. Лесечко, В. А. Тихомиров, И. А. Калинин, М. Н. Степин, заместителями начальников главков, начальниками функциональных управлений и отделов наркомата работали опытные, знающие свое дело специалисты.
Освоением новой боевой техники на заводах авиационной промышленности накануне войны, потом эвакуацией заводов и восстановлением их на новых местах занимались опытные организаторы, испытанные коммунисты и квалифицированные инженеры, директора и главные инженеры заводов. Среди них: А. Т. Третьяков,
B. Я. Литвинов, В. А. Окулов, М. С. Жезлов, М. М. Лукин, Л. П. Соколов, С. И. Агаджанов, Б. В. Куприянов, И. С. Левин,
А.  Н. Тер-Маркарьян, М. Н. Корнеев, А. А. Куинджи, В. Н. Лисицын, А. А. Белянский и многие другие.
Партия, правительство и лично И. В. Сталин постоянно держали под контролем все, что было связано с самолетостроением.
Перечислю лишь несколько особо значимых решений и принятых мер в этой области за несколько месяцев до Великой Отечественной войны.
A. Было, например, вынесено постановление об ускорении реконструкции 18 действующих и сооружении 9 новых самолетостроительных заводов.
Б. Выделены средства на закупку необходимого для НКАП оборудования за рубежом, а соответствующие наркоматы получили задания по производству значительного числа станков и оборудования на отечественных предприятиях.
B. Были даны задания нашим авиаконструкторам (как уже известным, так и большой группе впервые привлекаемых к этому делу) по конструированию свыше 25 новых типов боевых самолетов (из них 14 типов истребителей) с более высокими тактико-техническими качествами. При этом конструкторы призывались к соревнованию за создание лучших самолетов и моторов в предельно короткие сроки.
Такие задания получили: по истребителям Н. Н. Поликарпов,
А.  С. Яковлев, П. Д. Грушин, В. М. Петляков, А. И. Микоян,
C. А. Лавочкин, В. П. Горбунов, М. И. Гудков, В. Е. Таиров,
А.  С. Москалев, М. Р. Бисноват, С. Г. Козлов, И. Ф. Фролов,
В.  П. Яценков, М. И. Пашинин, В. В. Шевченко; по штурмовиками, бомбардировщикам и разведчикам С. В. Ильюшин, А. Н. Туполев,
В.  М. Мясищев, П. О. Сухой, В. Ф. Болховитинов, Г. М. Бериев,
В.  Е. Беляев, И. В. Четвериков, П. Д. Самсонов, В. Г. Ермолаев,
Н.  Ф. Незваль, А. А. Архангельский.
Большой группе конструкторов В. Я. Климову, А. Д. Швецову,
A. А. Микулину, С. К. Гумянскому, В. А. Добрынину, Н. Я. Доллежалю, А. Д. Чаромскому, Е. В. Урмину было поручено создание более мощных моторов.
Важную роль в развитии новой авиационной техники сыграли коллективы научно-исследовательских институтов, конструкторских бюро авиационной промышленности и наши крупнейшие ученые. Среди них С. А. Чаплыгин, первый среди советских ученых удостоенный 1 февраля 1941 г. звания Героя Социалистического Труда за выдающиеся научные достижения в области аэродинамики, а также Л. И. Седов, М. В. Келдыш, С. А. Христианович, И. В. Остославский, Б. С. Стечкин, В. В. Голубев, И. И. Артоболевский, С. Т. Кишкин,
B. П. Ветчинкин, А. И. Макаревский, Г. Н. Абрамович, Р. С. Амбарцумян, В. И. Дмитриевский, А. Т. Туманов, Е. И. Колосов, С. Л. Зак,
Н.  Я. Литвинов, В. И. Поликовский и многие другие.
Совместными усилиями конструкторов, ученых, инженеров, техников и рабочих удалось уже к началу 1941 г. создать новые самолеты, которые превышали по максимальным скоростям на 4050% прежние образцы. Причем все они получили более мощное и более скорострельное вооружение.
Уже с июня-июля 1940 г. в серийное производство были запущены истребители Як-1, МиГ-1 и ЛАГГ-1, бронированный штурмовик
C. В. Ильюшина Ил-2, пикирующий бомбардировщик В. М. Петля- кова Пе-2 и бомбардировщик А. Н. Туполева Ту-2.
В течение второй половины этого года новые самолеты и моторы стали осваиваться на серийных заводах. Таковы были наши первые позитивные результаты.
Вопрос: Как часто Вы встречались со Сталиным в канун войны после Вашего назначения народным комиссаром авиационной промышленности СССР? Какой они носили характер, были ли полезными для Вас?
Ответ: В последний год, особенно полгода до фашистского нападения на Советский Союз встречи с вождем (преимущественно по его вызовам) происходили довольно часто, иногда почти каждый день.
Новый вызов к нему состоялся вскоре после того, как я был назначен наркомом авиапромышленности. Не успел я войти в кремлевский кабинет Сталина, как он сразу буквально обрушил на меня град вопросов в весьма резком тоне. Почему на таком-то заводе происходят такие-то события? Почему отстает такое-то предприятие? Почему там-то выпускается явный брак? И еще множество разных «почему»...
Я был просто потрясен и смог только вымолвить:
  Товарищ Сталин, ведь я всего несколько дней в должности наркома.
В ответ я услышал:
  Нет, нет, нет. Этого я не забыл. Может, Вы мне прикажете спрашивать с Михаила Кагановича, Вашего предшественника? Или подождать спрашивать год, полгода, месяц, чтобы эти безобразия, провалы продолжались? С кого я должен спрашивать, как не с Вас о том, что делается не так в авиапромышленности?
После некоторого раздумья я понял, что Сталин не только хотел обо всем этом узнать от меня. Он хотел, чтобы я с такой же требовательностью о всех неполадках на авиационных заводах спрашивал с других, причем достаточно твердо и даже резко...
В один из первых вызовов к вождю я получил от него целый ворох неотложных заданий. Потом Сталин сказал: «Кто не обедал, пойдемте обедать». (В его кабинете находилось еще несколько приглашенных и членов Политбюро.)
Я поспешил сразу же обратиться к нему:
  Товарищ Сталин, у меня масса срочных дел. Нужно вызвать несколько директоров в наркомат. Большое спасибо за приглашение, но разрешите мне не воспользоваться им.
Сталин недовольно произнес:
  Ну, как хотите.
Потом мне некоторые из его окружения объяснили, что поступил я неправильно. Нужно было из приемной позвонить своим заместителям, передать им задания, а самому идти обедать. Так я потом и поступал.
Обеды у Сталина (вернее ужины, т. к. они начинались в 10-
11 часов вечера и продолжались до 24 часов ночи, а иногда и до утра) были по существу теми же рабочими заседаниями, только в неофициальной обстановке. Но здесь требовалось постоянно быть собранным, знать, что сказать. Вместе со Сталиным на обедах обычно бывали Молотов, Микоян, Маленков и Берия, гораздо реже Ворошилов и Каганович.
Стол всегда был уже накрыт. Когда все усаживались за стол, простая русская женщина вносила две миски с первым блюдом (обычно это были щи из свежей капусты и суп-харчо) и горячую картошку в мундире. Кроме нее в столовой никто не появлялся. Каждый обслуживал себя сам. Выпив рюмку водки или коньяку, Сталин переходил на сухое вино, иногда разбавляя его водой. Ел мало, как и присутствующие, ограничиваясь самым необходимым.
За столом гостеприимный хозяин вел неторопливые беседы, во время которых рассказывал о своем пребывании в тюрьмах и ссылках: как жили и чем питались. Говорили иногда и о прочитанных книгах. Однажды я рассказал Сталину о книге «Из окна посольства». Ее написала Марта Додд дочь американского посла в Берлине. Она дала подробные, резко отрицательные характеристики Гитлеру, Герингу, Геббельсу, сообщила немало подробностей из жизни фашистской верхушки, об обстановке в нацистской Германии.
К моему удивлению, Сталин читал эту книгу. Вообще он был весьма начитанным человеком. Во время бесед любил ссылаться на те или иные изречения персонажей Горького. Обязательно спросит, читал ли это я. Если я отвечал, что читал, но не помню место, о котором идет речь, Сталин показывал на книжный шкаф и говорил:
  Найдите такой-то том и дайте, пожалуйста, его мне.
Отыскав нужное место, предлагал:
  Читайте!..
В моем присутствии почти всегда затрагивались авиационные темы, особенно когда на обед, кроме меня, приглашались и другие авиационные специалисты, видные конструкторы. Сталин любил во время этих бесед сравнивать наши самолеты с германскими, американскими и английскими, демонстрируя поразительное знание их качественных характеристик!
Однажды (дело было, если не ошибаюсь, в июне 1940 г.), находясь на даче вождя, я сообщил ему, что в результате анализа материалов поездок наших специалистов в Германию мы пришли к выводу, что германская авиапромышленность вместе с промышленностью порабощенных ею стран Европы по мощности примерно вдвое сильнее нашей. Сталин очень удивился, услышав о нашем отставании. Задав мне несколько вопросов о подземных заводах в третьем рейхе, он предложил мне изложить в письменном виде все, о чем я говорил.
В записке, которая была направлена в ЦК ВКП(б), НКАП обратил внимание руководства на необходимость увеличить число авиационных новостроек и ускорить ввод во эксплуатацию тех авиаобъектов, которые уже сооружались.
Все наши предложения правительство приняло.
Сталин ежедневно занимался нашей работой, и ни одни срыв в графике самолетостроения, ни одно отклонение не проходило мимо него. По его указанию наш наркомат 2 октября 1940 г. издал приказ ¹ 518 о технологической дисциплине на заводах авиационной промышленности, согласно которому, если самолет или мотор прошел государственные испытания и принят в серийное производство, то изменения в технологию его производства можно было внести только с разрешения народного комиссара. А вносить изменения в конструкцию самолета или мотора не имел право санкционировать даже нарком. Это являлось прерогативой только правительства.
В феврале 1941 г. по предложению Сталина в Свердловском зале Кремля было созвано совещание военных летчиков и летчи- ков-испытателей, на котором вместе с командованием ВВС, руководством НКАП и ведущими авиаконструкторами присутствовал И. В. Сталин.
Обсуждались вопросы, связанные с новой авиационной техникой. Причем выступали только летчики. Мне запомнились обстоятельные выступления летчиков-испытателей Героя Советского Союза С. П. Супруна и П. М. Стефановского с анализом достоинств и недостатков новых истребителей.
Сталин внимательно слушал всех выступавших и, когда список ораторов был исчерпан, взял слово. Он сказал, что старых машин мы больше не выпускаем и тот, кто надеется продержаться на них, пусть не надеется: ничего из этого не выйдет. На старых самолетах легче летать, но на них легче и погибнуть в случае войны. Пусть все летчики увидят выход только в том, чтобы быстрее осваивать новую технику, овладевать по-настоящему новым вооружением. Затем Сталин подробно остановился на основных типах боевых воздушных машин Германии, Англии, Франции, США. Не пользуясь никакими записями, он говорил по памяти об их скоростях, вооружении, высотах, боевой нагрузке и т. п. Сообщенные им данные были предельно точными, чем Сталин просто поразил всех участников совещания.
Свое выступление он закончил словами:
  Изучайте новые самолеты. Учитесь в совершенстве владеть ими, использовать в бою их преимущества перед старыми машинами в скорости и вооружении. Это единственный путь.
Без всякого преувеличения это совещание повернуло весь командный состав, всех наших летчиков лицом к новой технике.
И еще несколько слов об одной из предвоенных встреч со Сталиным. В мае 1941 г., будучи уже Председателем СНК СССР, он созвал совещание наркомов, на котором выступил с речью о стиле руководства. Главная мысль речи вождя заключалась в том, чтобы тщательно разбираться в деле, знать людей, с которыми работаешь, учить тех, с кем работаешь, и уметь учиться у них.
В заключение Сталин привел такой пример:
  Вот я почти ежедневно встречаюсь с молодым наркомом товарищем Шахуриным и вижу определенную пользу от этих встреч, да и ему, я думаю, они не бесполезны.
Когда мы уходили с заседания, нарком общего машиностроения СССР П. И. Паршин, идя рядом, сказал мне:
  Вот это здорово, я к своему шефу раз в три месяца не всегда попадаю, а ты каждый день бываешь у Сталина.
  Да, это так, отвечаю я, но ты не думай, Петр Иванович, что это так просто бывать у Сталина.
Действительно, когда, бывало, едешь к Сталину, никогда не знаешь, по какому вопросу вызван и какой вопрос возникнет в ходе доклада или беседы, а ответить всегда нужно было точно. Незнаек Сталин не терпел, он мог согласиться, что ответ ему будет дан завтра по вопросу, требующему подготовки, совета с заводом, конструкторами, но на вопросы, которые он задавал руководителю и которые тот должен был знать, он должен был получить ответ сейчас же, незамедлительно!
Частые общения со Сталиным, конечно, многому учили меня, молодого наркома. Главное вырабатывалось умение даже сложные задачи решать быстро, оперативно, со знанием дела. Если же возникала какая-либо проблема и по ряду причин вопрос сразу невозможно было решить, то после глубокого анализа он все равно решался в ближайшее время. Работа под непосредственным руководством Сталина приучала к быстрой организации нового дела и к безусловному выполнению принятых решений.
Наряду с этим следует также иметь в виду, что с ним можно было спорить по практическим вопросам военно-экономической деятельности, доказывая целесообразность или нецелесообразность (даже предложенного им) того или иного мероприятия, спорить настойчиво и иной раз добиваться положительного результата. Но бывало, что все попытки что-то доказать Сталину оказывались тщетными.
  Это мы уже слышали, - говорил он, и переубедить его было невозможно.
Вопрос: Где и когда, дорогой Алексей Иванович, Вы узнали о вероломной фашистской агрессии и какими оказались для Вас первые дни Великой Отечественной войны?
Ответ: 21 июня 1941 г., в субботу, я возвращался с работы на дачу несколько ранее обычного в 2 часа ночи. В канун выходного дня семья всегда просит приехать пораньше. Мечтал выехать пораньше в первом часу ночи, но в последний момент появилось что-то неотложное, потребовавшее задержаться. В машине мысленно перебирал, что же все-таки недоделано, наметил сделать несколько телефонных звонков утром из дома. По воскресным дням обычно приезжал в наркомат после обеда. Завтрак и обед, если была возможность, проводил с семьей. Таков был план и на этот раз, на 22 июня.
Приехав, не спеша помылся, поужинал и около 4 часов лег спать, рассчитывая, что впереди полных шесть часов сна. Но прошло только два часа и в 6 часов утра по правительственному телефону позвонил В. М. Молотов: «Товарищ Шахурин, началась война. Фашистские войска совершили вероломное нападение на наши западные границы. Немецкая авиация бомбит приграничные аэродромы и города. Срочно приезжайте в наркомат». Позвонив дежурному по наркомату и передав сказанное мне В. М. Молотовым, попросил немедленно вызвать в наркомат всех заместителей, начальников главков и управлений, секретаря парткома, предупредив, что буду в наркомате через 30 минут. Позвонил своему первому заместителю П. В. Дементьеву. Рассказав Петру Васильевичу о телефонном звонке, попросил поднять весь руководящий состав наркомата, проводивший в доме отдыха выходной день, и на любом виде транспорта всем срочно прибыть в наркомат.
В Москве необычное для этого часа, тем более для воскресного дня, оживление. Много легковых машин снуют во всех направлениях.
У подъезда наркомата встретил подтянутый по-военному, вооруженный кольтом в деревянной кобуре именной подарок за отличную службу комендант с докладом о переходе охраны наркомата на военный режим работы. Дежурный секретарь доложйл: «Звонил Николай Алексеевич Вознесенский, просил Вас позвонить по приезде в наркомат».
  Все ли собрались, кого просил Вас известить?
  Да, почти все. Минут через 10 приедут остальные.
  Минут через 1015 пригласите всех ко мне.
Позвонил Вознесенскому. Он спросил, известны ли мне последние данные. Рассказываю, о чем сообщил Молотов. Вознесенский дополняет более поздними сведениями о налетах фашистской авиации и предлагает приехать к нему в 9 часов на совещание по разработке мобилизационных мероприятий.
Позвонил начальнику ВВС Павлу Федоровичу Жигареву. У него сведения те же и забот не меньше. Собрал у себя весь руководящий состав наркомата. Рассказал, о чем сообщили мне Молотов и Вознесенский. Предстояла тяжелая, кровопролитная война с фашизмом. Настал момент, когда авиационные работники, коллективы заводов, конструкторских бюро, научно-исследовательских институтов должны показать все свои возможности, всю свою преданность Родине, партии, проявить ее в нарастающем выпуске боевых самолетов. Просил всех продумать, что нужно немедленно сделать по каждому главку, заводу для увеличения выпуска боевой техники. Учитывая, что на совещании у председателя Госплана СССР, которое состоится в 9 часов, выявится ряд дополнительных мер, необходимых к немедленному выполнению, решили после совещания собраться снова и тогда заслушать предложения по каждому главку. Заместители наркома, начальники главков немедленно вызвали необходимых сотрудников и начали действовать.
Приехал в Госплан. Вознесенский, в обычных-то условиях человек серьезный, сейчас был особенно сосредоточен, да и все мы за эти несколько часов очень изменились. Зная, что война неизбежна, ожидая ее, каждый в глубине души по-своему откладывал сроки ее наступления, рассчитывая к этому времени сделать что-то еще самое необходимое. Нам, например, надо было еще хотя бы пол года мирного времени, чтобы успеть насытить новыми самолетами армию, а ВВС успели бы обучить летчиков. А сколько надо было еще времени
Н.  А. Вознесенскому, заместителю Председателя Совнаркома, председателю Госплана СССР, сказать даже трудно. Исходя только из нужд авиационной промышленности, нужны были более развитая алюминиевая промышленность и производство качественных сталей, высокооктановых бензинов, электротехнических изделий и многое другое. Ему, конечно, требовался еще более длительный срок.
Вознесенский, открыв совещание, прежде всего подчеркнул, что война предстоит тяжелая, нужна максимальная мобилизация наших ресурсов. Перед наркомами обороной промышленности поставил задачи: срочно в течение одних суток разработать план максимального производства вооружения для армии, исходя из того, что мобилизационные планы промышленности должны были быть уже заранее подготовлены; изыскать заменители остродефицитных материалов и материалов и изделий, получаемых из-за границы.
В наркомате мы собрались снова. Доложив о поставленных перед наркоматом и промышленностью задачах, мы решили немедленно сдублировать все уникальные заводы, несмотря на то что авиационная промышленность к тому времени была уже достаточно сильно специализирована. Нужно было наметить места дислокации заводов- филиалов, переговорить с ведущими заводами, поставить перед ними задачи организации завода-филиала, выделения необходимых кадров, оборудования и материалов.
Непрерывно шли звонки с заводов с вопросами, предложениями. Надо отметить, что у авиационной промышленности была очень хорошая диспетчерская связь с заводами. Заводы сами выдвигали предложения о переходе на более высокий график выпуска самолетов, моторов и другой авиационной техники. Мы одновременно предупреждали директоров и главных инженеров заводов, чтобы они подтягивали заделы по заготовительным цехам. Выпуск должен был идти все время по нарастающей, что обеспечивалось увеличением заделов заготовительных цехов. Просили продумать предложения по сокращению цикла производства самолетных и моторных агрегатов: крыла, фюзеляжа, о возможностях замены остродефицитных материалов.
Вопросов в первый же день войны возникло так много, что их решить нельзя было даже за несколько обычных дней, но они все решались. В первый же день возникли и такие вопросы, как эвакуация из Белоруссии заводов поставщиков авиационной фанеры и дельта-древесины, используемых при производстве истребителей.
Партия и правительство разрабатывали программу разгрома врага, создавались новые органы. 30 июня был образован Государственный Комитет Обороны (ГКО) во главе с И. В. Сталиным. Советский народ направил все силы на разгром коварных фашистских орд, вторгшихся на нашу территорию.
Начались дни, месяцы и, как потом оказалось, и годы работы авиационной промышленности в условиях Великой Отечественной войны.
На третий день войны, 24 июня, на заседании Политбюро ЦК с обсуждением вопросов танковой промышленности было заслушано и мое сообщение. Политбюро приняло решение о переброске оборудования авиазаводов в глубокий тыл и об ускорении строительства предприятий авиационной промышленности в восточных районах. 27 июня Политбюро приняло план размещения эвакуируемых авиационных заводов.
СНК СССР 27 июля 1941 г. вынес решение по авиационной промышленности. Увеличились ассигнования на строительство и реконструкцию заводов. В Военно-хозяйственном плане на IV квартал 1941 г. и на 1942 г. намечалась программа развития нашей промышленности. Боевая задача работников авиационной промышленности состояла в том, чтобы изо дня в день наращивать выпуск самолетов. К концу июня 1941 г. авиационная промышленность выпускала уже более 50 новых боевых самолетов в день. За все первое полугодие было выпущено 6 тыс. самолетов, из них - 3950 боевых. В июле выпуск за месяц равнялся 1807 самолетам, в сентябре было выпущено 2329 самолетов, а всего за второе полугодие 1941 г. 9,8 тыс. самолетов, из них 8 тыс. боевых. За весь 1941 г. было произведено около 15,8 тыс. самолетов всех типов. Выпуск все время шел по нарастающей, с ежесуточным отчетом перед Государственным Комитетом Обороны о работе заводов по утвержденному ГКО графику. В последней декаде сентября выпуск боевых самолетов достиг ста в день.
Когда начались налеты вражеской авиации на Москву, меня стали вызывать на станцию метро «Кировская». Сюда во время воздушной тревоги перебирались члены Политбюро. Вначале я думал, что меня вызывают для докладов. Вопросы почти всегда находились. Но иногда никаких вопросов не возникало, и я понял, что меня просто переводят в безопасное место, так как в наркомате убежища не было.
В один из таких приездов Сталин, обращаясь к А. А. Андрееву и показывая на меня, заметил:
  Вот авиационная промышленность, несмотря на трудности, вызванные войной, работает ритмично, как часы.
Услышать это, конечно, было очень приятно. Однако уже скоро мы лишились поставок авиалеса и авиафанеры, а также дельтадревесины с предприятий, расположенных в Белоруссии и Ленинградской области. Возникла масса и других трудностей, что отрицательно стало сказываться на нашем производстве.
Вопрос: С развертыванием процесса перестройки авиационной промышленности на военный лад, как решалась ее составная (хотя и вынужденная) часть эвакуация предприятий НКАП в тыловые районы страны?
Ответ: Многие самолетостроительные заводы вместе с конструкторскими бюро подлежали перебазированию на Восток: в Заволжье, на Урал, в Сибирь, Среднюю Азию и Закавказье. Эвакуировать и разместить их на новых местах, а затем в кратчайшие сроки вновь ввести в действие было чрезвычайно сложным и трудным делом.
Крупный авиационный завод это 1530 тыс. работающих, а с членами семей 3060 тыс. человек, от 5 до 10 тыс. единиц оборудования, для которого нужно не менее 150200 тыс. кв. м производственной площади и хотя бы 100 тыс. кв. м жилья. Все это тронулось на Восток, действующими остались очень немногие заводы. В движении находились и заводы-поставщики.
В соответствии с решениями ГКО об эвакуации главные инженеры или директора заводов выезжали ранее с группой работников, подготавливали планировку размещения цехов, их границы, намечали, где и что будет размещаться. На новое место ежедневно поступали эшелоны с людьми и оборудованием. Начальники эшелонов докладывали о прибывших людях, оборудовании, о том, что находилось в пути.
Одной из главнейших задач при погрузке и эвакуации были съем и погрузка уникального оборудования, решающей оснастки, приспособлений и инструмента. Созданный 23 июня при СНК СССР Совет по эвакуации и НКПС обеспечивали заводы авиационной промышленности подвижным составом бесперебойно. Погрузки проводились днем и ночью. Большегрузные штамповочные молоты, крупногабаритные детали гидропрессов устанавливались по одной штуке на толстый лист котельного железа и по подложенным на всем протяжении, до места погрузки, стальным пруткам двумя-четырьмя мощными тракторами передвигались к эстакаде.
Все оборудование крупнейших в стране заводов, все заделы, все силовые кабели, материальные склады все было демонтировано с документацией и отправлено в течение десяти дней. Это был подвиг небывалый в истории. На заводах, казавшихся вымершими, остались небольшие группы рабочих и десятка три-четыре станков в качестве ремонтной мастерской для нужд фронта.
Некоторые заводы, как, например, Запорожский моторостроительный, Таганрогский самолетостроительный, заканчивали эвакуацию под артиллерийским обстрелом и все же провели ее организованно и быстро развернули работу на новых местах. Запорожский завод производил в это время двигатели воздушного охлаждения двухрядную 14-цилиндровую звезду мощностью 1100 л. с. Конструкторское бюро завода во главе с С. К. Туманским уже создавало двигатель мощностью 1500 л. с., но началась война и завод перешел на круглосуточную работу, резко увеличивая выпуск моторов М-88Б. Люди работали самоотверженно, но с первых же дней войны город многократно подвергался воздушным налетам, выли сирены, падали бомбы, стреляли зенитные орудия, а люди не покидали своих рабочих мест ни на минуту.
