Электронная библиотека
Форум - Здоровый образ жизни
Саморазвитие, Поиск книг Обсуждение прочитанных книг и статей,
Консультации специалистов:
Рэйки; Космоэнергетика; Биоэнергетика; Йога; Практическая Философия и Психология; Здоровое питание; В гостях у астролога; Осознанное существование; Фэн-Шуй; Вредные привычки Эзотерика




Капченко Николай Иванович
ПОЛИТИЧЕСКАЯ БИОГРАФИЯ СТАЛИНА
????????????????????????????????????
Том II
(1924 — 1939)


От автора
Капченко Николай Иванович (г. р. 1933)

В 1958 году окончил Московский государственный институт международных отношений. Кандидат исторических наук, ведущий научный сотрудник Института мировой экономики и международных отношений Российской Академии Наук. На протяжении многих лет работал в области международной журналистики (длительное время заместителем главного редактора журнала «Международная жизнь»). Автор ряда монографий, брошюр и многих статей по проблемам истории внешней политики Советского Союза, России, Китая, а также истории и теории международных отношений. Немало лет посвятил изучению политической и государственной деятельности Сталина. Выпустил первый том «Политической биографии Сталина» в конце 2004 года.

Второй том посвящен политической и государственной деятельности Сталина в 1924–1939 гг. Этот короткий по меркам истории период стал целой эпохой в жизни нашей страны и в жизни самого Сталина. Эпохой, сотканной из противоречивых событий, спрессованных в единое целое. На основе широкого круга источников и материалов автор детально рассматривает основные перипетии борьбы Сталина против своих политических противников — Троцкого, Зиновьева, Каменева, Бухарина и др. — и раскрывает истоки и причины того, почему именно Сталин оказался победителем в этой жесткой борьбе. В эпицентре внимания находятся такие фундаментальные события тех лет, как индустриализация и коллективизация, вошедшие в историю нашей страны как великий, но слишком крутой перелом в ее судьбах.

Большое внимание уделено теме сталинских репрессий 30-х годов, оставивших неизгладимый след в жизни целых поколений. Автор дает свое объяснение этим репрессиям, освещает наиболее значимые судебные процессы той поры, отвечает на злободневный до сих пор вопрос: почему подсудимые давали признательные показания. В томе освещаются начало и финал «ежовщины» как одной из самых мрачных страниц советской истории. Должное внимание уделено и вопросу о том, в силу каких причин в конце 30-х годов Сталин положил конец масштабным репрессиям и взял курс на консолидацию в обществе. Хотя издавна бытует афоризм, что только у великих людей бывают великие пороки, с его помощью нельзя ни объяснить, ни тем более обелить перед историей и будущим репрессии 30-х годов. Неубедительны и доводы тех, кто находит в истории других стран нечто подобное, полагая, будто исторические аналогии способны быть и историческими индульгенциями. То, что было, нельзя вычеркнуть из летописи истории. Она фиксирует все — и хорошее, и плохое. Важно, однако, чтобы одно не заслоняло другое, поскольку при таком подходе утрачивается истина и панорама исторических событий предстает в искаженном свете.

Разительная противоречивость многих сторон политической стратегии Сталина и вообще его деятельности является фактом абсолютно бесспорным, не вызывающим каких-либо серьезных разночтений в трудах историков отнюдь неодинаковой ориентации. Споры и противостояния позиций начинаются тогда, когда встает вопрос об оценке и соотношении позитивных и негативных моментов во всей сталинской политике. Независимо от того, к какому периоду она относится. Здесь уже сказывается не столько противоборство различных методологий и критериев в оценках, а скорее чисто политические и идеологические мотивы. В своем подходе к этим чрезвычайно сложным и не поддающимся однозначному историческому вердикту проблемам я, насколько это было в моих силах, пытался соблюсти необходимую долю объективности. О беспристрастности говорить не приходится, поскольку любой, даже самый объективный исследователь, не может прыгнуть выше своей головы — то есть продемонстрировать полную беспристрастность. Мы не можем быть выше предела, предопределенного природой, а человек, тем более историк, в любом случае не может полностью избежать положения, которое можно назвать, фигурально выражаясь, положением невольника собственных мыслей и чувств.

Через весь второй том красной нитью проходит мысль — успехи и достижения советского народа выступали в качестве главной, определяющей черты развития нашей страны в тот период. Именно тогда Советская Россия по-настоящему встала с колен и превратилась в великую державу. Именно тогда были созданы материальные и иные предпосылки для грядущей победы над фашизмом. Не будь всех тех великих свершений, судьба нашего государства могла оказаться совершенно иной. Созданная по инициативе и под руководством Сталина мобилизационная экономика, вся мобилизационная система советского общества сыграли свою незаменимую историческую роль, отрицать которую могут только те, кто не хочет считаться с фактами.

Мысли и оценки автора не страдают категоричностью и запрограммированной направленностью — как для читателя, так и для самого автора остается широкое поле для размышлений и сомнений. О том, насколько мне удалось соблюсти необходимую верность исторической правде, пусть судит сам читатель — в зависимости от своих убеждений или предубеждений.


От Редакции

Второй том «Политической биографии Сталина» выходит в свет через два года после издания первого тома. За это время редакция получила достаточно много откликов на первый том трилогии. В ней автором предпринята попытка дать не просто политический портрет такой сложной и противоречивой исторической личности, какой является Сталин, а, по возможности, в цельном и систематизированном виде представить читателю весь его жизненный и политический путь. Обилие книг и другого рода публикаций о Сталине, появляющихся в нашей стране и за рубежом, объективно свидетельствует о том, что в обществе эта фигура вызывает не просто большой, но, можно сказать, огромный и неослабевающий интерес. Видимо, к тому есть веские объективные основания.

Не наша задача давать оценку представляемого труда: это — прерогатива читателей. Вместе с тем нельзя не сказать о том, что первый том получил достаточно высокую оценку читающей публики. Причем не только в нашей стране, но и за рубежом. Англоязычные средства информации отмечали, что «книга написана в духе несогласия с другими биографами. Согласно точке зрения автора, Сталин стремился к власти не просто как таковой, но всегда рассматривал власть в качестве средства воплощения в жизнь социальных и политических идей, своей политической философии. Биография дает также панораму политической арены, на которой действовал Сталин, и проблем, с которыми он сталкивался».

Но было бы неверно выделить только положительные отклики на первый том. Некоторые средства информации в России усмотрели в авторской концепции сталинской биографии замаскированную попытку реконструировать прошлое. Не будем вступать в полемику по этому поводу, хотя бы по той причине, что каждый вправе иметь собственный взгляд на историю и на личности, творившую ее. В конечном счете главное заключается в том, чтобы оценки как советского периода нашей истории в целом, так и Сталина в особенности, базировались на объективном научном анализе. А не служили полем политических и идеологических баталий, где на первом плане стоят не интересы исторической истины, а большей частью совершенно иные, зачастую конъюнктурные соображения.

Автор предлагаемого вниманию читателя труда не выступает в качестве бездумного апологета Сталина и его политики. Более того, читатель легко может убедиться в том, что все важнейшие политические акции Сталина подвергаются объективному анализу, в котором доминирующее место отводится фактам и реалистической оценке рассматриваемой эпохи. И это подкупает, поскольку историю, как и отдельные ее фигуры, нельзя рисовать только черными или розовыми красками. История, как отражение жизни, пусть и минувшей, всегда сложна, противоречива и многокрасочна. Поэтому оценки и выводы автора не носят характера каких-то безапелляционных вердиктов. Каждый читатель, ознакомившись со вторым томом, может вынести свои собственные суждения по проблемам, которые продолжают волновать ума и сердца людей, несмотря на то, что события, о которых идет речь в книге, отделены от нас не только многими десятками лет, но и чуть ли не исторической пропастью.


Глава 1
ЭПОХА ВЕЛИКИХ СВЕРШЕНИЙ И ВЕЛИКИХ ПОТРЯСЕНИЙ


1. Что хуже: взгляд на эпоху сквозь розовые очки или через замочную скважину?

С чувствами — их обычно называют смешанными — приступал я к написанию второго тома политической биографии Сталина. Нечто вроде невольного изумления, похожего на страх, внушал прежде всего уникальный по своей насыщенности период времени, который предстояло в той или иной мере охватить. Самопроизвольно приходили на ум сопоставления с другими событиями давнего и недавнего прошлого, и мне казалось, что период, который мне предстояло осветить, во многом превосходит предшествующие. Речь идет не только о масштабности и глубине мировых процессов, происходивших с 1924 по 1939 год, но и о таком их свойстве, как чрезвычайная спрессованность, в чем зримо отражался динамизм хода самой истории в этот отрезок времени. Вглядываясь в ту эпоху, невольно думаешь, что мировая политическая арена как бы сотрясалась под натиском гигантских тектонических сил, определявших пути и перепутья развития мира на протяжении пятнадцати лет. Именно в этот период зрели условия и предпосылки для возникновения второй мировой войны. Именно в этот период формировались силы, толкавшие мир к невиданной в истории человечества бойне — в лице германского фашизма, японского милитаризма, а также других социально-политических кругов, своей политикой и своими действиями фактически давшими зеленый свет безудержному разгулу агрессии. Нельзя сказать, что попустительство германскому фашизму со стороны западных демократий явилось чудовищной, но все-таки ошибкой. Нет, это была не ошибка, а подлинное преступление перед человечеством, когда недальновидные, продиктованные классовой ненавистью и политической слепотой, действия, по существу, предопределили сползание мирового сообщества к невиданной кровавой бойне. В дальнейшем, по ходу написания биографии, я обстоятельно затрону эту проблему. Здесь же мне хотелось лишь крупными мазками обозначить некоторые принципиально важные черты и особенности эпохи, о которой идет речь.

Многим современникам той эпохи казалось, что мировой катаклизм, способный обрести масштабы апокалипсиса, столь же неминуем, как смена времен года. В этом усматривался какой-то мистический, покрытый завесой тайны и неотвратимости, рок судьбы. Но подобного рода подход — его можно назвать концепцией исторической обреченности развития мировых событий — был неправилен. Взгляд с дистанции прошедшего времени, мне кажется, дает все основания усомниться в правомерности данного фаталистического вывода. Поскольку именно этот период был и периодом, когда реально складывались и крепли силы, способные противостоять натиску агрессии. Именно в это время Советский Союз превратился в мировую державу, способную в значительной мере влиять на ход и развитие мировой истории. Не будь Советского Союза, во главе которого стоял Сталин, трудно, если вообще возможно, рассуждать о наиболее вероятных вариантах развития событий на европейском континенте и на земном шаре в целом.

События той эпохи отличали стремительность, невероятный динамизм и столь же невероятная непредсказуемость. Их поток сливался в мощное течение, поражающее и до сих пор воображение всякого, кто берется за освещение событий тех лет. В каком-то глубинном смысле это был стихийный поток. Казалось, что в мировом сообществе нет силы, способной влиять на направление его развития. В конечном счете — пусть это и звучит несколько парадоксально — в самой этой стихийности и выразился закономерно обусловленный характер мирового развития в тот поистине судьбоносный отрезок времени. Порой приходит мысль о том, что мы имеем дело с одним из самым заметных в истории человечества противоборством сил добра и зла. И объять все это даже мысленным взором — задача чрезвычайной трудности и сложности.

Это — первая причина, порождавшая сложную гамму чувств при работе над вторым томом.

Другая причина состояла в том, что эпоха, которую, с известным на то основанием, многие называют сталинской эпохой, вошла в анналы новейшего времени как одна из самых противоречивых, как бы всецело сотканных из кричащих противоположностей и несовместимостей. При анализе этой эпохи и оценке ее важнейших черт и закономерностей не так-то просто выбрать правильный угол зрения, чтобы не впасть в крайности. На исторические события можно смотреть с разных углов зрения, и в зависимости от этого мы будем приходить к различным выводам: ведь совершенно ясно, что и взгляд на такие события через замочную скважину тоже является возможным вариантом подхода к их интерпретации и оценке. Однако самоочевидно, что подобного рода взгляд ничего не имеет общего с широким, отвечающим необходимым критериям историзма, подходом. К сожалению, именно такой взгляд в наше время становится, если не преобладающим, то по крайней мере весьма распространенным. Излишне распространяться на тему о том, что это — отнюдь не метод постижения истины и уяснения существа проблемы.

На эпоху можно смотреть и через розовые очки, когда грандиозность свершений служит как бы розоватым флером, призванным обеспечить самое благоприятное, самое выгодное историческое освещение всему, что происходило в тот период.

Приходится с сожалением констатировать, что именно оба указанных подхода выступают до сих пор в качестве доминирующих при исследовании и анализе этих бурных пятнадцати лет. Спрашивается — что лучше? Какой подход предпочтительнее? Очевидно, что оба хуже, ибо оба они как бы заранее обрекают на неизбежное фиаско любую попытку разобраться в исторической ситуации и на основе объективного взгляда вынести соответствующее суждение. При этом надо постоянно держать в уме, что личность Сталина и вся его насыщенная политическая биография данного периода органически связаны друг с другом и могут быть правильно поняты и объяснены лишь на базе такого неразрывного единства.

В масштабах нашей страны, — а если быть более точным, то и не только в этих масштабах, — рассматриваемая эпоха тысячами нитей органически связана с именем Сталина. Его деятельность и личность наложили свой отпечаток на многие события тех лет, а зачастую в решающей степени определяли направление и течение их развития. Известно, что всякий свет бросает свою тень. Так и Сталин не только явился инициатором, а во многих случаях даже олицетворением глобальных по своему значению событий, но и бросил на них свою тень. Порой эта тень носила зловещий характер. И вот это чрезвычайно сложное и противоречивое сочетание света и тени в его деятельности составляло, возможно, наиболее сложную задачу при написании его политической биографии. И, вполне естественно, данное обстоятельство незримо, но неотступно преследовало меня на протяжении всей работы над вторым томом его политической биографии. Важно было выявить не чисто механическое сочетание положительных и отрицательных моментов в его деятельности и провести между ними нечто вроде разграничительной линии. Это был бы, хотя и не слишком уж простой, но, на мой взгляд, весьма поверхностный, а потому и малопродуктивный путь. Диалектика взаимосвязи обеих этих сторон государственной и политической деятельности Сталина не столь примитивна, чтобы ее можно было бы раскрыть путем простых сопоставлений и каких-то однозначных выводов. Мучительные размышления над всей совокупностью проблем, связанных с противоречивостью его личности как государственного и политического деятеля, привели к мысли о том, что в решающей степени плюсы и минусы (если вообще допустима столь упрощенная в данном случае терминология) Сталина как государственного и политического деятеля исторического масштаба коренятся прежде всего и главным образом в сложном и до крайности противоречивом характере самой эпохи, олицетворением которой он с полным на то основанием стал.

Как я только что отметил, при оценке исторических эпох можно пользоваться различными критериями. Но, как мне кажется, эти критерии не в состоянии в полной мере отразить своеобразие и особенности каждой данной исторической эпохи. Полагаю, что здесь уместно привести точку зрения великого немецкого философа Гегеля: «Правителям, государственным людям и народам с важностью советуют извлекать поучения из опыта истории, Но опыт и история учат, что народы и правительства никогда ничему не научились из истории и не действовали согласно поучениям, которые можно было извлечь из нее, — с неоспоримой категоричностью утверждает великий диалектик. — В каждую эпоху оказываются такие обстоятельства, каждая эпоха является настолько индивидуальным состоянием, что в эту эпоху необходимо и возможно принимать лишь такие решения, которые вытекают из самого этого состояния. В сутолоке мировых событий не помогает общий принцип или воспоминание о сходных обстоятельствах, потому что бледное воспоминание прошлого не имеет никакой силы по сравнению с жизненностью и свободой настоящего»[1].

Мысль Гегеля о качественно индивидуальном состоянии каждой исторической эпохи и необходимости не только действовать, но, очевидно, и подходить к оценке эпохи и личностей, творивших в ее пределах, под углом зрения данного критерия, в приложении к рассматриваемому периоду представляется мне особенно актуальной. Сталин, если так можно выразиться, был не только творцом своей эпохи, но и ее закономерным продуктом. Через призму его личности проглядывают самые существенные черты его эпохи, и вместе с тем только на основе понимания характера той эпохи можно понять и исторический характер и особенности его личности как государственного и политического деятеля.

Возможно, искушенному читателю покажется, что я с помощью такого рода рассуждений как-то замаскированно пытаюсь заранее обелить некоторые черты и особенности сталинского правления, прежде всего, связанные с репрессиями. Но такое предположение не отвечало моим намерениям и выходило за рамки моих реальных возможностей. Я ни в коей мере не ставил перед собой цель дать сугубо положительный образ главного персонажа моего труда. Это противоречило бы исторической правде и не соответствовало бы истине. К тому же, вне пределов возможностей любого исследователя и историка, если он руководствуется принципами объективности и достоверности, выдать черное за белое или же наоборот. Историческая правда всегда была и должна оставаться выше любых пристрастий, симпатий или антипатий. Иначе она перестает быть таковой по своему существу. Отнюдь не случайно великий немецкий поэт Ф. Шиллер прозорливо заметил: «История и есть всемирный суд»[2].

Не только время, в которое мы живем, но и все предшествующие времена, убедительно показали и доказали, что политическая оптика искажает подход к оценке не только исторических событий, но и личностей, оставивших в них неизгладимый след. Иными словами, политические пристрастия, потребности конъюнктуры, какими бы причинами они ни мотивировались, не позволяют дать достоверную, отвечающую реальностям жизни, интерпретацию и оценку исторических событий и исторических личностей.

В приложении к Сталину эта довольно тривиальная истина находила и находит многочисленные подтверждения. За примерами далеко не надо ходить: они лежат на поверхности и каждый, кто обратится к публикациям, посвященным Сталину и его деятельности, легко может в этом убедиться. В данном случае я не считаю уместным приводить какие-либо конкретные факты и примеры, доказывающие справедливость этих слов, поскольку в дальнейшем в процессе рассмотрения деятельности Сталина на посту главного руководителя партии и страны мы будем иметь возможность обстоятельно осветить весь комплекс такого рода проблем.

Сейчас для любого мало-мальски мыслящего человека уже совершенно очевидны подлинный исторический масштаб личности Сталина и степень его влияния на развитие нашей страны. И не только нашей страны, но и всего мира. И тем не менее вокруг этой фигуры со все нарастающим размахом развертываются настоящие баталии. Сталин ныне, как и при своей жизни, находится в эпицентре политической и идеологической борьбы.

Я не стану здесь подробно останавливаться на причинах этого — они достаточно очевидны. Хочу лишь подчеркнуть: идейная и политическая, а также историческая борьба вокруг Сталина — это не только, а, может быть, и не столько проблема отношения к личности самого Сталина. Говоря обобщенно, это — вопрос об отношении к истории нашей страны, к истории 70-летнего самого великого, хотя и самого драматического, этапа новейшей истории России.

Применительно к нашей нынешней действительности, пользуясь словами «Манифеста Коммунистической партии», можно с полным основанием сказать: все реакционные силы старого и нового света объединились для священной травли Сталина и призрака сталинизма. С тем лишь отличием, что имя Сталина и его дела — это не просто призрак прошлого, внушающий нынешней буржуазии страх. Это — своего рода исторический оселок, на котором проверяются многие оценки не только ушедшего времени, но порой и реалии современной действительности.

Правящие круги постсоветской России, несомненно, обладают острым классовым инстинктом. Этого у них не отнимешь. Именно в силу этого инстинкта они концентрируют всю мощь своей пропаганды на борьбе не столько с мертвым Сталиным, а прежде всего с тем Сталиным, который живет в историческом сознании народов нашей страны. Они, в сущности, воюют против истории. Они хотят с помощью измышлений и беззастенчивой фальсификации, потоками примитивной, но безудержной лжи вытравить из сознания людей всякую память о незабываемых страницах советского периода в истории России.

С размахом и кругозором местечкового обывателя они создают свои «исторические саги» о прошлом, которые не столько разоблачают Сталина и его эпоху, сколько обнажают убожество самих создателей этих псевдоисторических опусов. Не думаю, что они сами в глубине души верят в то, о чем повествуют. Ведь такой исторический примитивизм оскорбителен даже для дебила. Но надо прямо сказать, что здесь заложен долгосрочный расчет: их цель состоит в том, чтобы одурманить молодое поколение, низвести его знание и понимание истории своей страны до пещерно-зоологического уровня. История является не только продуктом развития общества, но и нередко отражением всякого рода заблуждений, царящих в обществе в тот или иной период. В наше время усиленно вдалбливаются в общественное сознание определенные стереотипы, призванные сформировать нечто вроде запрограммированных представлений о прошлой эпохе. В этом контексте и следует оценивать многие фальсификации, которыми так умело оперируют идеологи сегодняшнего дня. Не знаю, знакома ли им мысль великого французского мыслителя М. Монтеня, почерпнутая им из греческой философии и процитированная в его знаменитых «Опытах». Она звучит так: «Людей, как гласит одно древнегреческое изречение, мучают не самые вещи, а представления, которые они создали себе о них»[3]. Именно над созданием вполне определенного, разумеется, резко отрицательного представления о сталинской эпохе, столь усердно трудятся, не покладая рук, холуйские обличители прошлого и неуемные проповедники «достижений» и прелестей современного строя. Строя, которому пока еще даже не могут дать сколько-нибудь внятного названия.

Но в каком-то смысле их «творения» играют и позитивную роль: ведь даже элементарно грамотный и думающий человек не может в конце концов не задать вопрос: если Сталин был таким, каким его представляют создатели всякого рода исторических поделок, то как можно объяснить тот факт, что при нем Советский Союз стал второй мировой державой. Советская Россия именно при Сталине стала подлинно великой не на словах, а на деле. И это настолько очевидный и неоспоримый факт, что его не в состоянии опровергнуть никакие измышления защитников существующего режима.

Часто задумываясь о современной ситуации и идеологических потугах, призванных представить ее в розовом свете, я прихожу к выводу, раньше, когда мы не знали истинной природы капитализма, не видели его сущностные проявления на практике собственной страны, он многим казался даже чем-то привлекательным. Казалось, что коммунистическая пропаганда целенаправленно искажает природу капитализма как общественной системы, чтобы посредством такого приема как-то оправдать недостатки социалистической системы. Сейчас же многие постепенно, но неуклонно подходят к осознанию простой истины: общество, где безраздельна власть денег, не может быть ни справедливым, ни демократическим. Еще меньше оно может быть стабильным. Речь идет в первую очередь о социальной стабильности, поскольку она выступает в качестве и фундамента, и предпосылки стабильности во всех других сферах государственной и общественной жизни.

Истории, а значит и приверженцам социализма, не нужен лакированный Сталин. Такой Сталин не нужен был и самому Сталину, хотя по ряду причин именно такой его образ господствовал в Советском Союзе при его жизни. Многословными рассуждениями о чрезвычайной сложности, многомерности и противоречивости самой личности Сталина нельзя разрешить главную задачу — исторически объективного отражения всего его политического пути. Следует подчеркнуть, что сами негативные стороны его личности как политика и государственного деятеля нуждаются в серьезном анализе и глубоком научном обобщении. И объективная критика отдельных периодов его деятельности, в том числе весьма серьезных ошибок, просчетов, а то и провалов, не может умалить историческую значимость этой поистине исполинской фигуры.