Завод в это время возглавлял М. М. Лукин, талантливый инженер, умный организатор и стойкий коммунист. Уже 17 июля 1941 г. он издал приказ по заводу об организации полка ополченцев. Полк возглавлял старейший работник завода Богомолов. Комиссаром полка был утвержден секретарь парткома завода инженер-конструктор Харькин.
Враг подходил к Запорожью. Наркомат дал указание об эвакуации. Директор завода приказал: «Помните, товарищи, к демонтажу оборудования следует подходить вдумчиво. В первую очередь снимайте станки и агрегаты, где есть необходимый задел, остальные пусть еще работают. Мы должны так спланировать, чтобы на новом месте скорее начать выпуск двигателей».
На завод прибыли для помощи и более оперативного решения вопросов заместители наркома М. В. Хруничев и А. И. Кузнецов, начальник моторного главка Я. В. Жуков. Секретарь обкома
A. П. Кириленко с частью аппарат переехал на моторостроительный завод, помогая решать вопросы по его эвакуации. Под огнем противника станки грузились в эшелоны, и к 29 сентября завод был эвакуирован.
Под артиллерийским обстрелом шла эвакуация и Таганрогского самолетостроительного завода. Этот старейший завод России эвакуировался на строящийся завод в Тбилиси.
30 сентября 1941 г. немецко-фашистские войска начали генеральное наступление на Москву (операция «Тайфун») и уже в первые его дни им удалось добиться серьезных успехов. Над нашей столицей нависла смертельная угроза. 15 октября ГКО принял постановление об эвакуации Москвы. В этот день (в 11 часов утра) наркомы были вызваны в Кремль, в Совнарком. Точно в назначенное время из приемной всех пригласили пройти в зал заседаний Совнаркома. Обычных шуток, сопутствовавших довоенным встречам наркомов, на заседании не было слышно. Все очень сосредоточены. Через минуту-две после нашего прихода в зале заседаний Совнаркома
B. М. Молотов объявил: «Наркомы сегодня должны выехать из Москвы в места, указанные для перебазирования данного наркомата. В Москве оставить оперативные группы в 2030 человек». Некоторые наркомы задали вопрос: как быть, если наркоматы еще не перебазировались, так как не хватило вагонов или по другим причинам? Сказано было: все равно выехать сегодня, а эвакуацию наркомата поручить закончить кому-либо из заместителей наркома.
Я не стал задавать никаких вопросов, а, приехав в наркомат, позвонил И. В. Сталину:
  Только что получил, как и другие наркомы, указание, переданное В. М. Молотовым, о выезде сегодня из Москвы. В связи с тем, что предприятия наркомата еще не закончили эвакуацию из Москвы и Подмосковья, прошу разрешить остаться мне в Москве.
  Хорошо, оставайтесь, сказал Сталин.
Остаток этого дня ушел на то, чтобы получить побольше вагонов для эвакуации, согласовать в наркомате неотложные вопросы и побывать на заводе. Проверил, как идет погрузка в вагоны оборудования, работающих вместе с их семьями. И нужно прямо сказать: нигде не заметил никакого паникерства или бестолковщины. Можно было просто удивляться, насколько организованно, без суматохи и со знанием дела проводилась эта невиданная в истории нашей страны и промышленности, грандиозная по своим масштабам работа. Сколько было вложено выдумки и таланта в это невиданное до сих пор дело! Так, на заводе, где директором был
А.  Т. Третьяков, вдоль зданий цехов были проложены временные железнодорожные пути, выстроены платформы. Некоторые окна превращены в открытые проемы, позволяющие по наклонным помостам вкатывать оборудование на платформу и оттуда в вагоны или на железнодорожные платформы.
С завода возвращаемся ночью. Едем по темной Москве в Кремль, в Совет по эвакуации, к Н. М. Швернику и А. Н. Косыгину добывать вагоны под погрузку. Докладываем, сколько погрузили за сутки и сколько нужно за завтра. Совет очень строго проверяет, все ли погрузили, что нужно и насколько обоснованна заявка.
По возвращении в наркомат снова проверка, все ли, кому надлежало выехать из Москвы, выехали, доклад диспетчерского отдела о работе промышленности за истекшие сутки. Связь по телефону с заводами, где дела шли плохо, и часам к 5 утра наступает конец рабочего дня. Можно 23 часа вздремнуть в комнате за кабинетом. Бодрствуют только дежурные по наркомату и по главкам. Но сон короткий, в 8 часов 30 минут уже в кабинете.
Ранним утром 16 октября 1941 г. раздался звонок от Валентины Гризодубовой. А только в 6 часов я лег отдохнуть.
  Алексей Иванович, в чем дело, что делается с Москвой? Булочные закрыты, магазины закрыты, трамваи не ходят, метро не работает, в некоторых местах все растаскивают...
Отвечаю:
  Валентина Степановна, ты знаешь, чем я занимаюсь. Ну позвони в Моссовет Пронину, позвони Щербакову, Микояну, наконец, позвони.
  Всем звонила, говорит. Никому не могу дозвониться.
Ну а я-то знаю, что за человек такой Гризодубова. Ее все касается. Она любому поможет. Мимо чужого горя не пройдет. Такой уж она человек. Хотя у самой столько было трудностей и огорчений! Пообещал ей:
  Все, что смогу, сделаю. Но сейчас буду занят другими делами.
И я поехал на один завод, чтобы проверить, как там идет демонтаж и погрузка. Знаю здесь каждый цех. Ведь на этом заводе я был парторгом ЦК ВКП(б). Переступил ворота завода необычная картина, сжалось сердце: распахнутые ворота цехов, все пусто, окна разворочены (потому что и через окна многое грузилось), не убраны помосты у некоторых цехов, взрыты полы...
Только в механическом оставлена небольшая группа различных по назначению станков и несколько самолетов, заканчиваемых сборкой в сборочном цехе.
Несколько рабочих направились ко мне. Одна работница со слезами на глазах сказала:
  А мы думали, что все уехали и нас бросили, а вы, оказывается, здесь!
  Почемучке бросили, говорю. Ведь все поехали нужное дело делать. Все мы здесь, и правительство на месте. (Нарочно громко говорю, чтобы все слышали). На своем посту каждый, а отправляем заводы туда, где они смогут производительнее работать. Вы здесь тоже будете заводом по ремонту самолетов вначале, а дальше будет видно. Когда отгоним врага, здесь снова будет мощный завод. Давайте ковать победу: они, кто уехал, там, а вы здесь...
Еду на другой завод. Там смотрю взволнованная толпа рабочих. Волнуются, шумят...
  Что такое, в чем дело? спрашиваю.
Отвечают:
  Директор уехал, забрал деньги, кассу забрал и был таков. Нас оставил без денег. (А тогда рабочим выдавали двухмесячное пособие.)
Заместитель директора оказался тут. Остался за начальника. Спрашиваю у него:
  Что шумят рабочие?
  Дензнаков не хватило.
Тогда я объяснил рабочим, что мол, не волнуйтесь, товарищи. Деньги сегодня будут у вас, будут выданы.
Возвратившись в наркомат, пригласил П. В. Дементьева, П. А. Воронина и других заместителей, кто был в наркомате. Обменялись впечатлениями и условились о дальнейших мероприятиях по промышленности в целом и по Москве, в частности.
В начале двенадцатого часа, когда мы еще обсуждали ход эвакуации, раздался звонок правительственного телефона сообщили, что мне нужно срочно приехать в Кремль, на квартиру И. В. Сталина.
На квартире Сталина я бывал часто, но обычно это было после обсуждения каких-либо вопросов у него в служебном кабинете. На квартиру приглашались на обед. Бывали вызовы на дачу, чаще всего в выходной день, а сразу на квартиру это редко. Но в это время привыкли ничему не удивляться. Вхожу в переднюю квартиры, она открыта. Вероятно, я пришел одним из первых, если не первый, так как вешалка пуста. Раздеваюсь и прохожу вперед по коридору. С квартирой я был хорошо знаком. Обычно встречи происходили в столовой это третья комната налево по коридору. Вхожу в столовую, одновременно из спальни туда входит Сталин. Здороваемся. Он курит и ходит. В столовой вся мебель на обычном своем месте. Сталин одет как обычно: куртка и брюки, заправленные в сапоги. Позже он стал носить военную форму.
Быстро подошли члены и кандидаты в члены Политбюро ЦК ВКП(б). Сталин здоровался со всеми входящими, продолжая ходить взад-вперед. Мы все стоим. Сесть не приглашает. Потом остановился и спрашивает, ни к кому не обращаясь, а как бы ко всем:
  Как дела в Москве?
Все молчат, смотрят друг на друга. Я не выдержал молчания и рассказал о том, что недавно видел.
  Вот, товарищ, Сталин, какая обстановка. Был на одном заводе, рабочие волнуются, говорят нас бросили, все уехали. На другом возмущение: вроде директор кассу увез с собой и денег нет...
Сталин меня перебивает и обращается к Молотову:
  Где Зверев?
Молотов ответил, что нарком финансов Зверев находится в Горьком.
Сталин тут же дает указание:
  Необходимо немедленно перебросить дензнаки самолетом.
Я продолжаю, что мне рано утром звонила Гризодубова. Сказал, чем она обеспокоена: трамваи не ходят, метро не работает, магазины закрыты и т. п.
Сталин посмотрел на Щербакова:
  Почему?
Не дождавшись ответа, стал ходить по комнате...
В конце своей информации я сказал, что хотя сам не видел, но рассказывают: есть случаи мародерства, останавливают машины, подводы и грабят.
Сталин еще немного молча походил, потом произнес:
  Ну, это ничего. Я думал будет хуже.
Затем, обратившись к Щербакову, сказал:
  Сегодня нужно выступить по радио Вам и Пронину. Призвать к спокойствию и стойкости. Нужно, чтобы работали врачи, которые здесь остались, чтобы возобновили нормальную работу трамваи, метро, лечебные учреждения, булочные и столовые. Надо наладить жизнь в городе. Ну, ничего. Все поправится.
Совещание было коротким, и после этого все разошлись каждый по своим делам. У всех было так много забот и нерешенных вопросов, что краткость совещания никого не удивила.
Это был, пожалуй, самый тревожный и сложный день.
В 20-х числах октября, когда эвакуация московских авиапредприятий и учреждений закончилась, я позвонил Сталину, доложил ему об этом и попросил разрешения вылететь в Куйбышев по ряду неотложных служебных дел.
Сталин ответил:
  Хорошо, я Вам потом скажу.
На другой день он позвонил и сказал:
  Завтра летит в Куйбышев Молотов. Вы с ним полетите. Вы сейчас свяжитесь с ним по телефону.
Я связался с Молотовым.
  Вячеслав Михайлович, по указанию товарища Сталина я лечу с Вами. Но не один, мне надо ряд товарищей взять с собой, помощников, начальников главков. Может, я с ними полечу на моем наркомовском самолете?
  О, нет, мы с Вами полетим вместе, а они пусть летят на Вашем самолете. Сейчас приезжайте ко мне, и мы условимся, когда полетим.
Подъехал, условились о времени, а наутро нас с эскортом, с тремя истребителями сопроводили из Москвы. В самолете оказался и Микоян, мы летели втроем.
Молотов как сел, взял какой-то томик, кажется, Чехова, так до Куйбышева не проронил ни слова. Был спокоен. Он всегда такой, иначе не выглядел бы сейчас так хорошо в свои 84 года.
Заводской аэродром еще не был готов, и мы приземлились на аэродроме ГВФ, недалеко от Куйбышева. Дорога была плохая, грязи предостаточно. Еду на место, где строились наши заводы и представляю, какую найду картину, каково положение заводов, что скажу рабочим, коммунистам. На душе было очень тревожно, ничего утешительного я сказать им не мог, знал только, что скажу правду, так уж воспитала нас партия и партийная работа. Скажу, что у Центрального Комитета партии и у Красной Армии, которая борется с остервенелым врагом, неся большие потери, надежда только на них, на их сознательность, выдержку и стойкость. Нужно в кратчайший срок дать стране боевые самолеты, грозные бронированные штурмовики Ил-2, преодолев всю необычайность обстановки, огромные трудности и невероятно тяжелые условия. С такими думами я подъезжал к заводам. Нужно сказать, что сюда эвакуировалась группа заводов.
Мы создали там главк, в обязанность которого входило обеспечение общих нужд всех этих заводов, увязка работы со строительством. Начальником этого главка назначили Д. Е. Кофмана, хорошего организатора, умелого хозяйственника, который и ныне работает директором одного из опытных авиационных заводов.
В строительстве этих заводов нам в очень большой степени помогла специальная строительная организация, во главе которой стоял А. Н. Лепилов человек, знающий строительное дело, крупный организатор, умеющий объединить специалистов и большие массы людей, требовательный и решительный, он многое сделал для авиационной промышленности и тем самым для Красной Армии. Эвакуированный на восток проектный институт на месте выдавал не только всю нужную проектную документацию, но и без промедления устранял все неувязки и вносил необходимые по обстановке и по ходу дела поправки.
На площадку близ Куйбышева прибыли заводы с давно сложившимися коллективами высококвалифицированных кадров.
Новая площадка, куда я приехал с аэродрома, представляла зрелище не совсем обычное. Группа новых, недостроенных корпусов заводов. Огромная масса людей снует на первый взгляд беспорядочно, грязь и неустроенность самой территории. Некоторые корпуса еще не начали строить. Железнодорожные пути были проложены внутри ряда цехов, что облегчало разгрузку оборудования. Рабочие и мастера Московского авиазавода спрашивали, как в Москве, давно ли я оттуда. Я рассказал, что сейчас в Москве остались те, кто должен остаться. Москва обеспечена всеми видами оружия, и враг не пройдет.
Состоялась беседа и с рабочими Воронежского завода. «Не сумели, говорю я им, закончить строительство завода до вашего приезда. Очень трудно вам будет и с жильем и с питанием, особенно в первое время». Они меня успокаивают: «Это ничего, главное завод хороший, скорее бы выпускать самолеты».
А эшелоны все прибывали и прибывали. Днем, пока светло, ходили по территориям заводов, решали, что в первую очередь надо сделать, а вечером собирались директора заводов и строители и намечали планы строительных и монтажных работ на ближайшее время. Споры и взаимные претензии директоров к строителям и монтажникам, строителей к проектировщикам все решалось без промедления. Обсуждались вопросы обеспечения рабочих мест материалами и людьми с каждым директором в отдельности. И часам к
12 ночи еду в Куйбышев для того, чтобы из помещения, где разместился Совнарком (и нам отвели там две комнаты), звонить в Москву и другие города Союза, давать необходимые телеграммы заводам- поставщикам и разговаривать с ними по телефону. Связь работала неважно. Была плохая слышимость. Чаще всего приходилось, дозвонившись в Москву, в наркомат, поручать работникам все последующие звонки по заводам.
Вскоре я вылетел в Башкирию на авиационные новостройки. Обстановка на этих стройках была тоже сложной. Площадки для размещения заводов были крайне малы. Нехватало кадров строителей, лесоматериалов, кирпича, цемента и т. д. В целях быстрейшего размещения прибывшего оборудования эвакуированных заводов силы строителей концентрировались на первоочередных работах.
Остро стояла жилищная проблема для прибывших из угрожаемых районов заводских коллективов и членов их семей. Несмотря на принятые меры, жилья не хватало. Пришлось раскинуть палаточный городок и рыть землянки.
Между тем эвакоэшелоны продолжали поступать. Уфа приняла немало учреждений с Украины, в том числе Академию наук республики, ряд заводов, фабрик, строительных организаций, вузов, техникумов. Город оказался переполненным, а ранние морозы уже стали сковывать землю. Это заставило местные органы власти снова расселять людей в районах по деревням и селам.
Помимо многих текущих производственных, строительных и бытовых дел требовалось решить и такой важный вопрос: быть здесь одному или двум авиационным вопросам? И если окажется один, то будет ли такой завод управляемым, имея небывалый по численности рабочий коллектив?
Посоветовавшись с недавно избранным первым секретарем Башкирского обкома партии С. В. Задионченко, собрали партийнохозяйственный актив, на котором пришли к единодушному решению: завод должен быть один. С этим предложением наркомат обратился в ГКО, и оно было поддержано.
Его директором еще раньше был назначен заместитель наркома
В.  П. Баландин, который проработал на этом заводе всю войну, стал Героем Социалистического Труда и генерал-майором инженерно- технической службы.
Одновременно с восстановлением в тыловых районах эвакуированных предприятий скоростными темпами велось строительство новых авиационных заводов.
За время моего пребывания в разных местах перебазирования наших предприятий я видел, как все на новых площадках менялось буквально на глазах. Напряженнейшая работа строителей и авиационников приносила свои плоды.
Я вернулся в Москву 10 ноября 1941 г. Вернулся в полной уверенности, что, несмотря на все трудности, неимоверно тяжелые условия быта, дело пойдет как надо, заводы быстро заработают на полную мощность.
Но пока, начиная с октября того же года, когда полным ходом развернулась эвакуация наших предприятий, произошло резкое сокращение производства самолетов. Ведь требовалось определенное время, чтобы эвакуированные в тыл заводы, а также построенные здесь же новые авиапредприятия стали бы действовать ритмично и слаженно, неуклонно наращивая выпуск продукции.
И вот в середине декабря 1941 г. Государственный Комитет Обороны вынес постановление, что в настоящее время Наркомат авиапромышленности работает плохо, провалил планы производства самолетов и моторов и тем самым подвел страну и Красную Армию.
Это решение ГКО вначале меня просто ошеломило, очень огорчило, показалось несправедливым, поскольку я хорошо знал, как трудились авиастроители. А работали они с большой самоотдачей и максимальным напряжением. И все ли зависело только от нас?
Но, поразмыслив, я пришел к выводу, что суровая оценка положения с выпуском самолетов, данная Государственным Комитетом Обороны, органически связана с обстановкой на фронте. И от нас требуется удесятерить усилия, чтобы поднять авиапроизводство в кратчайшие сроки. Нам необходимо быстрее организоваться, взяв под жесткий, строгий контроль выпуск каждого самолета и каждого мотора.
Об этом я сказал на собранном совещании своих заместителей и начальников главных управлений наркомата. Примерно в это же время все директора крупнейших авиационных заводов получили телеграммы за подписью Сталина с требованием быстрее наладить производство, сделать все возможное и сверхвозможное, чтобы снабдить фронт самолетами, которые «нужны Красной Армии теперь как воздух, как хлеб...»
Повсеместно принятые действенные меры, устранение вскрытых недостатков помогли оперативно ликвидировать наше отставание. С конца декабря 1941 г. начался неуклонный подъем в выпуске авиационной продукции.
Вопрос: Какова вкратце, Алексей Иванович, Ваша оценка работы авиационной промышленности СССР после завершения первой волны перебазирования и преодоления падения ее производства в конце 1941-го начале 1942 гг.? Как она функционировала на последующих этапах войны?
Ответ: Моя оценка как наркома деятельности наших самолетостроителей и в целом авиапромышленности в интересующее Вас время весьма высокая. И это вполне объективное мнение я могу подкрепить хотя бы некоторыми данными, фактами.
В мае 1942 г. авиационная промышленность страны впервые после эвакуации выполнила напряженное плановое задание Государственного Комитета Обороны. Это означало, что задачи, поставленные ЦК партии перед партийными организациями авиационной промышленности, перед всеми авиастроителями, переместить основную промышленную базу самолетостроения на восток и развернуть производство техники в новых районах были решены.
Наша промышленность по производству воздушных машин превратилась в быстроразвивающееся, во многом слаженное военное хозяйство, способное поставлять фронту в необходимом и всевозрастающем количестве надежные боевые самолеты различных типов.
Производство самолетов и моторов неуклонно возрастало. Вступившие в строй и разворачивавшиеся на полную мощность эвакуированные авиационные заводы и те предприятия, которые находились в глубоком тылу еще перед войной, наращивали производство.
Возобновлялся выпуск авиационной техники и на старых площадках, откуда была переброшена в восточные регионы техника, станки и оборудование. В опустевших корпусах эвакуированных заводов вновь установили оборудование, подобрали и подготовили кадры. В считанные месяцы и даже недели заводы возродились и начали давать фронту авиационную продукцию.
Характерно в этом отношении возрождение одного из моторостроительных заводов, директором которого стал М. С. Комаров. Сначала на старой площадке были организованы минометное производство и ремонт авиационных и танковых двигателей, а затем и производство авиадвигателей еще в больших масштабах, нежели прежде. В апреле 1943 г. этот завод, выпускавший моторы для штурмовиков Ильюшина, занял первое место среди моторостроительных заводов и завоевал знамя Государственного Комитета Обороны, которое удерживал 19 месяцев подряд. На этом заводе впоследствии был выпущен и первый отечественный реактивный двигатель.
А как героически трудились ленинградские самолетостроители! Горком партии и Военный совет Ленинградского фронта создали ремонтные базы, на которых восстанавливались сотни самолетов. В самые тяжелые дни блокады город-герой не только ремонтировал авиационную технику для частей оборонявшего его фронта, но и давал продукцию для авиационной промышленности всей страны.
Но теперь главная база авиационной индустрии находилась в восточных районах страны. Здесь были сосредоточены наши основные производственные мощности, которые во все большем количестве питали фронт современной воздушной техникой. Заводы нашей промышленности стали производить такое число первоклассных самолетов, какое не давала вся авиапромышленность фашистской Германии и оккупированные ею страны, вместе взятые. Уже в первой половине 1942 г. авиационная промышленность Советского Союза не только восстановила потерянные мощности, но и превзошла их. В 1941 г. было выпущено 15,8 тыс. самолетов, что превышало уровень 1940 г. больше, чем в два раза, а в 1942 г. было выпущено 25,4 тыс. самолетов или на 60% больше, чем в 1941 г.
В 1942 г. в итоге творческого сотрудничества ученых, конструкторов, летчиков-испытателей, рабочих и инженеров появились модифицированные самолеты Як-7 конструктора А. С. Яковлева с форсированным мотором. Их было выпущено 2431. Создан самолет Як-9, обладавший максимальной скоростью 600 км в час и вооруженный 37-миллиметровой пушкой. Стали выходить самолеты Ла-5 с мотором воздушного охлаждения А. Д. Швецова, вооруженные двумя 20-миллиметровыми пушками и обладавшие максимальной скоростью 648 км в час. За 1942 г. было выпущено 1129 самолетов Ла-5 конструктора С. А. Лавочкина.
В завершающий период Великой Отечественной войны конструкторское бюро Лавочкина продолжало работу по совершенствованию этого истребителя. В итоге максимальная скорость полета возросла до 680 км в час. На самолете была установлена третья 20-миллиметровая пушка. Модифицированная машина была запущена в производство и, получив наименование Ла-7, поступила на вооружение. Новый скоростной маневренный истребитель был способен успешно выполнять многие тактические задачи.
В 1944 г. заводы, производившие самолеты-истребители, перешли на выпуск еще более совершенных машин с моторами увеличенной мощности и с улучшенной аэродинамикой, что позволило значительно повысить скорость полета и улучшить маневренность самолетов. Кроме того, основными отличительными особенностями истребителей, попадавших на фронт в 1944 г. были автоматическое управление винтомоторной группой, повышение безопасности летчика с помощью устройства дополнительной бронезащиты.
Значительно возросла мощь вооружения, улучшились эксплуатационные качества самолетов. В серийное производство поступил новый образец штурмовика, при создании которого были учтены пожелания летчиков и воздушных стрелков. На этом цельнометаллическом самолете устанавливался более мощный двигатель, усиливалось вооружение, полностью бронировалась кабина воздушного стрелка. Как справедливо отмечает наш известный летчик Герой Советского Союза Г. Ф. Байдуков, «по исключительной прочности брони и надежности мотора, по простоте конструкции никакой другой самолет не мог с ним сравниться...»
Каждый третий летчик Герой Советского Союза в годы войны штурмовик. Из 65 летчиков, получивших это звание дважды, более трети штурмовики. То же можно сказать о воздушных стрелках. Из 47 авиаторов кавалеров ордена Славы I степени 36 воздушных стрелков, летавших на самолетах-штурмовиках. К 1944 г. среднемесячный выпуск самолетов достиг почти 3 тыс. Казалось, наши возможности были исчерпаны. Но самолетостроители настойчиво изыскивали новые внутренние резервы. Основные усилия стали направляться на всемерное увеличение производительности труда, внедрение поточного метода и других прогрессивных технологических процессов, повышение квалификации рабочих, на экономию сырья, топлива, электроэнергии. Важное значение в увеличении выпуска авиационной продукции и повышении ее качества имело дальнейшее углубление и расширение социалистического соревнования.
Уже в середине 1944 г. мы начали часть заводов передавать гражданской промышленности, а во второй половине этого года на ряде авиапредприятий стало налаживаться производство гражданской продукции.
В 1945 г. мы выпустили 26500 самолетов, из них 20102 самолета в первую половину года. После капитуляции фашистской Германии на второе полугодие заводам был дан значительно сокращенный план.
Вопрос: Мне довелось, вернее посчастливилось, встречаться и беседовать с рядом наркомов военных лет. И все они, отвечая на мой вопрос о Сталине, в целом достаточно высоко оценивали его военноэкономическую деятельность и компетентность в хозяйственных вопросах как Председателя ГКО и правительства. Подобное мнение я неоднократно слышал и от Вас, и оно подтверждается многими фактами, документами, свидетельствами очевидцев.
Но можете ли Вы, дорогой Алексей Иванович, привести хотя бы один пример, когда Сталин, давая то или иное распоряжение в области авиационного производства, был не прав?
Ответ: Да, такое случалось, хотя и довольно редко. И выше, в этих своих ответах Вам, уважаемый Георгий Александрович, я уже отмечал, что иной раз Сталина было очень трудно переубедить, когда им предлагалось заведомо ошибочное решение.
Приведу только один пример. В 1942 г. на одном из сибирских заводов испытывался новый фронтовой бомбардировщик Ту-2. Испытания там затягивались. А полк Ту-2, направленный на Калининский фронт для войсковых испытаний, проявил себя с самой лучшей стороны. (Командующим авиацией этого фронта был знаменитый летчик-испытатель Герой Советского Союза М. М. Громов.)
Поскольку у сибиряков испытания затягивались, Сталин дал указание снять Ту-2 с производства и организовать на том заводе, где выпускался бомбардировщик, выпуск истребителей.
Никакие наши доводы на него не подействовали, и производство Ту-2 прекратилось.
Но тут дней через двадцать приходит акт о фронтовых испытаниях туполевского бомбардировщика с его прекрасной оценкой и со многими подписями летчиков, инженеров, командиров полка и дивизии. А сверху красовалась резолюция: «Утверждаю. Генерал-майор авиации М. Громов». Оценка самолета очень высокая.
Примерно часов в пять-шесть вечера меня вызывает Сталин. Вхожу в его кабинет. Сталин один. На длинном столе, покрытом синим сукном, лежит экземпляр акта испытаний Ту-2.
  Оказывается, хвалят машину. Вы читали?
  Да, читал. Зря сняли самолет с производства. И сколько я упреков от Вас получил.
  И все-таки Вы неправильно поступили, товарищ Шахурин, вдруг произнес Сталин.
  А в чем?
  Вы должны были жаловаться на меня в ЦК.
Сказал и пошел дальше по кабинету, попыхивая трубкой. Это тогда не было шуткой с его стороны. Он говорил вполне серьезно и для того момента, может быть, даже искренне.
Я промолчал. Никому из нас в голову не могло прийти писать на Сталина в ЦК. В лучшем случае над этим посмеялись бы.
После паузы я предложил:
  На месте эвакуированного завода сейчас восстанавливается завод по производству бомбардировщиков. Это предприятие, конечно, не такое крупное, как в Сибири, но наладить выпуск Ту-2 можно.
Сталин согласился:
  Хорошо, готовьте решение.
И туполевский бомбардировщик начали выпускать. За годы войны удалось сделать около 800 машин.
Вопрос: Каковы же общие итоги работы возглавлявшейся Вами авиационной промышленности за годы войны?
Ответ: Всего с июля 1941 г. по сентябрь 1945 г. авиационными заводами было произведено 136838 самолетов. За время войны в серийное производство было запущено 25 новых типов самолетов, включая модификации, и 23 типа авиационных моторов.
Эти наши достижения, несомненно, сыграли решающую роль в том, что советская авиация, завоевав в 1943 г. господство в воздухе, надежно удерживала его до конца войны.
Родина высоко оценила самоотверженную работу творцов наших воздушных машин. Коллективы многих заводов и ОКБ, десятки тысяч рабочих, инженеров, техников, руководителей производства были награждены орденами и медалями. На вечное хранение оставлены передовым коллективам знамена Государственного Комитета Обороны. Многим директорам заводов и главным конструкторам было присвоено звание Героя Социалистического Труда. Прошедшие проверку Великой Отечественной войной, наши научные и конструкторские кадры, работники институтов, ОКБ и заводов стали еще более зрелыми, опытными, их творческая активность в послевоенный период проявилась еще результативнее.
Преодолев огромные трудности первых военных лет, Красная Армия, оснащенная первоклассным отечественным оружием, на последующих этапах войны сумела переломить ход вооруженной борьбы и сокрушить ударные силы мировой реакции и фашизма. Достойный вклад в завоевание Великой Победы внесли наши славные авиастроители и доблестные воины советских ВВС.

Из неопубликованных документов
1. Из постановления Государственного Комитета Обороны от 2 ноября
1941 г. «О выпуске самолетов и авиационных моторов в ноябре
1941 г.»
«Государственный Комитет Обороны постановляет:
1. Обязать НКАП (т. Шахурина) обеспечить выпуск в ноябре 1941 г. на заводах наркомата:
а)  1466 самолетов, в том числе: истребителей 783 самолета, бомбардировщиков 287 самолетов, штурмовиков - 140 самолетов, учебных - 287 самолетов.
б)  2155 авиационных моторов...»*
Председатель ГКО И. СТАЛИН
2. Постановление Государственного Комитета Обороны от *4 декабря
1941 г. «Вопросы НКАП».
«Ввиду того, что НКАП стал работать в последнее время из рук вон плохо, провалил все планы производства и выдачи самолетов и моторов
Архив Президента РФ. Коллекция документов.
и подвел тем самым страну и Красную Армию, Государственный Комитет Обороны постановляет:
1. Поставить НКАП под контроль членов ГКО тт. Берия и Маленкова, обязав этих товарищей принять все необходимые срочные меры для развертывания производства самолетов в первую очередь на заводах: Саратовском, Горьковском, Куйбышевском ¹ 1 и Куйбышевском ¹ 18.
2. Обязать наркома авиапромышленности и его замов беспрекословно выполнять все указания тт. Берия и Маленкова по производству моторов, самолетов и всякого рода агрегатов, имя ввиду, что на ближайший период нам необходимо обеспечить фронт в первую очередь истребителями Як-1 и Лагг-3, бомбардировщиками Пе-2 и 103 и штурмовиками Ил-2.
3. Товарищам Берия и Маленкову, а также НКАП учесть заявление конструктора т. Климова и руководства завода ¹ 26 о возможности серийного производства мотора М-107 для наших истребителей, а также заявление конструктора т. Микулина и руководства завода ¹ 24 о возможности серийного производства мотора М-37 для самолета 103.
4. Тт. Берия, Маленкову и НКАП учесть также то обстоятельство, что построение новых заводов в районе г. Москвы по производству самолетов Як-1 и 103 является одной из очередных и неотложных задач».
ПредседательГКО И. СТАЛИН.
3. Постановление Государственного Комитета Обороны от 26 апреля
1942 г. «О программе выпуска самолетов Як-7 на заводе ¹ 82».
«I. Обязать НКАП тт. Шахурина и Дементьева и директора завода ¹ 82 т. Бугрова к 30 мая с. г. закончить монтаж оборудования всех цехов и пустить завод ¹ 82 в эксплуатацию.
2. Обязать НКАП т. Шахурина и т. Дементьева, директора завода ¹ 82 т. Бугрова выпустить с завода ¹ 82 в 1942 г. 400 самолетов Як-7, из них: V - 2 самолета, VI - 12, VII - 22, VIII -30, IX - 40, X - 74, XI - 90, XII - 130.
3. За выполнение в срок строительно-монтажных работ по заводу ¹ 82 выделить в распоряжение НКАП т. Шахурина и т. Дементьева для премирования строителей и монтажников 800 тыс. руб. из резервного фонда СНК СССР.
4. Обязать Моссовет т. Пронина передать заводу ¹ 82 для расселения рабочих, ИТР и служащих завода в Ленинградском районе г. Москвы 10 тыс. м2 жилплощади».
Председатель ГКО И. СТАЛИН
4. Из постановления Государственного Комитета Обороны от 19 мая
1942 г. «О выпуске самолетов Лагг-3 на заводе ¹ 21».
«1. Обязать НКАП т. Шахурина, главного конструктора т. Лавочкина и директора завода ¹ 21 т. Гостинцева сверх программы по Лагг-3 с мотором М-105 ПФ немедленно приступить к выпуску самолетов Лагг-3 с мотором М-82 и в течение одного месяца облегчить управление самолетом.
2. В отмену ранее принятого решения ГОКО о постановке производства самолетов Як-7 на заводе ¹ 21 - сохранить на заводе ¹ 21 производство самолетов Лагг-3...».
Председатель ГКО И. СТАЛИН
5. Из постановления Государственного Комитета Обороны от 30 мая
1942 г. «О развертывании производства моторов АМ-38 на заводе ¹ 45 НКАП'а в г. Москве»
«1. Обязать НКАП т. Шахурина и директора завода ¹ 45 т. Комарова обеспечить ежесуточный выпуск, начиная с 15 июля с. г., по одному мотору АМ-38, с 28 июля - по два и с 30 августа - по три мотора... ...16). Обязать НКАП (т. Шахурина):
а), перебросить на завод ¹ 45 с других заводов НКАП 350 чел. ИТР (мастеров, технологов, конструкторов и др.), в том числе с завода ¹ 24 200 чел., ¹ 26 - 100 чел. и ¹ 29 ~ 50 чел.»...
Председатель ГКО И. СТАЛИН
6. Постановление Государственного Комитета Обороны от 9 апреля
1943 г. «О заключении договора на техническую помощь с американской фирмой «Браун инструмент Компани»».
«Разрешить НКВнешторгу т. Микояну А. И. и НКАП т. Шахурину А. И. пролонгировать договор на техническую помощь по теплоизмерительным приборам всех видов и назначений с фирмой «Браун Инструмент Компани» сроком на 2 года».
Зам. Председателя ГКО
В.  МОЛОТОВ

А. В. ХРУЛЕВ
В июне 1960 г., накануне очередной годовщины гитлеровской агрессии против СССР, я приехал за корректурой в типографию издательства «Советское радио». Там в производстве находилась моя библиографическая работа о Великой Отечественной войне.
На стене у входа в типографию вижу большое объявление о предстоящем выступлении в этот день перед коллективом генерала армии Андрея Васильевича Хрулева. Хотя до прибытия высокого гостя оставалось еще более часа, я решил обязательно побывать на встрече с ним.
Ведь это был хорошо известный в стране военный деятель, вынесший на своих плечах в 1941 1945 гг. поистине титанический груз многогранной и всеобъемлющей работы по снабжению всем необходимым Красной Армии. Во время Великой Отечественной войны, будучи заместителем наркома обороны СССР, генерал
А.  В. Хрулев возглавлял Главное управление Тыла Вооруженных Сил СССР, а с марта 1942 г. по февраль 1943 г. одновременно выполнял обязанности наркома путей сообщения СССР. На всех этих важных и ответственных постах он проявил себя, по словам маршала Г. К. Жукова, как «исключительно энергичный и опытный организатор».
... Выступление Хрулева перед рабочими типографии больше походило на откровенную, насыщенную многими конкретными примерами беседу о том, как создавались органы тыла Красной Армии и в каких тяжелейших условиях решались вопросы обеспечения воюющих войск различными материальными средствами: боевой техникой, вооружением, боеприпасами, продовольствием, медикаментами, вещевым имуществом.
Когда слушатели, наконец, «отпустили» генерала, я подошел и представился. Завязался разговор. Узнав о теме моей диссертации, защищенной полгода назад и посвященной трудовой деятельности советских железнодорожников в первые годы войны, Андрей Васильевич как-то сразу оживился и просветлел.
Дела наших железнодорожников военных лет, сказал он, - достойны не только большого уважения, но и восхищения. Ведь они в той обстановке совершали почти невозможное. И Вам следует продолжить и углубить свое исследование.
Мы поговорили еще минут 15-20. Перед тем как попрощаться, я попросил Хрулева через какое-то время дать мне интервью по некоторым интересующим меня проблемам минувшей войны и получил его согласие.
Недели через две мы встретились снова, на этот раз в здании на Фрунзенской набережной, где размещалась Группа генеральных инспекторов Министерства обороны СССР. В небольшом кабинете генерала армии находились еще два гостя, которые приняли участие в нашей беседе. Андрей Васильевич встретил меня приветливо, уже как «старого знакомого», и мы сразу же приступили к делу.
Хрулев говорил свободно, сопровождая свои ответы интересными эпизодами, диалогами, остроумными сравнениями. Лишь иногда, когда требовалось сообщить точные цифровые данные, даты некоторых событий, прибегал к помощи рукописных материалов, находившихся у него на столе.
По окончании интервью он передал мне несколько текстов, которые оказались фрагментами из его воспоминаний.
  Почитайте, перепроверьте с тем, что записали сегодня, а представится возможность напечатайте где-нибудь в исторических журналах, сказал Андрей Васильевич на прощанье.
Это была наша последняя встреча.
Мои попытки опубликовать интервью генерала армии Хрулева и фрагменты из его воспоминаний не встретили тогда поддержки со стороны прежде всего «курирующих органов» и военной цензуры, по мнению которых в них оказалось слишком много «откровенных» по тем временам суждений...
Только спустя более четырех десятилетий читатель получил возможность ознакомиться с мыслями и оценками одного из видных творцов Великой Победы над фашизмом.

1. Интервью
Г. А. Куманев: Уважаемый Андрей Васильевич! Вам принадлежит огромная заслуга в создании в самом начале Великой Отечественной войны единой системы материального обеспечения наших Вооруженных Сил. Как состоялось Ваше назначение на должность начальника Главного управления тыла Красной Армии?
А. В. Хрулев: В первой половине июня 1938 г. меня вызвал
В.  М. Молотов и сказал, что решено организовать Укрвоенстрой для выполнения строительных работ в Киевском Особом военном округе, и спросил, согласен ли я поменять должность? Укрвоенстрой должен быть подчинен непосредственно Совнаркому СССР (СНК), и я буду подчинен только ему и получать оттуда все директивы. С Киевским же военным округом буду иметь договорные отношения.
Это предложение я охотно принял, в конце того же месяца приехал в Киев и приступил к организации Военно-строительного управления при СНК СССР на базе военно-строительного отдела указанного округа.
Строительное дело я знал довольно хорошо, сумел очень быстро организовать работы и к 1 января 1939 г. вывел отстававший по строительству Киевский военный округ на первое место в Красной Армии.
Через некоторое время нарком обороны СССР Маршал Советского Союза К. Е. Ворошилов попросил правительство забрать у него все строительные организации и подчинить Совнаркому, который организовал при себе Главвоенстрой, Дальвоенстрой и некоторые другие строительные организации. Таким образом создалась более стройная система строительных организаций, но подчиненная уже не наркому обороны, а непосредственно правительству.
В сентября 1939 г. мне довелось непосредственно наблюдать за походом наших войск в Западную Украину, что произвело тяжелое, просто удручающее впечатление. Колонны двигались без предварительно установленного порядка, и на дорогах создавались затруднения из-за того,ччто машины, тракторы и лошади постоянно перемешивались. У всех этих транспортных средств были свои скорости. Вдобавок ко всем прочему нередко возникали большие «пробки», когда в какой-нибудь грандиозной колонне, растянутой чуть ли не на 3040 км, останавливался на дороге трактор. И вот я наблюдал: ночью стоит колонна, попытка объехать ее встречала колоссальные трудности, буквально все спало и стояло ночью, где-то произошел затор, может быть, шофер заснул, и паралич! И вы могли найти командира дивизии, который не выходил из машины и не принимал необходимых мер. Не было никакой службы регулирования, никакой дорожной службы. Войска не обучались движению колоннами. И в результате получалось, что на дорогу вышли, а идти по ней не умеют. Картина была весьма поучительной.
Добравшись таким путем до Львова, встретил там В. Е. Белоскокова (он был помощником командующего Киевским особым военным округом по материальному обеспечению, а в годы войны станет одним из заместителей начальника Тыла Красной Армии). Белоско- ков мне сообщил:
  Вас разыскивают, Москва Вас вызывает.
Я пошел к командующему войсками округа С. К. Тимошенко. Он хорошо принял меня и сказал:
  Поздравляю тебя.
  С чем поздравляешь? спрашиваю.
  В Москву тебя вызывают. Узнаешь.
Я оттуда на машине добрался до Киева, там сел в самолет и улетел в Москву.
Когда прибыл в столицу, то сразу же позвонил Р. П. Хмельницкому (комдив для особых поручений при наркоме обороны). Я попросил его доложить Ворошилову, что в соответствии с его приказанием нахожусь в Москве у себя на квартире. Хмельницкий пообещал доложить обо мне и после доклада Ворошилову позвонить.
Хмельницкий позвонил мне примерно часа в четыре дня и просил связаться с Ворошиловым. Я позвонил Ворошилову. Он спросил меня, где я нахожусь, и сказал, чтобы до 6 часов вечера я никуда не отлучался, т. к. вместе с ним должен поехать в Кремль к И. В. Сталину.
Г А. Куманев: Ведь Вы со Сталиным встречались и раньше?
А. В. Хрулев: Да, я Сталина знал очень хорошо, знал его еще по Гражданской войне. Много раз мы встречались на различных заседаниях и приемах. Например, когда я был управляющим делами НКО, он принимал участие в одном из расширенных заседаний Реввоенсовета, где подводились итоги боевой подготовки за год. Помню, мы вместе праздновали десятилетний юбилей 1-й Конной армии на квартире С. М. Буденного, отмечали праздники и в Кремле.
Многие люди шли к Сталину на прием с каким-то трепетом, с большим волнением. У меня этого не было. Его я не боялся, не видел в нем какого-то зверя или неприступного человека, не желающего вести разговор на свободную тему. Со Сталиным я всегда был откровенен...
Но вернусь к ответу на первый Ваш вопрос. Ни в 6, ни в 7 часов никто не позвонил. В конце концов я позвонил сам и мне из секретариата наркома сообщили, что встреча с тов. Сталиным сегодня не состоится. Не состоялась она и на следующий день. На третий день я попросил у Ворошилова разрешения вернуться в Киев и там подождать нового вызова.
Нарком согласился и сказал:
  Поезжайте. Если надо будет, вызовем снова.
При этом я так и не узнал, зачем требовался Сталину. Решил поинтересоваться у зам. наркома по кадрам Ефима Щаденко, но тот ответил, что «не в курсе дела», и весь мой вопрос ведет сам Ворошилов. Впоследствии выяснилось, что он сказал неправду. Щаденко знал, в чем дело. Знал о сути вопроса и начальник Главного политуправления РККА Лев Мехлис, но оба были против.
Прошло около двух недель, и меня снова Ворошилов вызывает в Москву. Приехав, я сразу же явился к нему в секретариат. Хмельницкий доложил, и я через несколько минут был принят Ворошиловым.
Он мне сказал:
  Имеется в виду возвратить Вас в Москву и поручить здесь большую работу.
Примерно в 8 часов вечера мы с Ворошиловым поехали к Сталину.
Г. А. Куманев: Вы Ворошилова знали еще с Гражданской войны?
А. В. Хрулев: Нет, еще раньше. Мы познакомились в 1912 г., когда он вел революционную работу в С. -Петербурге, но какой-либо дружбы между нами не было. В 1917 г. Ворошилов был уже комендантом охраны Петродворца, а я комендантом революционной охраны Пороховского района. В годы Гражданской войны мы были уже как старые знакомые. Правда, знакомство было чисто деловое и, если так можно выразиться, «самое боевое».
Итак, поехали мы вместе с Ворошиловым в Кремль к Сталину, и тот сразу же мне заявил:
  Имеется у нас намерение создать Управление снабжения Красной Армии во главе с главным начальником снабжения в Вашем лице.
Я тут же поставил перед Сталиным ряд вопросов, связанных с конкретными функциями деятельности начальника снабжения РККА. По опыту прошлого я неплохо знал, что представлял из себя начальник снабжения. По существу он был единственный человек, который отвечал за продовольственное и вещевое снабжение, за обеспечение средствами связи, артиллерией, инженерным и авиационным имуществом. В его ведении было и строительство. Таким образом, это был большой орган по всестороннему материальному обеспечению армии. Но поскольку технические функции выросли в громадную величину, оказалось, что начальник снабжения не может с ними справляться и тогда его обязанности разделили на много частей, создали должность начальника вооружений. Ему подчинили бронетанковую, артиллерийскую, химическую, инженерную службы и службу связи. Должность начальника снабжения была упразднена и создано военно-хозяйственное управление, а строительное управление выделено в качестве самостоятельного.
Сталин заметил:
  Мне кажется, что слово или наименование «начальник снабжения» не подходит к современным условиям.
Я стал просить Сталина нельзя ли обойтись без меня. На его вопрос, почему я не хочу принять это предложение, ответил:
  Поскольку Мехлис поставил своей задачей во что бы то ни стало меня уничтожить, он этим воспользуется и начнет травлю.
Сталин улыбнулся и сказал:
  Ну вот, сильнее кошки зверя нет.
  Для кого какой зверь, а для меня Мехлис страшный зверь, говорю ему.
Он тогда стал расспрашивать, почему у меня такое убеждение, что Мехлис обязательно расправится со мной.
Я ответил буквально следующее:
  Когда в прошлом году Вы рассматривали вопрос обо мне на Политбюро, Мехлис метал громы и молнии, силясь всех убедить, будто я замешан в военно-фашистском заговоре. Вы предложили мне все рассказать о моей деятельности на этот счет. Но так как мне нечего было рассказывать, убедились, что я человек честный, и сказали Мехлису и Ежову, чтобы они отстали от меня. После этого, когда я перед отъездом пришел к Мехлису, он мне заявил: «Скажите спасибо Ворошилову. Он Вас тяжестью своей придавил и не дал мне поступить так, как следовало бы поступить, но я заявляю Вам, что постараюсь сделать все возможное, чтобы мое стремление (т, е. Мехлис а) оправдалось».
Тогда Сталин на все мои сомнения и возражения заявил:
  Ну хорошо, а если я вместе с Вами поведу борьбу против Мехлиса, то как Вы думаете мы справимся?
Я откровенно ему сказал:
  Как будто бы по логике вещей должны бы справиться, но Вы имеете в виду, что Мехлис такой человек, что он может черт знает, что наделать и из любого положения способен выкрутиться.
Сталин усмехнулся:
  Он нас с вами вместе может разгромить?
  Вас-то не разгромит, а меня вот разгромит, отвечаю.
Но решение все-таки состоялось. Я был назначен начальником снабжения Красной Армии с очень ограниченными функциями.
Г. А. Куманев: Вы сказали «с очень ограниченными функциями». Чем же все-таки занимался тогда начальник снабжения РККА? Он был главным интендантом?
А. В. Хрулев: Первоначально это была должность начальника снабжения. Я проработал на этом посту примерно пол года, не получив при назначении никаких инструкций относительно того, чем же должен заниматься начальник снабжения, каковы его права и обязанности. Не ясна была и периферийная структура органов снабжения. Подчинялся я непосредственно наркому обороны.
Теперь о том, как возникла идея должности главного интенданта. Она родилась на той же самой давнишней основе: главный интендант в царской армии ведал продовольственным, вещевым снабжением, квартирным делом, финансами, обеспечением армии горючим. Все эти функции и остались. Я предложил объединить все это в органе главного интенданта. Обосновывал я это тем, что функции снабжения выполняли многие управления и была необходима их централизация. Согласие на утверждение должности главного интенданта было получено.
Помощник командующего войсками по материальному обеспечению, собственно, ведал тоже интендантскими вопросами, ему было подчинено вещевое и продовольственное снабжение, строительное и квартирное дело. Но так как строительное дело было выделено в управление, подчиненное правительству, то в его ведении оставались чисто интендантские функции.
Я сразу же распорядился об учреждении должностей интендантов округов. Вместо помощников командующих по материальному обеспечению. Подчиненный мне аппарат не претерпел изменений: новое наименование моей должности отражало изменение круга обязанностей.
Повторяю, особенных прав дано не было. И вообще, одни люди боятся брать права, а другие берут их с ходу.
Г. А. Куманев: Как в дальнейшем, Андрей Васильевич, шла организация органов тыла?
А. В. Хрулев: Мы начали создавать их методом проб и ошибок. Посмотрите все документы 1941 1943 гг., включая положение о начальнике тыла, вышедшее весной 1943 г. Я все забирал, забирал и набрал много власти. Одновременно набрал много обязанностей, или, вернее, эти обязанности сами на меня лезли. Положение мое было таково: иди ва-банк, участь у тебя одна: не сделаешь повесят, и если «переделаешь» тоже повесят. И, действительно, несколько раз грозили это сделать.
Г. А. Куманев: Каково было отношение Генерального штаба к органам снабжения?
А. В. Хрулев: Между органами снабжения и Генеральным штабом все время шла борьба за руководство деятельностью по снабжению армии. Органы снабжения считали, что Генеральный штаб с функциями снабжения справиться не может, потому что для того, чтобы снабжать, надо доставить вовремя. В связи с этим были в свое время различного рода предложения. Например, бывший в 1931 1937 гг. начальником Генштаба маршал А. И. Егоров однажды предложил Ворошилову дело снабжения изъять из Генерального штаба, а за последним оставить только директивные функции по управлению войсками и по накоплению запасов. То есть чтобы Генеральный штаб осуществлял контроль за органами снабжения, но чтобы себе функции снабжения не присваивал.