При написании второго тома я стремился избегать тенденциозных, превратных, заранее запрограммированных оценок и обобщений. Конечно, нельзя дать стопроцентную гарантию того, что полностью удалось избежать определенных, чисто субъективного плана, суждений и умозаключений. Я не стану оправдываться тем, что каждый имеет право на ошибку, поскольку ошибка ошибке рознь. Но не в качестве оправдания, а в качестве чисто логического аргумента могу с полной убежденностью сказать: слишком сложна, масштабна и слишком противоречива сама фигура Сталина, чтобы к ней были приложимы однозначные и категорические оценки. По своей сложности и противоречивости Сталин, вне всякого сомнения, относится к личностям уникального ряда. Во многом он был непонятен своим современникам. Возможно, в еще большей степени он непонятен — или даже загадочен — потомкам. Должно было пройти какое-то достаточно продолжительное время, чтобы можно было более или менее объективно, с точки зрения широкой исторической ретроспективы, оценить как отдельные его деяния, так и всю его политическую жизнь в целом. Еще в древности греческий историк Плутарх советовал не спешить с выводами и вердиктами и подчеркивал, описывая жизнь Перикла, что тот дал одному из своих оппонентов разумный совет: во всяком случае тот «не сделает ошибки, если подождет самого умного советника — времени»[4]. И прошедшее со дня смерти Сталина полустолетие как раз и позволило глубже и шире взглянуть на него как на историческую личность со всеми присущими этой личности чертами и особенностями.

Возможно, я забегаю несколько вперед и нарушаю заранее обозначенные хронологические рамки, но обойти данный вопрос не могу. При написании политической биографии у меня часто возникала мысль-вопрос: а представлял ли сам Сталин, как после его смерти пойдет ход событий в нашей стране? Сохранит ли свою жизненную силу система, созданная им? Переживет ли она своего создателя, и если да, то насколько долго? Искать ответы на эти вопросы, по меньшей мере, бессмысленно, поскольку сам творец этой системы не оставил какого-либо четко выраженного взгляда по данной проблематике. Некоторые его высказывания на этот счет, довольно широко цитируемые в наше время, вызывают определенный скептицизм. По крайней мере, четких и вполне конкретных отсылок на первоисточник они не имеют. Речь идет прежде всего о мыслях Сталина, изложенных в неопубликованных воспоминаниях известной советской дипломатки А.М. Коллонтай. Согласно этим воспоминаниям, Сталин в ноябре 1939 года принял ее в своем кабинете в Кремле и высказал свои мысли и соображения по широкому кругу вопросов. Причем особенность его оценок носила характер чуть ли не исторических пророчеств и даже чем-то напоминало своего рода исповедь.

Вот квинтэссенция его рассуждений.

«Многие дела нашей партии и народа будут извращены и оплеваны прежде всего за рубежом, да и в нашей стране тоже. Сионизм, рвущийся к мировому господству, будет жестоко мстить нам за наши успехи и достижения. Он все еще рассматривает Россию как варварскую страну, как сырьевой придаток. И мое имя тоже будет оболгано, оклеветано. Мне припишут множество злодеяний.

Мировой сионизм всеми силами будет стремиться уничтожить наш Союз, чтобы Россия больше никогда не могла подняться. Сила СССР — в дружбе народов. Острие борьбы будет направлено прежде всего на разрыв этой дружбы, на отрыв окраин от России. Здесь, надо признаться, мы еще не все сделали. Здесь еще большое поле работы.

С особой силой поднимет голову национализм. Он на какое-то время придавит интернационализм и патриотизм, только на какое-то время. Возникнут национальные группы внутри наций и конфликты. Появится много вождей-пигмеев, предателей внутри своих наций.

В целом в будущем развитие пойдет более сложными и даже бешеными путями, повороты будут предельно крутыми. Дело идет к тому, что особенно взбудоражится Восток. Возникнут острые противоречия с Западом.

И все же, как бы ни развивались события, но пройдет время, и взоры новых поколений будут обращены к делам и победам нашего социалистического Отечества. Год за годом будут приходить новые поколения. Они вновь подымут знамя своих отцов и дедов и отдадут нам должное сполна. Свое будущее они будут строить на нашем прошлом»[5].

В многочисленных вариациях данного высказывания Сталина фигурируют также его слова о том, что после смерти на его могилу будут навалены кучи мусора, но ветер истории их развеет.

Определенные сомнения вызывает то, что данный визит А.М. Коллонтай в кабинет Сталина в Кремле не нашел документального подтверждения в журнале записей посетителей его кабинета. А надо сказать, что он велся более чем скрупулезно. Последний визит Коллонтай к Сталину зафиксирован в 1934 году[6]. Это первое соображение, так сказать, фактологического порядка. Что касается содержания высказываний Сталина, то они поражают каким-то фатализмом (смешанным с оптимизмом), дающим основание предположить, что Сталин полагал возможным крушение социализма и собственное развенчание. Как-то все это с большой трудом вяжется с политическими воззрениями Сталина, да и с его характером. Для беседы на такую исповедальную тему он почему-то избрал Коллонтай, которая по своему политическому прошлому была явно не близка вождю. Да и вообще в числе посетителей кабинета Сталина в Кремле особы женского пола — явление почти уникальное.

Выражая свой осторожный скептицизм, не хочу быть понятым так, будто вообще отрицаю возможность подобного рода высказывания со стороны вождя. Однако, повторяю, речь идет о том, что четких, не допускающих и тени сомнений, высказываний самого Сталина на этот счет не обнаружено. Возможно, за исключением одного, приведенного в знаменитом докладе Н. Хрущева о культе личности на XX съезде КПСС. И хотя свидетельства Н. Хрущева как совершенно надежный исторический источник воспринимать нельзя (неспроста одна американская газета снабдила рецензию на мемуары Хрущева, опубликованные под названием «Хрущев вспоминает», таким иронически-издевательским заголовком — «Хрущев вспоминает, забывая»), тем не менее в данном конкретном случае они едва ли должны ставиться под вопрос.

Итак, Сталин в конце своей жизни говорил своим соратникам буквально следующее: «Вы слепцы, котята, что же будет без меня, погибнет страна, потому что вы не можете распознать врагов»[7].

В данной главе я не буду конкретно анализировать это высказывание и давать ему историческую оценку. Об этом пойдет речь в последующем. Здесь же мне кажется вполне уместно провести своеобразную аналогию с одним из персонажей исторических описаний, принадлежащих перу Н. Макиавелли. О некоем Каструччо — правителе одной из средневековых областей Италии — знаменитый итальянский мыслитель писал: «Когда он был близок к смерти, кто-то спросил, как он хочет быть погребенным. «Лицом вниз, — сказал Каструччо, — ибо я знаю, что, когда я умру, все в этом государстве пойдет вверх дном»»[8]. Мне почему-то думается, что Сталин имел достаточно веские основания сказать нечто аналогичное тому, что в свое время сказал упомянутый итальянский правитель. Впрочем, смысл слов Сталина в передаче Н. Хрущева не многим отличается от того, что говаривал итальянский правитель эпохи средневековья.

Я лишь вскользь коснулся всего нескольких аспектов концептуального характера, которыми руководствовался в своей работе при написании политической биографии Сталина. И даже эти аспекты дают определенное представление о сложных и внутренне противоречивых моментах, с которыми сопряжена любая попытка дать более или менее полное освещение многосторонней государственной и политической деятельности Сталина на протяжении полутора десятков лет — начиная с кончины Ленина и вплоть до начала 1939 года, когда четко обозначился радикальный перелом как в международной обстановке, так и во внутренней политике СССР. Период с 1924 по 1939 год — это целая историческая эпоха, как бы спрессованная в полтора десятилетия. Для истории 15 лет — не столь уж большой отрезок времени. Но история, помимо чисто календарного, временного измерения, имеет еще более значимое измерение, а именно — измерение, определяемое масштабностью и исторической значительностью произошедших за данный отрезок времени событий. Вот почему некоторые, казалось бы и не столь протяженные во времени периоды, бывают несопоставимо более важными, чем многие другие исторические отрезки времени.

Чтобы понять личность, надо понять эпоху, в которой этой личности пришлось жить и действовать. Без учета этого принципиального постулата любое историческое исследование как бы априори обречено на ущербность, а в конечном счете и на неудачу. Но это — лишь одна сторона вопроса. Другая ее сторона состоит в том, что и историческая эпоха в своем преломлении через личность становится более понятной, более доступной для объективной оценки. Здесь как раз и коренится глубокая внутренняя диалектика взаимосвязи и взаимозависимости эпохи и исторической личности. К сожалению, диалектика ныне не в почете, поскольку ее совершенно необоснованно увязывают преимущественно с марксизмом-ленинизмом или же со сталинской ее интерпретацией, изложенной им в ряде его работ.

Я не боюсь упрека в ретроградстве, а тем более — в наличии определенной мировоззренческой позиции. Без такой позиции бессмысленно браться за любое исследование, связанное с политической проблематикой. Да, собственно говоря, обойтись без определенной мировоззренческой позиции при рассмотрении и оценке любого исторического события или факта не удавалось еще никому. Поскольку отсутствие (хотя бы чисто декларативное!) такой позиции само по себе уже является вполне определенной позицией. Здесь, как говорится, и заключается сермяжная правда, от которой никуда не уйти и не уехать.

Любое крупное историческое явление (а таким, вне всякого сомнения, представляется рассматриваемая эпоха в истории Советского Союза, в которой доминирующей фигурой был Сталин и которая в силу объективных фактов получила название сталинской эпохи) вызывает множество толкований и различных оценок. Разночтение исторических оценок, разумеется, не случайно, а вполне закономерно. Здесь играют свою роль как исходные политико-идеологические позиции различных авторов, так и факторы объективного свойства: чем сложнее и противоречивее по своей природе общественное событие, тем больше споров разгорается вокруг них, тем больше скрещивается мечей (здесь уместнее было бы употребить — перьев) спорящих сторон. Предосудительного здесь я ничего не вижу.

Но есть такие события в жизни каждой страны и каждого народа, о которых принято говорить с чувством благородной признательности и почтения. Они не то что стоят вне поля критики и объективного анализа, а просто являют собой своего рода сакральную зону. К ним относится Великая Отечественная война. Хронологически этот период относится к следующему тому, по предпосылки для победы были созданы именно в тот период, который рассматривается во втором томе. В дальнейшем я еще не раз коснусь вопроса о том, какое значение для создания предпосылок великой победы сыграли годы индустриализации, коллективизации, бурного развития науки и техники, масштабной подготовки специалистов самого широкого профиля, без которых само функционирование советской военной промышленности было немыслимо.

Однако в нашей стране, да и во многих других странах, само существование которых было бы немыслимо без победы советского народа в этой величайшей из всех войн, находится немало людей, причисляющих себя к поборникам исторической правды и радетелей объективной истины, чьи писания и откровения, в том числе и в электронных средствах массовой информации, мягко говоря, пропитаны чувством ненависти и злобы по отношению к этому периоду нашей истории. В дальнейшем мне представится повод более подробно остановиться на данной проблеме. Здесь же считаю уместным высказать общую оценку позиции таких «разоблачителей» Сталина. Думаю, что тенденциозно и крайне односторонне характеризуя предвоенный и военный периоды нашей истории, временные неудачи, а также порой самые серьезные просчеты сталинского руководства в период войны, они пытаются переписать реальную историю на свой лад. В их интерпретации победа Советского Союза в войне предстает чуть ли не в качестве исторического поражения, поскольку, мол, она укрепила сталинский режим, сохранила тоталитарную систему и отдалила народы России от долгожданной цели — вступления страны на путь западной либеральной демократии. Больше того, они договариваются до столь чудовищной вещи, что ставят на одну доску гитлеровский фашизм и коммунизм и заявляют, что не видят особого блага в том, что победил последний. Наконец, ссылаются на несоизмеримые людские потери, связанные с войной. Что, мол, можно было бы добиться победы и не ценой таких колоссальных потерь. Разглагольствуют и о многом другом, непосредственно связанным с военными страницами советской истории.

Лично меня охватывает чувство негодования и омерзения, когда мне приходится читать и слышать такого рода рассуждения, облаченные, как правило, в псевдонаучную оболочку, в одежды правдоискательства. Последнее обстоятельство особенно отвратительно. И оно было в полной мере продемонстрировано в период подготовки и празднования 60-летия победы. Само собой понятно, что при этом они выказывали внешние признаки благодарности тем, кто своими жизнями спас мир от порабощения и уничтожения фашизмом, но главный акцент делали на том, чтобы доказать недоказуемое — победа над гитлеровской Германией была одержана не благодаря, а вопреки советскому строю.

Если говорить откровенно и без всяких экивоков, то с подобными людьми и отстаиваемой ими позицией, вести серьезную дискуссию просто недостойно. Слишком уж явно во всех их взглядах и концепциях просматриваются нечестные, по существу антигражданские, антипатриотические мотивы, маскируемые мантией мнимой объективности. Им можно поставить простой вопрос: из каких темных подземелий потустороннего мира они могли бы возглашать и защищать свои концепции, если бы победителем в войне не оказался Советский Союз? Многие из них сами (или их прямые потомки) стали бы пеплом, удобряющим землю, если бы не победа советского народа в Великой Отечественной войне. Эти псевдоисторики и псевдописатели клевещут не только на прошлое, они оскорбляют и настоящее. Они подобны озлобленным хищникам, показывающим свой звериный оскал, как только речь идет о победе советского народа и Советской Армии.

Но если взглянуть в суть вопроса глубже и шире, то становится очевидным, что извращение истории Великой Отечественной войны во всех ее аспектах — не просто самоцель тех, кто сделал это занятие своей профессией или любительским хобби. А последних, надо сказать, развелось, как тараканов в запущенной квартире. Целью — и при том глобальной и подчиняющей себе все остальное — является стремление не просто извратить историю, лишить народ и его молодое поколение подлинной исторической памяти. Доминантой здесь выступает зоологический антикоммунизм и антисоветизм во всех своих проявлениях. Разумеется, содержание ожесточенных баталий вокруг истории Великой Отечественной войны нельзя сводить только и прежде всего к стремлению принизить и извратить подлинную историческую роль Сталина в ней. Это — всего лишь одна, причем немаловажная задача. Компрометируя и дискредитируя подлинного, а не бутафорского Верховного главнокомандующего, адепты «нового толкования» истории войны ставят перед собой главную цель — опорочить строй, который оказался на высоте исторической ответственности, сумел мобилизовать все силы и средства, чтобы сломать хребет самому страшному в человеческой цивилизации врагу — германскому фашизму.

В приложении к политической биографии Сталина постоянно накатывающиеся волны безудержной фальсификации истории второй мировой войны и как ее главной составляющей — Великой Отечественной войны — не выглядят явлением, порожденным исключительно политической конъюнктурой сегодняшнего дня. В конце концов в любой стране были, есть и будут политические конъюнктурщики и карьеристы, подвизающиеся на плодоносной ниве извращения и фабрикации фактов. Избрав главной мишенью Сталина, его деятельность в предвоенный и военный период (а также и в послевоенный), поборники «новой исторической истины» через дискредитацию Сталина стремятся опорочить советский общественный строй. Ведь это им нужно позарез, поскольку «новый демократический порядок», установленный ныне в России, если говорить по большому счету, оказался очередной химерой по меркам подлинного исторического прогресса. Если нечем хвастаться сегодня, то тем с большим усердием надо поливать помоями советский строй, чтобы у молодого поколения о нем сформировалось самое превратное представление. История, вернее подходы к истолкованию исторических событий планетарной значимости, стали одними из основных средств идейного и политического оправдания и защиты нынешнего режима. Переиначивая на современный лад известное английское изречение — «Right or wrong, it is my country» — можно сказать, что девизом самопровозглашенной правящей элиты современной России с полным на то основанием следовало бы считать следующий лозунг — «Right or wrong, it is my money». Иными словами, честно или бесчестно нажиты деньги, но это мои деньги — такова фундаментальная подоплека всей политической, да и всякой иной философии нынешней элиты России. Именно корыстные экономические интересы и устремления служат главным побудительным мотивом всех ее действий. Будь то сфера экономики, политики или отношение к истории собственной страны. Именно так — через призму своих корыстных интересов сохранения и приращения нечестно приобретенных несметных богатств современная политическая элита России смотрит на весь мир, на себя, на свою страну и народ, на ее многострадальную, но полную героизма и великих свершений историю. Невольно приходишь к заключению: там, где правят бал деньги, наивно рассчитывать на торжество исторической правды.

Осознав эту простую истину, легко понять и объяснить весь тот вал обличений нашего недавнего исторического прошлого, который ежедневно и ежечасно низвергается на головы наших соотечественников. История, таким образом, это — не только поток событий прошлого, но и поле ожесточенных схваток в нашей сегодняшней действительности. И чем менее эффективным и менее привлекательным будет становиться установившийся режим, с тем большим остервенением он будет разоблачать социализм и его реальные и мнимые пороки и недостатки. А Сталин здесь, вне всякого сомнения, фигура как нельзя более подходящая.

В вводной главе я лишь касаюсь некоторых концептуальных моментов, позволяющих, на мой взгляд, объективнее представить исторический фон и реальные обстоятельства, в которых развертывалась политическая деятельность Сталина в рассматриваемый период. Более детально и с привлечением необходимых документов и аргументов ключевые аспекты его деятельности будут рассмотрены в соответствующих главах. Однако некоторые вопросы заслуживают того, чтобы выделить их уже сейчас, высказать свою принципиальную оценку.

Смерть Ленина не положила конца внутрипартийной борьбе, о которой было рассказано в первом томе. Напротив, она придала ей еще более масштабный и более ожесточенный характер. По существу она закрыла одну важную страницу в истории страны и открыла принципиально новую ее страницу. В этой связи мне представляется важным остановиться на ряде ключевых, так сказать, методологических, аспектов, чтобы дать общеполитическую и историческую оценку нового периода советской истории, напрямую связанную с постепенным возвышением Сталина и превращением его не только в основного лидера партии, но и фактически в единовластного вождя.

В первую очередь следует ответить на один вопрос, причем тот вопрос, который вот уже на протяжении семи десятилетий занимает умы не только историков-специалистов, но и, без всякого преувеличения, достаточно широких слоев населения нашей страны. Этот вопрос в своем упрощенном виде можно было бы сформулировать так: если бы Ленин остался жив и продолжал руководить партией и государством, то какую бы политику он проводил? Не стал бы он осуществлять в своих основных параметрах тот же политико-экономический курс, который с такой железной последовательностью начал претворять в жизнь Сталин? Иными словами, был ли Сталин продолжателем дела Ленина или же стал в социально-политическом смысле его антиподом?

Конечно, я отдаю себе отчет в некоей умозрительности самой постановки подобного рода дилеммы: ведь история не знает сослагательного наклонения, и подобные исторические гипотезы несут на себе черты своеобразного гадания на кофейной гуще. Но тем не менее, данный вопрос не принадлежит к разряду сугубо умозрительных, а тем более искусственных или абстрактных. Дело в том, что после смерти Ленина политические оппоненты Сталина неизменно акцент делали на том, что, мол, Сталин полностью изменил ленинским заветам, в корне пересмотрел все принципиальные основы прежней ленинской политики и практики и, таким образом, совершил акт вероломного социально-политического предательства. В итоге якобы произошло полное перерождение, которое соперники Сталина в борьбе за власть, пользуясь терминологией времен Великой французской революции, окрестили как буржуазный термидор.

Я попытаюсь изложить свое понимание данной проблемы, сохраняющей до наших дней актуальный исторический интерес. Это важно не только само по себе. Не менее важно это и для понимания и правильной оценки дальнейшего крутого поворота в политике, совершенного Сталиным в 20 — 30-х годах. Впрочем, политические зигзаги и радикальные повороты в политическом курсе — одна из характерных черт Сталина как политика и руководителя государства. С этими явлениями мы столкнемся не раз, рассматривая тот или иной этап деятельности вождя.

Прежде всего, конечно, нельзя отрицать, что Сталин внес не просто некоторые коррективы в прежний ленинский курс, но и в значительной мере подверг его коренным изменениям. В основе такого подхода лежали не только, а, скорее всего, и не столько субъективные устремления Сталина. Факторы, порожденные внутрипартийной борьбой, конечно, наложили свою неизгладимую печать на все политические события того периода, и в первую очередь на борьбу вокруг формулирования основных параметров социально-экономического и политического развития государства. С точки зрения общепринятой терминологии фундаментальные направления курса получили свое партийное название: генеральная линия партии. И вокруг этого курса и развертывались все баталии. Хотя зачастую под прикрытием борьбы за осуществление генеральной линии скрывалась неприкрытая личная борьба за власть. И это придавало всей политической картине особые нюансы и оттенки, без учета которых невозможно дать исторически верное объяснение многим событиям тех далеких лет. Сама же генеральная линия также не предстает в виде чего-то неизменного, четкого и устойчивого. На каждом крутом историческом этапе она подвергалась коррективам, а зачастую и радикальному пересмотру. Причем все это преподносилось в виде обязательной верности самой этой генеральной линии. В каком-то смысле идею генеральной линии можно уподобить христианской догме о непорочном зачатии. Ибо сомневаться в ней было равносильно измене. Хотя, линия эта не только никогда не была прямой, но по большей части принимала формы каких-то зигзагов, крутых виражей, одновременно как поступательных, так и попятных движений. Вместе с тем ее отличала целеустремленность и последовательность, четко проглядывавшая даже на фоне всех зигзагов и отклонений. О сущности и содержании этой линии на каждом крутом изломе исторического развития нашей страны будет идти речь в соответствующих главах.

Сейчас же мне хотелось оттенить одну простую и важную мысль: Ленин уже в преддверии смерти сам начал подвергать кардинальному пересмотру многие прежние основополагающие большевистские установки и постулаты. Это нашло свое определенное отражение в последних прижизненных публикациях его статей. Так что вопрос о коренном пересмотре всей социально-политической стратегии был поставлен не Сталиным, а самой жизнью. Сталин не просто выбирал между ортодоксальным ленинизмом и реальной жизнью со всеми ее сложностями и императивами. Он, по существу, должен был сделать выбор между приверженностью утратившим свою силу теоретическим и политическим постулатам и теми реалиями, которые определяли возможные перспективы дальнейшего развития страны. Не приходится удивляться, что выбор был сделан в пользу второго.

Так что, на мой взгляд, не будет ошибочным утверждение, что Сталин по многим параметрам отошел от ленинских взглядов и традиций, прикрываясь при этом неизменными заверениями в верности ленинизму. Надо постоянно иметь в виду, что сама обстановка, прежде всего требование соблюдения обязательной преемственности, делали линию, взятую с самого начала Сталиным, объективно необходимой и оправданной. Другой отличительной особенностью политической стратегии Сталина являлось то, что он, постоянно провозглашая свою неизменную верность заветам Ленина, давал свое собственное, выгодное для обоснования его политического курса, толкование ленинизму. Фигурально выражаясь, он взял на себя роль апостола ленинизма, с тем, чтобы все главные положения ленинского учения воспринимались через призму его собственной интерпретации. Обращаясь вглубь истории, можно сказать: он создал, так сказать, нечто вроде апокрифического «ленинского Евангелия от Иосифа». Единственно общепризнанным и правоверным вариантом истолкования ленинизма и его важнейших теоретических и стратегических установок со времени утверждения Сталина у власти стал сталинский вариант. Постепенно из первоначально апокрифического он превратился в единственно правильный вариант, все отклонения от которого расценивались как ересь. Можно, конечно, возразить, что это уже был не ленинизм в его подлинном смысле, а всего лишь сталинская интерпретация его основных положений. В этом, как показала реальная практика жизни, был глубокий политический расчет, оказавшийся в конечном счете одной из главных составляющих его будущего политического триумфа.