Егоров добросовестно эту линию проводил в жизнь вплоть до его ареста в 1938 г. Если бы он не проводил эту линию, то Генеральный штаб утратил бы свое лицо как орган оперативного управления войсками, он превратился бы в орган снабжения и снабженческие вопросы задавили бы начальника Генерального штаба. К сожалению, ставший после К. А. Мерецкова начальником Генштаба генерал армии Г. К. Жуков тогда этого не понимал. Поэтому их система снабжения была построена таким образом: весь учет потребностей и все прочее Генеральный штаб, пятое управление; в округах пятые отделы этим делом занимаются; в корпусах, в дивизиях тоже такие ячейки. А кто же руководит органами снабжения? А дороги у кого? Они говорят: так как у нас есть Управление военных сообщений, то оно будет ведать автомобильным транспортом, воздушным транспортом, и соответственно будут везде расставлены комендатуры, и все это будет подчинено Управлению военных сообщений, а Управление военных сообщений, как орган для оперативных перебросок войск, подчинено оперативному управлению. А переброска боеприпасов? Кто этим ведает? Пятое управление. Что показала советско-финская война? Запутались окончательно.
Так как очень часто при рассмотрении вопросов сосредоточения армии не рассматривают в комплексе, с чем прибыли, то всегда господствует точка зрения оперативников, и только когда становятся остро вопросы, почему же эти дивизии не могут кормиться и воевать, тогда начинают обвинять и ругать снабженцев.
После Крымской конференции «Большой тройки» мы решили вступить в войну с Японией, а для этого надо было сосредоточить большое количество дивизий на Дальнем Востоке. И вот Генеральный штаб (тогда его начальником был генерал армии А. И. Антонов) так спланировал перевозки, что в течение двух месяцев надо перебросить на Дальний Восток около 30 дивизий. Я посмотрел и говорю: а как снабжение пойдет? Для снабжения места не остается. Тогда я беру все эти бумаги, иду к Сталину и заявляю: «Таким путем мы не можем осуществлять эти перевозки, нет места для снабжения».
Я говорю:
  Товарищ Сталин, Вы знаете, как провалилась русско-японская война? Не потому, что там наши солдаты были плохие, плохое снабжение во многом решило все вопросы. Царское правительство, которое вынуждено было дать отчет народу, создало «дело Московского интендантства», а на самом деле провалилась его политика. Зачем же нам становиться на этот путь?
Сталин поначалу нахмурился. Потом подумал и назначил комиссию Г. М. Маленкова, Л. П. Берия и А. И. Микояна. Я торговался с этой комиссией что можем провести, чего не можем провести. И все прошло гладко.
Г. А. Куманев: Было ли специальное уставное положение об организации службы тыла?
А. В. Хрулев: Было, но оно сводилось к тому, что все материальное обеспечение армии, точно так же и дорожное обеспечение, обеспечение перевозками, обеспечение санитарное, все шло по линии пятых отделов штабов. Управления работали сами по себе. Но никакое Пятое управление не могло сосредоточить функции руководства обеспечения вещевым, продовольственным, санитарным, дорожным, автомобильным; затем еще эвакуация раненых, эвакуация трофейного имущества. Считалось, что все будут делать комендатуры. Но все эти взгляды Генерального штаба оказались слишком примитивными, слишком малыми по масштабам, непригодными. Штабы с этим справиться не могли, поэтому так быстро возник вопрос о стройной организации тыла.
Еще несколько слов из опыта похода в Западную Украину и в Западную Белоруссию. Ничего слишком значительного отсюда, даже из войны с финнами извлечь нельзя было. Поход в Западную Украину и в Западную Белоруссию это была демонстрация, а не война. Польская армия по существу не существовала. Она оказалась не в состоянии сопротивляться. Между нами говоря, поляки боялись немцев, и все свои войска они стащили на Вислу; немцы сразу взяли польскую армию в «штыки» и очень быстро ее ликвидировали. Единственное, что было получено в результате этих походов, это то, что наша Красная Армия не умеет ходить на марше. Если бы таким путем вышли против немцев, то немцы перебили бы много народа авиацией. Во-первых, шли дивизиями. Нельзя по одной дороге идти дивизиями. Полками и то надо подумать.
В результате чего произошли эти недостатки? Управлять армией было некому. Все, что было сильного, все, что было способного в 19371938 гг., все было перебито.
Во время польской кампании и финляндской кампании вся система снабжения была построена по принципу Первой мировой войны. (Из опыта Гражданской войны нельзя ничего взять в смысле снабжения не было никакой системы.) Хлебопечение так, как было в царской армии. Питание солдат - так, как было в царской армии. Снабжение вещевым имуществом так, как было в царской армии. Те же самые принципы, т. е. возимые и носимые запасы.
Кстати, надо сказать, никто не думал, что будем воевать при морозе минус 50°, что хлеб будет замерзать, а вдобавок у нас и сухарей не было. Солдатский сухарь очень объемистый, его надо прессовать, давать в виде галет, а всего этого тоже не было.
Как же возможно воевать с концентратами, с этими продуктами высокой калорийности, превращенными в концентраты? А где вода? Котелок всегда должен быть с солдатом. А где солдат возьмет кипяток? Он наберет холодную воду, наберет солому, прутья и нагреет воду.
Известно, что американцы едят все консервированное. Кто сказал, что пищу надо обязательно превращать в горячую? Вы посмотрите рацион американцев. У нас каждый человек жидкости литра три-четыре «хватает», а у них этого нет. У американцев имеется и сухой спирт, на котором согревают консервы. Мы давали во время советско-финляндской войны сухой спирт, и делали это по примеру японцев. Японцы дают банку сухого спирта, дают котелок, причем, все это в безлесных, пустынных районах. Пройдите сейчас от Москвы до Парижа - пройдите такими местами, где бы вы не задели населенного пункта? Когда Наполеон в 1812 г. при редкости населения в Польше, редкости населения в России он шел не особенно оснащенным, он придерживался населенных пунктов. Теперь населенных пунктов несравненно больше и отягощать себя такими средствами, как кухни, как пекарни, полагаю, нет смысла. А то приходится тащить и кухню, и кипятильник.
Когда мы начали воевать, оказалось, что мы не можем изготавливать кухни в большом количестве нет металла. А вдобавок ко всему прочему в советско-финляндскую войну мы убедились, что луженый котел после трех месяцев пользования им с солью не годится, полуда сходит, и люди могут отравляться. Значит, надо котлы лудить. Значит, надо посылать лудильщиков. Котел нужно вынуть, кухню надо демонтировать. Мы мобилизовали из промкооперации около тысячи человек мастеровых, которые знали лудильное дело, сформировали бригады и послали на финский фронт для лужения котлов.
Были и другие моменты, когда мы просто не могли найти металла. Тогда встал вопрос, чтобы сделать чугунные котлы. Многие инженеры выступали, они готовы были черт знает что подозревать. Они готовы были подозревать, что это вредительство. Я сказал: надо взять чугунные котлы. Чугун не окисляется. Сколько лет будет жить кухня, столько лет будет жит и котел.
Тогда начали доказывать, что чугунные котлы очень хрупкие, котел быстро развалится и кухни не будет. Но так как другого выхода не было, то я встал решительно на этот путь - изготавливать кухни с чугунными котлами без испытаний, что и начали проводить в жизнь.
Это дошло до Мехлиса. Мехлис сейчас же накатал записку, что это вредительский акт. Когда на Совнаркоме начали обсуждать этот вопрос, пожались, пожались, все стояли на моей стороне, но не хотели принять решения (это было во второй половине 1940 г., когда Мехлис уже был наркомом государственного контроля), никто не хотел сказать «да». Все твердили одно: «Надо изучить, надо проверить!». Мехлису никто не хотел сказать: «Что ты чепуху городишь?».
Г. А. Куманев: Что Вы можете сказать относительно размещения запасов? Каковы были точки зрения на этот счет?
А. В. Хрулев: Я имел непосредственное столкновение с Мехлисом по данному вопросу. В 1941 г., когда Сталин был уже Председателем Совнаркома СССР, я докладывал на заседании правительства свои предложения по части размещения неприкосновенных запасов. Я говорил Сталину, что неприкосновенные запасы в приграничные дивизии закладывать не следует. Пусть эти приграничные дивизии живут с тем, что у них есть, а запасы сосредоточивать на окружных и центральных складах, желательно за Волгой. Что касается теплого обмундирования валенок, полушубков, ватных телогреек, шапок, рукавиц меховых, все это хранится только за Волгой и ничего войскам не следует давать до наступления холодов.
Генеральный штаб говорит: этого нельзя принять, потому что у нас по плану эти приграничные дивизии пополняются контингентами из различных областей и идут они необмундированными и невооруженными, и для того чтобы, прибыв в ту или иную часть, они могли быть боеспособными, необходимо хранить для них обмундирование и вооружение.
Я отвечал и на этот вопрос: предлагаю существующую систему изменить, чтобы военкоматы обмундировывали команды и давали оружие. Чтобы солдат пришел уже готовым, и, если вдруг окажется, что дивизия или войсковая часть разбита или ушла в неизвестном направлении, этот солдат мог быть передан в готовом виде в любую часть.
Доводы против: это совершенно новое дело, пока никем не проверенное.
Мехлис встает:
  Товарищ Сталин, это вредительская точка зрения. Если мы примем эту точку зрения, то мы поставим армию в тяжелое положение. Я служил в царской армии там было по три комплекта обмундирования на каждого солдата.
Я спрашиваю:
. ~ Где?
  В Егорьевске.
  Это же не граница.
И никто не встал, чтобы сказать, что это была вредительская точка зрения.
Относительно утверждения, что в царской армии в роте лежало три комплекта обмундирования на каждого солдата. Ведь это было обмундирование, которое на войну взять нельзя было, оно предназначалось для парада, чтобы показать красивого солдата.
Но Сталин к этому делу тогда отнесся очень спокойно. Он никак не реагировал на истерику Мехлиса, но зато очень быстро спохватился в начале войны и сказал: где? что? куда? Три миллиона пар обуви идет из Америки в Мурманск или в Архангельск. Он спрашивает:
  Куда обувь намерены направить?
  В г. Молотов.
  Это хорошо. Это лучше, чем везти к Москве.
В этом отношении он вообще подходил к делу по-хозяйски - все складировать за Волгой.
Г. А. Куманев: А как в начале войны обстояло дело с рабочей силой на предприятиях, которые обеспечивали снабжение армии?
А. В. Хрулев: Промышленность, которая обеспечивала снабжение солдат, оказалась в очень тяжелом положении в связи с тем, что в ряды РККА ушли мужчины. Дело в том, что была допущена заранее ошибка в мобилизационных планах со стороны Госплана, других организаций, и прежде всего Генерального штаба. Считали, что для производства самолетов, пушек, танков надо бронировать рабочую силу, нельзя забирать специалистов токарей, механиков, слесарей высококвалифицированных, что их можно будет взять в последующем, заменяя какими-то другими людьми, а что касается изготовления обмундирования, обуви тут этого не надо, и не только не надо бронировать людей, не надо бронировать и автотранспорт, и сырье, и топливо и т. д.
Я не считаю, что надо бронь распространить на всю промышленность. И не все сотни пошивочных предприятий, не все сотни предприятий, изготовляющих обувь, работают на армию. Требовалось закрепить рабочую силу только за теми предприятиями, которые непосредственно работают на армию. Надо было обеспечить их топливом, сырьем и другими необходимыми материалами для нормального производства. И вот этого не было сделано. А почему? А потому, что уже упомянутый мною Пятый отдел, взяв все эти функции на себя, не сумел довести их до дела, а человека, который бы осуществлял все эти функции, не было.
Кроме того, был еще один порок: снабжение продовольствием, вещевым имуществом, медико-санитарное обеспечение, снабжение горючим переходило то от Мехлиса к Щаденко, то от Щаденко к Мехлису, то от Кулика к Щаденко, то от Щаденко к Кулику. Люди, которые занимались руководством этим делом, были случайные люди. Они не могли по-настоящему освоить смысл этого дела, им не удавалось даже понять, в чем дело, «с чем это едят».
Вот почему в отношении вооружения я стою за то, что нам надо создать начальников вооружения. Вопросы снабжения надо постоянно контролировать.
В свое время, будучи начальником Центрального военно-финансового управления НКО, я держал под контролем это дело. Я был нахрапистым работником, не боялся пойти к Ворошилову, остро поспорить с М. Н. Тухачевским, с С. С. Каменевым; вносил свои предложения.
Г. А. Куманев: Как Вы узнали о начале войны, где находились? Вызвали ли Вас сразу в Кремль к Сталину?
А. В. Хрулев: Когда началась война, я был дома, и в этот день меня никто и никуда не вызвал. До 21 июня никаких указаний я не получал, и 22 июня я тоже ничего не получил. О фашистском нападении узнал по радио. И затем в течение двух суток я никуда не приглашался и сам никуда не ходил.
Г. А. Куманев: Каким образом Вы были назначены заместителем наркома обороны?
А. В. Хрулев: Меня назначили заместителем наркома обороны (а наркомом был тогда маршал С. К. Тимошенко) 20 июля 1941 г. Предварительно со мной никто не говорил. Предполагаю, что это было подсказано Ворошиловым. Он был членом Политбюро ЦК. Видимо, он предложил. Ворошилов мне всегда очень симпатизировал. Кстати, совсем недавно он мне заявил:
  Неправильно, что Вас держат в таком положении. Вы могли бы очень многое сделать. Я не хочу перед Вами подхалимничать, мне нет в этом нужды, но Вы могли бы еще делать большие дела.
О своем назначении я узнал из газет. Заместителей наркомов никогда в газетах не объявляли, а тут было напечатано в газетах.
Тимошенко, как нарком обороны, исчез в тот же день срочно уехал на фронт.
Г. А. Куманев: Что предприняли органы снабжения в первые дни войны?
А. В. Хрулев: Мы ничего не предпринимали недели две. Больше думали над тем, что же нам делать. Ведь наши войска отступали по всей территории и, как говорится, седлали тыл со всеми его запасами. Поэтому в снабжении фактически не нуждались и к тому же почти все время шли по хорошим дорогам. Они не только сами питались, но и бросали очень много.
Когда, например, мы начали отходить на Бологое, у нас было там сосредоточено большое количество складов. Мы не знали, что делать со снарядами, возить нам ничего не надо было, наоборот, надо было вывозить или бросать, что и делалось.
Г. А. Куманев: Нельзя ли Вас попросить немного подробнее охарактеризовать Ставку ВГК и Государственный Комитет Обороны, на заседаниях которых Вам приходилось бывать?
А. В. Хрулев: Государственный Комитет Обороны это кабинет Сталина. Что служило аппаратом ГКО? Особый сектор ЦК партии, аппарат Совнаркома СССР и аппараты всех наркоматов.
А что такое Ставка? Это Сталин (и ни одного человека в его секретариате), Генеральный штаб (он вызывал к себе с картой начальника Генерального штаба или помощника начальника Генерального штаба) и весь Наркомат обороны. Это и была фактически Ставка.
Вызывает он командующего войсками какого-либо фронта и говорит:
  Мы хотим Вам дать директиву провести такую-то операцию. Что Вам для этого надо?
Тот отвечает:
~ Разрешите мне посоветоваться с фронтом, узнать, что там делается.
~ Идите в ВЧ.
Вся связь, которая была у Сталина, была ВЧ - один телефон, но все было подчинено ему. Как только сказал, сейчас все выключают и связывают его с тем, кого он хочет вызвать к телефону.
Никаких радиостанций, ни телеграфных станций, ничего не было. Телеграф был у Наркомата связи в Генеральном штабе. В Генштабе имелись и радиостанции. Не было такого положения, что Сталин сидит где-то и может все обозревать. Он все к себе тянул. Сам никуда не ходил. Он приезжает, допустим, в 4 часа дня к себе в кабинет в Кремль и начинает вызывать. У него есть список, кого он вызывает. Раз он приехал, то сразу все члены Государственного Комитета вызываются к нему. Заранее он их не собирал. Он приезжал и тогда Поскребышев начинал всех обзванивать.
Вы, возможно, представляете себе все это так: вот Сталин открыл заседание, предлагает повестку дня, начинает эту повестку дня обсуждать и т. д. Ничего подобного! Некоторые вопросы он сам ставил, некоторые вопросы у него возникали в процессе обсуждения, и он сразу же вызывал: это Хрулева касается, давайте сюда Хрулева; это
Яковлева касается, давайте сюда Яковлева; это Пересыпкина касается, давайте его сюда. И все давал задания. Кроме того, все члены Государственного Комитета Обороны имели в своем ведении определенные участки работы. Так, Молотов ведал танками, Микоян делами продовольственного интендантского снабжения, снабжения горючим. И у него был ленд-лиз. Иногда он занимался по отдельным поручениям доставкой снарядов на фронт. Маленков занимался авиацией, Берия боеприпасами и вооружением. Кроме того, каждый приходил со своими вопросами: я прошу принять такое-то решение по такому-то вопросу.
И в Ставке, и в ГКО никакого бюрократизма не было. Это были исключительно оперативные органы. Руководство концентрировалось в руках Сталина. Обсуждались наиболее важные оперативные вопросы, которые заранее готовились соответствующими членами Ставки или ГКО.
В течение дня принимались десятки решений. Причем не было так, чтобы Государственный Комитет заседал по средам или пятницам, заседания проходили каждый день и в любые часы, после приезда Сталина. Жизнь во всем государственном и военном аппарате была сложная, так что никто не уходил из помещения. Никто не декларировал, что должно быть так, так сложилось.
Стоило А. А. Новикову, командующему Военно-Воздушными Силами, отдать приказ, в котором говорилось: «В связи с тем, что тов. Сталин работает в такие-то часы, приказываю работать в те же часы, на что Верховный отреагировал: мало ли, что я так работаю...»
Сталин, например, мог прийти в четыре часа, а потом в восемь часов. Сегодня он закончил работать в одиннадцать часов вечера, а пришел в восемь часов утра и т. д.
У меня на улице Горького была кремлевская вертушка. Звонит. Берешь трубку:
~ Вы почему не спите?
Я говорю:
  Позвольте, Вы звоните, значит Вы считаете, что я не должен спать.
Всегда все люди были на месте. Было организовано так, чтобы они могли быть быстро поставлены в известность.
На заседаниях не было никаких стенограмм, никаких протоколов, никаких технических работников. Правда, позднее Сталин дал указания управделами СНК Я. Е. Чадаеву кое-что записывать и стал приглашать его на заседания.
Сталин подписывал документы, часто не читая - это до тех пор, пока вы себя где-то не скомпрометировали. Все было построено на громадном доверии. Однако стоило ему только (может быть, это чисто национальная черта) убедиться, что этот человек мошенник, что он обманул, ловчит, судьба такого работника была решена.
Но в результате такого доверия было так, что много на тебя нагромождали обязанностей. Особенно Берия любил он сотнями тысяч записывал валенки за счет военного ведомства. Если бы сказать Сталину, то он разорвал бы такой документ, и Берия больше ни одного документа не подписал бы у него.
Я давал Сталину тысячи документов на подпись, но готовя эти документы, за каждой буквой следил. У Маленкова и Берия есть какой-то вес, а какой же у меня вес?
Следует также иметь в виду, что, если у вас имелось важное и неотложное дело, можно было прийти в кабинет Сталина и без приглашения. Я так делал неоднократно, и Сталин меня ни разу не выгонял. Да он и никого не выгонял.
Надо было сидеть и слушать. Но когда создавалась какая-то пауза; я обычно говорил:
  У меня есть один вопрос.
  Сидите. (Что означало этот вопрос он будет рассматривать.)
Однажды я прихожу к Сталину и говорю, что надо выпустить
постановление ГКО, устанавливающее порядок санитарной обработки бойцов, следующих на фронт, в Москве.
  Для чего?
  Поскольку у нас в Поволжье сыпной тиф, надо гарантировать от заноса на фронт эпидемии.
  Чтобы вы с фронта растащили заразу?
  Нет, товарищ Сталин.
  Вы ничего не знаете. Давайте Смирнова.
Вызвали начальника Главного медицинского управления Красной Армии Е. И. Смирнова. Смирнов начинает рассказывать ему, что положение у нас действительно тревожное, и, чтобы обезопасить фронт от проникновения эпидемии, надо проделать эту операцию.
  И Вы ничего не знаете. Давайте Митерева.
Пришел нарком здравоохранения СССР Г. А. Митерев и убедил, что это надо сделать, что необходимо обезопасить армию от проникновения эпидемии на фронт.
Бывали и другие казусы. Авиация просит дать на подготовку кадров 2200 тыс. тонн высокооктанового бензина, а мы можем выделить максимум 700 тыс. тонн. Генерал-полковник В. В. Никитин из Управления снабжения горючим НКО докладывает, что Хрулев дает очень мало бензина, мы не можем выполнить программу подготовки летчиков, которая утверждена ГКО. Сталин вызывает меня. Я ему докладываю, что у нас ресурсы бензина не позволяют дать больше 700 тыс. тонн, а кроме того, план распределения бензина мы уже утвердили, там записано 700 тыс. тонн, и теперь надо только пересматривать план.
Он ничего не говорит, вызывает Поскребышева:
  Ну-ка, Микояна сюда.
Приходит Микоян. Сталин к нему обращается и говорит.
  Летчики просят 2200 тыс. тонн высокооктанового бензина.
Тов. Хрулев дает только 700 тыс. тонн. Можно удовлетворить просьбу летчиков?
  Можно.
Я тут же Микояну говорю:
  За счет чего?
  У меня кое-что есть.
  Нет, Анастас Иванович, ничего больше нет. Я записал в этот план полностью все, что у нас запланировано получить из Америки, но процентов пятнадцать-двадцать танкеров гибнет, немцы их уничтожают. Я все это подсчитал.
Сталин вмешивается и говорит:
  Что вы спорите? Микоян этим делом ведает и знает.
Я отвечаю:
  Нет, товарищ Сталин, он этим не ведает и не в курсе дела, и я сейчас ему объясню, что он не сможет этого сделать.
Сталин спрашивает:
  Что есть реального?
Я поясняю.
  В этом плане есть 500 тыс. тонн резервов Ставки. Распределяйте этот резерв Ставки.
  Что же я без резерва останусь? Не годится.
Уходим. После этого разговора Микоян вызывает М. И. Корми- лицына начальника Управления снабжения горючим:
  Прибавьте 500 тыс. тонн.
Тот отвечает:
  Я ничего не могу прибавить.
Микоян заявляет:
  Позвоните Хрулеву, пусть Хрулев это сделает.
  Ничего не надо звонить Хрулеву.
Кормилицын возвращается, приходит ко мне и рассказывает.
Я говорю:
  Делай, если он тебе приказал.
Я не видел, чтобы Сталину кто-нибудь возражал, что этого сделать нельзя, а когда я возражал, он говорил:
  Что это за человек, ему хоть кол на голове теши, он все свое.
Г. А. Куманев: Как Вы стали наркомом путей сообщения СССР
и почему новые сложные обязанности пришлось выполнять наряду с прежними?
А. В. Хрулев: В первой половине марта 1942 г., находясь по распоряжению Сталина на Калининском фронте (в это время был у командующего 4-й ударной армии генерал-лейтенанта Ф. И. Голикова), я получил приказ о срочном возвращении в Москву. Так как дороги были зимние, не очень хорошие, а расстояние, которое отделяло меня от Москвы, было равно 500 км. Я с рассветом выехал из 4-й армии, а глубокой ночью был уже в Москве.
Явившись к себе на службу, я сразу же позвонил Поскребышеву и попросил его доложить Сталину о моем прибытии. Поскребышев дал телефон, по которому находился Сталин, и предложил мне лично соединиться с ним. Когда я позвонил Сталину, он мне заявил, что вызвал меня с фронта по чрезвычайным обстоятельствам, а именно - по причине создавшейся критической ситуации на железнодорожном транспорте, и тут же сообщил, что для рассмотрения вопроса о работе железнодорожного транспорта создана комиссия из членов ГКО, в которую он бы считал необходимым включить и меня. Я просил меня в нее не включать, а что касается моего участия в работе Комиссии, то я могу выполнять любое поручение, не будучи ее членом. Но через час я получил постановление ГКО (это было 14 марта), в котором говорилось, что «в состав руководящей пятерки по делам НКПС» дополнительно включаются Микоян и Хрулев.
Пока шел разговор о моем участии в Комиссии, Сталин ни разу не упомянул о работе Л. М. Кагановича, стараясь рассказать мне, как это ему представлялось, о состоянии железнодорожного транспорта, о состоянии перевозок. Он, видимо, уже был кем-то достаточно осведомлен о сложившемся положении, когда говорил о Ярославской, Северной, Казанской дорогах, забитых составами поездов. Движение по ним уже почти прекратилось. Что касается таких дорог, как Сталинградская, Пензенская, Куйбышевская, Рязано-Уральская, Южно-Уральская, то они были на грани паралича, не пускали поездов и не принимали их.
Критическое положение на железнодорожном транспорте сложилось в результате ежемесячного ухудшения работы железных дорог, и только, видимо, благодаря тому, что нарком путей сообщения Каганович не докладывал о назревающей катастрофе, железнодорожный транспорт действительно зашел в тупик. Но не потому, что люди не умели работать или не умели и не хотели понимать происходящих событий.
Работа железнодорожного транспорта резко ухудшилась главным образом потому, что нарком путей сообщения не признавал вообще никаких советов со стороны сотрудников НКПС. Между тем они вносили немало ценных предложений, чтобы выйти из создавшегося положения. Каганович же кроме истерики ничем не отвечал на эти предложения и советы работников транспорта.