Но все это — лишь одна сторона вопроса. Другая, столь же важная, заключается в том, что Сталин оказался верным последователем Ленина в реализации важнейших социально-политических и стратегических установок последнего. Именно ленинизм был и остался краеугольным камнем сталинизма как такового. Сам сталинизм не только вырос из ленинизма, но и стал его практической реализаций в новых исторических условиях. Кое-кто может поставить мне в упрек столь категорическое утверждение, защищая чистоту ленинизма от всякого рода извращений. Но любая политическая теория — это не свод религиозных догм и постулатов, а целостная, непрерывно развивающаяся и изменяющаяся под воздействием общественной практики, система взглядов. В этом смысле Сталин и унаследовал ленинские идеи, привел их в соответствие с реальностями времени и, конечно, наложил на них свою неизгладимую печать.

Не столько для того, чтобы придать больше убедительности своим собственным рассуждениям на этот счет, сколько для выяснения истины, я приведу интересное и весьма важное мнение одного из крупнейших западных советологов, английского историка Э. Карра, автора 14-томной «Истории Советской России». В одном из своих интервью он следующим образом сформулировал свои взгляды по вопросу, рассматриваемому нами:

«Историк задает вопрос «почему?», в том числе и почему из нескольких возможных в каждый данный момент событий происходит именно одно, определенное. Если бы прошлое было другим, другим было бы и настоящее. У меня нет большой веры в «недействительную историю». Мне вспоминается поговорка: «Если бы у бабушки была борода, то это была бы уже не бабушка, а дедушка». Переделать прошлое так, чтобы оно удовлетворяло чьим-либо пристрастиям или взглядам, — очень приятное занятие. Но я не уверен, что оно принесет кому-либо пользу.

Если бы, однако, вы попросили меня попробовать построить различные предположения, то я бы сказал следующее. Ленин, живи он в двадцатые и тридцатые годы и сохрани полностью свои способности, столкнулся бы с теми же проблемами. Он прекрасно знал, что широкая механизация сельского хозяйства является первым условием экономического прогресса. Не думаю, чтобы он был удовлетворен индустриализацией черепашьим шагом Бухарина. Не думаю, чтобы он сделал слишком много уступок рынку (вспомните, как он настаивал на установлении монополии внешней торговли). Он знал, что мало чего можно достигнуть без эффективного управления и контроля за трудовыми процессами»[9].

Приведенное мнение крупнейшего английского историка — это мнение не какого-то дилетанта или публициста, умеющего одинаково легко (и поверхностно!) писать на любую тему. Это — точка зрения одного из самых глубоких знатоков сталинской эпохи. Причем следует особо отметить, что к Сталину он не только не испытывал каких-либо симпатий, но, наоборот, многократно выражал свою неприкрытую антипатию. Вот почему его вывод представляется мне заслуживающим доверия.

Но вернемся к непосредственной теме нашего повествования.

Генеральная линия, как ее понимал и реализовывал Сталин, вполне укладывалась в рамки ленинизма. Более того, она органически вытекала из учения Ленина, разумеется, с поправками и коррективами в соответствии с духом времени. В целом, на мой взгляд, фундаментальные, основополагающие установки ленинизма были таковыми и в сталинизме. Здесь я хочу особо подчеркнуть, что под сталинизмом в данном случае я имею в виду не то, что в это понятие вкладывалось и вкладывается до сих пор многими критиками Сталина — а именно систему власти и репрессий, являвшихся следствием осуществления этой власти. Сталинизм в моем понимании понятие гораздо более масштабное и емкое, и было бы недопустимым упрощением сводить его лишь к указанным выше чертам.

С чисто теоретической точки зрения вклад Сталина в марксистскую теорию в ее ленинской интерпретации был относительно скромным, поскольку в своих важнейших положениях сталинизм в качестве фундамента опирался на ленинские идеи. Все это, однако, не означает, что довольно скромная роль Сталина как теоретика марксизма-ленинизма дает основание не замечать того важного и поистине новаторского, что он внес в эту теорию. В дальнейшем я буду иметь возможность подробно и предметно остановиться на данном вопросе. Здесь хотелось бы подчеркнуть, что даже то, на поверхностный взгляд, немногое, что внес Сталин в собственно теорию марксизма-ленинизма, имело колоссальное значение. Ибо благодаря именно этим теоретическим новациям, марксизм-ленинизм как теория и платформа практических действий стал одним из фундаментальных идейно-политических инструментов осуществления принципиально новой политики и практики государственного строительства. Несколько упрощая постановку вопроса, я бы сказал так: во многом благодаря деятельности Сталина ленинизм обрел свои знакомые старшему поколению граждан нашей страны черты и вошел в историю в качестве теории успешного строительства социалистического общества. Обобщая, допустимо сделать вывод: практика Сталина явилась его важнейшим вкладом в теорию. Можно придерживаться различных толкований относительно ценности и характера самой этой практики, но нельзя, не порывая с исторической правдой, отрицать правомерность такого вывода.

В известной мере Сталин сохранил старые традиции большевизма. Но эта преемственность с классическим большевизмом ленинской пробы носила скорее внешний, нежели внутренний характер. В среде большевиков наблюдалось сильное преклонение перед большевистскими революционными традициями прошлого и Сталин не мог их просто отринуть как исчерпавший себя исторический балласт. Но он пошел по иному пути: провозглашая верность старым революционным традициям, он наполнил их новым содержанием. Отсюда можно с достаточной долей достоверности сделать вывод, что Сталин придал ленинским идеям новое измерение, умело приспособив их к изменившимся историческим реалиям и потребностям своей политической деятельности. Созрев и сформировавшись на идейной базе ленинизма, сталинская политическая философия обрела, таким образом, свое собственное содержание и свой собственный, в чем-то уникально неповторимый облик.

Вообще тема соотношения ленинизма и сталинизма настолько обширна и многопланова, что заслуживает самостоятельного рассмотрения. Я же ограничился лишь наиболее общими оценками, раскрывающими как преемственность сталинизма с ленинизмом, так и существенные отличия между ними. Полагаю, что данную проблему можно раскрыть не на уровне теоретических рассуждений, а на основе рассмотрения конкретных этапов политической биографии Сталина. Именно здесь наиболее рельефно и явственно проявляются как общие черты ленинизма и сталинизма, так и их отличия.

Как бы заглядывая вперед, с самого начала хочется особо акцентировать внимание на одной чрезвычайно важной особенности всей политической философии Сталина. Она была пронизана духом твердости и решительности, что проглядывает буквально в каждом сколь-нибудь важном шаге всей его деятельности. Возможно, именно эта черта его философии политической борьбы и особенно его практической деятельности наложила столь суровую, а порой и зловещую печать на многие страницы его политической биографии. Порой складывается впечатление, что этому человеку вообще не были свойственны такие обычные для каждого человека черты характера и поведения, как сомнения, неуверенность, колебания и т. п. чувства. Ведь очевидно, что личности любого исторического масштаба отнюдь не лишены обычных человеческих слабостей. Вне зависимости от того, что о них писали или пишут современники и потомки. Сталин не являет собой какого-то исключения из этого ряда. Несмотря на свою фамилию, всегда ассоциируемую с твердостью и прочностью. Ему, как и его политике, конечно, были присущи и элементы колебаний, сомнений и отнюдь не столь уж редко попятных движений. Однако эти проявления скорее подтверждают, нежели опровергают, тезис о твердости и решительности всей его политической философии. Разумеется, если рассматривать ее во всей целостности как органическое единство противоположностей. При этом нельзя забывать, что Сталин прекрасно понимал природу, я бы сказал, душу политики. В свое время канцлер Германии О. Бисмарк говорил: «Политика — это не наука, как воображают многие господа профессора, а искусство»[10]. Для Сталина политика была и наукой, и искусством, причем грань между двумя этими понятиями часто казалась невидимой, но всегда ощутимой. При этом для него политика была не просто искусство, а искусство возможного. Тема Сталина как политика не стоит особняком от его политической биографии, но она, безусловно, ждет еще своего серьезного исследования.


2. Героическая и трагическая связь времен

Эпоха, о которой идет речь, вне всякого сомнения, была и эпохой, наполненной событиями поистине драматического и трагического характера. При этом хочу особо подчеркнуть, что никакими ссылками на то, что она была сложной, полной противоречий и противостояния различных сил, нельзя ни объяснить, ни тем более оправдать преступления, творившиеся в то время. Хотя каждая историческая эпоха несла в себе элементы трагические, время правления Сталина было отмечено такими трагедиями, которые не вмещаются в обычные рамки, а часто и выходят за пределы не только рационального объяснения, но и понимания. Грандиозность достижений и успехов, достигнутых тогда, не может служить убедительным оправданием преступных по своему объективному содержанию деяний, которые в тот период были обрушены на страну и народ.

С другой стороны, если акцентировать главное внимание на негативных сторонах деятельности Сталина, если саму сталинскую эпоху рассматривать преимущественно под углом зрения только негативных моментов, связанных с ней, то историческая панорама окажется искаженной, лишенной присущих ей пропорций. А именно эти пропорции и создают единство и органическую целостность исторической панорамы, отражают ее неповторимое своеобразие и отличие от других эпох. Незачем далеко ходить за примерами: ведь когда мы любуемся такими величественными творениями человеческого труда, как египетские пирамиды или Великая китайская стена, то прежде всего мы видим в них воплощение титанического человеческого свершения, благодаря которому они стали реальностью. Как-то в стороне от нашего сознания остается тот факт, что они были воздвигнуты на крови и поте многих миллионов безвестных нам людей. Их жизни стали своеобразным фундаментом, легшим в их основу. И прекрасно понимая цену, заплаченную за все это бессмертное величие, мы тем не менее восхищаемся этими творениями. Жестокость египетских фараонов или императора Цинь Шихуана как-то отступают на задний план. Сквозь давно ушедшую от нас дымку тысячелетий мы видим прежде всего результат, итог, а не цену, заплаченную за этот результат. Конечно, из логики моих рассуждений отнюдь не следует, как может показаться кому-либо, будто я отметаю в сторону как второстепенное само понятие цены того или иного исторического достижения. Напротив, речь идет скорее о том, чтобы верно видеть и оценивать внутреннюю связь между тем и другим, отдавать себе отчет в том, что одно от другого неотделимо. И объективный исторический взгляд предполагает учет данного момента.

С точки зрения выявления исторической правды первостепенное значение приобретает вопрос об оценке истоков и природы этих чудовищных деформаций. На данной проблеме я подробно остановлюсь в дальнейшем. Здесь, поскольку речь идет о принципиальной постановке данной проблемы, хочется подчеркнуть исключительную важность объективного, доказательного подхода к ее рассмотрению. Недопустимо делать далеко идущие выводы на основе предположений и сомнительных спекуляций, тем более на основе слухов и измышлений. Далее, отнюдь не второстепенное место занимает и вопрос о масштабах репрессий, имевших место в годы советской власти вообще и в 20 — 30-е в особенности. На этот счет на каждом шагу и постоянно приходится сталкиваться с несостоятельными утверждениями, продиктованными не стремлением выявить подлинную картину того, что имело место, а большей частью патологической и даже зоологической ненавистью к коммунизму и к Сталину в первую очередь.

Не буду пространно разглагольствовать на этот счет, поскольку данному вопросу будут посвящены специальные главы. Здесь же в качестве своего рода образца, некоего типичного эталона, широко используемого в наши дни деятелями так называемого либерально-демократического эшелона, приведу пример обвинений со стороны академика А. Яковлева. Мне довелось знакомиться не только с тем, что он писал в последнее время, но и с тем, что он писал и говорил раньше. В частности, я имею в виду его «фундаментальный» труд «Идейная нищета апологетов «холодной войны». Но здесь не место вдаваться в бесплодную полемику по вопросам, ставшими уже позавчерашним днем нашей истории, хотя и можно было бы высказать ряд существенных комментариев по поводу научной глубины и основательности трудов академика.

Коснусь лишь вопроса о репрессиях, ибо он, как мне представляется, часто выступает в качестве своеобразной оси, вокруг которой вращается вся антикоммунистическая и антисталинская пропагандистская машина. В одной из своих работ «Сумерки» в главе «Вы сеете фашизм…» автор пишет: «Точных данных, которые бы основывались на документах, о масштабах всенациональной трагедии нет. Называются самые разные цифры. Такой проницательный человек, как академик Вернадский, оценивая события второй половины 30-х годов, привел в своем дневнике (январь 1939 г.) цифру в 14–17 миллионов ссыльных и заключенных по политическим мотивам. Власть, разумеется, придерживалась другого мнения. В 1954 году министр внутренних дел Круглов сообщил Хрущеву, что с 1930 по 1953 год в СССР репрессировано примерно 3,7 миллиона человек, в том числе 765 тысяч расстреляно. Эти цифры ложные. Но они гуляют по официальным источникам до сих пор»[11].

А Яковлев не просто упрощает, но намеренно искажает картину. К тому же, он не точен и не аккуратен в своих категорических вердиктах. Не говоря уже о том, что и с цифрами он не в ладах — по крайней мере крайне небрежен.

Во-первых, — «цифры гуляют по официальным источникам» — как раз под патронажем самого А. Яковлева. Именно он, по крайней мере формально, фигурировал в качестве общего редактора целой серии документальных публикаций под названием «Россия. XX век. Документы». И одной из таких публикаций является издание почти в 900 страниц и называется оно «ГУЛАГ. (Главное управление лагерей) 1917–1960». Как раз в нем и помещено письмо Генерального прокурора, министра внутренних дел и министра юстиции СССР на имя первого секретаря ЦК КПСС Н.С. Хрущева от 1 февраля 1954 г.

В нем, в частности, сообщается: «По имеющимся в МВД СССР данным, за период с 1921 года по настоящее время за контрреволюционные преступления было осуждено Коллегией ОГПУ, тройками НКВД, Особым Совещанием, Военной Коллегией, судами и военными трибуналами 3.777.380 человек, в том числе:

к ВМН (высшей мере наказания, т. е. расстрелу — Н.К.) — 642.980 человек, к содержанию в лагерях и тюрьмах на срок от 25 лет и ниже — 2.369.220 человек, в ссылку и высылку — 765.180 человек.

Из общего количества арестованных, ориентировочно, осуждено: 2.900.000 человек — Коллегией ОГПУ, тройками НКВД и Особым Совещанием; 877.000 человек — судами, военными трибуналами, Спецколлегией и Военной Коллегией»[12].

Внимательный читатель обратит внимание на то, что речь идет не о периоде с 1930 по 1953 год, а о периоде с 1921 по 1953 год. К тому же, отличается и число приговоренных к расстрелу.

Теперь по существу. Весь свод помещенных документов поражает своей скрупулезностью: в органах были приучены к порядку и строго блюли дисциплину — отчетность и статистика были поставлены на уровне. И вот, спрашивается, зачем трем руководителям органов власти и надзорных органов понадобилось, как говорят сейчас, вешать лапшу на уши высшему лицу в стране? Ведь их письмо было написано по поручению ЦК и было предназначено отнюдь не для широкого круга и носило гриф «Совершенно секретно». За «липу», как говорится, их бы по головке не погладили. Тем более, что, как может догадаться читатель, Хрущев, видимо, достаточно внятно объяснил им, что нужно не «замазывать» преступления, в которых можно было затем обвинить Сталина и тех, кто выполнял его указания. Так что есть веские основания рассматривать приведенные цифры в качестве достоверных. По крайней мере, голословным заявлением, что цифры ложные, еще ничего не докажешь. Да и кроме того, сам А. Яковлев как общий редактор издания мог бы хотя бы в примечании высказать свое несогласие с этими цифрами и убедительно обосновать свою точку зрения. Именно обосновать, а не просто бросить нечто вроде окончательного приговора, не подлежащего обсуждению — цифры ложные!

Далее он ссылается на В.И. Вернадского, стремясь авторитетом крупного российского ученого подкрепить свои позиции. Действительно, в дневнике Вернадского содержится такая запись: «Откуда-то приводится цифра 14–17 миллионов ссыльных и в тюрьмах. Думаю, что едва это преувеличение»[13].

В.И. Вернадский был крупным ученым и горячим патриотом России. Но по своим политическим воззрениям он принадлежал к противникам большевизма (в свое время являлся одним из видных деятелей кадетской партии), и это его неприятие большевизма явственно проглядывает в дневниковых записях. Но пусть читатель задастся вопросом: откуда взял сам Вернадский эту цифру? Он сам и пишет — «откуда-то приводится». Мягко выражаясь — весьма достоверный документальный источник! И оценка Вернадского едва ли придает больше убедительности данной цифре, несмотря на весь его научный авторитет! А почему, скажем, не 20–25 миллионов? Или еще больше?

Во всяком случае, серьезный исторический анализ, а тем более фундаментальные выводы, делать на базе такого рода «источников» — вещь, по меньшей мере, сомнительная. Этим я не хочу ни в коей мере умалить авторитет великого ученого, который, кроме всего прочего, прекрасно разбирался в политике. В тех же его дневниках есть немало резко отрицательных характеристик отдельных советских государственных деятелей того периода. И на фоне этого особенно впечатляют слова Вернадского, записанные им в личном дневнике, а не сказанные публично (тогда можно было бы предположить, что он лицемерил или лукавил): «Сталин, действительно, мировая фигура»[14]. У такого скупого на хвалебные эпитеты человека, как Вернадский, столь высокая оценка кое-что да значит!

Но акцентируя внимание читателя на значимости фигуры Сталина как политика мирового измерения, я не стремлюсь таким приемом как бы наложить розовый флер на бесспорно чудовищные по своему характеру и масштабам репрессии, опять-таки связанные прежде всего с его именем.

Но вернемся к прерванной нити изложения. Затронутая мною в данном сюжете проблематика, как мне кажется, должна помочь непредвзятому читателю глубже вникнуть в характер и формы споров вокруг Сталина и его эпохи, в самую суть проблемы. И хотя данный пассаж может и показаться каким-то чужеродным телом в общем изложении, он, как представляется мне, способствует уяснению не фальсифицированной, а реальной исторической панорамы рассматриваемой эпохи.

В общем ряду проблем, прямо примыкающих к рассматриваемой теме, относится еще одна, имеющая, на мой взгляд, принципиальное значение. Речь идет об определении сталинской эпохи как эпохи тоталитаризма. Вообще проблема тоталитаризма сама по себе чрезвычайно обширная и многоплановая, но я коснусь лишь того ее аспекта, который непосредственно затрагивает предмет нашего внимания, а именно Сталина и его политическую деятельность.

В массовое сознание уже достаточно прочно (чуть ли не на уровне подсознания) внедрен определенный синдром — инстинкт отторжения тоталитаризма. При этом сам тоталитаризм подается в качестве некоей безграничной крыши, под которой размещаются какие угодно режимы и формы правления. В научном плане проблема тоталитаризма разработана пока еще недостаточно глубоко и основательно. В плане же использования этого понятия в политических целях дело поставлено на широкую ногу. Термином тоталитаризм пригвождаются к позорному столбу истории как отдельные страны, так и отдельные государственные и политические деятели, в частности и в особенности Сталин.

Но вначале немного о самом понятии тоталитаризм. Это, на мой взгляд, необходимо, чтобы глубже, на базе конкретных фактов, а не общих обличений представлять себе, какое содержание вкладывается в этот необъятный термин. Вот как определяет сущность тоталитаризма один из крупных французских политологов Р. Арон:

«Что представляет собой феномен тоталитаризма? Как и все социальные явления, он, в зависимости от точки зрения наблюдателя, может получить много различных определений. Вот какими мне видятся пять его основных признаков:

1. Тоталитаризм возникает в режиме, предоставляющем какой-то одной партии монопольное право на политическую деятельность.

2. Эта партия имеет на вооружении (или в качестве знамени) идеологию, которой она придает статус единственного авторитета, а в дальнейшем — и официальной государственной истины.

3. Для распространения официальной истины государство наделяет себя исключительным правом на силовое воздействие и на средства убеждения. Государство и его представители руководят всеми средствами массовой информации — радио, телевидением, печатью.

4. Большинство видов экономической и профессиональной деятельности находится в подчинении государства и становится его частью. Поскольку государство неотделимо от своей идеологии, то почти на все виды деятельности накладывает свой отпечаток официальная истина.

5. В связи с тем, что любая деятельность стала государственной и подчиненной идеологии, любое прегрешение в хозяйственной или профессиональной сфере сразу же превращается в прегрешение идеологическое. Результат — политизация, идеологизация всех возможных прегрешений отдельного человека и, как заключительный аккорд, террор, одновременно полицейский и идеологический.

Определяя тоталитаризм, можно, разумеется, считать главным исключительное положение партии, или огосударствливание хозяйственной деятельности, или идеологический террор. Но само явление получает законченный вид только тогда, когда все эти черты объединены и полностью выражены»[15].

Не буду ставить под сомнение правомерность подобной интерпретации. Но хочу подчеркнуть один важный момент: все коренные признаки тоталитаризма берутся как-то абстрактно, вне связи с реальным содержанием исторического материала, они как бы абстрагируются от реальной ткани исторической эпохи. Причем при таком подходе легко подвести под общую крышу явления диаметрально противоположного свойства. Определенная ограниченность данной интерпретации тоталитаризма видна хотя бы из того, что она игнорирует одно существенное обстоятельство. Если понимать тоталитаризм в широком контексте, то всеобъемлющая власть и господство «золотого тельца», власть денег также правомерно отнести к универсальному виду тоталитаризма. А социализм как общественный строй как раз и преследовал в качестве одной из важнейших своих целей уничтожение всевластия капитала, власти денег, которая мощнейшими, хотя часто и незримыми нитями, связывает все современное общество. И если быть до конца последовательным, а не цепляться только за отдельные черты и свойства общественного бытия, то и к современному буржуазному обществу вполне приложим термин тоталитаризм. Прикрываясь внешне демократическими формами, современное буржуазное общество на каждом шагу использует методы всеобщего оглупления самых широких народных масс. То, что реальная власть над средствами массовой информации, а отсюда и неограниченная возможность манипулировать ими в угоду своим интересам, принадлежит узким группам лиц, или, как принято считать сейчас, элитам, — разве это не есть проявление тоталитаризма в его истинном, реальном, а не сугубо формальном значении?

И, наконец, нельзя обойти молчанием факт принятия в январе 2006 года Парламентской Ассамблеей Совета Европы резолюции, осуждающей преступления коммунистических тоталитарных режимов. Собрание, претендующее на то, чтобы выражать демократические чаяния народов, взяло на себя функции современной политической инквизиции. Фактически оно осудило советский режим, спасший от фашистского уничтожения всю европейскую цивилизацию, в том числе и представителей тех народов, от чьего имени красноречиво разглагольствовали члены ПАСЕ. Смешно взывать к их исторической памяти, ибо она затуманена сплошной пеленой ненависти ко всему, что не укладывается в их понятия «истинной демократии». Однако правомерно поставить вопрос: кто бы сейчас услышал их голос, если бы так называемый сталинский тоталитарный режим не нанес смертельный удар по гитлеризму? Кроме того, почему у этих поборников демократии всегда рот на замке, когда речь заходит об осуждении поистине варварских проявлениях самой страшной растущей опасности универсального тоталитаризма — глобализации, — нивелирующей культурное наследие всего человечества, ставящей под угрозу уничтожения величайшие национальные ценности и особенности многих народов мира? Весь мир причесать одной гребенкой — что это, как не одно из очевидных проявлений пресловутого тоталитаризма? Пока это лишь начало. Перспективные последствия будут еще более зловещими.