А тут еще начали давать о себе знать малые запасы угля на железнодорожном транспорте. Поэтому вопросу правительство постоянно вводилось в заблуждение относительно средней обеспеченности железных дорог топливом. Мол, с этим делом в целом все в порядке. На самом деле все выглядело по-другому. Дело в том, что к началу войны запас топлива был годовой на дальневосточных дорогах и месячный запас на западных, юго-западных, северо-западных и центральных железных дорогах. Захватывая обширные районы Западно-Европейской части СССР, противник не давал нам возможности вывезти даже те незначительные запасы угля, которые там имелись. Наше отступление было очень спешным и не позволило железнодорожникам полностью эвакуировать также паровозы, вагоны и другое транспортное оборудование и имущество.
Г. Л. Куманев: А как вел себя в это время Каганович?
А. В. Хрулев: В процессе работы Комиссии ГКО я наблюдал только одну перепалку между Кагановичем, Берией, Маленковым и другими членами Комиссии. Причем Каганович и в данном случае не старался воспользоваться работой Комиссии, чтобы выговорить НКПС необходимую помощь. Его аргументация была одна: «Вы ничего не понимаете в работе железнодорожного транспорта, вы никакого хорошего совета мне подать не можете...»
И вот в процессе работы Комиссии Сталин дважды обращался ко мне. В первом случае с предложением, не следует ли мне занять пост народного комиссара путей сообщения, так как это было бы полезно для армии. И когда я старался отвести от себя это предложение, доказывая, что армия может себя обеспечить и не имея своего работника в качестве наркома путей сообщения, то Сталин в ответ заявил: «Вы не понимаете существа этого вопроса».
Второй разговор уже был наиболее решительным и конкретным. Когда Комиссия находилась в Наркомате путей сообщения и вела разговор с членом Комиссии, первым заместителем наркома Б. Н. Арутюновым по вопросу обеспечения железных дорог топливом (он ведал этими вопросами), часов в 8 вечера раздался звонок в кабинет Арутюнова. Я был вызван к телефону лично Сталиным, который заявил мне, что он сегодня внесет предложение в Политбюро ЦК о назначении меня наркомом путей сообщения. Еще раз я просил его не делать этого, поскольку мой авторитет слишком мал для большой армии железнодорожников, и мне будет крайне трудно справляться с таким большим делом. Если Каганович, будучи членом Политбюро ЦК партии, будучи членом ГКО, не справился с этим делом, то как же я смогу справиться с этим делом.
Сталин начал меня убеждать, что, мол, все это вы можете получить в результате своей хорошей работы, кроме того, он обещал помогать и задал мне вопрос:
  Что, Вы не верите, что я могу Вам помочь?
И когда я отвечал, что я всему этому верю, но все-таки прошу не назначать меня наркомом путей сообщения, то Сталин в ответ на это сказал:
  Вы полагаете, что я соглашусь с кандидатурой Арутюнова, которую нам все время навязывает Берия? Но я никогда не соглашусь с этой кандидатурой и считаю, что Вы меня не уважаете, отказываясь от моего предложения.
Несмотря на мои дальнейшие просьбы о том, чтобы он, Сталин, отказался от мысли назначения меня наркомом путей сообщения, Сталин обидчивым тоном еще раз заявил:
  Значит, Вы меня не уважаете...
Не имея больше возможности доказывать и возражать против моего назначения на пост наркома путей сообщения, я спросил Сталина:
  Кто же будет начальником Тыла Красной Армии?
' Он ответил:
  Начальником Тыла останетесь Вы. Потому и целесообразно Ваше назначение наркомом путей сообщения. Являясь одновременно начальником Тыла, Вы используете все свое право наркома, чтобы в первую очередь обеспечить действующую армию.
В тот же день, 25 марта 1942 г., ровно в 12 часов ночи я получил решение о назначении меня народным комиссаром путей сообщения. И буквально тут же позвонил Л. М. Каганович, который просил срочно приехать к нему в НКПС. Я приехал в НКПС, получил ключи от стола и стул, на котором сидел нарком путей сообщения, и без каких бы то ни было формальностей вступил в новую должность. Вся процедура приема-сдачи проходила в пределах 15 минут.
Когда меня назначили наркомом путей сообщения, Сталин пригласил меня к себе на дачу, там было почти все Политбюро. Улучив момент, я подошел к Сталину и обратился к нему с вопросом:
  Я не совсем понимаю отношение ко мне в 1938 г. Мехлис и другие требовали моего ареста, а теперь меня назначили наркомом путей сообщения. Какой же контраст!
Он сказал мне примерно так: «Мехлис, как только пришел в ПУР в конце 1937 г., начал кричать о том, что Вы враг, что Вы участник военно-фашистского заговора. Щаденко вначале выступал в защиту Вас. Кулик, тот последовательно заявлял: «Не верю. Я этого человек знаю много лет и не верю, чтобы он был замешан в каком- то антисоветском, контрреволюционном деле». Но Вы, говорит Сталин, понимаете мое положение: Мехлис кричит «враг», Щаденко потом подключился к Мехлису, а Вы помните, говорит, - как обстояло дело при решении этого вопроса в Политбюро. Когда я задавал Ворошилову вопрос, - продолжал Сталин, - что .же нам делать, Ворошилов сказал: теперь вот ведь какое время сегодня тот или иной подозреваемый стоит на коленях и плачет, клянется, что ни в каких заговорах не участвовал, никакой антисоветской и антипартийной работы не вел, а завтра подписывает протокол и во всем сознается».
Позднее я передал весь этот разговор Ворошилову. Ворошилов возмутился:
  Это неверно. Если бы я тогда колебнулся, Вас бы не было.
Я знал, что если бы перед назначением на такой большой пост,
как нарком путей сообщения, не поставить все эти вопросы, тогда тот же самый Мехлис сказал бы: кого вы посадили в кресло наркома? Он предатель, враг, он воспользовался тем, что его поставили на такой высокий пост, и поставит страну в тяжелое положение.
Какое у меня было положение? Дают большой пост, оставляют начальником Тыла Красной Армии и говорят: «Вы и то, и другое будете вести. И в то же время состояние хозяйства ужасное, а вдобавок ко всему прочему, авторитета у меня ни в партии, ни в стране никакого, никто меня не знает.
Я это тоже Сталину высказал. И он сказал:
  Ну хорошо, Центральный Комитет сделает все необходимое, чтобы Вы пользовались соответствующим авторитетом.
Кстати, когда я отрицательно характеризую Мехлиса и когда я считаю, что Мехлис вел большую работу против Ворошилова, то у меня для этого есть все основания.
После окончания советско-финляндской войны был созван Пленум Центрального Комитета партии по итогам войны и о состоянии наших Вооруженных Сил. На этом Пленуме нарком обороны Ворошилов выступил с докладом о состоянии армии и нарисовал в нем очень мрачную картину состояния Красной Армии. Он сделал вывод, что во всем этом деле его вина, Ворошилова, и поэтому просит Центральный Комитет партии освободить его от должности наркома. Ведь он уже почти 15 лет возглавляет НКО. А за это время у всякого может притупиться острота восприятия, недостатки могут казаться обычным явлением.
После выступления Ворошилова Мехлис берет слово и начинает поносить Ворошилова: нет, товарищи, Ворошилов так не должен уйти от этого дела, его надо строжайше наказать. Одним словом, хотя бы арестовать.
После этой истерики Сталин выходит из-за стола Президиума, поднимается на трибуну, отталкивает Мехлиса и говорит:
  Товарищи! Вот тут Мехлис произнес истерическую речь. Я первый раз в жизни встречаю такого наркома, чтобы с такой откровенностью и остротой раскритиковал свою деятельность. Но, с другой стороны, если Мехлис считает для него это неудовлетворительным, то если я вам начну рассказывать о Мехлисе, что Мехлис из себя представляет, то от него мокрого места не останется...
И сошел с трибуны.
После Ворошилова наркомом обороны назначили Тимошенко, который проработал два или три месяца. Потом образовывают Наркомат государственного контроля и Мехлиса назначают наркомом государственного контроля. Мехлис отказывается от такой должности (все-таки нарком!) и просит его оставить в армии, а для того чтобы свою просьбу подкрепить, он подговаривает Тимошенко, чтобы Тимошенко написал Сталину записку, что просит оставить Мехлиса в армии. Хотя он (Тимошенко) не новый человек в армии, но не все порядки, особенно в центральном аппарате, ему знакомы, поэтому просит сохранить Мехлиса в армии как человека, достаточно хорошо знакомого со всеми порядками в центральном аппарате.
Я был свидетелем, когда Сталин получил записку Тимошенко и говорит:
  Вот наивный человек! Ему хотят помочь, он не понимает этого; он хочет, чтобы ему Мехлиса оставили. А Мехлис, пройдет три месяца, его столкнет. Он хотел и Ворошилова столкнуть. Мехлис сам хочет быть военным наркомом.
У Сталина возникло это подозрение, видимо, и раньше, и зародилось, может быть, исходя из каких-то определенных моментов поведения Мехлиса.
А с другой стороны, какие основания у Мехлиса были отказываться от должности наркома государственного контроля? Должность почетная и большая государственная работа. Какие основания у Мехлиса были стремиться оставаться в армии на должности начальника ПУРа? Мехлиса подозревать в скромности нельзя было. Он никогда таким не был. Этим «недостатком» он никогда не страдал.
Г. А. Куманев: Что Вы сделали в первую очередь, когда вступили в должность наркома путей сообщения?
А. В. Хрулев: Работа в НКПС представляла для меня громадный интерес. Но прежде чем ответить на этот вопрос, хотел бы еще раз вернуться к истории, связанной с моим назначением на должность наркома путей сообщения. На июньском Пленуме ЦК КПСС 1953 г., который обсуждал преступную деятельность Берия и его сообщников, один из членов ЦК (пока фамилию называть не буду) выступил и заявил, что Берия, желая уничтожить Кагановича, позволил себе такую выходку, как предложить Хрулева в качестве наркома путей сообщения. Хрулев не был подготовлен к этому большому делу, и поэтому этот товарищ не мог не рассматривать мою кандидатуру, как попытку Берии нанести вред народному хозяйству или затормозить ведение войны.
Этот товарищ прав в том отношении, что я не был подготовлен к этому делу. Но я категорически отвергаю утверждение, что назначение меня было делом рук Берии, так как сам Сталин заявил, что он не желает принять кандидатуру Арутюнова, которую в это время усиленно предлагал на пост наркома Берия. Арутюнов был друг и сослуживец Берии еще по работе в Закавказском ВЧК. Когда Берия был представителем Закавказской ВЧК, то первым заместителем у него был Арутюнов. Как только Берия был переведен в Москву, Арутюнов оказался первым заместителем наркома путей сообщения, хотя сам Каганович старался избавиться от него и терпел Арутюйова только потому, что последний был ставленником Берия, с которым Каганович не хотел портить отношений. Арутюнов был очень большим интриганом, между прочим, как все соратники Берии.
Немного спустя Сталин спросил меня, почему я держу Арутюнова в качестве первого заместителя наркома путей сообщения. Я старался объяснить это тем, что Арутюнов давнишний работник НКПС, неплохо знает железнодорожный транспорт и что он мне не препятствует в работе. Сталин заявил мне, что я ничего не знаю, а между тем Арутюнов занимается интригами и кляузами против меня, т. е. Хрулева. Он сказал, что советует убрать Арутюнова. Так как это был только разговор, я из него не сделал соответствующего вывода и никаких представлений не сделал, думая, что если Сталин сам так смотрит на одного из работников НКПС, то он и сам может принять нужные меры. Во всяком случае я могу утверждать, что я кандидатом Берия не был, и никто никакими документами обратного не докажет, так как Берия меня не знал, да и я его тоже. Наше знакомство началось с войны и закончилось с ее окончанием.
А теперь вернемся к заданному вопросу.
При вступлении в должность наркома путей сообщения передо мной встало множество важных вопросов и среди них: как расчистить железные дороги от громадного количества груженных вагонов, каким путем поднять более 3000 брошенных поездов, какие меры необходимо принимать по сохранению находящихся в бездействии пассажирских вагонов и, главным образом, паровозов, каким путем повысить производительность труда работников железнодорожного транспорта и, наконец, какими способами обеспечить работу прифронтовых железнодорожных участков.
Причем с приходом на работу в НКПС мое положение резко отличалось от положения Кагановича. Лазарь Моисеевич давал очень много обещаний, с присущей ему активностью разносил так называемых «пределыциков», не считаясь ни с какими доводами ученых и крупнейших специалистов, если их доводы и рекомендации шли в разрез с его взглядами. Но все это было в ущерб делу.
С апреля 1942 г. мне пришлось прежде всего срочно заняться вопросами сохранения паровозного парка. Требовалось приведение этого парка в такое состояние, чтобы мы могли в любую минуту бросить большую группу паровозов с дороги на дорогу, с одного фронта на другой, с одного направления на другое. С этой целью были собраны все лучшие специалисты НКПС для того, чтобы обсудить, что мы должны сделать с паровозами, чтобы выполнить ту задачу, которую мы себе поставили. В разработке вопроса по сохранению паровозного парка, приведения его в постоянную готовность приняли деятельное участие начальник паровозного управления НКПС и заместитель наркома В. А. Гарнык, главный инженер паровозного управления А. П. Михеев и опытный специалист К. И. Да- ниленко.
При обсуждении этого вопроса мною была высказана мысль: нельзя ли нам создать такую организацию группировки или управления паровозами на военное время, подобно какой-либо танковой, механизированной или автомобильной воинской части, чтобы, при этом в отличие от существующего порядка, когда паровозы закреплены за определенным депо и могут работать только от одного узла до другого, т. е. на так называемом «паровозном плече», собранные в единую организацию, могли бы работать вне этого правила.
После не столь длительного обмена мнениями мы в основном пришли к общему, единому взгляду, что паровозы постоянного резерва НКПС должны быть организованы или в колонны, или в отряды, причем самая главная задача состояла в том, чтобы организовать каждый отдельный паровоз.
Так были созданы паровозные колонны особого резерва НКПС. Положительная практика работы 11 колонн по 30 паровозов в каждой, которые летом 1942 г. частично использовались для фронтовых перевозок и для разгрузки железных дорог на грузонапряженных направлениях, дала возможность коллегии Наркомата путей сообщения войти с ходатайством в ГКО об утверждении этого нового типа специального формирования поездов НКПС.
Уже в течение 1942 г. на дорогах было сформировано 37 колонн общей численностью 840 паровозов, а за весь период войны 86 колонн, куда входило 1940 паровозов.
Образно говоря, паровозные колонны особого резерва НКПС провезли победу Красной Армии от Сталинграда до Берлина. Результат их трехлетней работы с момента создания и до окончания войны превзошел все ожидания. Колонны паровозов не только широко применялись на фронтовых дорогах, но и являлись основным, а зачастую и единственным средством обеспечения перевозок на головных участках, где их деятельность была исключительно эффективной. За самоотверженный труд и проявление героизма 22 работника паровозных колонн особого резерва НКПС удостоились звания Героя Социалистического Труда.
В заключение хочу заметить, что в 1947 г. опыт работы паровозных колонн в период Великой Отечественной войны был представлен на соискание Сталинской премии. Но эта премия, вполне заслуженная такими работниками, как Гарнык, Михеев и Дани- ленко, присуждена им не была. Запрошенный комиссией по присуждению Сталинской премии генерал-лейтенант технических войск И. В. Ковалев сделал ей заявление (притом явно неправильное!), что идея организации паровозных колонн полностью принадлежит Сталину, и никто другой, кроме Сталина, не может претендовать на первенство в этом деле. Это заявление не отвечало действительности, как, впрочем, и ряд других, приписанных Сталину заслуг...
Г. А. Куманев: Какая же сила нас спасла, что нам помогло одержать победу?
А. В. Хрулев: Коренным образом изменился сам народ и смотрите, какие чудеса он совершил в этой войне. Большая работа, проведенная в стране по воспитанию и образованию людей в мирные годы, начиная с рабфаков, принесла свою пользу. Народ выделил новых руководителей. В первые военные месяцы многие наши граждане как-то терялись, руководители не всегда находили способы овладеть массами. Потом все стало на свои места. И мы победили.

Из неопубликованных воспоминаний и документов
1, Поездки с А, И. Микояном на хлебозаготовки в годы войны
В 1943 г. мы с Анастасом Ивановичем Микояном ездили по маршруту Москва-Пенза-Куйбышев-Уфа-Ориенбург по заданию Политбюро ЦК для проверки выполнения планов заготовок, которые у нас в это время редко выполнялись. Точнее, это было конец 1942 г. - начало 1943 г., т. е. период зимы, после того, как от Сталинграда были отогнаны немцы.
Обстановка была такой. План 1942 г. хлебозаготовок не был выполнен всем Приуральем и Поволжьем. Поэтому в начале 1943 г. туда ездил Микоян и проводил там областной актив, в результате этого актива из партии был исключен секретарь за невыполнение плана хлебозаготовок и за попытку скрыть от государства свои возможности. Микоян сам делал расчеты по хлебозаготовкам вместе с этим секретарем, подводил общий баланс, а в результате получилось, что район мог бы выполнить план, но секретарь дал распоряжение создать переходные семенные фонды по ржи, но такие решения обычно принимались до войны, чтобы колхоз имел переходные семенные фонды, но вообще в Центре и Поволжье сеяли свежими семенами. Секретарь же сделал такое распоряжение, не считаясь с существующей обстановкой, а государственные поставки выполнены не были. Поэтому Микоян на областном совещании поставил вопрос об исключении этого секретаря из партии за гнилое руководство и местнические интересы.
После этого мы приехали в Пензу, там Анастас Иванович тоже собрал совещание секретарей райкомов, обкомов, председателей райисполкомов, облисполкомов, на котором, выступая, он требовал усилить работу по заготовкам и безусловно выполнить план заготовок. В ходе обсуждения обнаружилось, что организация заготовок в области очень плохая. Микоян спрашивает: «В чем дело?» Впоследствии выяснилось, что для выполнения плана в районы из города были высланы уполномоченные, но они и не думали жить в районах, немедленно вернулись в город.
Микоян спросил, почему такая распущенность и кто вернулся в город? Запросил список вернувшихся. Секретарем обкома партии был Морщинил. Он и говорит Микояну, мол, подождите, я послал второго секретаря поискать список, но список все не несут и не несут. Микоян послал меня искать список. Я пришел ко второму секретарю, а он мне говорит, что списка-то вообще не было, но я, вернувшись к Микояну, сказал, что он ищет список, но найти не может. Тогда Микоян оставил менял дожидаться этого списка, принять соответствующее решение, а потом догнать его в Саратове. Список составили после. Узнали, кто же вернулся в город и наказали двоих.
По приезде в Саратов Анастас Иванович собрал совещание всех секретарей райкомов. Перед началом совещания он приглашал к себе по очереди секретарей и просил их доложить о состоянии заготовок. В результате и здесь некоторым секретарям попало за местническое отношение к делу. Вообще нам эта поездка дала около 100 тыс. тонн дополнительного хлеба.
А в 1944 г. Микоян ездил на Украину, но уже с моими заместителями Фоминым и Шапиро.
Кроме того, еще в 1941 г., примерно 22 октября, прилетели в Куйбышев. Основная часть правительства эвакуировалась туда немного раньше.
Пролетая над полями, мы увидели, что хлеба не убираются, а погода стоит хорошая. Прилетев в Куйбышев, Микоян говорит, что нужно разобраться в этом деле. Я сразу же пошел в обком и начал разбираться в том, что делается для скорейшей уборки хлебов, а там ничего не делалось. Они весь транспорт и людей мобилизовали на рытье окопов, в результате чего заготовки шли плохо и уборка не обеспечивалась.
Я доложил Анастасу Ивановичу, и он попросил вызвать секретаря Куйбышевского обкома ВКП(б) и председателя облисполкома. Когда те прибыли, спрашивает их, что делается с заготовками, как обстоят дела? Они ему отвечают, что вынуждены были послать людей на строительство оборонительной линии. Тогда Микоян спрашивает, кто у вас отвечает за заготовки? Они говорят, что, наверное, мы. Микоян и говорит, обращаясь к секретарю обкома: «Какой же Вы секретарь, если допускаете такие вещи? Как и чем Вы будете кормить население области? Вы же секретарь обкома, Вы отвечаете за область!» Такие же слова были обращены и к председателю облисполкома. После этого разговора они начали форсировать дело с заготовками.
Кроме того, пришлось ему разбираться и с совхозами, которых было там около 40. Он вызвал к себе всех директоров и провел с ними совещание, которое было коротким. Я ему предварительно доложил состояние дела. Микоян, пришедши на совещание, поздоровался и спрашивает у первого сидящего: «Кто Вы будете?» Тот отвечает, что директор такого-то совхоза. Микоян его спрашивает: «А сколько у Вас лошадей и подвод работает на погрузке хлеба?». Тот отвечает, что ни одной. «А почему? спрашивает Микоян. «Потому, что грязно» говорит директор. «Вот Вы первый помогаете немцам и Вас нужно посадить в тюрьму», говорит Микоян. Ну, его тут же и забрали. Остальным он говорит, что и с ними будет то же самое, если они не изменят свое отношение к заготовкам.
В результате этой проверки в Куйбышеве мы сделали вывод, что люди отвлеклись от своих прямых конкретных задач обеспечения хозяйства страны, вот поэтому и получилась такая история с линией обороны.
Микоян на совещании в Куйбышеве говорил секретарям, что у кого будет хлеб, тот и выиграет войну. Поэтому надо уделять серьезнейшее внимание заготовкам. У нас создалось впечатление, что и в других областях дело обстоит не лучше, хотя урожай 1941 г. был прекрасный. Здесь же, в Куйбышеве, нам было поручено заготовить телеграмму секретарям обкомов, райкомов и др. Телеграмма должна была быть за подписью Молотова и Андреева, очевидно, это решение было заранее согласовано со Сталиным. Эта была очень жесткая директива. Впервые в этой телеграмме говорилось, что ЦК ВКП(б) и Совнарком СССР требуют принятия мер к людям, срывающим заготовку, не взирая на лица, разоблачать предателей и приспособленцев с партбилетом в кармане. В телеграмме было сказано, что людей, тормозящих хлебозаготовки, следует наказывать вплоть до ссылки не в столь отдаленные места. Телеграмма устанавливала очень суровые меры, но этого требовало дело. Я показал эту телеграмму Микояну, который несколько ее поправил и пошел с ней к находившемуся в Куйбышеве Андрееву, который с содержанием ее согласился.
Потом телеграмму показали Молотову и последний ее у себя оставил. Молотов согласовал текст со Сталиным, и этой же ночью она была подписана и разослана всем, всем.
2. О навигации на Ладоге в 1942 г. во время блокады Ленинграда.
В навигацию 1942 г. по Ладожскому озеру работникам тыла и снабжения предстояло выполнить гигантскую задачу в части обеспечения города Ленина продовольствием, боеприпасами и горюче-смазочными материалами. Работникам тыла и снабжения пришлось также учитывать и наступающую зиму 1942-1943 гг., для проведения которой в более или менее нормальных условиях, населению требовалось много топлива. Если зиму 1941 1942 гг. Ленинград прожил в колоссальных трудностях, то предстоящие трудности были безусловно большими, так как в зиму 1941
1942 гг. в Ленинграде были кое-какие топливные ресурсы, да и, кроме того, ленинградцы разумно и замечательно поступили, когда очистили свои окраины от большинства деревянных домишек, а весь материал от разбора этих зданий использовали на топливо. К зиме же 1942-1943 гг. этих условий уже не было.
Кроме того, в навигацию 1942 г. из Ленинграда нужно было вывезти на восточный берег Ладожского озера во что бы то ни стало большое количество вагонов, паровозов, железнодорожных цистерн и заводского станочного оборудования, в котором страна начала ощущать нужду в связи с развертыванием работы предприятий на Урале и в Сибири. Для перевозки грузов Управление Тыла Красной Армии и Наркомат путей сообщения приняли необходимые меры по постройке паромных переправ.
Я позволю себе несколько более подробно остановиться на организации паромных переправ. Эта мысль возникла у наших товарищей речников в Наркомате речного флота. Но сами они не имели никакой возможности осуществить изготовление паромов.
Одной из крупнейших работ, выполненных в навигацию 1942 г., было сооружение подходного канала к Кобоноской переправочной базе в устье реки Кобоны. Это сооружение Ладожского озера было соединено с Новоладожским каналом. Кобонский канал имел в ширину по дну 20 м и в глубину 30 м. Он допускал подход озерных барж непосредственно к перевалочной базе и имел два причала, которые сразу принимали 6 барж.
Всего за период подготовки к навигации 1942 г. и во время самой навигации на западном и восточном берегах Ладожского озера было построено несколько пирсов и причалов, общий причальный фронт которых составлял 2500 тыс. погонных метров, что допускало одновременную приемку 26 судов. Было уложено 24 км новых железнодорожных путей нормальной и узкой колеи, из них 19,7 км на западном берегу и 4,3 км на восточном берегу озера. У пирсов и причалов работало 19 мотовозов, 193 вагонетки и 38 подъемных кранов. Подготовка флота к навигации шла зимой. Значительная часть судов флота была отремонтирована и подготовлена к плаванию зимой судовыми командами на ремонтных пунктах Осиновецкого порта и Новоладожских пристаней. Работал также личный состав боевых кораблей Ладожской военной флотилии и Краснознаменного Балтийского флота.
Нарком речного флота Шашков Зосима Алексеевич проявил много сил и энергии в увеличении флота на Ладожском озере, его заместитель
А.  А. Лукьянов был непосредственным исполнителем и руководителем постройки деревянных барж на Сясьской судоверфи.