И почему у них не хватает смелости и решимости «осудить» якобы тоталитарный коммунистический режим, господствующий в Китае? Ведь по всем параметрам, которые возводятся ими в ранг очевидной истины, режим в КНР также следует квалифицировать в качестве тоталитарного, а потому и подвергнуть его политическому и правовому остракизму? Но нет, видимо, кишка тонка! Да и силенок у поборников борьбы с «коммунистическим тоталитаризмом» хватает лишь на то, чтобы пробалтывать на своих многочасовых заседаниях деньги, которые на их содержание и бесконечные и бесплодные командировки тратятся за счет избирателей. Зловещий оскал вселенского тоталитаризма — глобализации — несомненно, заставляет каждого, кто озабочен будущим человечества в наш суровый век, всегда помнить о тех поистине невиданных и непредсказуемых опасностях, которые таятся в самом процессе глобализации, а главное — в его негативных последствиях для человеческого сообщества.

Но в предмет моего рассмотрения входит не освещение понятия тоталитаризма вообще, а то, как оно преломляется в приложении к системе власти, господствовавшей при Сталине. В первую голову речь идет о попытках поставить в один ряд сталинский режим и фашизм как разновидности чуть ли не одного и того же явления. Попытки провести не просто аналогию, а чуть ли не поставить знак равенства между фашизмом и сталинским режимом, предпринимались давно. Любопытен один примечательный факт: не кто иной, как Троцкий, одним из первых, если не первым, определил советский режим, установившийся при Сталине, как режим тоталитарный по своему характеру[16]. Эту троцкистскую «утку» сразу же дружно подхватила буржуазная пропаганда еще в середине 30-х годов. В дальнейшем эта идея тщательно развивалась и наполнялась все более емким содержанием, что, по замыслам ее авторов, должно было придать ей больше убедительности. При этом различные выразители таких концепций поступали по-разному в зависимости от своего интеллектуального уровня, широты исторического кругозора и степени своей научной объективности. Некоторые из них, такие, например, как упоминавшийся выше Р. Арон, строили систему своих доказательств, применяя довольно сложный метод сопоставления черт сходства и различия по определенным параметрам. Но в конечном счете цель была одна — подвести некую научно-теоретическую базу под концепцию если не идентичности, то безусловного сходства этих диаметрально противоположных по своей природе и своему социально-политическому и мировоззренческому характеру явлений.

Я не стану здесь в деталях разбирать аргументацию, поскольку это далеко выходит за рамки предмета моего рассмотрения. Подчеркну лишь самое, на мой взгляд, важное в такой постановке вопроса: речь идет не столько о каких-то теоретических построениях и нюансах в интерпретации самого понятия тоталитаризм, а о том, чтобы связать в единое целое оба этих принципиально различных, классово и духовно диаметрально противоположных и, по существу, несовместимых исторических явлений. Искусственно, на основе сходства каких-то чисто формальных моментов (без учета их реального содержания), апологеты таких взглядов выстраивают цепочку практических выводов, в корне противоречащих реальным фактам истории.

Современная российская либерально-демократическая политическая мысль, не отличающаяся ни глубиной, ни оригинальностью, ни широтой подходов, и, собственно, взросшая на объедках со стола западной политологии (причем не только в плане заимствования базисных идей, но и всей терминологии) «углубила» западные концепции тоталитаризма тезисом об органическом слиянии фашизма и коммунизма в единое целое. Ведь совсем не случайно именно на базе достаточно смутного, обтекаемого и могущего быть истолкованным в любую сторону понятия — тоталитаризм — в широкий общественный обиход было вброшено такое понятие, как красно-коричневые. Каждый мало-мальски мыслящий человек не может не воспринимать подобную терминологию иначе, как кощунственную, доведенную до абсурда и оскорбительную для миллионов людей, особенно тех, кто боролся против фашизма. И суть такой терминологии, ее политическая подоплека настолько очевидны в своей обнаженной беззастенчивости и бредовости, что, право, нет ни необходимости, ни желания ее опровергать. Есть вещи настолько самоочевидные, что писать о них как-то даже неловко. Но распространители подобных бредней все равно талдычат свое, полагая, очевидно, что от частого повторения их бред в сознании людей каким-либо образом трансформируется и станет неким противоядием против идей социализма. Они не только издеваются над здравым смыслом, но и попирают элементарные факты истории.

Фашизм, как известно, потерпел историческое крушение прежде всего и главным образом благодаря тому, что последовательным и непримиримым его противником был социализм, пусть и в сталинской ипостаси. Какие-то временные дипломатические соглашения между СССР и гитлеровской Германией никогда не снимали и не могли снять вопроса о смертельной враждебности и непримиримости режимов в этих странах, их идеологии и вообще всего комплекса их действительно коренных, фундаментальных целей и имманентных свойств. Любыми псевдонаучными рассуждениями или натянутыми аналогиями нельзя опровергнуть данный основополагающий факт. К тому же, не следует забывать о том, что советский сталинский режим, борясь против фашизма, спасал и так называемые западные демократии. Как говорится, только Бог знает, имели бы нынешние проповедники теории «родства» между фашизмом и советским режимом (из числа как зарубежных, так и доморощенных поборников этой бесстыжей идеологической стряпни) возможность рассуждать на эту тему, если бы Советский Союз под руководством Сталина не нанес смертельный удар немецкому фашизму. Скорее всего, такой возможности не было бы, поскольку сами они, по всей вероятности, стали бы жертвами гитлеровской расовой политики уничтожения.

Но все это приложимо лишь к людям, обладающим если не способностью мыслить и рассуждать логически, то хотя бы остатками совести. Но того и другого они лишены, и здесь уж ничего не поделаешь.

В принципиальном плане ничего не меняется от того, если мы понятие тоталитаризм (в применении к сталинскому режиму) снабдим каким-либо звучным эпитетом. Так, видный советский (а ныне российский историк) А.Н. Сахаров в эпоху летальных конвульсивных издыханий пресловутой перестройки «обогатил» концепцию тоталитаризма новым существенным дополнением — теорией (если вообще это слово применимо к данному случаю) революционного тоталитаризма. Он в статье, посвященной истолкованию данной теории в приложении к сталинизму, писал:

«…На мой взгляд, нужно связывать систему, которая начала складываться с первых дней революции, но особенно ярко проявила себя именно с середины 20-х годов, не с понятием «административно-командная», а с другим: настоящим революционным тоталитаризмом, диктатурой революционного волеизъявления народа.

Это была не абстрактная диктатура пролетариата, а абсолютно реальная система, базировавшаяся на ненависти маленького, униженного, полуграмотного человека к своему врагу. Она опиралась на ненависть человека из низов, отведавшего уже нектар власти, величия силы. Это была тоталитарная система, зиждущаяся на культе силы, на культе нелегитимной власти, которую осуществляли не только Сталин, Каганович или кто-либо другой, но и в некоторой степени каждый простой человек на своем конкретном месте. Это был культ победившего маленького, но претенциозного «я»[17]

Далее, развивая свою мысль, А. Сахаров в полном соответствии с тогдашней линией на всемерное уничижение Сталина, воздает «должное» и лично вождю:

«Вместе с тем мы, конечно, не можем абстрагироваться и от того, что Сталин лично внес в этот естественный революционный тоталитаризм злую волю, мрачные интриги, жестокость, выходившую за «нормальные» рамки самой радикальной революции. Он оказался наиболее последовательным, неукротимым, наиболее изощренным из революционных лидеров, ловко использовал ситуацию, настроения народных и партийных масс в борьбе за личную власть. Он был далек от ленинского диалектического понимания развития событий. Да оно ему и не было нужно в его апелляции к заблуждавшимся массам. В борьбе со своими противниками за личную власть он руководствовался разработанными прежде системами и структурами ее захвата и удержания и дополнил новыми простейшими методами. В результате революционный тоталитаризм, так или иначе свойственный каждой большой революции, перерос в личную диктатуру»[18].

Надеюсь, читатель простит меня за столь обильное цитирование. Однако без этого никак не обойтись, поскольку я путем сопоставления различных позиций и взглядов пытаюсь более или менее объективно рассмотреть поставленную проблему. Ведь в конечном счете она затрагивает не только оценку личности Сталина, но и оценку, по существу, всей советской эпохи.

Здесь напрашивается еще одно принципиального плана замечание. Советская официальная историография после известного доклада Н. Хрущева о культе личности Сталина на XX съезде КПСС в качестве важнейшего направления идеологической пропаганды выдвинула и всеми способами защищала тезис о том, что Сталин (и, соответственно, сталинизм) являются антиподами Ленина и ленинизма, что сталинизм есть полное извращение и фундаментальный отход от ленинского учения и вообще от марксизма. Такая постановка вопроса — и это становится в наше время все более очевидным — в своей сущности не отвечает истине, является ее извращением в угоду политической конъюнктуре. Об идейном родстве, если не общности сталинизма и ленинизма, речь уже шла выше. Здесь мне хотелось бы оттенить одно: сталинизм явился логическим развитием большевизма, теоретические и идейно-организационные основы которого были заложены именно Лениным. Нет смысла чураться этого и стыдливо отрицать связь между ленинизмом и сталинизмом, попирая тем самым факты и извращая подлинную историческую картину.

Сталин унаследовал коренные черты большевизма и развил его применительно к новым реалиям эпохи. Более того, он вписал его в единое русло процесса развития России. В свете этого весьма справедливой и верной представляется мысль русского мыслителя Н.А. Бердяева, высланного из страны в 1922 году из-за враждебного отношения к новой власти. В одной из своих работ он писал: «Большевизм гораздо более традиционен, чем это принято думать, он согласен со своеобразием русского исторического процесса. Произошла русификация и ориентализация марксизма»[19]. И далее, развивая свою мысль и отдавая должное значению советского этапа в российской истории, он констатировал в качестве неоспоримого факта: «Народная толща, поднятая революцией, сначала сбрасывает с себя все оковы и приход к господству народных масс грозит хаотическим распадом. Народные массы были дисциплинированы и организованы в стихии русской революции через коммунистическую идею, через коммунистическую символику. В этом бесспорная заслуга коммунизма перед русским государством. России грозила полная анархия, анархический распад, он был остановлен коммунистической диктатурой, которая нашла лозунги, которым народ согласился подчиниться»[20].

При жизни Сталина о нем слагали хвалебные гимны и песни многие поэты, что само по себе неудивительно — это была не только эпоха, где главным персонажем, главным героем был вождь. Это была и эпоха необузданного славословия в его адрес, причем удивителен не сам по себе данный факт, а то что вполне искренне со словами благодарности и признательности к нему обращались и такие, казалось бы, неподкупные люди, как, например, Анна Ахматова. Возникает вопрос: что могло подвигнуть ее на такие не просто проникновенные, но даже в чем-то отдающие мистицизмом строки:

Пусть миру этот день запомнится навеки,
Пусть будет вечности завещан этот час.
Легенда говорит о мудром человеке,
Что каждого из нас
От страшной смерти спас.
Ликует вся страна в лучах зари янтарной,
И радости чистейшей нет преград, —
И древний Самарканд,
И Мурманск заполярный,
И дважды,
Сталиным спасенный Ленинград.[21]

Либеральные демократы, когда пишут об Ахматовой, конечно, не вспоминают эти строки — иначе пришлось бы давать какое-то внятное объяснение их появления. Не забудем, что предметом ее восторженной признательности был человек, с согласия которого на поэтессу в дальнейшем будет обрушен целый ниагарский водопад обвинений, граничивших с испепеляющим огнем. Я не допускаю даже тени мысли, что Ахматовой, написавшей эти строки, руководило чувство холуйского подхалимажа. Она была выше этого и, думаю, имманентно не способна была на такое. Значит, все же в основе лежали иные мотивы, скорее всего — вполне искренние и внутренние, а не навязанные свыше.

Сам Сталин на протяжении своей жизни многократно высказывался неодобрительно по поводу бесконечных восхвалений в свой адрес. Приведу одно из них, относящееся к 1930 году: «Вы говорите о Вашей «преданности» мне. Может быть, это случайно сорвавшаяся фраза. Может быть… Но если это не случайная фраза, я бы советовал Вам отбросить прочь «принцип» преданности лицам. Это не по-большевистски. Имейте преданность рабочему классу, его партии, его государству. Это нужно и хорошо. Но не смешивайте её с преданностью лицам, с этой пустой и ненужной интеллигентской побрякушкой»[22]. Аналогичных высказываний можно привести изрядное количество. Сталин, например, сравнивая себя с Лениным, говорил: «Кто у нас был? Ну, я вел в ЦК организационную работу. Ну что я был в сравнении с Ильичем? Замухрышка»[23].

Однако, смотря правде в глаза, надо все-таки признать, что это было выражение скорее показной, демонстративной скромности, которая маскировала отнюдь не скромные претензии вождя. Сталин прекрасно знал себе цену не только среди своих противников и своих соратников, но и хорошо сознавал свою историческую роль.


Завершая главу, хочу сделать несколько необходимых пояснений, объясняющих архитектонику тома и его хронологические границы.

Первоначально мой план написания политической биографии Сталина исходил из того, что в двух объемистых томах мне удастся в главном и основном рассмотреть все важнейшие вехи его политического пути. Однако работа над вторым томом опрокинула мои первоначальные расчеты: то ли объем материала оказался слишком большим, то ли я не совладал с его рациональной организацией. Фактически не я управлял ходом излагаемых событий, а они как бы сами влекли меня по своей стезе и с каждой новой написанной главой, я чувствовал, что уложиться в первоначальные рамки мне не удастся.

В таком случае пришлось бы обходить важные события и эпизоды или касаться их весьма поверхностно. Таким образом, работа над вторым томом радикально раздвинула первоначальные рамки всей задуманной мной одиссеи. Передо мной четко обозначилась дилемма: или в схематичном виде осветить многие важные периоды политической биографии Сталина, уместив все в одном втором томе. Или же не втискивать в прокрустово ложе важные этапы политической деятельности Сталина, поскольку в итоге получилась бы не полная картина, а лишь ее главные контуры. Я предпочел избрать второй путь.

Общепринятым, обретшим фактически права гражданства, является разделение политической биографии Сталина на два главных исторических рубежа — со времени рождения до начала Великой Отечественной войны, а затем со времени войны до смерти в 1953 году. В такой хронологической разбивке есть своя логика. Однако она имеет и свои естественные минусы, поскольку, сохраняя общую временную преемственность, несколько нарушает внутреннюю связь времен. Период кануна второй мировой войны, с начала 1939 года, служит органической и нерасторжимой частью развития событий последующих двух лет, вплоть до начала Великой Отечественной войны. События этих двух лет как бы завязаны в один нерасторжимый и нераздельный узел, и с учетом внутренней взаимосвязи их целесообразно и правомерно рассматривать в единстве. В силу этой причины я счел мотивированным по многим причинам закончить второй том событиями начала 1939 года, поскольку после этого начался принципиально новый качественный этап как в жизни Советского Союза, так и в политической биографии самого Сталина. И таким образом, кажущаяся внешняя хронологическая алогичность обретает свое естественное обоснование и объяснение.

Следует сделать еще несколько замечаний о самой архитектуре построения работы. Как заметит читатель, вопросы, связанные с культурой и литературой, искусством вообще, отношением Сталина к религии и другие такого же порядка проблемы, остались вне поля внимания в данном томе. Дело в том, что я не хотел дробить их чисто хронологическими рамками и таким образом давать читателю несколько клочковатое, лишенное внутренней логики и направленности, изложение и эволюцию взглядов Сталина по данным вопросам. Мне представлялось более целесообразным посвятить этим проблемам специальные разделы, чтобы более или менее систематически и последовательно, с учетом сталинской эволюции и исторической обстановки, рассмотреть комплекс этих проблем отдельно. Возможно, это и вносит некоторый диссонанс в хронологию изложения, но зато позволяет более полно, а главное — в динамике, в процессе развития — рассмотреть эти проблемы.

И, наконец, считаю своим долгом дать общее обоснование того, почему в качестве своеобразного исторического рубежа я избрал период с 1924 года по 1939 год, Определение тех или иных хронологических рамок исследования — хотя и вещь в чем-то, может быть, и условная — тем не менее диктуется самой логикой развития исторических событий. В приложении к политической биографии Сталина она имеет свои достаточно убедительные обоснования и причины. Первый период — примерно с 1924 года до 1930 года — отмечен ожесточенной борьбой Сталина со своими политическими противниками. Это был период политического возвышения Генерального секретаря и превращения его в единоличного лидера партии и государства. Отвлекаясь от многих моментов, связанных с развитием внутрипартийной борьбы, можно с полным на то основанием утверждать, что борьбу Сталина за власть, конечно, нельзя отрывать от его личных честолюбивых устремлений. Это — одна сторона вопроса. Другая — гораздо более важная — заключается в том, что эту борьбу было бы в корне неверно сводить исключительно к соперничеству личностей, к борьбе своеобразных советских диадохов — наследников Российской империи. Советские диадохи столкнулись прежде всего и главным образом на поприще выбора стратегического курса дальнейшего развития страны. Это, конечно, была борьба за власть, но в еще большей мере за то, в какую сторону направить действие этой власти, куда вести столь громадный государственный корабль, каким являлась Советская Россия.

В сущности речь шла о диаметрально противоположных путях будущего развития страны. Один путь предлагал Троцкий и его сторонники — это был курс на развитие мировой революции и использование всего потенциала страны как своего рода горючего материала для раздувания пожара мировой революции. Второй путь предлагали Бухарин и его сторонники, который в своих общих чертах сводился к постепенному врастанию элементов капитализма в социализм и на базе своеобразного симбиоза обоих этих укладов создание чего-то среднего между социализмом и либеральным капитализмом. Я, конечно, несколько упрощаю картину, но общие ее черты передаю в целом верно.

Совершенно иной стратегический курс предлагал Сталин. Суть его сводилась к осуществлению максимальными темпами индустриализации страны и всеобщей коллективизации сельского хозяйства. При этом важнейшим элементом было осуществление технической реконструкции и проведение культурной революции. Вопрос о темпах приобретал приоритетное значение. Сталин исходил из того, что рано или поздно вооруженное столкновение между социалистическим Советским Союзом и капиталистическим западом станет фактом реальности. А потому нужно было в самые короткие сроки создать основы мобилизационной экономики, которая позволяла бы стране выстоять в неизбежной войне.

Наконец, следующей фундаментальной частью сталинской политической стратегии явилась линия на проведение массовых репрессий, цель которых состояла в том, чтобы уничтожить всех своих политических противников, как реальных, так и потенциальных. Иными словами, создать в стране и в партии обстановку, при которой была бы исключена даже малейшая оппозиция проведению сталинского политического курса.

Мне представляется важным четко и однозначно определить свою позицию по отношению к сталинским репрессиям. Сам их факт серьезными исследователями не подвергается сомнениям, хотя в последние годы некоторые авторы, часто движимые чувством негодования в связи с многочисленными историческими фальсификациями относительно Сталина, впадают в обратную крайность — они или же вообще отрицают факт таких репрессий, либо находят вполне убедительные, на их взгляд, объяснения исторической обусловленности, а то и законности таковых. Я исхожу из того, что здесь не должно быть ни умолчаний, ни иных форм фальсификаций. При этом чрезвычайно важно подчеркнуть, что не все репрессированные были безвинными жертвами. Среди них имелось немало ярых и непримиримых врагов нового строя и против них репрессии не кажутся необоснованными. Не учитывать данного факта — значит в извращенном свете представлять исторические особенности развития той эпохи.

Прежде всего мне представляется важным то, какое значение репрессиям придавал сам Сталина, какое место они занимали в системе его политической философии. На этот счет имеется весьма любопытное свидетельство, исходящее из уст самого вождя. Выступая в узком кругу своих соратников в 1937 году он заявил буквально следующее: «Русские цари сделали много плохого. Они грабили и порабощали народ. Они вели войны и захватывали территории в интересах помещиков. Но они сделали одно хорошее дело — сколотили огромное государство — до Камчатки. Мы получили в наследство это государство. И впервые мы, большевики, сплотили и укрепили это государство, как единое неделимое государство, не в интересах помещиков и капиталистов, а в пользу трудящихся, всех народов, составляющих это государство. Мы объединили государство таким образом, что каждая часть, которая была бы оторвана от общего социалистического государства, не только нанесла бы ущерб последнему, но и не могла бы существовать самостоятельно и неизбежно попала бы в чужую кабалу. Поэтому каждый, кто пытается разрушить это единство социалистического государства, кто стремится к отделению от него отдельной части и национальности, он враг, заклятый враг государства, народов СССР. И мы будем уничтожать каждого такого врага, был бы он старым большевиком, мы будем уничтожать весь его род, его семью, Каждого, кто своими действиями и мыслями, (да, и мыслями), покушается на единство социалистического государства, беспощадно будем уничтожать. За уничтожение всех врагов до конца, их самих, их рода!»[24].

Если вдуматься в слова Сталина, то в них в концентрированном виде выражена готовность идти на самые крайние меры для сохранения тех завоеваний, которые органически связывались с его именем. Здесь для него не было никаких табу, никаких пределов, перед которыми он мог бы остановиться.

Вместе с тем, имеются прямые свидетельства того, что сам вождь хорошо понимал, что жертвами репрессий стали многие невинные люди. Я в качестве доказательства сошлюсь на следующее свидетельство сына А.А. Жданова, взятое из книги его мемуаров. «Анализируя итоги прошедшей войны, в узком кругу членов Политбюро Сталин неожиданно сказал: «Война показала, что в стране не было столько внутренних врагов, как нам докладывали и как мы считали. Многие пострадали напрасно. Народ должен был бы нас за это прогнать. Коленом под зад. Надо покаяться».

Наступившую тишину нарушил мой отец:

— Мы, вопреки уставу, давно не собирали съезда партии. Надо это сделать и обсудить проблемы нашего развития, нашей истории.

Отца поддержал Н.А. Вознесенский. Остальные промолчали, Сталин махнул рукой:

— Партия… Что партия… Она превратилась в хор псаломщиков, отряд аллилуйщиков… Необходим предварительный глубокий анализ.

Судьбы партии беспокоили Сталина»[25].

По-видимому, идея покаяния была навеяна Сталину отнюдь не его религиозным образованием, хотя, возможно, и данное обстоятельство играло какую-то роль. Можно полагать, что внутреннее сознание серьезности допущенных ошибок и заблуждений, жертвами которых стали невинные люди, давило на него, о чем он, по свойственной ему привычке, предпочитал не говорить. Но скорее всего, как я домысливаю, ему на ум приходили слова Пушкина:

«И не уйдешь ты от суда мирского,
Как не уйдешь от божьего суда»[26].

Разумеется, в таких сложных вопросах всякого рода домысливание и прочие авторские новации едва ли уместны. Да и само покаяние, как его, видимо, представлял себе вождь, носило отнюдь не религиозный характер, а должно было выразиться в ортодоксальной большевистской форме критики и самокритики. Но в конце концов важно здесь выделить одну мысль — Сталин чувствовал не только свою личную вину, но и вину партии перед народом за репрессии. Сквозило в его словах и нескрываемое недовольство тем, что партия утрачивала свою революционную сущность и шаг за шагом превращалась в хор аллилуйщиков. В конечном итоге внутреннее перерождение партии, и прежде всего ее руководящих звеньев, и явились одной из главных причин распада великой державы. Поскольку именно партия служила своеобразным обручем, обеспечивавшим единство страны.