К открытию навигации имелось 78 буксиров и тральщиков, 47 единиц самоходных плавучих средств, 11 озерных и 58 речных барж общей грузоподъемностью 29,5 тыс. тонн. Из 72 пароходов, работавших ранее на угле, пришлось 53 парохода приспособить к работе на дровяном отоплении.
В течение навигации перевозки значительно возросли. Ладожская флотилия получила еще 17 самоходных и 4 несамоходных судна. На Сясьской судоверфи с 22 ноября по 4 февраля 1942 г. была построена 31 деревянная баржа для сухих грузов, грузоподъемность каждой была 385 тонн. Кроме того, на ленинградских судостроительных заводах построили
14 металлических озерных барж, каждая грузоподъемностью 600 тонн.
Так как крупные суда являлись мишенью для артиллерии и авиации противника, то было принято решение строить также самоходные малотоннажные суда. Всего за навигацию 1942 г. было сдано в эксплуатацию 118 малотоннажных самоходных судна, общей пассажирской вместимостью на 10 тыс. человек и с грузоподъемностью на 2,5 тыс. тонн.
Весь же флот по своей грузоподъемности на Ладожском озере увеличился в 1942 г. больше чем в два с половиной раза. Необходимо отметить, что большая работа была проведена также на железнодорожных и грунто- во-шоссейных дорогах. В первую очередь была построена и переведена на нормальную колею железнодорожная линия ВойбокалоКобонаКоса на восточном берегу, а на западном берегу дополнительно были развернуты пути на станции Ладожское озеро, и произведен ремонт всех путей на станциях Борисова Грива, Корнево и Ковалево, благодаря чему была резко повышена скорость движения поездов.
Одной из важнейших особенностей навигационного периода 1942 г. была укладка трубопровода через Ладожское озеро для перекачки горючего...
Начальным пунктом трубопровода была площадка на песчаной косе против маяка Кореджа у подходившего сюда тупика. Здесь размещалась насосная станция, резервуарный парк и сливной фронт. Конечным пунктом стала площадка в районе станции Борисова Грива на западном берегу Ладожского озера с выводом на головной склад горючего ¹ 1186, здесь же размещались резервные баки. На восточном берегу к трубопроводу подходила железнодорожная линия Кобона-Коса, а на западном линия станции Ладожское озеро Ленинград Финляндский. Длина уложенного трубопровода составляла 29,85 км, из них на подводную часть приходилось 21, 45 км. К укладке трубопровода по дну озера приступили 21 мая 1942 г. и к 16 июня этого же года сооружение трубопровода было закончено. Это была большая военно-экономическая победа, достигнутая в условиях частых налетов вражеской авиации и артиллерийских обстрелов.
В течение 161718 июня производились испытания прокачкой воды, а затем керосином. После этого трубопровод был передан в эксплуатацию для фронта.
Подготовка к перевалке грузов в навигации 1942 г. началась задолго. До ее открытия строители оборудовали перевалочную базу в первую очередь на песчаной косе в районе маяка Кореджа для одновременной стоянки под погрузкой 6 озерных барж. Во вторую очередь в районе Кобоны, Новоладожского канала также была построена база под одновременную погрузку 6 озерных барж. Причалы пристани Гостинополье удалось ввести в строй к 15 апреля. Причалы западного берега (бухта Осиновец, Гостинополье и Морье для одновременной погрузки 8 судов) были готовы к 1 июня. Прием, хранение и отправка грузов производилась восточнее Ладожского озера: перевалочная база в Кобоне; продовольственные склады в Тихвине, Волховстрое, Новой Ладоге, Лаврове, Кобоне и Косе; склады горючесмазочных материалов в Гостинополье и Волховстрое; интендантский склад в Лаврове; склад военно-технического имущества в Лаврове; санитарного имущества в Кобоне; склад ВВ в Кобоне; склад ОВ в Кобоне; топливный склад в Гостинополье.
На западном берегу Ладожского озера: управление фронтовых баз на станции Ладожское озеро; фронтовой продовольственный склад ¹¹ 891, 1230 и 1230-а; фронтовой склад горючесмазочных материалов ¹¹ 1176 и 1173; фронтовой артиллерийский склад ¹ 1494; склады ВВ и ОВ в Морье; топливный склад в бухте Гольсмона.
Многие грузы поступали навалом или в неисправленной таре, а поэтому подвергались затариванию или перетариванию. Зерно, овощи, как правило, поступали на склады восточного берега насыпью. Колбасы, консервы, молочные продукты, посылки во многих случаях поступали в неисправленной таре.
За навигацию 1942 г. складами управления перевозок было затарено около 30 тыс. тонн зерна, 40 тыс. тонн овощей и 35 тыс. тонн других продуктов. Помимо этого было перетарено не менее 30% грузов, прибывавших в ящичной таре, и не менее 10% грузов, полученных в мягкой таре.
Весь период навигации 1942 г. может быть разделен на два этапа: первые этап перевозки грузов с момента открытия навигации по июль
1942 г. включительно. В течение этого срока в Ленинград каждые сутки завозилось 4200 тонн грузов, а из Ленинград ежесуточно вывозилось 3000 человек и 5200 тонн груза. В это время в Ленинград ввозились продукты питания, а из Ленинграда вывозилось различного рода оборудование.
Второй этап с июля до конца навигации. В этот период был увеличен вывоз людей и грузов из Ленинграда в тыл страны. В Ленинград же ежесуточно поступали 4000 тонн грузов, главным образом продовольствия, а из Ленинграда вывозилось 3000 тонн оборудования и ежедневно вывозилось 10 тыс. человек.
Перевозки совершались по двум трассам, получившим термины «длинной» (Гостинополье Волховстрой Новая Ладога порт Осиновец) и «короткой» (порт Кобонапорт Осиновец). Движение судов на этих трассах соответствовало специализации портов. С июля 1942 г. суда на трассе Новая Ладога Осиновец шла караваном (конвойным) и отправлялись через сутки. Такой порядок перехода судов применялся в основном на «длинной» опасной трассе, где он был вызван обстановкой. Приходилось также буксировать флот, особенно малотоннажный. Это вызывалось необходимостью. Но озерных буксиров было совершенно недостаточно, и первое время они с поставленной задачей не справлялись. Поэтому для буксирования барж использовались речные буксиры, хотя в мирное время плавание по озеру судов речной конструкции не допускалось. Но даже и при этих условиях буксиров не хватало. Тогда в качестве тяги стали широко использовать тральщики Ладожской военной флотилии, а в отдельных случаях даже канонерские лодки и разные буксирные суда Балтийского флота. Все эти суда не были приспособлены для работы на озере в качестве буксиров, но другого выхода не было и поэтому приходилось пользоваться всеми и всяческими средствами.
Наибольшее количество грузов перевозилось не самоходными баржами, флотом, а несамоходными сухогрузными судами, которые перевозили грузы как с восточного берега на западный, так и с западного берега на восточный. Они работали и на «длинной» и на «короткой» трассе. Нефтеналивные суда работали также на обеих трассах, но перевозили грузы исключительно на западный берег.
В период навигации 1942 г. авиация противника производила самые интенсивные налеты на объекты перевозок по Ладожскому озеру. За весь период навигации было зарегистрировано до 5 тыс. появлений самолетов врага. В отдельные дни в налетах на порты и караваны участвовало до 100 вражеских самолетов. Всего противник произвел 122 дневных и 15 ночных налетов. Несмотря на то, что командованием фронта были проведены большие мероприятия по противовоздушной обороне, противнику все же удалось сбросить за все время налетов до 7000 авиабомб. Наряду с воздушными нападениями враг пытался противодействовать перевозками с помощью катеров и десантных судов. Наиболее значительное нападение на Ладожскую коммуникацию было им предпринято 22 октября 1942 г., когда гитлеровцы попытались захватить ее силами десанта, который высадился на острове Сухо. Этот отряд, состоящий из 30 пассажирских судов, прикрывался с воздуха 30 самолетами. Но он был вовремя обнаружен и встречен боевыми кораблями Ладожской военной флотилии и авиацией Краснознаменного Балтийского флота. Десант был разгромлен, потоплено 16 судов и сбито 12 самолетов.
А всего за навигацию зенитной артиллерией и в воздушных боях было сбито 160 самолетов противника. Представляет интерес тот факт, что два самолета было сбито экипажем одной баржи, имевшей зенитную пулеметную установку.
Наши потери от налетов авиации противника за навигацию составили 200 убитых и 248 раненых человек из числа военнослужащих, кроме того, были потери и жертвы среди гражданского населения. Но потери были все же не столь велики, как это можно было ожидать.
Сильно было повреждено 21 судно, от прямого попадания затоплен буксир «Узбекистан». При этом погибло 10 человек команды и баржа- паром с 10 груженными вагонами. В весовом выражении общие потери грузов составили 3800 тонн, т. е. 0,3-0,4% общего количества перевезенных грузов. Несмотря на тяжелые условия плавания и активность противника, перевозки в навигацию 1942 г. достигли громадного масштаба. Половина всего количества перевезенных в Ленинград грузов составляло продовольствие. Состав продовольственных грузов был весьма разнообразным. Наряду с хлебными грузами, которые стояли на первом месте по грузовым перевозкам, перевозилось много высококалорийных продуктов мяса, рыбы, сахара, сахаропродуктов и овощей. Удалось доставить около 12 тыс. голов скота, свыше 150 тыс. тонн горючего и около 110 тыс. тонн угля. Помимо этого было вывезено все ненужное в окружении: паровозы, товарные вагоны, платформы и цистерны. В эвакуируемых на «Большую землю» вагонах перебросили также до 10 тыс. тонн различного оборудования и до 6 тыс. тонн народохозяйственного имущества и, наконец, по озеру доставили на западный берег 42 тыс. тонн леса в плотах. На западный берег было перевезено до 300 тыс. человек пополнения и реэвакуировано до 10 тыс. легкораненых. Что касается эвакуации гражданского контингента, то она проводилась в соответствии с постановлениями Военного совета фронта, предусматривавшими завершение в кратчайшие сроки всех мероприятий, обеспечивающих превращение Ленинграда в военный город, что требовало оставить в нем только необходимый минимум самодеятельного населения.
За время навигации было перевезено с восточного берега на западный 780 тыс. тонн различных грузов и 310 тыс. человек военнослужащих. С западного берега на восточный было перевезено 293 тыс. тонн различных грузов, в том числе 240 тыс. тонн промышленного оборудования, подвижной состав железнодорожного транспорта и почти 540 тыс. человек населения.
Ледостав на Ладожском озере в 1942 г. начался в первых числах ноября. Ко второй декаде ноября ледостав вынудил снять с работы транспортные буксиры, тем не менее грузовое движение поддерживалось в обоих направлениях до 3 декабря 1942 г. С этого дня навигация по Ладожскому озеру прекратилась. Бывало, что и после 3 декабря вплоть до 7 января 1943 г. по отдельным срочным заданиям перевозки через Ладогу совершались. Для этого на линии Новая Ладога-Осиновец и Кобона- Осиновец использовались озерные пароходы Северо-Западного речного пароходства, грузопассажирские транспорты, канонерские лодки и тральщики Ладожской военной флотилии. Продолжали работу буксирные пароходы Балтийского флота. В труднейших условиях эти суда с 8 ноября 1942 г. по I января 1943 г. перевезли около 74 тыс. человек и около 46 тыс. тонн грузов. 7 января 1943 г. баржа ¹ 4526 совершила последний рейс из Кобонского порта. Она доставила на западный берег 222 тонны боеприпасов. Продолжительность регулярной навигации 1942 г. составила 194 дня. В течение этого времени 62 дня проходили при штормах в 5 баллов и выше, а 11 дней в ледовых условиях.
На 1 ноября 1942 г. Ленинград располагал запасом муки в 49 тыс. тонн и зерна свыше 17 тыс. тонн. Имелось 14 тыс. тонн круп и макарон, свыше 5 тыс. тонн мяса, рыбы, более 4 тыс. тонн сахара, шоколада и кондитерских изделий. Город Ленина мог уверенно встречать зиму 19421943 гг.
3. Постановление Государственного Комитета Обороны от 28 марта
1943 г. «О правах и обязанностях органов военных сообщений на железнодорожном транспорте»
«... 1. Отменить приказ НКПС от 27 декабря 1942 г. как неправильный, ограничивающий действия органов ВОСО на железнодорожном транспорте.
2. Установить, что все требования к органам ВОСО (начальников передвижения войск на дорогах и комендантов железнодорожных участков и станций), вытекающие из планов и заданий начальника Тыла Красной Армии (он же начальник ЦУП ВОСО) т. Хрулева, предъявленные НКПСу, выполняются дорогами немедленно и безоговорочно».
Председатель ГКО И. СТАЛИН

П. Н. ГОРЕМЫКИН
Петр Николаевич Горемыкин (16. 06. 1902 8. 11. 1976) стал народным комиссаром по боеприпасам 3 марта 1941 г. неожиданно для многих и прежде всего для него самого. До этого назначения после окончания Московского механико-машиностроительного института им. Н. Э. Баумана работал инженером, начальником цеха на оборонных заводах, начальником 3-го Главного управления Наркомата вооружения СССР, а незадолго до выдвижения на указанный высокий пост являлся членом Хозяйственного совета по оборонной промышленности при Совнаркоме СССР.
Его предшественник - комдив И. П. Сергеев впал в немилость, оказавшись под подозрением во вредительстве. Был предупрежден, а вскоре снят с поста наркома.
Вступив в новую должность нарком П. Н. Горемыкин смог быстро убедиться в серьезном отставании производства боеприпасов от резко возросших потребностей бронетанковых войск, артиллерии и авиации.
Накануне войны во многом благодаря предпринятым им действенным мерам положение с выпуском боеприпасов на предприятиях Наркомата боеприпасов (НКБ) стало постепенно выправляться. Однако последствия начавшегося фашистского нападения на Советский Союз оказались очень тяжелыми и в области боеприпасов. Хотя буквально на второй день войны Совнарком СССР и ЦК ВКП(б) приняли постановление «О вводе в действие мобилизационного плана по боеприпасам», этот план был реализован только частично из- за сложившейся крайне неблагоприятной военной обстановки. Уже к началу августа 1941 г. Красная Армия стала испытывать острый недостаток во всех видах боеприпасов в силу того, что на захваченной врагом территории осталось более 200 складов с горючим, вооружением и боеприпасами. Или такой факт: на аэродромах и складах советских приграничных округов было сосредоточено в июне 1941 г. 70% запасов авиационных бомб, находившихся в Европейской части страны. По данным на 1 августа 1941 г., авиачасти Северо-Западного и Юго-Западного фронтов израсходовали во время боевых действий лишь 18% авиабомб. Остальные же были подорваны отступавшими советскими войсками или захвачены противником.
Отрицательно сказались на нехватке боеприпасов и другие причины, в частности, и тот факт, что к началу гитлеровской агрессии не удалось в восточных районах завершить ряд строительств, в том числе по производству нитроглицериновых порохов. Наложила свой отпечаток и развернувшаяся уже в первые недели войны эвакуация предприятий НКБ. Об этом тяжелейшем времени генерал Н. Д. Яковлев (будущий маршал артиллерии), бывший тогда начальником Главного артиллерийского управления, писал в своих мемуарах: «Прямо скажу, столь остро ставшие вопросы обеспечения войск вооружением и боеприпасами для многих из нас явились прямо-таки неожиданными. Да, ресурсы оказались незначительными. Но почему? Разобраться в этом деликатном, к тому же сулившем большие неприятности деле, мало кому хотелось».
Но П. Н. Горемыкину приходилось фактически ежедневно давать полную информацию И. В. Сталину о положении с выпуском боеприпасов, ходе выполнения графиков и плановых заседаний, о причинах снижения производства продукции на том или ином заводе НКБ, принимаемых или принятых мерах и т. п.
Демонстрируя неутомимость в работе, Петр Николаевич трудился не покладая рук, проявляя при этом смелую инициативу и находя зачастую выход из сложнейших ситуаций. Как свидетельствуют многочисленные документы, на рассмотрение ГКО он часто вносил деловые, неординарные предложения.
В начале июля 1941 г. своим постановлением ГКО утвердил месячный и полугодовой планы производства и поставок боеприпасов. Одновременно были даны конкретные задания НКБ СССР, а заместителям Председателя СНК СССР В. А. Малышеву, М. Г. Первухину и А. Н. Косыгину поручалось обеспечить выполнение 21 наркоматом мобилизационных заданий по боеприпасам и вооружению. Всемерное обеспечение выпуска боеприпасов нашло отражение в ряде других постановлений Государственного Комитета Обороны.
Однако производство их многими наркоматами, по мнению П. Н. Горемыкина, осложняло дело. В связи с этим он обратился с письмом к Сталину с предложением организовать при СНК СССР Управление комплектации боеприпасов, подчинив этот орган одному из заместителей Председателя СНК СССР. Нарком писал, что «в условиях военного времени, когда производством боеприпасов занимается большинство заводов всей страны, необходимо создать орган, который имел бы возможность диктовать наркоматам требования в изготовлении элементов выстрела в достаточном количестве для успешного ведения войны».
Предлагаемое управление создано не было. Но определенные меры в этом направлении Председатель ГКО все же принял путем наделения еще большими правами и усиления контроля со стороны одного из членов ГКО, отвечавшего за боеприпасы.
Как наркому П. Н. Горемыкину принадлежит несомненная заслуга по форсированному перемещению в тыл страны большого числа предприятий НКБ, размещению их на новых местах и скорейшему вводу в действие. Это был крайне напряженный период производства отечественной оборонной продукции, в том числе боеприпасов. В силу сложившихся условий дела, связанные с увеличением их выпуска, несмотря на принимавшиеся меры и строгие постановления ГКО, продвигались медленно. Видимо, такое положение явилось одной из главных причин решения Сталина перевести с 16 февраля 1942 г. П. Н. Горемыкина в заместители наркома, а наркомом боеприпасов назначить первого заместителя наркома вооружения Б. Л. Ванникова.
Однако и в этой должности на последующих этапах войны Петр Николаевич трудился с той же энергией и инициативой, что было отмечено руководством страны. Он вводится в состав новой коллегии Наркомбоеприпасов СССР, а постановлением СНК СССР от 18 ноября 1944 г. ему присваивается звание генерал-майора инженерноартиллерийской службы.
После окончания Великой Отечественной войны 26 июня 1946 г. Горемыкин назначается министром сельскохозяйственного машиностроения СССР. Но после почти пятилетней плодотворной работы его подстерегла беда. В марте 1951 г. он был оклеветан и снят со своей должности «за грубое нарушение государственной дисциплины, выразившееся в сокрытии остатков металла на заводах». Полгода спустя его приговорили к 3 годам лишения свободы и исключили из партии.
В 1953 г. П. Н. Горемыкин был реабилитирован и восстановлен в рядах КПСС. В этом же году стал директором НИИ Министерства машиностроения, в 1953-1955 гг. работает заместителем министра оборонной промышленности СССР, а в апреле 1955 г. назначается министром общего машиностроения СССР.
Казалось, что всем его невзгодам пришел конец. Однако в 1957 г. не без ведома Н. С. Хрущева Петр Николаевич был обвинен в связи с «антипартийной группой» и снят с поста министра. Почти год ему пришлось пробыть без работы, пока, наконец, его «дело» не было пересмотрено...
Последняя должность П. Н. Горемыкина (в 1963-1976 гг.) председатель Научно-технического совета (НТС) Государственного комитета по автоматизации и машиностроению.
Именно здесь, в кабинете председателя Научно-технического совета, куда я приехал по приглашению Петра Николаевича в январе 1971 г., мы с ним и познакомились. Шла подготовка к Всесоюзной научной сессии «Советский тыл в Великой Отечественной войне», которую запланировал провести 7 мая этого года Институт истории СССР АН СССР. Я входил в состав Оргкомитета и мне было поручено пригласить на это научное мероприятие несколько наркомов военных лет, в том числе и П. Н. Горемыкина.
Он очень тепло меня встретил и сказал, что с большим удовольствием примет участие в работе сессии. Его выступление на конференции было одним из самых интересных.
В последующие несколько лет мы с ним постоянно общались. Петр Николаевич выступал перед коллективом сектора истории СССР периода Великой Отечественной войны, а в мае 1974 г. вместе с генералами армии И. В. Тюленевым, И. И. Федюнинским и маршалом артиллерии П. Н. Кулешовым на расширенном заседании Ученого совета Института истории СССР АН СССР.
15 января 1976 г. по моей просьбе он снова приехал в институт, где состоялась наша беседа, записанная на магнитофонную ленту. С небольшими сокращениями она публикуется ниже.
Беседа профессора Г. А. Куманева с наркомом боеприпасов военных лет, генерал-майором инженерно-артиллерийскои службы П. Н. Горемыкиным
(Из магнитофонной записи) 15 января 1976 г.
г. Москва
Г. А. Куманев: Разрешите, дорогой Петр Николаевич, горячо приветствовать Вас одного из славных и видных командиров оборонной промышленности СССР военных лет и искренне поблагодарить за согласие приехать в Институт истории СССР Академии наук СССР и ответить на ряд интересующих меня вопросов. Они касаются деятельности Наркомата боеприпасов СССР и его предприятий накануне и особенно во время Великой Отечественной войны. Прежде всего меня интересует, как был создан Наркомат боеприпасов и какой круг задач он стал решать, кто возглавил новый наркомат, какова оказалась судьба первого наркома этой оборонной отрасли и как можно оценить уровень производства боеприпасов в стране перед фашистским нападением?
П. Н. Горемыкин: Благодарю Вас, уважаемый Георгий Александрович, за приглашение приехать в головной, как Вы мне говорили, академический институт отечественной истории и побеседовать с Вами. Благодарю за теплые слова в мой адрес, и я охотно поделюсь своими воспоминаниями о тех необычайно тяжелых и героических военных годах.
Наркомат боеприпасов (НКБ) СССР был образован 11 января
1939 г. на базе существовавшего в Наркомате оборонной промышленности Главного управления по производству боеприпасов и в результате разукрупнения этого наркомата, вместо которого в тот же день наряду с Наркоматом боеприпасов учреждались наркоматы авиационной промышленности, вооружения и судостроительной промышленности.
В структуре Наркомата боеприпасов были созданы главные управления по производству гильз, корпусов снарядов, порохов и взрывателей. На производство боеприпасов был переведен ряд гражданских промышленных объектов. Предприятия отрасли стали выпускать десятки типов и видов продукции. В их числе многотонные бомбы и торпеды, снаряды и мины, различные взрыватели, патроны, пороха и взрывчатые вещества. Коллективы заводов НКБ самым тесным образом взаимодействовали с оборонными предприятиями, где производились боевая техника, артиллерийское и стрелковое вооружение.
Накануне войны уже почти половина всего металла, особенно цветного металла, шла на производство боеприпасов.
Первым наркомом боеприпасов (в тот же день, когда появился новый наркомат) был назначен комдив Иван Павлович Сергеев, уже довольно известный в то время военный деятель. Я знал его как честного, эрудированного, грамотного, принципиального человека, хорошего организатора производства. По происхождению он был из рабочих. Окончил Военную академию РККА им. Фрунзе. Участвовал в Гражданской войне. В последние годы перед выдвижением на пост народного комиссара работал начальником отдела Управления учебных заведений Наркомата обороны СССР, начальником артиллерийских курсов усовершенствования комсостава РККА и, наконец, заместителем председателя Военно-промышленной комиссии при СНК СССР.
В марте 1939 г. после назначение Сергеева наркомом боеприпасов он был избран на XVIII съезде ВКП(б) кандидатом в члены ЦК партии.
Дальнейшая судьба Ивана Павловича оказалась трагической. Несмотря на активную деятельность Сергеева, процесс развития промышленности боеприпасов (в значительной мере по объективным причинам) выдался сложным и затяжным. На XVIII Всесоюзной партконференции в феврале 1941 г. ему были предъявлены мало обоснованные претензии по работе. 3 марта 1941 г. Иван Павлович был освобожден от должности наркома. Руководство Наркоматом боеприпасов возложили на меня, а комдива Сергеева перевели на преподавательскую работу в Военную академию Генштаба. Но на этом, к сожалению, его беды не закончились: в конце мая 1941 г. он был арестован, и в начале 1942 г. по приговору Особого совещания при НКВД Сергеева расстреляли. Реабилитировали Ивана Павловича в 1955 г.
Если оценивать общее состояние советской промышленности боеприпасов в предвоенные годы, то многие факты позволяют констатировать, что в целом она развивалась довольно динамично, хотя трудности материально-технического, технологического, а также организационного порядка возникали постоянно. В первую очередь стоит отметить успехи наших ученых и конструкторов по созданию реактивного оружия. Их усилиями удалось усовершенствовать реактивные снаряды 82 мм и 132 мм и получить новое грозное оружие массированного огня установку БМ-13, знаменитые «катюши».
К началу 1941 г. в СССР было налажено производство почти всех видов боеприпасов. При этом хочу особо подчеркнуть, что боеприпасы, которые давала Красной Армии наша промышленность, имели высокие баллистические свойства, а некоторые их виды по своим качествам превосходили лучшие образцы в зарубежных странах.
Немалая заслуга в этом деле принадлежит не только ученым, инженерам, техникам, рабочим коллективам предприятий отрасли, но и сотрудникам самого Наркомата боеприпасов, который возглавлял тогда Иван Павлович Сергеев. К уже сказанному мною хочу добавить следующее. Вот его строго предупредили на XVIII партконференции, пригрозив вывести из кандидатов в члены ЦК и снять с поста наркома, если он не улучшит работу... (Что, к сожалению, и было сделано.) А между тем многие претензии к нему были просто надуманными. Ведь именно под его руководством в 19391940 гг. выпуск снарядов, мин и авиационных бомб нарастал из месяца в месяц. Кстати, это продолжалось и до конца первого квартала 1941 г., когда против Сергеева последовали санкции, и он был снят с должности народного комиссара. Так, в марте 1941 г. по сравнению с январем того же года выпуск важнейших видов боеприпасов у нас вырос более чем на 28%.
Другое дело, что даже такие высокие темпы производства не могли удовлетворить наше руководство, ибо в это время фашистская Германия, опиравшаяся на военно-промышленный потенциал почти всей порабощенной Европы, выпускала боеприпасов больше, чем мы, в Советском Союзе.
Перед лицом возраставшей военной угрозы были приняты меры по форсированию строительства и расширению действовавших предприятий по боеприпасам на Урале, в Сибири и районах Поволжья. С этой же целью в Наркомстрое СССР, который возглавлял крупный организатор строительного дела Семен Захарович Гинзбург, правительство учредило специальное управление Главбоеприпасстрой.
Большой мощности завод боеприпасов сооружался в Сибири. Срок его ввода в действие был установлен чрезвычайно сжатый. В столь короткое время наша станкостроительная промышленность не в состоянии была обеспечить его современными станками, механизмами и другим оборудованием. Пришлось технологию и необходимое оборудование закупать у одной чехословацкой фирмы, благодаря чему в установленный срок завод вступил в строй;
Вплоть до начала Великой Отечественной войны Политбюро ЦК ВКП(б), Совнарком СССР и лично И. В. Сталин уделяли повышенное внимание к вопросам производства боеприпасов. Чтобы преодолеть отставание от фашистской Германии в этой области, к началу июня 1941 г. был составлен план по боеприпасам на второе полугодие 1941 г. и на 1942 г. Этот план 6 июня был утвержден постановлением СНК СССР и ЦК ВКП(б). В нем намечалось значительно увеличить производство всех видов и типов боеприпасов. Предусматривалось и развертывание работы несколько отстававшей тогда пороховой промышленности. К примеру, во второй половине 1941 г. она должна была выпускать в 1,3 раза больше порохов, чем в первой половине. Было также принято решение об ускоренном строительстве ряда пороховых заводов, в том числе 10 заводов баллиститных порохов.
Но эти планы тогда не суждено было воплотить в жизнь из-за начавшейся фашистской агрессии против Советского Союза.
Г. А. Куманев: Где застало Вас сообщение о фашистском нападении на нашу страну?
П. Н. Горемыкин: Войну я встретил в 4 часа 20 минут в здании, которое находилось напротив собора Василия Блаженного и где размещалось Главное артиллерийское управление (ГАУ). Там под председательством начальника ГАУ, заместителя наркома обороны СССР маршала Кулика заседала комиссия (созданная Комитетом обороны СССР) по вопросам наращивания мобилизационных мощностей по боеприпасам. В комиссию, кроме меня, входили нарком черной металлургии Тевосян, нарком цветной металлургии Ломако, заместитель председателя Госплана СССР Борисов и ряд работников Генерального штаба и Главного артиллерийского управления.
На этом заседании обсуждались разные проблемы об увеличении выпуска боеприпасов и их размещении по военным округам. Очень резко были поставлены вопросы генералом армии Георгием Константиновичем Жуковым. Он говорил о необходимости существенной доработки мобилизационного плана по боеприпасам, имея в виду увеличение цифровых заданий. Поскольку были серьезные затруднения с металлом: не хватало меди, латуни, других металлов и сплавов, рассматривалось предложение, чтобы наркоматы черной и цветной металлургии взяли на себя изготовление гильз для полного комплекта. Кроме того, ставился вопрос, чтобы Наркомхимпром принял на себя большую долю по производству серной, азотной кислот, других химических веществ и особенно тротила и хитрила, т. е. веществ, связанных с капсюлями. Пока значительную часть всего этого выпускали предприятия Наркомата боеприпасов.
Раздался звонок от помощника Сталина Поскребышева. Он сообщил, что немцы бомбят наши города. Получив еще какие-то известия, Кулик поднялся со своего места и сказал:
  Я покидаю вас, вести заседание будет генерал-лейтенант Николай Дмитриевич Яковлев, который назначен начальником Главного артиллерийского управления. Заседайте и все вопросы теперь решайте с ним.
Через некоторое время в виду изменившейся обстановки было решено заседание прервать тем более, что должны были последовать важные решения Политбюро ЦК, связанные с началом войны.
Часа через 23 не успел я доехать до дачи, как мне позвонил заместитель Председателя СНК СССР, наш куратор Николай Алексеевич Вознесенский. Он сообщил, что состоялось заседание Политбюро ЦК ВКП(б), на котором было утверждено выступление Вячеслава Михайловича Молотова по радио о вероломном нападении гитлеровской Германии и ряда ее союзников на СССР и вынесены важные решения по мобилизации всех сил страны на отпор врагу. Я должен был срочно приехать к Николаю Алексеевичу. После моего прибытия Вознесенский тут же дал указание подготовить мероприятия для обеспечения мобилизационного плана, принятого 6 июня Совнаркомом СССР и ЦК ВКП(б). Хотя Наркомат боеприпасов СССР имел свой мобилизационный план, было сказано о необходимости пересмотреть его в сторону значительного увеличения плановых заданий. В заключение Вознесенский остановился на новых задачах и требованиях, которые диктует военная обстановка.
Так началась моя деятельность во время Великой Отечественной войны. Трудная и ответственная. Каждый из нас, конечно, глубоко переживал случившееся. Но какого-то уныния, подавленности не было. А была растущая уверенность: мы обязательно победим. Но для этого нужно отдать все силы, чтобы обеспечить важнейшие нужды фронта.
Г. А. Куманев: Как проводилась военная перестройка работы промышленности боеприпасов, включая перебазирование ее основных объектов в течение первого года войны? Очевидно, в изменившихся условиях в деятельности наркомата и его предприятий не все протекало так, как хотелось бы, как намечалось военно-мобилизационными планами?
П. Н. Горемыкин: Буквально с первых дней фашистской агрессии под руководством ЦК партии и Советского правительства во всех отраслях нашей экономики, в том числе в системе Наркомата боеприпасов, развернулась напряженная, широкомасштабная военная перестройка. Требовалось, в частности, на нужды фронта переключить производственные мощности гражданской промышленности.
Такую работу мы провели в целом успешно. Об этом говорят, например, такие факты. Для производства боеприпасов было дополнительно привлечено более 1 тыс. заводов гражданской промышленности. Так, сталелитейные и чугунолитейные базы машиностроительных предприятий стали выпускать корпуса снарядов и мин, а часовые заводы взрыватели для снарядов. Химические и резиновые заводы освоили производство противотанковых гранат, взрывчатых веществ, зарядов для реактивных снарядов и т. п.
Когда 14 июля 1941 г. в районе железнодорожной станции Орша были успешно применены первые реактивные установки («катюши»), ГКО решил существенно увеличить их выпуск. К производству деталей к реактивным снарядам М-13 Госплан привлек десятки заводов Москвы и Уральского региона.
С началом войны заводы Наркомата боеприпасов получили новые планы, в которых практически все задания были резко увеличены. И тем не менее по большинству калибров удалось создать запасы, позволившие развернуть производство боеприпасов в необходимом количестве.
Но этого, как показали события, оказалось недостаточно. Вся беда заключалась в том, что основные запасы боеприпасов были сосредоточены в непосредственной близи от границы, и уже в первые дни и недели войны их захватил враг. В результате быстрого продвижения немецко-фашистских войск мы вскоре потеряли две трети металлургических мощностей, из 18 млн. тонн проката у нас осталось где-то около 5 млн. тонн. А ведь в предвоенные годы предприятия, которые выпускали боеприпасы, являлись главными потребителями продукции черной и цветной металлургии, а также химической промышленности. Таким образом была нарушена кооперация, установленная планами для всех ведущих отраслей промышленности, что, конечно, отрицательно сказалось на производстве боеприпасов.
Очень трудное положение с боеприпасами уже в начале военных действий было связано и с тем, что крайне неблагоприятный для нас ход событий заставил срочно заняться перебазированием из угрожаемых районов предприятий, выпускавших взрывчатые вещества. А это означало пусть временное, но прекращение там производственного процесса. Весьма тяжелое положение создалось в пороховой промышленности: пять из восьми ее предприятий пришлось перемещать на Восток. Всего же только с августа по ноябрь 1941 г. в результате вражеской оккупации, а также эвакуации промышленности из прифронтовой зоны выбыло из строя 303 предприятия, изготовлявшие различные взрывчатые вещества. Я напомню Вам место из известной книги председателя Госплана СССР товарища Вознесенского «Военная экономика СССР в период Отечественной войны», которую захватил с собой. На странице 41 автор отметил, что месячный выпуск этих предприятий, изготовлявших боеприпасы, «составлял 8,4 млн. корпусов снарядов, 2,7 млн. корпусов мин, 2 млн. корпусов авиабомб, 7,9 млн. взрывателей, 5,4 млн. средств воспламенения, 5,1 млн. снарядных гильз, 2,5 млн. ручных гранат, 7800 т пороха» и многое другое.
Г. А. Куманев: Очень впечатляющие и правдивые цифры. Ведь основу данного труда составил официальный отчет Госплана СССР о состоянии и развитии нашего народного хозяйства в 1941 1945 гг.
П. Н. Горемыкин: Да, я с этим отчетом в свое время знакомился... И вот можно себе представить, что означали для сражавшейся страны такие громадные потери и какое еще государство в мире смогло их преодолеть и восполнить?
Надо также иметь в виду: война диктовала необходимость, чтобы все перемещенные в тыл предприятия были оперативно, экономически продуманно размещены на новых местах и вновь, как можно скорее, возобновили свою производственную деятельность. А для этого требовалось по довоенным меркам не менее одного полутора лет. Но такие сроки в условиях военного времени были абсолютно неприемлемыми. Поэтому перед работниками отрасли, строителями, партийными, советскими, хозяйственными органами во весь рост встала задача восстановить выпуск боеприпасов в невиданные, предельно короткие сроки.
И эта сложнейшая военно-хозяйственная проблема была решена. Примерно в феврале 1942 г. завершилась первая волна перебазирования производительных сил СССР, в том числе заводов по производству боеприпасов. Причем часть из них в результате победы Красной Армии под Москвой была позднее реэвакуирована на прежние места. Предприятия Наркомата боеприпасов стали налаживать и наращивать нарушенный выпуск своей продукции. Пожалуй, наиболее трудным оказалось задание обеспечить почти вдвое рост производства 76-миллиметровых снарядов, а также значительно увеличить поставки боеприпасов для 122-миллиметровых и 152-миллиметровых пушек. Завод, который мог их выпускать, был только что построен в одном из тыловых районов и еще не имел рабочих. А требовалось их от 15 до 18 тысяч. Но где их взять? И вот тогда было принято решение перевести всех строителей этого предприятия в цеха на производство снарядов. А чтобы они не понесли материального ущерба во время обучения новым профессиям, им на несколько месяцев устанавливалась оплата в размере прежнего среднего заработка. Выход из трудного положения был найден, и вскоре завод стал давать фронту во все возраставшем количестве необходимые снаряды.
Следует признать, что в тыловых районах страны не везде были подготовлены нормальные условия для размещения прибывавшего эвакооборудования и рабочих. Такие факты не столь часто отмечаются в книгах и статьях.
Г. А. Куманев: Это можете проиллюстрировать?
П. Н. Горемыкин: Да. Вот, например, на Южный Урал в разгар зимы из Московской области был переброшен вместе со специалистами завод по производству авиационного выстрела. Его разместили на площадях Челябинского элеватора. Мороз в это время достигал минус 30°; а склады элеватора не отапливались. И требовалось для обеспечения приемлемых условий работы провести двойную обивку стен, потолка, подключить соответствующие агрегаты отопления...
Казалось, рабочие могли предъявить местной администрации законные претензии и пока не приступать к восстановлению своего предприятия. Но они этого не сделали и по своей инициативе начали работу, хорошо уяснив себе, что пока в распоряжении государства не осталось ни одного действующего завода, который мог бы обеспечить Военно-Воздушные Силы страны соответствующей военной продукцией. Уже через две недели перебазированное в Челябинск предприятие возобновило на новом месте выпуск боеприпасов для нашей авиации.
Другой характерный эпизод. Завод ¹ 98 по производству бал- листитных порохов, который возглавлял опытный руководитель, участник Гражданской войны Дмитрий Бидинский, получил ответственное задание Государственного Комитета Обороны в трехмесячный срок в несколько раз увеличить выпуск зарядов. Раньше такие темпы могли бы показаться нереальными, просто фантастическими. Но шла война, и она диктовала свои темпы и нормы. Буквально весь коллектив сознавал исключительную важность этого фронтового поручения и поэтому трудился не покладая рук. Никто не уходил с работы, не выполнив норму. Между тем на сборке зарядов за одну смену приходилось выполнять по 1213 тыс. операций. И все вручную. А ведь две трети рабочих завода ¹ 98 составляли женщины и подростки. Несмотря на все трудности, задание ГКО было выполнено. До полной эвакуации завода, начавшейся в первой половине октября 1941 г., его коллектив сумел изготовить свыше 3 тыс. тонн баллиститных порохов, предназначенных главным образом для реактивных снарядов и минометных зарядов. А в 1942 г. завод ¹ 98 произвел уже свыше 11,2 тыс. тонн порохов. Тем самым была превышена суммарная мощность двух родственных заводов и таким образом удалось компенсировать их временный выход из строя.
Вот еще одна из типичных картин того времени. Однажды я приехал на один из пороховых заводов. То, что я там увидел, и сейчас стоит перед моими глазами. Зима. Жестокие морозы, доходившие до минус 40°. Ледяные пронизывающие ветры... Невероятно трудно. Но с какой самоотдачей работали люди! 200% выполнения сменного задания стали нормой для молодой смены рабочего класса. А стахановцы вырабатывали по 500-700%.
Очень запомнилось мне и посещение завода взрывателей на Урале. Проходим по цехам. Их не менее десяти. Лишний раз убеждаемся, какой же долгий, многокилометровый путь проходят детали (пока в виде куска металла) через десятки тысяч женских и юношеских рук, чтобы потом превратиться в сердце снаряда или бомбы...
В сборочном цехе нас знакомят с простенькой операцией маркировкой. Сегодня ее выполняют автоматы, а тогда, в годы войны - две женщины-работницы. Им и требовалось-то вставить пальцы рук в десять стаканчиков взрывателей, перенести их, припечатать к штампу и вновь поставить на конвейер. Вроде просто. Но в течение всей войны конвейер подал около 180 млн. изделий. Каждое изделие весом в 100-150 граммов. Сколько же тысяч тонн металла перенесли эти женские пальцы?
Примеров такой самоотверженности и высокого патриотического духа советских людей не перечесть.
Летом 1942 г. в результате нового вражеского наступления, новых потерь и последовавшей второй волны эвакуации наша военная экономика переживала серьезные трудности. В крайне тяжелых условиях на предприятиях наркомата были организованы механизация трудоемких работ и внедрение поточного производства патронов и снарядов. Эти мероприятия завершили начатое перед войной совершенствование технологических процессов. Они позволили значительно сократить производственные затраты, сэкономить много дефицитного металла и главное существенно увеличить выпуск продукции. Приведу Вам такие сравнительные данные. Если в 1940 г. промышленность боеприпасов дала стране более 17 млн. снарядов, около 8 млн. авиабомб и более 18 млн. мин, то в разгар войны, в
1944 г., было получено 94768 тыс. снарядов (рост боле чем в 5,5 раза), 10518 тыс. авиабомб (рост более чем в 13 раз), 78630 тыс. мин (рост более чем в 4 раза).
Г. А. Куманев: Вы, конечно, неоднократно в предвоенные годы и во время Великой Отечественной войны встречались со Сталиным, отвечали на интересовавшие его вопросы, получали различные задания. Если я не ошибаюсь, то нельзя ли поделиться впечатлениями от некоторых из этих встреч?
П. Н. Горемыкин: Действительно, перед войной, работая начальником Главного управления Наркомата оборонной промышленности СССР, первым заместителем наркома вооружения, а затем и наркомом боеприпасов, я часто приглашался на заседания Политбюро ЦК ВКП(б) или Комитета обороны при СНК СССР. Разумеется, приглашался обычно тогда, когда там обсуждались вопросы, связанные с новыми образцами техники и вооружения. На этих заседаниях, кроме наркомов оборонных наркоматов, постоянно бывали военные конструкторы, руководители и специалисты Наркомата обороны СССР. Если это заседание Комитета обороны, то, как правило, председательствовал маршал Климент Ефремович Ворошилов, а последним всегда выступал Сталин. Причем не помню случая, чтобы вождь ограничился несколькими общими фразами. По каждому рассматриваемому вопросу он всегда давал глубокий, обстоятельный анализ. Я поражался его всесторонней осведомленностью, отличной памятью и широкой эрудицией. Помню, когда в 1938 г. на одном из заседаний рассматривался вопрос о строительстве новых кораблей нашего Военно-Морского Флота, были приведены некоторые сведения о состоянии флота в ведущих зарубежных странах. Подводя итоги обсуждения, Сталин по памяти дал развернутую характеристику всем основным кораблям наших потенциальных противников по тоннажу, мощности двигателей, по скорости и вооружению.
Немало было встреч и во время войны. Расскажу о некоторых из них. В июле 1941 г. звонит помощник Молотова. Говорит, что мне нужно немедленно приехать к Вячеславу Михайловичу.
  По какому вопросу и надо ли взять какие-нибудь материалы? спрашиваю.
  Не надо, все на месте.
Приезжаю. Вхожу в кабинет к Молотову и вижу: за столом сидят Молотов, Микоян, Маленков, Берия, Вознесенский. У письменного стола стоит Сталин, заметно нервничает. Поздоровался и, затянувшись трубкой, спрашивает:
  Почему, товарищ Горемыкин, так получилось, что уже в начале войны мы оказались без основных артиллерийских систем, без главных видов вооружения?
Вопрос для меня был тяжелый. Тем более я, конечно, знал о том, что бывшее руководство Наркомата вооружения: Ванников. Барсуков, фактически Мирхазанов (он находился под следствием) и еще ряд других руководящих работников наркомата арестованы. И некоторые из них уже «признали» себя виновными в несвоевременном снятии с вооружения соответствующего вида пушек и пулеметов и в «шпионаже» в пользу фашистской Германии. А незадолго до этой встречи Молотов мне говорил: «А твой дружок Ванников признает себя виновным во вредительстве. Он решил нужные пушки не делать, а делать другие и тем самым сорвать обеспечение фронта».
Помня такую молотовскую оценку, мне трудно было отвечать. Но я все-таки говорю:
  Товарищ Сталин, хотя я сейчас не занимаюсь вооружением, работаю по производству боеприпасов, должен Вам доложить, что Наркоматом обороны и его Главным артиллерийским управлением было внесено предложение снять с производства 45-мм и 76-мм пушки.
Далее я сказал, что из-за возражений Наркомата вооружения вопрос, как известно, трижды рассматривался в ЦК. Для этого создавались одна за другой три комиссии. Первая работала под председательством товарища Маленкова, вторая под председательством товарища Молотова и третью возглавлял товарищ Жданов. Все они приняли предложения руководства Наркомата обороны СССР, и выводы комиссий были утверждены Центральным Комитетом партии (т. е., разумеется, Сталиным, но мы об этом никогда не говорили).
(Еще немного поясню, Георгий Александрович. Я принимал участие во всех трех комиссиях и видел, что военные и в первую очередь маршал Кулик, который в техническом отношении был человеком неграмотным, но по каким-то причинам имел влияние в Наркомате обороны, настаивали на снятии с производства многих видов вооружения под предлогом, что они устарели. Кулик заявлял, что у немцев танковая броня будет, как у дредноутов. Поэтому, мол, на серийный выпуск надо ставить новые виды.)
Я также сказал Сталину, что, кроме 45-мм и 76-мм пушек, это касалось 120-мм 110-мм гаубиц, самозарядных винтовок, пулеметов «Максим», противотанковых ружей, мосинской винтовки образца 1891/38 гг. и даже автоматов (их Кулик окрестил «оружием полицейских»).
И вот во многом именно по названной причине, ввиду прекращения выпуска так называемых «устаревших видов вооружения», и выявилась уже в самом начале войны острая нехватка артиллерийского и стрелкового вооружения.
Сталин, который слушал меня сидя, встал со своего места, хлопнул себя по бедрам и говорит:
Что же мы наделали?
Спрашивает меня:
Как быть? Вы участвовали в работе комиссий. Скажите, как же нам поправить положение?
Я высказал мнение, что необходимо возвратиться к выпуску того вооружения, которое снято с производства, т. к. освоение новых видов займет не менее года. Добавил также, что, например, пушки, которые мы перестали выпускать, не хуже немецких и не хуже американских. И поскольку я много работал на оборонных заводах, мне хорошо известно, что необходимая оснастка и заделы должны сохраниться, и таким образом имеется возможность быстро наверстать потерянное время.
В заключение я сказал, что, наверное, стоило бы расспросить по этому вопросу тех из руководства Наркомата вооружения, кто последнее время занимался этими делами (т. е. намекал на наркома Ванникова, который был арестован, и на его заместителя Мирзаха- нова, находившегося под следствием).
Тут же из внутренней тюрьмы был вызван Мирзаханов. Он явился минут через 20 в соответствующей одежде, но побритым. Сталин задал ему тот же вопрос, и он почти слово в слово повторил то, о чем я докладывал. У меня сразу же от души и от сердца отлегло...
Пушки, о которых шла речь, были незамедлительно на заводах поставлены на серийный выпуск, чему в решающей мере способствовали уже созданные перед этим производственные мощности.
Борису Львовичу Ванникову было передано правительственное задание: изложить свое мнение по данному вопросу, а заодно конкретные предложения по проблемам военной перестройки оборонной промышленности. Он все сделал, и через несколько дней его предложения рассматривались в Государственном Комитет Обороны. Кроме членов ГКО, там находились новый нарком вооружения Дмитрий Федорович Устинов и я. С Ванникова обвинения были сняты, его освободили и назначили заместителем наркома вооружения и уполномоченным ГКО по выпуску вооружения на заводах Урала.
Принятые меры не замедлили сказаться на увеличении производства артиллерийских систем. В 1942 г. мощности наших артиллерийских заводов перекрыли то, что мы имели ранее.
Еще вкратце о двух встречах с вождем. В начале октября 1941 г. вызывает он меня в Ставку Верховного Главнокомандования. Она находилась тогда в подвальном помещении в районе станции метро «Кировская». Поздоровались, и Сталин говорит:
  Вас, товарищ Горемыкин, обвиняют во вредительстве.
  Почему и в чем меня обвиняют, товарищ Сталин? - удивленно спрашиваю я.
  Вот, получено письмо от начальника Главного управления по снабжению самолетов. В нем отмечается, что приостановлено снабжение ВВС Красной Армии авиаснарядами. Обвиняется в этом нарком боеприпасов. Правильно ли написано в письме?
Я отвечаю:
  В первой части правильно, товарищ Сталин. Поставки действительно прекратились. А во второй неправильно и моей вины здесь нет. Потому что авиазавод «Выстрел» и еще один завод из центральной России, которые выпускали эти снаряды, мы вынуждены эвакуировать в Челябинск, и они сейчас находятся в пути. А размещаться должны на подготовленных площадях местного предприятия.
Сталин тут же вызвал наркома путей сообщения Кагановича и ответственных работников ЦК по транспорту и сказал, чтобы в течение двух, в крайнем случае трех дней заводское оборудование прибыло на место. В этот срок оно и было перебазировано. Затем при 30-градусном морозе рабочие приступили к монтажу оборудования и завершили его в течение трех недель. Вскоре вместе с наркомом по строительству Семеном Захаровичем Гинзбургом мы полетели в Челябинск, чтобы обеспечить скорейший пуск обоих заводов...
Была еще одна встреча с подобным обвинением. Снова вызывает к себе в Ставку Сталин и снова говорит:
  Вас опять подозревают во вредительстве.
  Почему, товарищ Сталин?
  Потому что Вы неправильно ведете себя на производстве и сорвали одно важное дело ведущего конструктора.
А конструктор сидит здесь же, и я понял о ком и о чем идет речь. Был такой конструктор Борис Шпитальный. Вы, Георгий Александрович, эту фамилию, видимо, знаете. Человек он был не без способностей, но авантюрных наклонностей и в случае каких-либо личных неудач или промахов всегда предпочитал искать виновных где-то на стороне.
Сталин при встрече расспрашивал его о неполадках в авиаснарядах, и тот сразу же заявил, что во всем этом виноват нарком- вредитель Горемыкин.