В данном контексте нельзя воспользоваться фигурой умолчания и обойти один важный вопрос. Многие биографы Сталина особо выделяют его качества государственника, строителя и созидателя великого государства, его державные, даже великодержавные устремления. В своей основе такая трактовка соответствует истине. Однако она нуждается в дополнении. Да, Сталин был великим государственником и прилагал все силы для строительства великой мировой державы. Однако было бы упрощением и искажением исторической картины игнорировать или недооценивать то, что эту великую державу он видел прежде всего как государство социалистическое, как государство, где власть принадлежит народу, а не группе избранных, где не какие-то избранные элиты, а массы населения являются единственными носителями и выразителями верховной власти. В этом выражалось сочетание его качеств государственника-патриота и созидателя нового общественного строя.

Суммируя, хочу отметить следующее. Выше были перечислены главные события, составившие основное содержание рассматриваемой эпохи. Каждая из перечисленных задач потребовала колоссальных усилий для их практического осуществления. Я не считал возможным комкать изложение событий, поэтому важнейшим аспектам рассматриваемых процессов было уделено пристальное внимание. Порой, может быть, даже слишком большое. Учитывая особое значение, придаваемое в литературе о Сталине проблеме массовых репрессий и чисток, принимая во внимание, что именно этот аспект его деятельности служит главной мишенью нападок на него, я счел необходимым достаточно детально осветить и эти аспекты проблемы. Кому-то может показаться, что здесь я сгустил краски. Возможно, это и так. Однако мне представлялось принципиально важным не оставлять эту проблематику в стороне и не давать озлобленным критикам эпохи социализма лишних аргументов в том, что, мол, исследователи патриотического направления избегают всерьез говорить о сталинских репрессиях. Лучше об этом говорить самим, чем давать дополнительный повод для несправедливых упреков.

Когда я приближался к завершению второго тома, то на память мне пришло мудрое высказывание великого французского ученого и философа Б. Паскаля: «Только кончая задуманное сочинение, мы уясняем себе, с чего нам следовало его начать»[27]. Сейчас многое из написанного мною я изложил бы несколько иначе. Однако сделанного уже не переделаешь. Поэтому я отдаю на суд читателя работу в том ее виде, в каком она получилась. Хорошо вижу ее недостатки и явные погрешности, в особенности, смысловые повторения. Не в оправдание, а в объяснение скажу, что сама многоплановость тем и сюжетов, органическая взаимосвязь событий и фактов невольно заставляли снова и снова возвращаться к затронутой проблеме, чтобы осветить ее под несколько иным углом зрения. Кроме того, объективная связь времен порой невольно приводит к нарушению рамок хронологии не для того, чтобы разорвать эту связь времен, а для того, чтобы ее лучше отразить. Этим, в частности, объясняется то, что порой мне приходиться ссылаться на период Великой Отечественной войны, поскольку без этого порой трудно понять и объяснить предшествовавшие события и процессы.


Глава 2
БОРЬБА СТАЛИНА ЗА УТВЕРЖДЕНИЕ СВОЕГО ЛИДЕРСТВА


1. Культ Ленина как фундамент будущего культа Сталина

Прежде чем приступить к непосредственному рассмотрению поставленной в разделе проблемы, считаю целесообразным остановиться на версии об отравлении Ленина. Дело в том, что сразу после его кончины по Москве и другим городам и весям Советской России стали настойчиво циркулировать слухи о том, что Ленин умер не естественной смертью, а ему «помогли» умереть. В первом томе я уже в общем виде касался версии о причастности Сталина к смерти Ленина[28]. Объективные факты и обстоятельства болезни и кончины Ленина, как мне представляется, убедительно опровергают данную версию. Но поскольку тема насильственной смерти Ленина вплоть до нашего времени является объектом всякого рода спекуляций и далеко идущих политических выводов на этот счет, видимо, есть основания коснуться того, какими «фактами» и «аргументами» она мотивируется.

Наиболее полно она изложена в работе И. Дельбарса, опубликовавшего в 1953 году книгу под многообещающим названием «Реальный Сталин». Автор этого опуса имел тесные контакты с эмигрантами из Советской России и, видимо, основываясь на их свидетельствах (или же предаваясь собственным фантазиям), рисует следующую картину событий, связанных со смертью Ленина.

«20 января 1924 года Каннер (один из секретарей Сталина — Н.К.) видел, как Ягода в сопровождении двух врачей, прикрепленных к Ленину, вошел в кабинет Сталина. «Федор Александрович, (это был Ф.А. Гетье, входивший в группу врачей, лечивших Ленина — Н.К.) — обратился Сталин к одному из врачей, — Вы должны немедленно ехать в Горки для консилиума по поводу Владимира Ильича. Генрих Григорьевич (Ягода — заместитель председателя ОГПУ и в дальнейшем нарком внутренних дел, при котором начались в 30-е годы широкомасштабные репрессии — Н.К.) проводит Вас…»

Далее И. Дельбарс повествует: «В тот же вечер Каннер, который то входил, то выходил из кабинета, услышал несколько фраз из беседы между Сталиным и Ягодой. Скоро будет новый приступ. Есть все симптомы. Он (т. е. Ленин — Н.К.) написал несколько строк, чтобы поблагодарить Вас за то, что Вы прислали ему средство избавления. Он страшно страдает при мысли о новом приступе…

21 января 1924 года фатальный приступ наступил. Это было ужасно, но он не длился долго. Крупская покинула комнату, чтобы позвонить по телефону. Когда она возвратилась, Ленин был мертв. На его тумбочке было несколько маленьких пузырьков — они были пусты. В 7 часов 15 минут вечера раздался телефонный звонок в кабинете Сталина. Ягода сообщил, что Ленин умер»[29].

Оставляя пока без комментариев данный пассаж, сошлюсь еще на одно «свидетельство» подобного же сорта. Речь идет о некоей Е. Лермоло, бывшей заключенной советских лагерей при Сталине, каким-то образом оказавшейся за границей и в середине 50-х годов опубликовавшей там книгу своих воспоминаний. Поскольку в первом томе уже приводилось ее умопомрачительное «свидетельство» со ссылкой на мнимого очевидца обстоятельств смерти Ленина, я повторяться не буду. Замечу лишь, что оно сродни приведенному выше[30].

Я не стану подробно комментировать приведенные выше «свидетельства» по той простой причине, что они являются просто слухами, не подтвержденными никакими объективно достоверными фактами. Их политическая целенаправленность настолько очевидна, что не требует каких-либо доказательств. Компрометация Сталина как организатора «медицинского убийства» Ленина — такова цель этого рода публикаций и «свидетельств». В первом томе я уже достаточно подробно касался несостоятельности данной версии. Могу лишь добавить, что и автор весьма интересного, хотя и не бесспорного исследования проблемы болезни и смерти Ленина, некто Н. Петренко поместил в историческом альманахе «Минувшее» в начале 1990-х годов объемистую статью, специально посвященную данному сюжету. По поводу воспоминаний Е. Лермоло он не без некоторого сарказма замечает, что в своей работе упоминает ее книгу «лишь как образец скомбинированных слухов, в том числе и об отравлении Сталиным Ленина»[31].

Но оставим, наконец, за скобками нашего внимания эту уже набившую оскомину тему о причастности генсека к насильственной смерти основателя Советского государства. Уже тот факт, что она перманентно всплывает на страницах печати и даже в серьезных исследованиях, говорит о том, что в своей основе она покоится на сугубо политических мотивах и преследует вполне очевидные цели, о которых уже шла речь выше. Возвратимся к главной линии нашего повествования.

Смерть Ленина по своим непосредственным и отдаленным последствиям явилась событием огромной исторической важности. Особое значение она имела для Советского Союза, поскольку знаменовала не только конец одной эпохи, но и вступление в принципиально новую полосу развития. Хотя многие исследователи до сих пор склонны считать общепризнанным и доказанным, что все коренные, фундаментальные проблемы общей стратегии дальнейшего развития страны были уже в основном сформулированы Лениным в его работах, в первую очередь в последних его статьях, на самом же деле все обстояло гораздо сложнее. В советской историографии с давних пор утвердилась концепция, согласно которой программа социалистического строительства в Советской России была в своих базисных чертах разработана покойным вождем и предстояло лишь на практике осуществить его важнейшие предначертания. Данная концепция слишком упрощала реальную историческую картину и не отражала всей сложности, противоречивости и многовариантности путей, по которым предстояло продвигаться стране. Было бы слишком просто, а точнее говоря, слишком примитивно, полагать, будто магистральные маршруты будущего исторического развития Советского государства в своей основе были уже предопределены в работах Ленина. Во-первых, это не так с теоретической и практической точек зрения: отдельные, пусть и важные мысли и соображения, высказанные Лениным, едва ли могли служить вполне достаточной базой для выработки и всестороннего обоснования конкретных стратегических планов социалистического строительства. Ленин в силу реальных обстоятельств не мог этого сделать, ибо основная часть его деятельности выпала как раз на период борьбы за утверждение советской власти. В фокусе его внимания стояли проблемы закрепления новой власти, удержания ее в руках большевиков. Более отдаленная, и в конечном счете более сложная по своему характеру, задача строительства фундаментальных устоев нового строя лишь высвечивалась неясными контурами на историческом горизонте. И Ленин, естественно, в силу объективных причин не мог более или менее основательно, а тем более конкретно, разработать программу социалистического строительства в целом. Так что определенным упрощением и отступлением от исторической правды выглядит утверждение официальной советской пропаганды, особенно послесталинского периода, о том, что в принципиальном плане будущая генеральная линия партии была уже изложена в работах Ленина последнего периода его жизни.

Во-вторых, в ряде существенно важных аспектов ленинская точка зрения относительно путей и самой стратегии социалистического строительства в Советской России отличалась противоречивостью, порожденной условиями самой реальной действительности. У него нередко встречались высказывания, которые содержали в себе имманентные внутренние противоречия, порой исключающие друг друга. Поэтому существовавшие в партии группировки и течения могли каждая по-своему интерпретировать смысл этих высказываний и вкладывать в них свое содержание или свое понимание ленинских идей. В этом смысле с достаточной долей обоснованности можно сказать, что в ленинских работах (выступлениях, статьях и письмах) последнего этапа его политической деятельности были заложены серьезные предпосылки для вспыхнувшей, как лесной пожар, внутрипартийной борьбы. Поскольку этим ленинским трудам сразу же попытались придать характер своеобразного большевистского катехизиса, сама интерпретация положений этого катехизиса превратилась чуть ли не в некий рубеж, разделявший сторонников и противников того или иного истолкования довольно туманных ленинских высказываний. Сама противоречивость, а порой и двойственность высказываний вождя, открывали широкое поле для противостояния различных группировок в партии.

В силу очевидных исторических реалий, а также в виду сложившегося внутри руководящего ядра партии большевиков явно неустойчивого положения, толкование ленинских заветов (имеются в виду его мысли о перспективах, путях и методах строительства нового общественного строя) с естественной закономерностью превратилось в объект ожесточенной не только, а может быть и не столько теоретической борьбы, сколько борьбы, окрашенной в суровые тона политического противоборства. Оно, в свою очередь, легко и плавно переросло в личное соперничество и едва прикрытую демагогическим флером непримиримую борьбу за власть.

Сталин, как показал весь дальнейший ход событий, очевидно, лучше своих соперников понимал весь смысл и значение истолкования ленинизма как самого мощного оружия в предстоявших внутрипартийных схватках. Мне почему-то кажется, что прекрасное знание им евангельских канонов, полученное во время учебы в духовной семинарии, подтолкнуло его к мысли сделать ленинизм (в своей собственной интерпретации) своего рода Новым Заветом для коммунистов и всего населения страны. Рационально или же интуитивно он понимал, что такое своеобразное коммунистическое Евангелие позволит ему сплотить под своим знаменем максимально широкие силы и таким путем проложить себе путь к победе над своими противниками. Причем надо отметить, что не только Сталин, но и его оппоненты сознавали мощное политическое значение соответствующего толкования ленинизма в исходе борьбы за власть в партии и стране. Однако при всей их теоретической подготовленности и при непомерных претензиях на роль знатоков и толкователей ленинского учения, они оказались в данном отношении гораздо слабее Сталина. И главное заключалось не в переоценке ими собственных сил, а скорее в недооценке реальных — и что еще важнее — потенциальных возможностей Сталина. Свойственные Троцкому, Зиновьеву, Каменеву и их сторонникам самомнение и высокомерие, их, видимо, искренняя внутренняя уверенность в своих прирожденных качествах лидеров партийных масс, а также непомерный политический апломб сыграли на руку «пламенному колхидцу», как однажды назвал Ленин Кобу.

Сталин прекрасно понимал, что важна не только теория сама по себе, но и то, в каком виде она будет внедряться в сознание коммунистов и населения всей страны. Нельзя с абсолютной уверенностью утверждать, что именно эта мысль стала лейтмотивом его стратегии, нацеленной на создание культа Ленина. Но многое говорит именно в пользу такого предположения. Культ умершего вождя, по мнению генсека, должен был превратиться в самое мощное орудие и инструмент политической борьбы против соперников, а также борьбы за утверждение новых нравственно-этических норм поведения для всего населения страны, и прежде всего членов партии.

Сталина, конечно, не пугала, да и не могла пугать, явная сомнительность с ортодоксальной марксистской точки зрения идея создания культа личности вождя. Эта идея имела далеко идущую стратегическую направленность: она должна была из идеи стать материальной силой, превратиться одновременно и в духовное, и политическое орудие борьбы. Всякого рода сентиментальности о том, что культ личности несовместим с марксизмом, что он чем-то сродни религиозным традициям — все это вряд ли сколько-нибудь серьезно беспокоило Сталина. Он был знатоком политической стратегии и считал, что соображения мелкого тактического плана не должны служить преградой при осуществлении взятой им стратегической линии. Больше того, он несравненно глубже и лучше знал психологию самых широких слоев населения, значительную часть которого составляли люди малообразованные или вовсе неграмотные, чтобы не использовать именно данный факт в своих далеко идущих политических целях.

В свете сказанного мне представляются вполне логичными и естественными и те формы утверждения нового коммунистического Евангелия, к которым прибег Сталин. Едва ли чистой случайностью является ритуально-торжественный, наполненный чем-то похожим даже на литургический, религиозно-мистический обряд, весь строй и стиль его знаменитой клятвы верности Ленину и ленинизму. Сама стилистика этой речи Сталина уже обрекала ее на то, что она дойдет до умов и сердец миллионов и миллионов людей. Достаточно вспомнить содержание и манеру, в которой была выражена клятва умершему вождю, чтобы убедиться в одном: Сталин сознательно построил свою речь так, чтобы она воспринималась как клятва верности самого преданного ученика и последователя своему учителю. И содержание, и манера изложения импонировали всему духовному облику и образу мыслей широких слоев населения. Это была коммунистическая по смыслу и христианская по форме выражения эпитафия усопшему вождю. Вместе с тем это была и молчаливо выраженная, но непреклонная убежденность в том, что не кто иной, как он сам, Сталин, должен рассматриваться в качестве законного наследника Ленина как вождя партии и лидера всей страны.

Примечательно само начало этой речи, посвященной памяти Ленина: «Мы, коммунисты, — люди особого склада. Мы скроены из особого материала. Мы — те, которые составляем армию великого пролетарского стратега, армию товарища Ленина. Нет ничего выше, как честь принадлежать к этой армии. Нет ничего выше, как звание члена партии, основателем и руководителем которой является товарищ Ленин. Не всякому дано быть членом такой партии. Не всякому дано выдержать невзгоды и бури, связанные с членством в такой партии»[32]. Здесь, хотя и в несколько иной форме, Сталин фактически выражает то же самое понимание им партии, какое он сформулировал в еще в 1921 году, когда писал о том, что коммунистическая партия является своего рода орденом меченосцев внутри советского государства. Эта мысль, надо полагать, не была какой-то случайной, навеянной лишь историческими ассоциациями. Напротив, она, судя по всему, выступала органичной частью его представлений о партии как инструменте, предназначенном для реализации некоей мессианской роли. Заметим, что при такой постановке вопроса как-то в воздухе повисает задача превращения коммунистической партии в массовую, задача, ставшая через довольно короткий промежуток времени одной из важнейших задач Сталина в области партийной политики.

В речи Сталина обращают на себя внимание еще некоторые моменты. В частности, в ней присутствует и идея, в дальнейшем ставшая водоразделом между ним и его оппонентами, а именно идея о том, что советская власть не является самоцелью, а выступает как необходимое звено для усиления революционного движения в странах Запада и Востока. Иначе говоря, ей как бы предназначена подчиненная роль быть инструментом осуществления мировой революции. В дальнейшем мы увидим, как шаг за шагом, но весьма последовательно генсек подверг кардинальному пересмотру свой подход к советской власти как инструменту осуществления идей мировой революции.

Другой момент касается проблемы, которая в общем виде была поставлена выше, а именно о сохранении своего рода мощей Ленина чуть ли не как большевистского святого. Сталин говорил: «Вы видели за эти дни паломничество к гробу товарища Ленина десятков и сотен тысяч трудящихся. Через некоторое время вы увидите паломничество представителей миллионов трудящихся к могиле товарища Ленина». Как явствует из его слов (могила товарища Ленина), в то время никак не стоял вопрос о сохранении останков Ленина путем бальзамирования, чтобы затем превратить место его усыпания в объект поклонения.

Этот вопрос приходится поднять, поскольку в зарубежной, да и отечественной сталиниане, он получил превратное истолкование. Так, согласно версии Н. Валентинова (Н. Вольского) — бывшего видного советского работника, ставшего невозвращенцем и опубликовавшего за границей свои воспоминания, Сталин еще в октябре 1923 года в связи с резким ухудшением состоянии здоровья Ленина на совещании с рядом лиц (в их числе были Троцкий, Бухарин, Каменев, Рыков и Калинин) поставил вопрос о том, что нужно заранее подготовиться к будущим похоронам Ленина. Сталину приписываются следующие слова:

«Нужно действительно все обдумать заранее, чтобы не было никакой растерянности, незнания, что делать в часы великой скорби. Этот вопрос, как мне стало известно, очень волнует и некоторых наших товарищей в провинции. Они говорят, что Ленин русский человек и соответственно тому и должен быть похоронен. Они, например, категорически против кремации, сжигания тела Ленина. По их мнению, сожжение тела совершенно не согласуется с русским пониманием любви и преклонения пред усопшим. Оно может показаться даже оскорбительным для памяти его. В сожжении, уничтожении, рассеянии праха русская мысль всегда видела как бы последний высший суд над теми, кто подлежал казни. Некоторые товарищи полагают, что современная наука имеет возможность с помощью бальзамирования надолго сохранить тело усопшего, во всяком случае достаточно долгое время, чтобы позволить нашему сознанию привыкнуть к мысли, что Ленина среди нас все-таки нет»[33].

По словам Н. Валентинова, против этой идеи резко выступили Троцкий, Каменев и Бухарин, видя в таком предложении нечто несуразное, несовместимое с материалистическим мировоззрением и оскорбляющее память Ленина как марксиста-революционера. Но все эти возражения не оказали влияния на Сталина, который ссылался на мнение «товарищей из провинции» о необходимости бальзамирования тела Ленина.

В историографии сталинизма существует и иная версия того, кто стал инициатором создания культа личности Ленина. Так, один из первых, если не самый первый, западный биограф Сталина И.Д. Левин в своей книге, опубликованной еще в 1931 году, когда фигура Сталина в глазах западной публики почти была неизвестна, утверждал: «Сталин никогда не был привлекателен для создания собственного культа. Он превосходил других в динамике, а не в мессианском вдохновении. Он мог использовать культ, как только он стал достаточно весомой силой. Зиновьев же был непревзойденным мастером в создании культа. Он мог бы быть мнимым Мессией в более отдаленные времена. Именно он задумал фантастическую идею относительно мумифицирования Ленина. Возможно, это было обязательным условием для взлета ленинизма. Вместе с тем имелось определенное противоречие между научным социализмом и ритуалом, отдающим эпохой фараонов… Но ленинизм был необходим, чтобы нанести поражение троцкизму с тем, чтобы Сталин, Зиновьев и Каменев могли чувствовать себя в безопасности за свои места у власти.

Большевизм возвратился к истокам своей прародительницы. Самая темная Евразия была снова возведена на престол, где татарские ханы уже однажды пировали на телах русских князей. Отныне борьба за господство разума была проигранной борьбой. И снова Россия обрела свою икону. Вместо позолоченных образов были установлены в миллионах углов драпированные в красный цвет портреты Ленина»[34].

С учетом информации, которой мы располагаем сегодня, версия, выдвигаемая Левиным, не выглядит убедительной. Неизвестно, на базе каких источников он делал свои умозаключения о том, кому принадлежит пальма первенства в деле создания своеобразного коммунистического святого в лице Ленина. Вместе с тем догадка о роли Зиновьева во всем этом «проекте» не кажется слишком фантастической. Но вне зависимости от того, кто первый выдвинул данную идею, бесспорный приоритет должен быть признан за Сталиным. Именно он первый интуитивно осознал колоссальный политический потенциал, заложенный в концепции создания культа личности. И здесь доминирующую роль сыграли не какие-то догматические или религиозно-схоластические расчеты, а голый прагматический подход. Культ вождя был созвучен исторически сформировавшемуся духу национального сознания широких слоев населения бывшей Российской империи. Сталин это уловил и тем самым проявил себя глубоким знатоком национальной психологии, что в дальнейшем стало одним из самых мощных инструментов реализации его политической философии.

Сталина, в отличие от некоторых его оппонентов, ничуть не смущали соображения ортодоксального марксизма. Позднее Троцкий в книге «Моя жизнь» так сформулировал свою собственную, противоположную Сталину, позицию: «Отношение к Ленину как революционному вождю было подменено отношением к нему как главе церковной иерархии. На Красной площади воздвигнут был, при моих протестах, недостойный и оскорбительный для революционного сознания мавзолей»[35].

Что можно сказать относительно как обстоятельств, так и самого генезиса формирования культа Ленина? Во-первых, мне представляется совершенно недостоверным факт того, что подобный вопрос вообще мог обсуждаться, когда Ленин был еще жив. Сама по себе подобная идея выглядит абсурдной, независимо от того, какими правдоподобными деталями она ни облекается. Сталина можно обвинять во многих грехах, но отказать ему в элементарном здравом смысле в любом случае нельзя. Он не мог ставить вопрос о бальзамировании тела Ленина, когда тот еще был жив и когда врачи еще выражали надежду на его возможное выздоровление. Тем более, что некоторые признаки улучшения в состоянии его здоровья временами констатировались медиками, лечившими его.

Во-вторых, как явствует из речи Сталина, он говорил о будущем паломничестве к могиле Ленина, видимо, исходя из того, что тот будет похоронен. В дальнейшем, когда поток желающих проститься с усопшим вождем не иссякал, естественно встал вопрос о том, как решить данную проблему. И было принято следующее решение: «Идя навстречу желанию, заявленному многочисленными делегациями и обращениями в ЦИК СССР; и в целях предоставления всем желающим, которые не успели прибыть в Москву ко дню похорон, возможности проститься с любимым вождем, президиум ЦИК Союза постановляет:

1. Гроб с телом Владимира Ильича сохранить в склепе, сделав последний доступным для посещения.

2. Склеп соорудить у Кремлевской стены на Красной площади среди братской могилы борцов Октябрьской революции»[36].

Я специально довольно детально остановился на вопросе о бальзамировании тела Ленина и роли Сталина в принятии решения по данному вопросу, поскольку и в наши дни проблема Мавзолея В.И. Ленина периодически обретает характер чрезвычайно злободневный и потенциально взрывоопасный. Речь идет об известных предложениях захоронить останки Ленина в соответствии «с христианскими обычаями». Но сейчас совершенно очевидно, что этот вопрос имеет не столько моральное или какое-то этическое значение, а в первую очередь сугубо политическое. Таким способом определенные круги хотели бы поставить последнюю точку на советском периоде истории. Все остальное, о чем они разглагольствуют, имеет подчиненное и привходящее значение. Но покончить с последним символом советской эпохи, за что так усиленно ратуют либерал-демократы, — отнюдь не означает закрыть эту страницу истории. Как показала жизнь, историю можно фальсифицировать, можно всячески замалчивать или извращать исторические факты, но вычеркнуть из нее те или иные страницы невозможно.

Возвращаясь к непосредственной теме нашего изложения, хочу подчеркнуть, что на базе имеющихся документальных и мемуарных свидетельств нет оснований делать однозначный и категорический вывод, что не кто иной, как Сталин, был инициатором бальзамирования Ленина в качестве одного из первых материальных шагов к формированию культа личности вождя. По всей видимости, эта идея родилась под влиянием тогдашних обстоятельств, прежде всего из-за желания предоставить возможность различным делегациям из провинции отдать последний долг памяти усопшему вождю. Затем эта идея обрела форму уже более фундаментальную — соорудить мавзолей и выставить там забальзамированное тело вождя. Сталин наверняка был за это, поскольку такое решение вполне вписывалось в его общую политическую философию, отвечало его менталитету человека, сложившегося не в последнюю очередь под воздействием религиозных догматов, усвоенных им в годы учебы в семинарии. Он, видимо, больше своих соперников и соратников осознавал громадную роль преклонения перед усопшим вождем, хотя это преклонение и носило в себе черты полурелигиозного и полумистического характера. Для него доминирующей стороной такого преклонения выступало его политическое содержание, возможность использовать мощи большевистского вождя в интересах политики вообще и в своих собственных расчетах в борьбе за укрепление позиций не столько в большевистской верхушке, сколько в глазах широких слоев населения. Потенциально громадная роль насаждавшегося таким способом культа Ленина отвечала дальним стратегическим расчетам Сталина. Этим, разумеется, я не хочу сказать, что он смотрел далеко сквозь года и десятилетия, примеривая к себе все атрибуты культа вождя. Все это пришло потом в ходе естественного развития событий.

Видимо, здесь имеет смысл затронуть вопрос о том, как данную проблему трактуют западные исследователи политической карьеры Сталина. Наиболее полно и четко ее выразил Р Такер. Вот что он писал по этому поводу: «Так чем же можно объяснить возникновение при советском коммунизме культа Ленина? Глубоко не вдаваясь в суть проблемы, западная наука предложила ряд объяснений. Одни ученые полагали, что большевистское руководство действовало, исходя из соображений практической политики. Создавая культ усопшего вождя, оно будто бы стремилось укрепить еще молодую Советскую власть среди населения, состоящего преимущественно из крестьян и привыкшего к отеческому правлению царя. Существует похожее, но более замысловатое объяснение, согласно которому новый общественный строй, руководимый людьми, воспитанными в духе марксистского рационализма, вобрал в себя отдельные элементы древней русской культуры, и прежде всего присущую ей религиозность. С этой точки зрения культ Ленина с его священными символами и тщательно разработанным ритуалом представлялся соединением некоторых элементов византийской традиции и обычаев греческого православия с советским коммунизмом, а Сталин (марксист Востока и продукт греческой православной семинарии Тифлиса) — основной действующей силой данного процесса»[37].

Сам Такер считает, что точка зрения, согласно которой культ личности Ленина был чужд самой природе русского коммунизма и что его можно объяснить только влиянием пережитков прошлого, носителем которых выступал получивший церковное образование Сталин, несостоятельна. По его мнению, возникновение первоначального коммунистического культа личности не было какой-то аномалией. «Напротив, этот культ явился естественным и непосредственным продуктом русского коммунизма, который как движение обрел в Ленине харизматического руководителя. Его собственная антипатия к восхвалениям ни в коей мере не обесценивает этот вывод»[38].

Проблема культа личности в нашей истории занимает одно из важных мест. Не думаю, что мне следует здесь подвергать исследованию ее важнейшие аспекты. Мной эта тема затрагивается лишь в той плоскости и в той мере, в каких она касается деятельности Сталина в освещаемый отрезок времени, а именно в первые годы после смерти Ленина. И рассматривается она не в общеполитическом или социологическом плане, а прежде всего и главным образом под углом зрения борьбы Сталина за утверждение своего лидирующего положения в партии. Надо сказать, что наиболее прозорливые оппоненты Сталина уловили подспудный политический смысл начинавшейся кампании по созданию культа личности как средства политической борьбы, нацеленной на ликвидацию оппозиции проводившемуся курсу. Об этом свидетельствует, например, заявление одного из наиболее последовательных троцкистов Е.А. Преображенского (его с достаточным на то основанием считали и довольно крупным теоретиком), сделанное им в январе 1924 года: «Да, мы против культа вождей, но мы и против того, чтобы вместо культа одного вождя, практиковался культ других вождей, только масштабом поменьше»[39]. Хотя в данном заявлении и не были упомянуты чьи-либо фамилии, для партийных активистов было ясно, что имелись в виду Сталин, Зиновьев и Каменев.

Справедливости ради надо сказать, что выступление троцкистов против зарождавшегося культа личности носили внутренне противоречивый и двойственный характер: они охотно провозглашали свое несогласие с доктриной культа вождей, но усиленно превозносили своего лидера Троцкого. Так что их, по существу, не устраивала не столько сама доктрина, сколько то, что утверждался не культ Троцкого, а его политических противников, наиболее последовательным из которых как раз и был Генеральный секретарь Сталин. Фактов, однозначно свидетельствующих о том, что еще до смерти Ленина довольно широкие масштабы обрела кампания по раздуванию значения личности Троцкого, в распоряжении историков более чем достаточно. Взять хотя бы восторженные приветствия, прозвучавшие на XII съезде партии, в которых Троцкий назывался «великим народным вождем Красной Армии». Звучали и такие здравицы: «Да здравствуют мировые вожди пролетарской революции Ленин и Троцкий!». И еще такие: «Да здравствуют наш мировой вождь т. Ленин (аплодисменты) и наши стальные вожди тт. Троцкий, Зиновьев и Каменев! (Аплодисменты[40] Примечательно, что Сталин в приветствиях, обращенных к съезду, лишь один раз упомянут в числе вождей, да и то на последнем месте: «Да здравствуют вожди тт. Ленин, Троцкий, Бухарин, Зиновьев и Сталин!»[41].

Словом, настоящая вакханалия с прославлением вождей началась еще до кончины Ленина. Пальма первенства обычно доставалась на долю Троцкого. (Естественно, если не считать общепризнанного вождя Ленина.) Сталин в то время к своеобразному лику «святых» большевистских вождей пока еще не причислялся. Хотя здесь необходимо пояснение: приветствия исходили от различных коллективов трудящихся, которые большей частью и не ориентировались по-настоящему в реальном положении и роли той или иной фигуры в партийном руководстве. И эти приветствия не в должной мере отражали подлинный расклад сил в большевистской верхушке. Скорее эта была обычная пропагандистская риторика, принявшая со временем характер эпидемии. Но она все же служила каким-то предвестником наступления новой эпохи — эпохи славословия в адрес вождей. Подобная практика, хотя и не является главной качественной чертой социально-политического содержания понятия культ личности, тем не менее она была достаточно симптоматическим фактом тогдашней действительности.

Другим симптомом появления синдрома вождизма (а точнее культа личности) стала практика присвоения городам и другим населенным пунктам (не говоря уже о заводах, фабриках и т. д.) имен тогдашних вождей партии и страны. И здесь Троцкому принадлежит роль первопроходца: в 1923 году Гатчина (под Петроградом) была переименована в город Троцк. В следующем году «свои» города получили Сталин и Зиновьев. Юзовка в Донбассе была переименована в город Сталино, а Елизаветград — в город Зиновьевск. В 1925 году Царицын получил название Сталинград, что свидетельствовало о повышении формального и реального статуса генсека в советской иерархии[42].

Небольшой экскурс в генезис большевистских атрибутов культа личности говорит о многом, но я хотел бы акцентировать внимание читателя на таком факте: Сталин отнюдь не был пионером и первопроходцем в деле насаждения своего собственного культа личности. Корни этого явления уходят во времена, когда он еще не обладал единовластием, а тем более всевластием. Хотя именно с его именем ассоциируется в обиходном восприятии даже само понятие культ личности.

Постепенно набиравшая свои обороты практика превознесения большевистских вождей была (как бы помягче выразиться!) не просто фоном, а некоей дымовой завесой, скрывавшей все более разраставшуюся политическую борьбу между ними, порой принимавшую формы откровенной склоки в верхах. Но в действительности речь шла не просто о противостоянии и противоборстве отдельных личностей. В первую очередь вопрос стоял о власти, и не просто о самой власти, а о власти как инструменте осуществления определенного политического курса. На мой взгляд, довольно поверхностной, а потому и не вскрывающей всей значимости политической борьбы того времени, является точка зрения, согласно которой речь шла прежде всего и преимущественно о борьбе за личную власть. Утверждать это — значит серьезно упрощать реальную картину того времени. Конечно, имела место борьба за власть. Но правильно констатируя этот факт, нельзя ставить точку. Нужно также добавить, что сама борьба за власть выступала реальным отражением и выражением противостояния противоположных политических, и даже можно сказать, мировоззренческих, подходов к вопросу о путях развития страны.

Длительная физическая агония вождя партии Ленина стала одновременно и причиной, и мощным катализатором ожесточенной борьбы за власть в партийной верхушке. Эта борьба носила по большей части подковёрный характер, поскольку тогдашние ведущие лидеры, к числу которых в первую очередь принадлежал Сталин, всячески стремились скрыть не только от широких партийных масс, но и от средних слоев партии, не говоря уже о населении страны, сам факт борьбы за власть у постели умиравшего вождя. С нравственной и политической точек зрения признание подобного факта явно дискредитировало бы как самого Сталина, так и его оппонентов. Хотя всем прекрасно была известна острая и принципиальная дискуссия по коренным вопросам политики и экономики, развернувшаяся в тот период. Однако и та, и другая сторона неизменно подчеркивали, что речь идет прежде всего о разногласиях по вопросам стратегии и тактики партии, а отнюдь не о личных властных позициях той или иной ключевой фигуры в партийном ареопаге.

Смерть Ленина не положила конца этой борьбе. Напротив, она придала ей еще более масштабный и более ожесточенный характер. Как было показано в первом томе, основной оппонент Сталина в тот период Троцкий ко времени смерти Ленина потерпел поражение в ходе общепартийной дискуссии 1923 года. Однако поражение было частичным, оно отнюдь не означало полного устранения Троцкого из числа претендентов на ленинское политическое наследство. Но так случилось, что в момент смерти Ленина Троцкий заболел и оказался выключенным из мероприятий, связанных с кончиной вождя. Некоторые историки полагают, что данное обстоятельство якобы явилось решающей предпосылкой того, что в дальнейшем Троцкий потерпел окончательное поражение в борьбе за власть. Сам Троцкий, находившийся в то время на Кавказе, неоднократно писал о том, что его сознательно ввели в заблуждение относительно даты похорон Ленина, чтобы исключить возможность его присутствия на них. «Я соединился прямым проводом с Кремлем. На свой запрос я получил ответ: «Похороны в субботу, все равно не поспеете, советуем продолжать лечение». Выбора, следовательно, не было. На самом деле похороны состоялись только в воскресенье, и я вполне мог бы поспеть в Москву. Как это ни кажется невероятным, но меня обманули насчет дня похорон. Заговорщики по-своему правильно рассчитывали, что мне не придет в голову проверять их, а позже можно будет всегда придумать объяснение… Это был метод. Цель состояла в том, чтоб «выиграть темп»[43].

Данное объяснение, сводящее все к коварству Сталина, не выдерживает серьезной критики. Многие исследователи справедливо считают это объяснение несостоятельным и фальшивым. В частности, американский биограф Сталина А. Улам пишет в связи с этим: «Возможно он (т. е. Троцкий — Н.К.) считал, что его коллеги впадут в панику, а «массы» будут обеспокоены фактом отсутствия второго гиганта революции на похоронах первого гиганта»[44]. Все обстоятельства однозначно свидетельствуют о том, что Троцкий в любом случае успел бы принять участие в похоронах Ленина, если бы проявил желание.

Некоторые любопытные детали, проливающие свет на этот эпизод, содержатся в мемуарах А.И. Микояна. Вот что он писал:

«Будучи на квартире у Сталина, я спросил его, приедет ли на похороны Троцкий из Сухуми. Он ответил, что Троцкий вызвал его к прямому проводу и, узнав, на какое число назначены похороны Ленина, сказал, что он, к сожалению, не успеет прибыть вовремя.

Я был поражен, что в такой момент он может продолжать отдых в Сухуми. По железной дороге тогда он действительно не мог вовремя успеть. Зато он мог использовать самолет. Еще в 1923 г. начали летать самолеты гражданской авиации. Тогда у нас работала также германская воздушная компания «Люфтганза». В частности, ее самолеты были в Ростове. Он мог бы использовать и военный самолет для такого экстренного случая — долететь на нем до Ростова или Харькова, а оттуда поездом — и успеть. Это поведение Троцкого показалось мне возмутительным, характеризующим его личность с самой отрицательной стороны. Я это высказал Сталину»[45].

Некоторые адепты Троцкого впоследствии высказывались в том ключе, что неучастие в похоронах Ленина явилось самой трагической ошибкой их патрона и предопределило в дальнейшем его политическое фиаско. Я не склонен придавать этому эпизоду решающего значения, поскольку поражение Троцкого, как мне представляется, коренилось не в тех или иных ошибках тактического плана, а в несостоятельности его стратегической платформы в целом и основанной на ней политической линии. В данном случае, видимо, какие-то политические расчеты стали побудительной причиной того, что он фактически уклонился от этого. Кроме того, спекуляции насчет того, что своим фактическим отказом приехать на похороны Троцкий якобы сам себе вырыл политическую могилу, мягко говоря, не согласуются с фактами и противоречат реальному соотношению сил в большевистской верхушке в рассматриваемый период.

Расклад сил в партийном руководстве в тот период оставался прежним и характеризовался тем, что условно можно назвать неустойчивой стабильностью. По-прежнему доминирующее положение занимала «тройка» в составе Сталина, Зиновьева и Каменева. Как я уже писал в первом томе, этот альянс, а скорее всего мезальянс, с самого своего возникновения был обречен на распад, поскольку соединял в себе людей, которых объединили не столько единство политической мысли, сколько интересы борьбы против Троцкого, претендовавшего занять после смерти Ленина вакантное место единоличного вождя. По ряду чисто формальных признаков можно было посчитать, что первую скрипку в этом политическом трио играет Зиновьев. Он и чаще выступал с публичными речами, кичился своим постом председателя Исполкома Коминтерна (ИККИ), и мнил себя крупным теоретиком, словом, именно той фигурой, которая по всем параметрам отвечала требованиям, предъявляемым к преемнику Ленина. Однако он глубоко заблуждался в своих самообольщениях, что со всей убедительностью подтвердила дальнейшая история и логика внутрипартийной борьбы.

Действительно реальные шансы стать единоличным преемником вождя имел в тот период Сталин. Но эти шансы не служили еще достаточной гарантией того, что они могли как бы самореализоваться. Предстояла серьезная и в тот период еще не в полной мере обреченная на успех борьба за ленинское политическое наследство. Первым шагом на этом пути, как отмечалось выше, явился, на поверхностный взгляд, стихийный, но на деле четко спланированный курс на создание культа личности вождя. Сталин при этом считал, что это даст ему преимущества как в завершении борьбы против Троцкого, так и в предстоявшей с неминуемой неотвратимостью схватке с Зиновьевым и Каменевым. Троцкий, как известно, примкнул к большевикам лишь в 1917 году. И поэтому по всем критериям не мог быть причислен к когорте большевистской партии. Что же касается Зиновьева и Каменева, то над ними дамокловым мечом висела их позиция в октябре 1917 года, когда они публично выступили против захвата власти большевиками. Подобное прегрешение при всем желании нельзя было отнести к разряду мелких политических ошибок, от которых никто не застрахован. Ведь если отбросить все детали, а расценивать этот факт с принципиальных позиций, то они фактически выступили против Октябрьской революции, за что заслуженно были названы Лениным штрейкбрехерами. А такие политические пятна не исчезали даже по истечении многих лет. Они сами заработали себе политическое клеймо, с которым им пришлось прожить всю жизнь.

Отнюдь не безупречным было положение и самого Сталина. В первом томе я уже рассматривал вопрос о политическом завещании Ленина и той серьезной критике, которой он был подвергнут в этом и ряде других ленинских документов. Хотя в самом общем виде данный вопрос уже и освещен мною ранее, тем не менее его придется касаться и во втором томе, поскольку обвинения Ленина в адрес Сталина будут, как тень, неотступно следовать за ним на протяжении всей его политической карьеры. А в рассматриваемый период предложение о замене Сталина на посту генсека играло центральную роль в деле его политического выживания.

По некоторым свидетельствам, достоверность которых довольно вероятна, когда Сталин в присутствии Каменева прочитал письмо Ленина (его завещание), он якобы сказал: «Он обгадил себя и он обгадил нас»[46]. Мне уже приходилось в первом томе высказывать мысль о том, что ленинское завещание сыграло роль бумеранга: оно не столько способствовало укреплению единства и сплоченности партии и ее руководящего ядра в лице ЦК и Политбюро, сколько послужило своеобразным детонатором для начала ожесточенной внутрипартийной баталии. Может быть, и слишком иронично, но зато метко в виде собственного афоризма о судьбе завещания отозвался Бухарин: «Завещание (в отличие от заветов) выполняй всегда наоборот»[47]. Мне кажется, что в такой юмористической форме Бухарин дал достаточно четкую оценку позиции тогдашней правящей группировки ЦК в отношении ленинского завещания.

Если вдуматься в характеристики, данные Лениным своим соратникам, в том числе и Сталину, то каждый из них едва ли выигрывал от предания этого письма гласности. На весах политической Фемиды личные недостатки Сталина (грубость, нелояльность, стремление к расширению масштабов своей власти и т. д.) в тот период не перевешивали серьезных упреков Ленина в адрес главных соперников Сталина в лице Троцкого, Зиновьева, Каменева. Бухарин здесь стоит особняком, поскольку упрек его в том, что он не владеет диалектикой, при всем желании нельзя отнести к политическим порокам серьезного значения. А именно политические мотивы в тот период стояли на первом плане. Для партийных масс, и в особенности для среднего звена партии, обвинение Троцкого в «небольшевизме» звучало чуть не как самый суровый политический вердикт.

А выступление Зиновьева и Каменева против проведения революционного переворота в октябре 1917 года с полным на то основанием можно было квалифицировать как не менее тяжкое политическое прегрешение, если не преступление. В дальнейшем Сталин как раз и избрал именно этот метод для дискредитации оппозиции и ее лидеров.

Поэтому, мне думается, что Сталин, хотя и был в определенной мере озабочен тем, как будет воспринята в партийных верхах рекомендация Ленина о фактическом смещении его с поста генсека, все-таки был уверен в одном: его соперники не в меньшей мере, чем он, были заинтересованы в том, чтобы политическое завещание Ленина, спустить, как говорится, на тормозах. Объективно предание гласности завещания, вне всякого сомнения, не придало бы авторитета и самой большевистской партии в глазах партийной массы и общественного мнения страны. В самом деле, невольно возникал вопрос: а что же это за руководители партии, если в политическом плане ни на одного из них нельзя полностью положиться? В конце концов: что из себя представляет и сама партия, руководящая страной, если во главе ее стоят такие руководители? Все эти и многие другие вопросы, несомненно, возникали в уме как самого Сталина, так и его соратников-соперников. И трезво взвешенные, продуманные ответы на поставленные вопросы, с логической закономерностью приводили к заключению, что предавать гласности завещание Ленина — значит нанести интересам партии серьезный, а, возможно, и непоправимый ущерб. Элементарный политический расчет подсказывал именно такую линию в отношении того, как поступить с ленинским завещанием.

Перефразируя приведенный выше афоризм Бухарина, можно сказать, что Сталин (а вместе с ним в тот период и Зиновьев с Каменевым) вместо выполнения ленинского завещания развернули кампанию по выполнению ленинских заветов. Об этом свидетельствует и «клятва» Сталина, и многие другие практические шаги и меры, в первую очередь связанные с созданием культа усопшего вождя. Нельзя безоговорочно утверждать, что, созидая культ Ленина, Сталин уже тогда в дальней перспективе имел в виду и создание своего собственного культа вождя и руководителя. Хотя, конечно, непосредственные политические расчеты и выгоды он принимал во внимание, имея в виду использовать культ и все его атрибуты в качестве средства борьбы со своими политическими соперниками. Но все же, на мой взгляд, есть основания утверждать, что в дальнейшем, способствуя насаждению своего собственного культа, Сталин, очевидно, воспринимал себя не иначе как выразителя воли истории. Что, мол, дело не в нем как таковом, а в том, что история в силу различных причин предопределила его к роли продолжателя дела Ленина. Все остальное, мол, это — второстепенные и преходящие наслоения. В жизни, однако, провести подобного рода разграничение не только невозможно, но порой и просто наивно.

Объективная оценка дает право сделать вывод, что Сталин в тот период лишь в какой-то, строго ограниченной мере рассматривал создание культа Ленина как своего рода предтечу собственного культа. Причем политические функции самого факта создания культа личности вождя стояли на первом плане. По мысли Сталина, культ усопшего Ленина должен был стать самым мощным, самым эффективным и самым понятным для широких масс орудием укрепления советской власти. В непосредственные политические и стратегические расчеты Сталина тогда, несомненно, входила в качестве важнейшей составной части идея использовать культ Ленина и для укрепления своих собственных позиций в партийном руководстве. Это была одна часть расчетов. Другая заключалась в том, чтобы таким способом значительно расширить границы своей публичной известности, из влиятельного деятеля партийного руководства превратиться в фигуру законного ленинского наследника. Иными словами, постепенно обрести статус первого человека в партии и стране.

И объективные предпосылки для реализации данного замысла имелись налицо. Они коренились прежде всего в традициях страны и народов, ее населяющих. Несколько опережая хронологию событий, замечу, что, на мой взгляд, вполне логичным и обоснованным выглядит вывод, сделанный по этому вопросу английским биографом Сталина Я. Греем. Он, характеризуя условия и политическую роль культа личности Сталина к концу 20-х годов, писал: «Люди испытывали чувство облегчения и признательности: наконец-то в России появился сильный руководитель. Пятисотлетние традиции возродились, появился сначала культ Ленина, а затем и Сталина, который он сам и поощрял.