Когда я выслушал все претензии ко мне, а точнее обвинения, то ответил:
  Товарищ Сталин, мы уже разобрались с этими неполадками. Они целиком связаны с конструкторскими недоделками и упущениями. Я смог принять соответствующие оперативные меры и сейчас готов с полной ответственностью заявить Вам, что дефект преодолен, что преждевременности выстрела в самолетах не будет и не будут гибнуть по этой причине ни летчики, ни самолеты.
  Ну, что ж, говорит Сталин, примем к сведению такое заявление.
После того как заметно помрачневший Шпитальный покинул кабинет вождя, Сталин подошел ко мне и, глядя в глаза, довольно тепло произнес:
  Дорогой товарищ Горемыкин, Вы, очевидно, знаете, как я отношусь к конструкторам, изобретателям.
  Знаю, товарищ Сталин, мне приходилось бывать на заседаниях, испытаниях, и я много раз был свидетелем Вашего большого внимания к ним.
(Весьма показательный пример такого отношения: конструкторы и изобретатели щедро награждались, получали и звание Героя Социалистического Труда, различные премии и т. п. Хозяин Кремля почти всех их знал по имени и отчеству, многим из них даже по частным вопросам сам звонил по телефону.)
  Я Вас прошу, добавил Сталин, ничего не делать самостоятельно без генерального конструктора.
Я-то думал, что он меня расхвалит: ай, какой молодец, во всем уже разобрался, все уже сделал, все исправил...
В конце встречи Сталин заметил:
  Надо очень тепло, хорошо жить с конструкторами. Они творят очень нужные дела, и от них судьба нашей страны тоже во многом зависит.
Г. А. Куманев: Кого Вы могли бы назвать из большой когорты ученых, изобретателей, конструкторов-боеприпасников?
П. Н. Горемыкин: Над совершенствованием существовавших и над созданием новых образцов боеприпасов в годы Великой Отечественной войны трудились коллективы десятков научно-исследовательских институтов (НИИ), сотни заводских конструкторских бюро (КБ), тысячи ученых, конструкторов, изобретателей, рационализаторов замечательных специалистов своего дела. Не всех, конечно, помню по имени-отчеству, но фамилии многих из них хорошо отложились в памяти.
Еще в мирное время у нас проводились на двух заводах опыты по созданию мощных баллиститных порохов. Но в первые месяцы войны, когда оба предприятия надо было срочно эвакуировать в тыловые районы, к изготовлению таких порохов пришлось приступить по существу заново. По решению Государственного Комитета Обороны на заводе ¹ 98 было создано Особое конструкторское бюро (ОКБ). Туда включили крупных ученых-специалистов по бал- листитным порохам Бакаева, Спориуса, Гальперина, Пашкова и других. В невиданно короткие сроки они разработали технологию изготовления ракетных порохов. Названным мною ученым была присуждена Сталинская или, как ее стали называть позднее, Государственная премия СССР.
Выдающийся вклад в теорию горения порохов в ракетных снарядах и в создание противотанковых гранат внес коллектив ученых из Института химической физики Академии наук СССР. Его возглавил молодой талантливый исследователь Яков Борисович Зельдович, впоследствии академик, трижды Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и Государственных премий СССР.
Нельзя не сказать несколько добрых слов и о коллективе конструкторов во главе с замечательными инженерами Бурмистровым и Константиновым, которые изобрели 37-мм и 45-мм подкалиберные бронебойно-трассирующие снаряды. Их бронебойная сила была в 1,5 раза выше пробивной силы существовавших до этого бронебойных снарядов.
Другой коллектив конструкторов в составе Матюшкина, Дзюбы и Ломового разработал первые образцы отечественных кумулятивных снарядов. Затем была создана и кумулятивная бомба.
Огромные успехи были достигнуты в реактивной артиллерии. Еще до войны Андрей Костиков талантливый организатор и конструктор, правда, со сложным характером, изобрел реактивный миномет. Во время войны под его руководством совершенствовалась знаменитая «катюша». Костиков стал генерал-майором, Героем Социалистического Труда, членом-корреспондентом АН СССР. К тому, о чем я Вам немного уже рассказывал, добавлю, что реактивные снаряды М-13 были не только сконструированы, но и испытаны еще накануне войны, в 1939-1940 гг. На одном показательном испытании весной 1941 г. были нарком обороны маршал Тимошенко, его заместитель, начальник Главного артиллерийского управления маршал Кулик, несколько ответственных представителей от ЦК партии, Совнаркома и я, как нарком боеприпасов.
После испытаний военные заявили, что кучность этих снарядов слишком мала, недостаточна. Их мнение, к сожалению, возобладало и заказы на производство М-13 оставались незначительными.
Но вот в начале войны, когда сложилось очень тяжелое положение на западном направлении, с фронта в Ставку позвонил генерал Рокоссовский. Он сообщил, что в ходе развернувшихся под Оршей ожесточенных боев наше командование использовало 6 реактивных установок («катюш»). Они нанесли противнику огромный урон. От залпов, произведенных установками, были подожжены многие эшелоны противника с горючим и боеприпасами. Снаряды, летящие со звуком и хвостовой кометой, навели ужас и страх на немецких солдат. Рокоссовский просил срочно прислать новые реактивные установки.
После этого Сталин вызвал меня и дал указание подготовить предложения к проекту постановления ГКО о серийном производстве М-13 и о резком увеличении их поставок действующей армии. Госпланом СССР были привлечены десятки заводов по производству деталей к этим снарядам. Одновременно были отработаны заряды из пироксилиновых порохов. К этому времени будущий академик Сергей Алексеевич Христианович провел большую научно-исследовательскую работу в ЦАГИ и внес необходимые изменения в конструкцию снарядов, которые повысили их кучность в несколько раз.
Только в Москве, реализуя постановление ГКО, мы подключили к выпуску «катюш» 56 заводов гражданской промышленности и таким образом смогли справиться со столь важной задачей.
Отвечая на Ваш вопрос, могу еще назвать конструкторов взрывателей Ларионова, Алифанова, Пономарева, Вишневского, Васильева, пороховников Рябова, Лопука, Мигрина, Атрюшенко, Фомина, Клименко, Франкфурта...
Всех достойных перечислить невозможно. За выдающиеся заслуги перед Родиной в годы Великой Отечественной войны 12 предприятий Наркомата боеприпасов СССР получили высокие правительственные награды.
Научные свершения ученых, высокие достижения инженерно- технической мысли рационализаторов и изобретателей в области производства боевых средств не имели бы во время войны столь громадного эффекта, если бы не подкреплялись самоотверженной работой всей многотысячной армии рядовых тружеников, как говорится, от мала до велика.
Вот лишь один небольшой штрих. В начале 1942 г. мне довелось побывать в Верхней Туре на заводе боеприпасов. Здесь изготавливались 152-мм снаряды. Ребятишки 1213 летние, когда я зашел на завод в обеденный перерыв, гоняли голубей. Спрашиваю у директора завода:
  Вы что это делаете? Не даете даже отдохнуть ребятам.
  Ничего, отвечает он, после этого они еще более упорными становятся, еще лучше работают. Ведь все они наши мужские нормы выполняют, а многие и перевыполняют.
Удивительно, но как трудились эти наши молодые патриоты, совсем еще дети, как работали наши славные женщины, достойно заменившие ушедших на фронт мужчин! Делали почти невозможное по мирным меркам. Несмотря на скудную пищу, на все невзгоды и лишения. Я с восхищением и сейчас вспоминаю о таких героях трудового фронта и славить их надо навечно.
Г. А. Куманев: Вы, дорогой Петр Николаевич, сообщили мне много ценных данных, связанных с производством боеприпасов в Советском Союзе накануне и в годы Великой Отечественной войны и о Вашем непосредственном участии в этом трудном и очень важном деле. Но меня также весьма интересует, каким был механизм обеспечения боеприпасами Красной Армии во время войны и как снабжение ими советских войск отражалось на проведении важнейших оборонительных и наступательных операций.
Я. Н. Горемыкин: Вопрос этот и непростой, и довольно широкий. Отвечая на него, я попытаюсь проиллюстрировать то, что Вас интересует, на примере только ряда крупных военных операций, используя те материалы, которые имею при себе.
Если вести речь о первых месяцах Отечественной войны, то прежде всего следует сказать о том, что в конце июля 1941 г. была улучшена сама система снабжения Красной Армии воинскими грузами. По решению ГКО были созданы органы тыла во главе с начальником Тыла Красной Армии, которому подчинялся и прифронтовой транспорт с задачей подвоза фронту всего необходимого.
Я уже говорил Вам о том, какие огромные трудности возникли у нас в самом начале фашистской агрессии в отношении боеприпасов. Ведь многие склады с ними находились на территории, куда вторглись немецко-фашистские войска. Враг подверг эти склады бомбовым ударам. Некоторые из них пришлось уничтожать и воинам Красной Армии при отступлении. Всего к 10 июля в захваченных противником районах СССР оказалось более 200 складов и баз, или 68% их общего количества, находившихся в приграничной зоне, одновременно резко сократилось производство снарядов, авиабомб, мин, гранат и других видов боевых средств из-за вынужденного перебазирования предприятий наркомата в тыловые районы.
Все эти причины привели к существенному уменьшению поступления военной продукции в действующую армию и, конечно, очень осложняли и снижали эффективность ее боевых действий в первые месяцы войны, в том числе во время битв под Москвой и Ленинградом.
Летом 1942 г., когда развернулись грандиозные сражения под Сталинградом и на Северном Кавказе, перед органами тыла Красной Армии встали чрезвычайно сложные задачи по обеспечению Красной Армии всем необходимым. Сеть железных дорог в этих регионах была недостаточно развитой и к тому же подвергалась постоянному воздействию вражеской авиации. Правда, в непосредственной близости к фронту находилась Волга, но многие ее участки противник заминировал, а переправы почти непрерывно бомбил.
И можете себе представить, Георгий Александрович, в таких тяжелейших условиях, потребовавших от наших органов снабжения огромных усилий, оперативности и маневренности, фронтам в оборонительный период битвы на Волге было подано одних только боеприпасов около 5,4 тыс. вагонов. Это позволило заметно увеличить их расход. Приведу Вам такие данные: с 12 июля по 19 ноября 1942 г. он составил более 4,7 тыс. вагонов. Хотя остаток боеприпасов был совсем небольшой, тем не менее он пригодился при переходе советских войск в контрнаступление под Сталинградом.
Очень трудно решалась задача обеспечения Красной Армии боеприпасами при проведении оборонительных и наступательных операций в ходе битвы за Кавказ. После отхода наших войск к предгорьям Кавказского хребта враг перерезал все основные транспортные коммуникации, которые связывали Кавказ с центром. Используя доставку грузов кружным путем - через Среднюю Азию и Баку, совершая их перевалку с железных дорог на воду и обратно, применяя другие смелые и оригинальные решения, работники транспорта и органов тыла Вооруженных Сил добивались, казалось, невозможного. Тысячи тонн боеприпасов и другой военной продукции, направленных из центра и местных предприятий, обеспечили потребности Закавказского и Северо-Кавказского фронтов и в конечном счете разгром немецко-фашистских войск в этой битве.
Приведу в качестве примера Курскую битву. По имеющимся у меня архивным документам, перед началом этого, я бы сказал, масштабного исторического сражения наши войска здесь имели около 20 млн. снарядов и мин, 630 млн. патронов, 7 млн. ручных гранат и многое другое. Поток боеприпасов в ходе начавшейся операции поступал в войска непрерывно. Всего в течение битвы на Курской дуге воины Красной Армии израсходовали 14 млн. мин и снарядов. 500 млн. винтовочных и 3,3 млн. пулеметно-автоматных патронов, 3,6 млн. патронов противотанковых ружей, почти 4 млн. ручных гранат, или более 10,6 тыс. вагонов боеприпасов. Расход боевых средств за 50 дней этой битвы превысил их расход во время битвы под Сталинградом за 205 дней.
Вам, конечно, хорошо известны итоги величайшей по размаху Белорусской стратегической наступательной операции, которую провели войска 1-го Прибалтийского, 3-го, 2-го и 1-го Белорусских фронтов. Так вот, с 1 мая по 22 июля 1944 г. этим фронтам было доставлено около 8 тыс. вагонов боеприпасов. Причем, как и в битве под Курском, подача боеприпасов шла непрерывно и их общий объем существенно возрос. Всего за время Белорусской стратегической операции наши войска израсходовали около 6 тыс. вагонов боеприпасов.
Белорусскую операцию по количеству поданного вооружения и боеприпасов превзошла Ясско-Кишиневская наступательная операция. Два фронта, которые ее проводили, получили почти столько, сколько было доставлено четырем нашим фронтам во время Белорусской операции. Одних только снарядов и мин поступило 6,4 млн.
И последний пример. Доставка боеприпасов войскам 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов при подготовке Висло-Одер- ской наступательной операции превзошла все, имевшее место ранее. Воины Красной Армии при ее подготовке получили 16 млн. 148 тыс. мин и снарядов, 0,5 млрд. патронов, более 2 млн. ручных гранат. А это свыше 16 тыс. вагонов.
Так работники предприятий Наркомата боеприпасов СССР вместе со всем советским народом в течение всей неимоверно трудной войны обеспечивали боевые действия Советских Вооруженных Сил и завоевание ими Великой Победы.
Г. А. Куманев: Каковы же общие результаты усилий трудовых коллективов Вашей отрасли по производству боеприпасов за 1941 1945 гг.?
/7. Н. Горемыкин: По последним уточненным данным они таковы: за годы Великой Отечественной войны наша промышленность боеприпасов произвела 333,3 млн. снарядов, 37189 млн. авиабомб, 242808 млн. мин, около 200 млн. фанат, десятки млрд. патронов, сотни тысяч тонн пороха и взрывчатых веществ.

Из неопубликованных документов
1. Из постановления Государственного Комитета Обороны от 9 ноября 1941 г. «О восстановлении заводов боеприпасов, эвакуированных на Волгу, Урал и Сибирь»
«Государственный Комитет Обороны постановляет:
1. Обязать НКБ т. Горемыкина, НКВ т. Устинова восстановить производство корпусов снарядов, мин и авиабомб, снарядов М-8 и М-13, взрывателей, гильз, порохов, взрывчатых веществ и снаряжения, капсюлей, патронов и звеньев по заводам НКБ и НКВ, эвакуированных на Волгу, Урал и Сибирь, в следующие сроки:
Завод ¹ 61 НКБ (N9 613 г. Касли) - 82-мм мины, 122-мм осколочные, 152 мм осколочные. Срок восстановления прежнего уровня производства 15. 01. 42 г. и 1. 02. 42 г. (для 152-мм).
... 8. Контроль за выполнением данного решения возложить на НКГос- контроля т. Попова.
9. Обязать НКБ т. Горемыкина раз в пятидневку представлять в СНК ССР сведения о ходе восстановления заводов по производству боеприпасов».
Председатель ГКО И. СТАЛИН
2. Постановление Государственного Комитета Обороны от 20 ноября
1941 г.
«1. Обязать Наркома боеприпасов тов. Горемыкина организовать производство зажигательных авиабомб типа «Огневые мешки» для отрядов У-2. Производство «Огневых мешков» наладить в 2-х пунктах в Москве и в Казани.
2. Обеспечить ежедневный выпуск «Огневых мешков» в количестве 2000 шт. до 1/ХП-41 г. и довести выпуск к Ю/ХП-41 г. до 5000 мешков в день».
Председатель ГКО И. СТАЛИН
3. Из распоряжения Государственного Комитета Обороны от 7 июля
1942 г. «О ручной противотанковой гранате»
«1. Принять на вооружение ручную противотанковую гранату образца 1940 г. конструкции КБ-30 НКБ под наименованием РПГ-40.
... 3). Обязать НКБоеприпасов (т. Горемыкина) на базе кооперации изготовления деталей РПГ-40 обеспечить сдачу Наркомобороны в течение июля месяца 1941 г. в количестве 1 млн. штук, в т. ч. в период с 7/УП по 15/УП 180 тыс. шт. и в последующие дни равномерными партиями.
4. Изготовление противотанковых гранат РПГ-40 считать особо важным оперативным оборонным заданием. Установленное задание на указанный период наркоматами и дирекциями предприятий должно быть безусловно выполнено».
Зам. Председателя ГКО
В.  МОЛОТОВ

И. В. КОВАЛЕВ
Во время одной из встреч с маршалом Г. К. Жуковым (это было в сентябре 1967 г.), отвечая на мой вопрос, кого бы он мог особо выделить среди руководителей военной экономики СССР, в числе первых Георгий Константинович назвал начальника Управления (позднее Центрального управления) военных сообщений Красной Армии, а с декабря 1944 г. наркома путей сообщения СССР генерал-лейтенанта И. В. Ковалева. Неоценимой заслугой последнего явилось создание четкой и эффективной системы управления воинскими перевозками. Фактически ни одна крупная оборонительная или наступательная операция наших Вооруженных Сил не была разгадана противником, под носом у которого в установленные сроки по железнодорожным магистралям скрытно перебрасывались огромные массы войск с техникой, вооружением и боеприпасами.
Иван Владимирович Ковалев (28.06.1903 г. - 29.05.1991 г.) еще в довоенные годы, как об этом говорят документы, прошел большую и многогранную школу руководящей военно-хозяйственной работы в качестве, например, начальника группы контроля двух магистралей, заместителя начальника Южно-Уральской железной дороги, а затем начальника Западной железной дороги. Потом последовательно занимал должности начальника Военного отдела НКПС, начальника Управления дорог Северо-Западного направления НКПС. В мае 1941 г. постановлением СНК СССР был назначен заместителем наркома госконтроля СССР по железнодорожному транспорту, проработав здесь более месяца.
С началом Великой Отечественной войны 38-летний И. В. Ковалев был переведен в РККА и в июле 1941 г. назначается начальником Управления военных сообщений Красной Армии (УПВОСО). С
1943 г. становится первым заместителем начальника, а в 1944 г. начальником Центрального управления военных сообщений (ЦУП ВОСО), проработав в этой должности до 20 декабря 1944 г., когда он сменил Л. М. Кагановича на посту наркома путей сообщения СССР.
Сослуживцы Ивана Владимировича по военным годам свидетельствуют, что он был человеком энергичным, крепким физически и стойким духовно, талантливым руководителем, хорошо знающим свою профессию. Видимо, поэтому он выдержал на своих плечах один из тяжелейших участков обороны страны, выдержал достойно все невзгоды и испытания с первых и до последних дней войны.
Организованный им четкий порядок по воинским перевозкам постоянно оправдывал себя и положительно сказывался на общей транспортной обстановке.
Ветераны железнодорожного и других видов транспорта, органов ВОСО и желдорвойск, с которыми во время войны работал генерал Ковалев, вспоминая о нем, отмечают, что он был и очень инициативным руководителем.
14 февраля 1942 г. именно по его инициативе, поддержанной И. В. Сталиным, был создан при ГКО Транспортный комитет, в состав которого наряду с членами Политбюро ЦК А. А. Андреевым, Л. М. Кагановичем, А. И. Микояном, начальником Тыла Красной Армии генералом А. В. Хрулевым и рядом других военных и гражданских деятелей, вошел и начальник УПВОСО генерал И. В. Ковалев. Транспортный комитет возглавил Сталин. Новым органом были предприняты весьма действенные меры по упорядочению планирования и координации работы всех видов отечественного транспорта. Во многом благодаря этому удалось в первом полугодии 1942 г. избежать топливного кризиса и обеспечить устойчивость в перевозочной деятельности железных дорог.
Во всех делах, которые ему поручались, И. В. Ковалев всегда проявлял решительность и принципиальность. Когда в 1942 г., в тяжелые месяцы отступления, в Государственном Комитете Обороны был поднят вопрос о расформировании железнодорожных войск и переводе их в стрелковые части, Ковалев энергично выступил против этого недальновидного предложения. Он заявил что, когда советские войска перейдут в наступление, то некому будет восстанавливать железные дороги, а без этого наступательные операции наших Вооруженных Сил просто невозможны. Его мнение восторжествовало.
Другой характерный пример. В ноябре 1944 г., когда Красная Армия перенесла боевые действия за пределы СССР, Л. М. Каганович, который тогда еще являлся наркомом путей сообщения, провел в ГКО решение о восстановлении всех зарубежных магистралей только на западноевропейскую колею (1435 мм). Хотя постановление было уже подписано Председателем ГКО, Ковалев, невзирая ни на что, счел принципиально нужным решительно выступить со своей точкой зрения, доказывая, что если произойдет перешивка дорог исключительно на западноевропейскую колею, то будет невозможно обеспечить возросший объем перевозок. Он предложил в полосе каждого фронта осуществить перешивку хотя бы одного направления на союзную колею (1524 мм).
Прежнее решение ГКО было Сталиным отменено, что случалось крайне редко.
Председатель Государственного Комитета Обороны и Верховный Главнокомандующий хорошо знал все достоинства руководителя ВОСО и в течение всех военных лет между ними установилась прямая связь.
Ежесуточно докладывая Сталину (обычно это происходило около 2 часов ночи) о состоянии продвижения воинских эшелонов и в целом ситуации на железнодорожной сети, Иван Владимирович всегда имел при себе сводки по итогам дня, включая сведения о задержках тех или иных транспортов, причинах задержек, принятых мерах и т. п. Причем обо всем этом он докладывал только по памяти. А память у Ковалева была исключительной.
Иван Владимирович был удостоен многих боевых наград. Заслуги его перед страной весьма велики.
Однако вскоре после войны, в апреле 1948 г., очевидно, по како- му-то недоброму навету, он был обвинен в «ошибках при расходовании государственных средств, а также в деле подбора кадров», освобожден с поста наркома и направлен в Китай в качестве уполномоченного Совета Министров СССР и советника по проблемам транспорта при правительстве Народного Китая. Сам же Иван Владимирович считал, что он был послан туда как «личный представитель Сталина при Мао Цзэдуне», а также в качестве «главного советника в Политбюро КПК и руководителя советских специалистов в Китае».
Выступая 6 мая 1976 г. перед коллективом Института истории СССР АН СССР, он, в частности отметил: «Мне пришлось организовывать восстановление железных дорог и экономики в Маньчжурии и во всем Китае, организовывать управление промышленностью и экономикой вообще, потому что китайцы того времени во главе с Мао были теоретически малограмотными в области экономики и полностью некомпетентными в практической работе по руководству народным хозяйством. С другой стороны, в ту пору там были силы, которые ценили нашу интернациональную помощь и по-братски относились к нам».
И. В. Ковалев успешно справился со своей почетной и ответственной миссией.
После возвращения из КНР он в 19501951 гг. работает начальником Донецкого округа путей сообщения, позднее заместителем министра угольной промышленности СССР по транспорту. В 1957 г. был переведен в систему Министерства обороны СССР, где являлся старшим преподавателем кафедры стратегии Военной академии Генерального штаба. Защитил кандидатскую, затем докторскую диссертации. стал профессором.
Последние около 10 лет Иван Владимирович работал старшим научным сотрудником Института мировой экономики и международных отношений АН СССР, а также являлся председателем Центрального совета ветеранов войны и труда железнодорожного транспорта СССР.
Наша первая встреча произошла в мае 1956 г. на одном заседании. посвященном Дню Победы. Я тогда был аспирантом Института истории АН СССР, готовил кандидатскую диссертацию о деятельности советских железнодорожников в первые годы Великой Отечественной войны. Моим соседом в зале заседания оказался симпатичный и моложавый генерал. Мы разговорились и познакомились. Когда по окончании праздничного мероприятия мы стали прощаться, он пригласил меня приехать к нему на следующий день в гости...
С тех пор наши встречи стали довольно частыми. Иван Владимирович принимал активное участие в нескольких научных конференциях, которые проводились Институтом истории АН СССР (позднее - Институт истории СССР АН СССР, а ныне - Институт российской истории РАН), где я в 1958 г. стал работать научным сотрудником после окончания аспирантуры.
В 1971 г. И. В. Ковалев был одним из моих официальных оппонентов на защите докторской диссертации «Железнодорожный транспорт СССР накануне и в годы Великой Отечественной войны. 1938
1945 гг.» в Институте военной истории МО СССР.
Он постоянно занимался военной историей, историей отечественного транспорта, живо интересовался новыми архивными находками. периодически публиковал научные статьи, очерки, воспоминания в журналах и газетах, издавал брошюры и книги. В 1981 г. в издательстве «Наука» вышла в свет под грифом Института истории СССР АН СССР крупная монография Ковалева «Транспорт СССР в Великой Отечественной войне (19411945 гг.)». Большой честью для меня было выступить в ней в качестве ответственного редактора.
Я часто консультировался у Ивана Владимировича по многим вопросам, получая исчерпывающие ответы и добрые советы.
Наши беседы нередко касались военных событий 19391945 гг., личности Сталина и его окружения, различных эпизодов, свидетелем и участником которых был и сам генерал Ковалев.
Приведу лишь один случай, связанный с ним и рассказанный Иваном Владимировичем.
Выше я уже отмечал, что заслуги И. В. Ковалева перед народом и страной, несомненно, весьма велики. Поэтому самых высоких наград и почетных званий он, конечно, вполне заслужил. Но, как иногда бывает, какая-то мелочь, неудачная фраза и другие случайности могут что-то перечеркнуть...
И вот однажды где-то в октябре 1943 г. начальник УПВОСО в очередной раз был вызван к Сталину. В кабинете вождя Ковалев увидел «Андрейко» (как часто в разговоре со мной он называл генерал