Ну а когда культ набрал обороты, сомнительно, что его можно было остановить. В некоторой степени Сталин стал заложником и пленником своей власти и положения. Культ был нужен для того, чтобы поддерживать его авторитет в партии и народе. И сам он зависел от культа. Признавая необходимость культа личности, сам Сталин не принимал в этом активного участия. Он не был тщеславным, эгоистичным человеком, любившим только лесть и подхалимаж Он не терпел низкопоклонства и всю жизнь пытался избежать торжеств в свою честь. Это не означало, что Сталин не появлялся на людях. Он присутствовал на партийных съездах, одиноко стоял на трибуне Мавзолея в праздники, но был начисто лишен личного тщеславия, как Петр I и Ленин, и, так же как они, был убежден, что выбран судьбой и держит ключи от будущего России, т. е. что он только выполняет волю истории»[48].

Приведенный отрывок, на мой взгляд, только в своих главных чертах отвечает истине. Кое в чем, прежде всего в отношении самого Сталина к собственному культу, автор проявляет, мягко говоря, чрезмерную снисходительность. Факты говорят о том, что он отнюдь не безразлично относился к восхвалениям в свой адрес, часто превосходившим все допустимые пределы. На словах, конечно, он не раз порицал такие восхваления (об этом будет рассказано в дальнейшем), а на практике поощрял подобную практику. Напрашивается мысль о том, что здесь он сознательно или бессознательно руководствовался девизом М. Монтеня: «… одно дело проповедь, а другое — проповедник»[49]. Не случайно Сталин нередко о самом себе говорил в третьем лице, как бы таким способом проводя грань между собой как просто человеком и как вождем и лидером страны.


2. Сталин укрепляет свои позиции

Как уже отмечалось, смерть Ленина не только не положила конец борьбе в партийной верхушке за власть, но в немалой степени стимулировало эту борьбу, придавая ей новый, более широкий масштаб и более острые формы проявления. Правда, руководство партии, в первую очередь сам Сталин, в первые недели и месяцы после кончины Ленина прилагали большие усилия, чтобы представить дело так, будто смерть вождя только сплотила ряды партии и стала катализатором процесса укрепления партийного единства и сплоченности. И в самом деле, по всем разумным критериям было более чем опасным и вредным для самих лидеров партии сразу же демонстрировать, как говорится, перед всем миром взаимную вражду и наличие принципиальных разногласий по коренным вопросам политики. Однако первоначальная взаимная сдержанность, беспрерывные клятвы верности заветам усопшего вождя — все это не могло служить серьезным препятствием для развертывания очередного раунда внутрипартийных баталий. Расстановка сил в высшем эшелоне власти в первые месяцы после смерти вождя оставалась некоторое время прежней: главная роль в решении всех принципиально важных вопросов как внутрипартийной жизни, так и государственных проблем, принадлежала по-прежнему тройке в лице Сталина, Зиновьева и Каменева. Однако этот временный союз, как подчеркивалось еще в первом томе, был обречен на неизбежный крах. Все зависело только от времени и стечения обстоятельств. Как писал еще Плутарх, «…По-видимому, то, что назначено судьбой, бывает не столько неожиданным, сколько неотвратимым»[50]. Неотвратимым и был сначала кризис, а потом и полный развал руководящей тройки.

Но этому предшествовала целая череда важных событий, на которых необходимо остановиться, чтобы понять не столько саму логику внутрипартийной борьбы, сколько основные черты и важнейшие особенности политической стратегии Сталина в данный период. Нас в данном случае в первую очередь интересуют именно эти аспекты проблемы, а не сложные, порой чрезвычайно запутанные и противоречивые детали противостояния в рамках правящей тройки.

Итак, смерть Ленина стала новым исходным рубежом не только в жизни всей страны, но и в динамике развития отношений в верхах большевистской партии. Кроме форсированного создания культа личности умершего вождя, тогдашние лидеры партии наметили и провели ряд мер, нацеленных на консолидацию и расширение ее влияния среди многомиллионного все еще полуграмотного населения страны. Ведь ситуация выглядела не столь уж радужной, как стремилась изобразить партийная пропаганда. Есть доля истины в словах биографа Сталина А. Улама, охарактеризовавшего положение партии в стране следующей метафорой — «крошечный гарнизон во враждебной стране»[51]. Одним из способов укрепления позиций власти и партии стали меры по увеличению ее численности, в первую очередь за счет рабочих.

Состоявшийся в конце января 1924 года пленум ЦК объявил ленинский призыв в РКП(б). Пленум подчеркнул, что тяга передовых рабочих в партию наблюдалась и в предшествовавший период. На основе этого еще XIII партийная конференция поставила задачу вовлечь в РКП(б) не менее 100 тысяч промышленных рабочих. Пленум принял постановление «О приеме рабочих от станка в партию» и обращение «К рабочим и работницам», в котором говорилось: «Партия целиком и безоговорочно идет навстречу этой братской помощи со стороны своего класса. Партия призывает всех беспартийных товарищей, рабочих и работниц помочь ей в деле приема новых бойцов. На них, на стоящих у машин и станка, ставит партия свою ставку. С помощью всех рабочих в партию войдут лучшие, наиболее стойкие, наиболее преданные, наиболее честные и смелые сыны пролетариата»[52].

Первоначально намеченный трехмесячный срок завершения приемной кампании пришлось продлить в связи с огромным наплывом желающих вступить в ряды партии. В основном ленинский призыв был завершен к XIII съезду партии (май 1924 г.), к началу которого численность партии составила 736 тыс. человек; из них — около 242 тыс. членов партии и 128 тыс. кандидатов ленинского призыва[53]. После ленинского призыва значительно изменился социальный состав партии, процент рабочих в ней составил около 2/3 общего количества членов. Сталин и другие руководители партии отдавали себе отчет в том, что в партию в связи с массовой кампанией проникали и элементы, ничего общего не имеющие с идеалами коммунизма. «Конечно, в отдельных случаях в этом массовом притоке в партию придут и ненадежные, случайные элементы, — отмечалось в письменном отчете ЦК партии о работе за время с предыдущего съезда партии. — Мы не должны закрывать глаза на то, что часть рабочих, входящих теперь в наши организации, идет по мотивам узко личным, даже шкурным, так, например, из боязни сокращений, расчетов и пр. Но все же эта часть составляет лишь небольшое количество в этом огромном приливе рабочих в нашу партию, которые вошли по ленинскому призыву»[54].

Было обращено внимание и на расширение влияния партии в деревне. Всячески поощрялось и поддерживалось различными способами, в частности, путем предоставления различных льгот, и кооперативное движение на селе. К концу 1924 года производственные кооперативы объединяли более 211 тыс. дворов, преимущественно из бедняков и середняков. Росла и прослойка членов партии в деревне: всего на селе к тому времени насчитывалось 150 тыс. коммунистов и 300 тыс. комсомольцев[55].

Короче говоря, был сделан беспрецедентный шаг на пути превращения партии в массовую партию. И в этом нельзя не видеть своего рода отхода от заветов Ленина, который с нескрываемым чувством внутренней гордости подчеркивал в свое время, что партия революционного рабочего класса — «единственная правительственная партия в мире, которая заботится не об увеличении числа членов, а о повышении их качества»[56]. Именно этим и объяснялась грандиозная чистка партии, проведенная начиная с 1921 года. А сам ленинский призыв (какими бы благородными побуждениями он не объяснялся) фактически означал радикальный пересмотр партией прежней установки своего вождя. В ретроспективном освещении он предстает как шаг, направленный на расширение социальной базы сторонников генсека, на то, чтобы в лице молодых членов партии обрести своих новых и надежных единомышленников. Суммируя, можно в каком-то смысле сказать: призыв в партию в 1924 году по форме был, безусловно, ленинским, а по своему реальному содержанию и по воздействию на дальнейшую политическую линию сталинским. В этом, в частности, и состояла весьма причудливая диалектика того времени.

Но Сталина беспокоил не только вопрос о количественном росте партии. Немалую озабоченность вызывал низкий уровень образования и культуры членов партии вообще и новых партийцев, в частности. На XIII съезде партии Сталин отмечал, что бросается в глаза большой процент политнеграмотности — что он подразумевал под этим довольно расплывчатым понятием, неизвестно; скорее всего речь шла об элементарной неграмотности. Так, по некоторым губерниям она доходила до 70%. В среднем по нескольким губерниям центральной России политнеграмотных — 57%; в прошлом году было около 60%. «Это один из основных дефектов нашей работы»[57], — подчеркнул он.

Я не стану растекаться мыслью по древу относительно низкого образовательного и вообще культурного уровня основной массы членов партии, да и не только их, но и среднего и даже высшего звена партии. Этот факт, взятый сам по себе, многое может объяснить из перипетий внутрипартийной борьбы и создания механизма четкого послушания низов указаниям сверху. Этот факт необходимо постоянно держать в уме, когда речь идет о тех или иных поворотах в партийной политике и соответствующей реакции со стороны низов на такие повороты. Сталин, будучи сам не особенно обремененным уровнем образованности, (хотя, как уже подчеркивалось в первом томе, семинарское обучение в целом примерно соответствовало гимназическому, а, кроме того, основным методом для Сталина стал метод самообразования, благодаря которому он смог подняться до уровня, отвечающего требованиям современной ему эпохи), повышению уровня образования придавал первостепенное значение.

Аксиомой является то, что необразованными или малообразованными людьми легче управлять, легче манипулировать. Но это имеет и обратную сторону — они менее способны решать все более усложнявшиеся задачи, встававшие перед страной. Поэтому в тот период, в особенности после столь значительного увеличения численности партии в итоге ленинского призыва, на первый план вполне закономерно выплыла задача идейно-политического просвещения как членов партии в целом, так и ленинского призыва в первую голову. Сталин нисколько не преуменьшал стратегической важности данной задачи. Да ее и вообще трудно было преуменьшить, учитывая реальное положение дел.

Но, строго говоря, помимо сугубо просветительских, идейно-образовательных функций политического просвещения, для Сталина данная проблема имела и иное измерение. Имеются в виду цели сугубо политической направленности. Если выражать мысль несколько упрощенно, то Сталин ставил перед собой задачу вооружить членов партии (в первую очередь рядовой состав и средний эшелон) сталинской интерпретацией ленинизма. Возможно, где-то в глубине души у него теплилась идея дать партийной массе (пастве) нечто вроде революционного Нового Завета. Этот набор теоретических и политических догм и постулатов должен был в ясной, в доступной пониманию простого человека, форме, причем выраженной в лаконичном стиле, изложить главные моменты ленинского учения. А затем на базе такого эталона должна была развернуться пропагандистская работа — так называемое политпросвещение.

На первый взгляд, может показаться, что данная задумка отдавала душком откровенной утилитарности, если не сказать примитивности. Однако воздержимся от поспешных умозаключений. Скорее всего, это был продуманный, верно выверенный долговременный политико-стратегический расчет генсека. Помимо непосредственной цели — вооружить партийные массы сталинской интерпретацией ленинского учения — план Сталина в этой области преследовал и другие, отнюдь не малозначимые цели.

Речь идет о том, что одной из необходимых и фундаментальных предпосылок укрепления общих позиций Сталина как главного претендента на ленинское политическое наследие являлось создание себе ореола (как сказали бы сейчас, имиджа) крупного партийного теоретика. И дело вовсе не сводилось только к самоутверждению Сталина в данной ипостаси. Замысел и размах носили гораздо более универсальный и масштабный характер. Сталин, как это стало ясно впоследствии даже отнюдь не дальнозорким его соперникам, стремился заложить духовно-интеллектуальные, теоретические основы для своих политических устремлений. И мне думается, что несколько легковесным и поверхностным выглядит утверждение Бухарина, выраженное им через четыре года после рассматриваемых здесь мною событий, о том, что Сталина «съедает жажда стать признанным теоретиком. Он считает, что ему только этого не хватает»[58].

В действительности Сталин смотрел на вопросы теории гораздо глубже и объемнее. Он органически увязывал их не только, а может быть, и не столько с сугубо личными претензиями и амбициями, сколько с утверждением определенной политической философии. В апреле 1920 года в связи с 50-летием В.И. Ленина он писал: «С наступлением революционной эпохи, когда от вождей требуются революционно-практические лозунги, теоретики сходят со сцены, уступая место новым людям…

Чтобы удержаться на посту вождя пролетарской революции и пролетарской партии, необходимо сочетать в себе теоретическую мощь с практически-организационным опытом пролетарского движения»[59].

Едва ли можно подвергнуть сомнению такую вещь: Сталин считал, что со смертью Ленина в российской истории, а значит и в жизни партии, наступила новая эпоха, и в соответствии с этим должна произойти и смена важнейших стратегических координат. Безусловно, это не оставляло за своими рамками и всю сумму теоретических проблем. И здесь он выступал как последовательный и ортодоксальный марксист, поскольку именно практику это учение рассматривает в качестве базиса теории и одновременно главного критерия истинности того или иного теоретического постулата.

В российской, а также в западной сталиниане, особенно часто мусолится вопрос о несостоятельности Сталина как теоретика, как политического мыслителя. И не просто ставятся под большой вопрос его способности к теоретическому мышлению и теоретическим обобщениям, но и вообще даже высмеиваются любые попытки как-то отметить и оценить его теоретический вклад в развитие теории коммунизма. Мне уже приходилось выше давать краткую оценку личного вклада Сталина в марксистско-ленинскую теорию. Однако данная проблема столь обширна и многогранна, а к тому же на каждом крутом изломе исторического развития страны она обретала порой принципиально новые параметры и формы, что к ней приходится и еще придется возвращаться не раз и не два.

Уже затасканным аргументом, долженствующим проиллюстрировать мнимую теоретическую импотенцию Сталина, служит один из эпизодов начала 20-х годов, когда Рязанов[60] — крупный знаток марксистских сочинений — бросил в адрес Сталина следующую резкую реплику: «Прекрати, Коба, не выставляй себя на посмешище. Все знают, что теория — не твоя стихия»[61]. Комментируя этот эпизод, Р. Такер замечает: «Рязанов сказал это без обиняков, но он, видимо, плохо знал Сталина и не понимал, что его слова могут задеть его. Он не осознавал того, что теория была одной из тех областей, в которых Сталин желал прославиться. В дебатах о политическом курсе партии, развернувшихся после смерти Ленина, Сталин избрал амплуа идеолога большевизма как по личным, так и по политическим мотивам. И действительно, мог ли он стать «лучшим ленинцем», не будучи самым последовательным, самым проницательным, самым эрудированным и вообще самым верным ленинцем из всех партийных толкователей Ленина и ленинизма? Постепенно те, кто тесно соприкасался со Сталиным, поняли его желание быть признанным первым крупным после Ленина теоретиком партии»[62].

Примерно в таком же ключе и в такой же политической тональности характеризуют усилия Сталина утвердиться в качестве теоретика и другие западные и некоторые современные российские биографы Сталина. Я не решусь утверждать, что все их критические пассажи в отношении Сталина как теоретика полностью безосновательны и не заслуживают ни малейшего внимания. Отнюдь нет! Речь идет о том, чтобы оценки были соразмерны реалиям эпохи и отражали не взгляд на события прошлого через испорченный оптический прибор современности. Эти оценки в значительной части продиктованы пристрастной, а потому уже и заведомо однобокой исходной позицией, далекой от объективности.

Мне уже приходилось в первом томе давать общую оценку тех новаций и свежих идей, которыми Сталин обогатил теоретический арсенал большевизма в области национального вопроса, политической стратегии и тактики большевиков на отдельных этапах революционного движения и др. проблем. Не повторяясь, замечу, что факты решительно опровергают утверждения тех (пионером в этом деле был Троцкий), кто как-то снисходительно, насмешливо-иронически говорит и пишет о Сталине как тусклом и беспросветно примитивном теоретике. Здесь не просто просматриваются, а прямо-таки вопиют о себе безмерные амбиции и колоссальная переоценка собственных потенций оппонентов Сталина на этой стези.

В период, о котором сейчас идет речь, все главные политические конкуренты генсека были прямо-таки одержимы научно-теоретическим и публицистическим пылом. Они постоянно писали и публиковали свои эссе и выступления, а затем облекали все это свое творчество в многотомные фолианты собрания своих сочинений. В 1924–26 гг. выходило в свет многотомное собрание сочинений Троцкого. Издавали свои сочинения Зиновьев (1924–26 гг.) и Каменев: «Статьи и речи. (1905–1925 гг.)» (Ленинград 1925–29 гг.)[63]. Не говоря уже о Бухарине, не только пользовавшимся репутацией крупнейшего теоретика партии, но и подкреплявшего эту репутацию несметным числом своих произведений. Просматривая труды этих теоретиков, невольно задаешься вопросом: а когда же они просто работали? Именно в их адрес гораздо уместнее применить формулу о безмерном тщеславии и стремлении заработать себе реноме выдающихся теоретиков большевизма. На их фоне теоретические изыскания Сталина выглядят гораздо скромнее.

Скромнее — еще не значит менее весомо и менее содержательно, не говоря уже о политической актуальности. Здесь, справедливости ради, надо сказать, Сталин ничуть им не уступал, а даже превосходил. И основная причина коренилась в том, что его теоретические изыскания целиком и полностью диктовались не жаждой прославить себя в качестве теоретика, а требованиями самой реальности, жизненными запросами эпохи. Это вытекает даже из самого толкования им теории: «Теория есть опыт рабочего движения всех стран, взятый в его общем виде. Конечно, теория становится беспредметной, если она не связывается с революционной практикой, точно так же, как и практика становится слепой, если она не освещает себе дорогу революционной теорией. Но теория может превратиться в величайшую силу рабочего движения, если она складывается в неразрывной связи с революционной практикой, ибо она, и только она, может дать движению уверенность, силу ориентировки и понимание внутренней связи окружающих событий, ибо она, и только она, может помочь практике понять не только то, как и куда двигаются классы в настоящем, но и то, как и куда должны двинуться они в ближайшем будущем»[64].

Приведенная цитата взята из работы Сталина «Об основах ленинизма». Эта работа заслуживает того, чтобы на ней остановиться подробнее, поскольку, помимо чисто содержательных моментов, приходится касаться и ряда других, привходящих, но имеющих определенную с нею связь, обстоятельств. Прежде чем перейти к содержательной части, коснусь вопроса об авторстве Сталина, поскольку данный аспект в соответствующей литературе получил, на мой взгляд, достаточно одиозную интерпретацию.

Вопрос об авторстве Сталина, точнее о том, что он позаимствовал многие важные формулировки из брошюры некоего Ф. Ксенофонтова, по существу впервые был выдвинут в качестве чуть ли не абсолютно неопровержимого факта российским историком Р. Медведевым. До него ряд авторов, в первую очередь Троцкий, концентрировали свои нападки на примитивном уровне самих теоретических положений, выдвинутых Сталиным в своей работе. Так, Троцкий писал о Сталине: «Он одарен практическим смыслом, выдержкой и настойчивостью в преследовании поставленных целей. Политический его кругозор крайне узок. Теоретический уровень совершенно примитивен. Его компилятивная книжка «Основы ленинизма», в которой он пытался отдать дань теоретическим традициям партии, кишит ученическими ошибками. Незнакомство с иностранными языками вынуждает его следить за политической жизнью других стран только с чужих слов. По складу ума это упорный эмпирик, лишенный творческого воображения. Верхнему слою партии (в более широких кругах его вообще не знали) он казался всегда человеком, созданным для вторых и третьих ролей»[65].

Не станем снова полемизировать с Троцким по этому поводу — в первом томе об этом уже сказано достаточно подробно, если не сказать, чрезмерно много. Возвратимся к нити нашего изложения.

В доказательство того, что Сталин многое позаимствовал у Ф. Ксенофонтова, Р. Медведев приводит, в частности, определение ленинизма, а также некоторые другие формулировки, в первую очередь, по национальному вопросу[66]. Сходство, конечно, есть. Но есть и существенные различия, которые проходят мимо внимания Р. Медведева, запрограммированного на доказательство того, что Сталин является чуть ли не плагиатором. Я не считаю нужным в деталях рассматривать эту проблему. Хочу лишь сделать несколько принципиальных замечаний.

Во-первых, весь строй, вся логика рассуждений и выводов работы, своеобразная аргументация и методология подхода к рассмотрению поставленных вопросов, не говоря уже о стиле изложения, — все это с бесспорной очевидностью свидетельствует о том, что работа «Об основах ленинизма» является плодом труда Сталина.

Во-вторых, представляется, по меньшей мере, смешным тот факт, что Сталин якобы позаимствовал у Ксенофонтова даже постановку национального вопроса в ленинизме. Какая-то чушь получается: общепризнанный (даже своими политическими противниками) знаток национального вопроса, на протяжении ряда лет выступавший с докладами на высших партийных форумах по данному вопросу, якобы заимствовал у безвестного партийного аппаратчика (Ксенофонтов работал в секретариате Сталина) важнейшие положения по национальному вопросу. Как говорится, курам на смех! Такие критики Сталина и сталинизма, как Р Медведев, не могут не понимать, что в национальном вопросе Сталин был бесспорным специалистом. Даже один этот момент заставляет не просто критически, а с величайшим сомнением воспринимать всю остальную «доказательную базу», которой оперируют те биографы Сталина, которые весь свой запал и всю свою эрудицию ставят на службу доказательства несостоятельности генсека как теоретика. Особенно предвзятым такой подход выглядит, когда мы обращаемся к сопоставлению цитат из работы Ксенофонтова с работой Сталина. В частности, приводится следующее положение из Ксенофонтова:

«Национальный вопрос для Ленина есть часть общего вопроса о диктатуре пролетариата, о пролетарской революции…», «Национальный вопрос может быть разрешен только через разрешение общего вопроса, коренного вопроса — вопроса о свержении власти капитала и установления власти рабочего класса…», «Проблема движущих сил пролетарской революции решается самим Лениным так: соединение пролетарской революции с крестьянской войной не только внутри «собственного» государства, но и с крестьянской войной, национально-освободительной борьбой народов Востока с империализмом. Это есть коалиция, единый фронт социалистической борьбы пролетариата, метрополии и национально-освободительной борьбы народов Востока против общего врага — империализма»[67].

Р. Такер утверждает, что «спасение эпизода с Ксенофонтовым от возможного забвения— одна из многих услуг, оказанных Медведевым науке». И далее он утверждает, что брошюра Ксенофонтова помогла «придать книге «Об основах ленинизма» некоторый импульс и интеллектуальную выразительность. И если эта догматическая по содержанию и шероховатая по стилю брошюра не попала в разряд банальных, то во многом благодаря Ксенофонтову.

Сталин также воспользовался подсказкой Ксенофонтова и в вопросе о связи национально-освободительного движения Востока с пролетарской революцией Запада»[68].

Я специально под углом зрения возможного заимствования важнейших положений (правда, уже со стороны Ксенофонтова) просмотрел важнейшие статьи и выступления Сталина по национальному вопросу после победы Октябрьской революции и без труда обнаружил весьма простую вещь: формулировки самого Ксенофонтова в той или иной форме позаимствованы ни у кого другого, как у Сталина. Имеются в виду основополагающие положения и выводы. К примеру, из статьи Сталина «К постановке национального вопроса», опубликованной в 1921 году, где содержатся такие принципиальные положения, как:

«1) национальный и колониальный вопросы неотделимы от вопроса об освобождении от власти капитала;

2) империализм (высшая форма капитализма) не может существовать без политического и экономического порабощения неполноправных наций и колоний;

3) неполноправные нации и колонии не могут быть освобождены без низвержения власти капитала;

4) победа пролетариата не может быть прочной без освобождения неполноправных наций и колоний от гнёта империализма…Победу мировой пролетарской революции можно считать обеспеченной лишь в том случае, если пролетариат сумеет сочетать свою собственную революционную борьбу с освободительным движением трудовых масс неполноправных наций и колоний против власти империалистов, за диктатуру пролетариата»[69].

Можно было бы привести и другие пассажи, однозначно говорящие за то, что базисные положения по национальному вопросу содержались в более ранних работах Сталина. Так что Сталину едва ли нужна была подсказка со стороны Ксенофонтова, чтобы обнаружить «связь между национально-освободительным движением Востока с пролетарской революцией Запада». В целом «заслуга» Р. Медведева перед наукой не выглядит столь бесспорной, как это представляет Р. Такер. Объективный анализ дает основание считать, что в данном вопросе мы имеем дело с типично предвзятым подходом, где внешне убедительные совпадения без их должной оценки с точки зрения генезиса преподносятся как факты теоретического плагиата.

И, наконец, последнее замечание. Сталин как секретарь ЦК мог, конечно, давать своему аппарату задание подобрать те или иные материалы при подготовке лекций в Свердловском университете, а также при подготовке докладов и т. д. Ничего необычного здесь усмотреть нельзя, если заранее не запрограммировать себя в каком-то заданном направлении. Однако во всей обширной сталиниане общепризнанным и, по существу, никем не оспариваемым, является мнение, что Сталин сам писал свои произведения. Это видно при анализе особенностей его стиля, манеры письма. Словом, по всему комплексу признаков, удостоверяющих и подтверждающих авторство как таковое. В данном конкретном случае позволительно сослаться и на такого патологически враждебного по отношению к Сталину сочинителя, как Д. Волкогонов: «Справедливости ради нельзя не отметить, что над своими статьями, речами, репликами, ответами генсек трудился сам. Свидетельства его помощников, в разное время работавших с ним, других ответственных лиц из аппарата Генерального секретаря дают основания сделать вывод: при огромной загруженности Сталин весьма много работал над собой. Ему ежедневно по его специальным заказам делали подборку литературы, приносили вырезки из статей, сводки по материалам местной партийной печати, обзоры зарубежных изданий, наиболее интересные письма»[70].

Как видно из вышесказанного, версия Р. Медведева получила определенное распространение в историографии о Сталине и сталинизме. Отдает ей положенную дань и Р. Такер, посвятивший данной проблеме специальный раздел в своем первом томе биографии Сталина. Однако он в своих выводах все-таки счел необходимым проявить некоторую сдержанность. Завершил он свои изыскания по данной теме следующим заключением:

«Трактаты Сталина и Ксенофонтова — это вовсе не два варианта одной книги.

Основываясь на данных Медведева о том, что Ксенофонтов помогал Сталину в теоретических вопросах, можно предположить, что Сталин попросил его собрать материалы о ленинизме и что талантливый Ксенофонтов, хорошо разбиравшийся в предмете, подготовил рукопись, на публикацию которой он и испрашивал разрешения. Во всяком случае, Сталин, использовав рукопись Ксенофонтова и не пожелав признать этот факт, опубликовал заметно отличавшуюся от нее работу, с явными признаками собственного творчества. Если бы это было не так, то сомнительно, нашла бы издателя рукопись Ксенофонтова даже в плюралистической атмосфере Советской России 1925 г.»[71]. Как говорится, спасибо и на этом. В действительности же всерьез говорить о том, что базисной основой работы Сталина явилась брошюра (в виде рукописи) Ксенофонтова — значит серьезно извращать то, что имело место в действительности. Сталин не был новичком, а тем более дилетантом ни в вопросах знания ленинизма, ни в национальном, ни в других вопросах, имевших отношение к предмету. А Ксенофонтов отнюдь не выглядит корифеем творческой марксистской мысли того времени и своего рода наставником бывшего семинариста в вопросах революционной теории. Не знаю, как для кого, но для меня здесь общая картина вполне ясна. Нужна не только объективность в такого рода оценках, но и определенное чувство меры и соразмерности, которые, кстати сказать, также являются неотъемлемым компонентом исторической объективности.

И, наконец, последний аккорд этой, невольно несколько замкнувшейся на отдельных деталях темы. Американский биограф Сталина Р. Конквест, завоевавший широкую известность особенно резкими нападками на героя нашего повествования, следующим образом охарактеризовал работу генсека: «Она написана в догматической и схематической манере, созвучной стилю всех сталинских трудов»[72]. Если смотреть на вещи легковесным и предубежденным взглядом, то можно и согласиться с мнением маститого историка советской действительности сталинской эпохи. Хотя, разумеется, лишь в известной степени. Брошюра в самом деле выдержана в строгой манере сталинского письма, где приоритет отдается не искусственной псевдонаучности и прочей «зауми», а четкости и ясности в постановке вопросов, живому анализу реальных противоречий, обобщению и доступному для понимания более или менее грамотного человека формулированию основных постулатов и выводов. Это касается, в частности, и определения ленинизма. Можно спорить по поводу того, насколько его определение полно и исчерпывающе, но едва ли подлежит сомнению, что оно выделяет наиболее существенные, главные черты ленинского учения.

Критики Сталина-теоретика неизменно акцентируют внимание на слишком простом, упрощенном до примитивности (по их словам), его подходе к сложным теоретическим проблемам. У некоторых из них набор эпитетов, уничижительных по отношению к Сталину как теоретику, поражает своей однообразностью и безапелляционностью. Кажется, что они незримо соревновались друг с другом — кто выразится «круче». Например, у Волкогонова читаем: Сталин «до конца так и не разобрался в соотношении теории и метода, взаимосвязи объективного и субъективного, сути законов общественного развития». «Вульгаризация, упрощенчество, схематизм, прямолинейность, безапелляционность придали взглядам Сталина примитивно-ортодоксальный характер»[73]. Еще дальше в своем рвении опорочить и принизить значение работы Сталина идет английский историк Дж. Хоскинг. Кстати, его книга по рекомендации прежних руководителей российского министерства образования стала чуть ли не основным учебником по истории советского периода. Так вот этот самый Хоскинг утверждает: «В 1924–25 гг. он продолжил эту работу по созданию догмы. «Основы ленинизма», опубликованные Сталиным, — это целиком выдержки из произведений покойного»[74] — имеется в виду Ленин.

Я не стану утомлять читателя цитированием подобных оценок, поскольку они в той или иной степени схожи друг с другом, иногда настолько, что возникает невольный вопрос — а не одному ли человеку они принадлежат? В каком-то смысле вопрос закономерен, поскольку ответ на него у меня есть: первоисточником этих и подобных им обличений были и остаются уничижительные отзывы и оценки, выходившие из-под пера Троцкого. Его последователи в этом вопросе (в данном случае уместно воспользоваться термином, охотно употреблявшимся самим Троцким, — эпигоны) лишь дополняли и тиражировали филиппики, обращенные против «малообразованного», «примитивного», лишенного «европейского блеска» Генерального секретаря. Как он смел вторгнуться в святая святых — сферу теории, где, мол, все места были уже забронированы его более одаренными и наделенными теоретическим талантом соперниками!

Невольно складывается впечатление, что ясность мысли и формы ее выражения почему-то из достоинства превратились в недостаток. Видимо, признаком подлинно научного подхода у подобного рода критиков явилась бы надуманная и искусственная сложность формулировок. Таких формулировок, после чтения которых приходишь не то что в недоумение, а в оцепенение. К примеру, вот как выглядит определение сталинизма, данное одним из представителей подобной же «глубоко образованной» элиты, но уже современного розлива. Статью, специально посвященную исследованию данной проблемы, он завершает следующим фундаментальным выводом несокрушимой научной убедительности: «Подводя итоги, вернемся к определению природы и телеологии сталинизма. Последний представляется нам специфической формой трансформации нетрансформативных обществ через создание типологически близких исходному теоцентристскому, но неустойчивых, саморазрушающихся социокультурных образований. Объективным содержанием сталинизма является разрушение и уничтожение исходного целого и подготовка почвы для дальнейшего эволюционного развития»[75].

Не знаю, как читатель, но я в этом наборе слишком заумных терминов и нанизыванием их одно на другое, толком ничего и не понял. Видимо, скажут, что я недостаточно теоретически подготовлен. Ну, что же, избави Бог нас от такой учености!

Возвращаясь к существу рассматриваемого вопроса, надо заметить: работа Сталина выполнена, конечно, не в таком ключе, образчик которого я привел выше. Не надо упускать из виду одно — она была адресована не записным теоретикам и философам, не амбициозным представителям из числа большевиков-эмигрантов, почитавших себя интеллектуальной элитой партии, а массе членов партии, прежде всего ленинского призыва. Именно к ним апеллировал Сталин, именно им он стремился привить свое понимание и толкование ленинизма, именно в них он видел своих потенциальных сторонников и единомышленников. Отсюда и методология подхода, отсюда и стиль изложения и манера письма. Словом, отсюда все то, что как раз и отличает Сталина как писателя (конечно, не в широком, а в специфическом смысле слова).

Лекции, прочитанные Сталиным в Свердловском университете, составившие этот труд, на протяжении 15 дней публиковались в газете «Правда», а затем вышли отдельным изданием. Таким образом, они получили самую широкую по тем временам известность и самую большую аудиторию. Этой работе не грозила участь быть забытой или валяться в пыли на книжных полках: она стала острым инструментом политической борьбы с оппонентами по руководству партией. Рассматривая различные определения ленинизма и давая им критическую оценку, Сталин в завуалированной форме полемизировал с Зиновьевым, Каменевым, Троцким и другими претендентами на ленинское теоретическое наследие. Этот момент следует особо выделить, поскольку он проливает свет на то, что уже тогда Сталин рассматривал столкновение с ними на политическом и теоретическом поле не просто как одну из вероятностей, а в качестве неизбежного и неотвратимого факта.

Я не стану пересказывать содержание работы Сталина, поскольку в этом нет необходимости. Позволю себе остановиться лишь на некоторых моментах, характеризующих сталинскую политическую философию на данном историческом отрезке времени. Но этому я предпошлю оценку своей работы, данную самим автором почти через 15 лет после ее выхода в свет. Выступая на совещании пропагандистов Москвы и Ленинграда в 1938 году, Сталин говорил: «Я не хочу сказать, что в книге Сталина все подробно сказано. Если хорошо прочесть, не два-три раза, а десять и пятнадцать раз сочинения Ленина, то там можно будет открыть куда больше новых мыслей, установок, брильянтов, которые Ленин внес в сокровищницу марксизма. Но все-таки, книга Сталина представляет попытку изложить основные новые мысли, внесенные Лениным в сокровищницу марксизма, и в этом смысле книга, более или менее, удовлетворительная. Но это еще не значит, что для изучения ленинизма достаточно изучать «Основы ленинизма» по Сталину. Ничего подобного. Одно дело, изложить то новое, что Ленин дал в сравнении с Марксом и Энгельсом, другое дело поставить вопрос о том, как изучить ленинизм»[76].

Сталин неизменно в фокус внимания ставит революционные, так сказать, наступательные аспекты ленинизма. Он подчеркивает решительность Ленина как теоретика и практика, его бескомпромиссный дух, последовательную непримиримость к проявлениям оппортунизма со стороны вождей II Интернационала. Гибкость Ленина как политика и тактика, его готовность отступить, когда это было нужно, остаются у Сталина за кадром или же проглядывают довольно смутно. Иными словами, основной акцент делается на тех чертах ленинизма, которые созвучны всему строю политического мышления самого Сталина.

В этом свете не кажется чистой случайностью то, что актуальные вопросы реализации новой экономической политики у Сталина оказываются как бы в тени: хотя он и касается их в связи с анализом ряда последних ленинских работ, все-таки они остаются на заднем плане. В изображении Сталина смена эпохи военного коммунизма НЭПом не предстает как поистине коренной пересмотр прежнего курса большевистского руководства. А ведь Ленин еще в 1921 году подчеркивал: «Мы рассчитывали, поднятые волной энтузиазма, разбудившие народный энтузиазм сначала общеполитический, потом военный, мы рассчитывали осуществить непосредственно на этом энтузиазме столь же великие (как и общеполитические, как и военные) экономические задачи. Мы рассчитывали — или, может быть, вернее будет сказать, — мы предполагали без достаточного расчета — непосредственными велениями пролетарского государства наладить государственное производство и государственное распределение продуктов по-коммунистически в мелкокрестьянской стране. Жизнь показала нашу ошибку»[77].

Сталин в работе «Об основах ленинизма» мало говорит об ошибках. Его внимание концентрируется на проблемах, в решении которых большевики проявили наибольшую активность и добились внушительных успехов. Удельный вес практических проблем, затрагиваемых Сталиным, довольно ограничен. Гораздо больше внимания он обращает на анализ империализма и его противоречий, причем пока еще высказывает на этот счет мысли и положения, которые ему в дальнейшем придется пересматривать или подвергать серьезной корректировке. В качестве сквозной темы, красной нитью проходящей через всю работу, звучит тема мировой революции. Причем здесь Сталин вносит кое-какие уточнения, не меняющие сути его принципиальной трактовки проблемы грядущей мировой революции: «Раньше принято было говорить о пролетарской революции в той или иной развитой стране, как об отдельной самодовлеющей величине, противопоставленной отдельному, национальному фронту капитала, как своему антиподу. Теперь эта точка зрения уже недостаточна. Теперь нужно говорить о мировой пролетарской революции, ибо отдельные национальные фронты капитала превратились в звенья единой цепи, называемой мировым фронтом империализма, которой должен быть противопоставлен общий фронт революционного движения всех стран»[78].

Вопрос о мировой революции и перспективах строительства социализма в одной, отдельно взятой стране, мною будет рассмотрен в специальном разделе, поэтому сейчас я оставляю в стороне эту проблему — одну из самых ключевых во всем теоретическом и практическом наследии Сталина. Здесь же я затрону еще несколько других проблем, раскрывающих особенности политического мышления и методологии самого Сталина. Так, при анализе диктатуры пролетариата Сталин сознательно смещает акцент на то, что эта диктатура есть не ограниченное законом и опирающееся на насилие господство пролетариата над буржуазией, пользующееся сочувствием и поддержкой трудящихся и эксплуатируемых масс. Отсюда вытекает и плохо замаскированное, мягко говоря, пренебрежение к созидательным сторонам такой диктатуры, а именно то, что она отнюдь не исчерпывается только насилием, но и включает в себя много элементов конструктивного взаимодействия и сотрудничества с другими классами, в том числе и с частью поверженного господствовавшего класса. Не надо большого воображения, чтобы понять: столь однолинейное и одностороннее понимание и толкование диктатуры пролетариата оказало колоссальное — и отнюдь не созидательное — воздействие на всю сумму сталинских политических воззрений и сталинскую практику последующих лет.

Бросается в глаза и явная недооценка и принижение методов парламентской борьбы. Сталин писал: «Разве история революционного движения не показывает, что парламентская борьба является лишь школой и подспорьем для организации внепарламентской борьбы пролетариата, что основные вопросы рабочего движения при капитализме решаются силой, непосредственной борьбой пролетарских масс, их общей забастовкой, их восстанием?»[79]. Взятое само по себе, в контексте тех исторических условий, это положение, очевидно, и было справедливым. Но, рассматривая проблему в более широкой исторической перспективе, а тем более в теоретическом аспекте, слишком однобоко и прямолинейно придавать парламентской борьбе второстепенное значение — было равносильно ее серьезной недооценке. Вообще Сталин чуть ли не с начала своей революционной деятельности проявлял нескрываемый скептицизм в отношении как парламентаризма в целом, так и парламентской борьбы, в частности. Это просматривается во всех его работах, а не только в данном труде.

Гораздо более содержательным и аргументированным предстает раздел о национальном вопросе. Здесь Сталин, хотя и не внес каких-либо принципиально новых идей и положений, тем не менее четко и с расстановкой нужных акцентов осветил основополагающие взгляды большевиков в национальном вопросе. Особенно ценным мне представляется то, что он как бы вернул из забытья глубокую по смыслу мысль Ф. Энгельса — «не может быть свободным народ, угнетающий другие народы»[80]. Через несколько десятилетий, когда после смерти Сталина углубился кризис в социалистическом лагере, эта формула превратилась в мощное оружие в руках тех сил, которые рассматривали свои страны как угнетенные Советским Союзом. Но это все будет еще впереди. В данном же случае возрождение формулы Энгельса было явлением важным со всех точек зрения.

Явно слабым местом работы «Об основах ленинизма» являются те пассажи, где автор пытался строить какие-то политические прогнозы. Видимо, он полагал, что без такого долгосрочного политического прогнозирования его труд будет выглядеть несколько ущербным, лишенным элементов дара провидения. А именно этому моменту большевики все время придавали исключительное значение, приписывая теории марксизма некие провиденциальные качества. И Сталин, размышляя о том, где «прорвется цепь» империалистического фронта, т. е. где произойдет революция в ближайшей перспективе, пришел к совершенно парадоксальному заключению. Здесь я позволю себе привести довольно обширную выдержку из его работы, характеризующую слабость Сталина как пророка будущих революционных потрясений (опять-таки на тот исторический отрезок времени!). «Где прорвётся цепь в ближайшем будущем? Опять-таки там, где она слабее. Не исключено, что цепь может прорваться, скажем, в Индии. Почему? Потому, что там имеется молодой боевой революционный пролетариат, у которого имеется такой союзник, как освободительное национальное движение, — несомненно большой и несомненно серьёзный союзник. Потому, что перед революцией стоит там такой, всем известный, противник, как чужеземный империализм, лишённый морального кредита и заслуживший общую ненависть угнетённых и эксплуатируемых масс Индии.

Вполне возможно также, что цепь может прорваться в Германии. Почему? Потому, что факторы, действующие, скажем, в Индии, начинают действовать и в Германии, при этом понятно, что громадная разница в уровне развития, существующая между Индией и Германией, не может не наложить своего отпечатка на ход и исход революции в Германии»[81].

Чтобы читателю была ясна вся некорректность данного политического прогноза, нужно напомнить, что именно в этот исторический отрезок времени на авансцену национально-освободительной борьбы выступал Китай, а отнюдь не Индия, где, хотя и происходили массовые выступления против английского колониализма, но их характер был отнюдь не боевой. А скорее окрашенный в цвета учения Ганди о ненасильственном сопротивлении. В такой обстановке прогнозировать взрыв революции и даже ее победу в Индии было равносильно благому, но несбыточному пожеланию.

Еще меньше оснований имелось рассматривать Германию в качестве такого слабого звена в цепи империализм. Очевидно, Сталин, как и партия большевиков в целом, еще находились под эйфорическими парами революционных выступлений в Германии осенью 1923 года. Поражение этих выступлений они рассматривали как некий временной перерыв в общей динамике развития революционного процесса в этой стране. А действительное положение там характеризовалось совершенно иными тенденциями развития. Словом, Сталин в этой своей работе не обнаружил столь желанные для него и столь ценимые в большевистских верхах качества политического провидца. Хотя в виде не оправдания, а объяснения, нужно сказать, что это были фактически его первые шаги на данном поприще.

И, наконец, чтобы поставить точку в сюжете, касающемся «Основ ленинизма», следует отметить, что наиболее фундаментальным, четко построенным и хорошо аргументированным оказался раздел «Стратегия и тактика». Здесь автор проявил себя как тонкий знаток важнейших законов и канонов политической стратегии и тактики и изложил их лаконично и убедительно. Кстати сказать, именно блестящее понимание фундаментальных основ политической стратегии и тактики, четкое разграничение между ними, уяснение вопросов, связанных с применением этих основ на практике, — все это, по-моему мнению, явилось одной из важнейших предпосылок дальнейших побед Сталина над его политическими соперниками. В более широком смысле — владение им законами стратегии и тактики сыграло свою колоссальную роль в период Великой Отечественной войны, когда он являлся Верховным главнокомандующим.

В арсенале пропагандистских средств не только рассматриваемого периода, но по существу всего времени, когда Сталин находился у власти, работа «Об основах ленинизма» занимала особо видное место. Именно на ее базе давалось истолкование важнейших положений марксизма-ленинизма. И отнюдь не случайно в официальной биографии вождя ей давалась непомерно высокая оценка: «Исключительно большое значение в деле идейного разгрома троцкизма, в деле защиты, обоснования и развития ленинизма имела теоретическая работа Сталина «Об основах ленинизма», вышедшая в 1924 году. Эта работа является мастерским изложением и глубоким теоретическим обоснованием ленинизма… В этой работе дано изложение основ ленинизма, т. е. того нового и особенного, что связано с именем Ленина, что внес Ленин в развитие марксистской теории. Уже одно то обстоятельство, что было дано такое обобщение вопросов ленинизма, что все идейное содержание ленинского наследства было собрано и рассмотрено под углом зрения новой исторической эпохи, означало гигантский шаг вперед в развитии науки марксизма-ленинизма. Все вопросы ленинского учения подняты в этой работе на огромную принципиальную высоту»[82].

Сжатое рассмотрение важнейших положений данной работы Сталина убеждает в том, что она действительно представляла собой четкое, лапидарное и доходчивое изложение принципиальных подходов Ленина к вопросам революции и борьбы за власть. И это — несомненное достоинство указанного труда Сталина. Вместе с тем беспристрастный взгляд на нее не позволяет отнести данную работу к вершинам интеллектуального творчества автора. Серьезного развития марксистско-ленинского учения в ней не содержится. Видимо, в то время и сам автор не претендовал на какой-то особый собственный вклад в ленинскую теорию. Он ставил перед собой прежде всего задачи политического просвещения, с которыми, как мне представляется, успешно справился. Но что необходимо специально подчеркнуть, так это то, что Сталин публикацией своего труда в немалой степени укрепил как свой общеполитический авторитет, так и престиж не только практика и организатора партийной работы, но и незаурядного теоретика, владеющего всеми разделами марксистско-ленинского учения. Кстати сказать, в рассматриваемый период сам термин марксизм-ленинизм употреблялся не столь уж часто. На вооружении был ленинизм, и именно вокруг интерпретации ленинизма шли настоящие баталии между Сталиным и его соперниками по партийному руководству. Лишь значительно позже в обиход в качестве емкого и единого понятия был внедрен термин марксизм-ленинизм. На том этапе вся партийная масса получала идеологическую обработку (или, как говорили тогда, идейную закалку) на базе сталинских основ ленинизма. И в этом смысле данная работа, несомненно, может быть охарактеризована как крупная веха в политической биографии вождя.

И чтобы поставить точку в сюжете, посвященном работе Сталина «Об основах ленинизма», отмечу, что завершается она разделом о стиле в работе. В нем автор определяет необходимый большевикам стиль как сочетание русского революционного размаха с американской деловитостью. Характеризуя достоинства и недостатки обоих этих стилей, Сталин, в частности, указывает, что «…американская деловитость имеет все шансы выродиться в узкое и беспринципное делячество, если её не соединить с русским революционным размахом. Кому не известна болезнь узкого практицизма и беспринципного делячества, приводящего нередко некоторых «большевиков» к перерождению и к отходу их от дела революции? Эта своеобразная болезнь получила своё отражение в рассказе Б. Пильняка «Голый год», где изображены типы русских «большевиков», полных воли и практической решимости, «фукцирующих» весьма «энегрично», но лишённых перспективы, не знающих «что к чему» и сбивающихся, ввиду этого, с пути революционной работы»[83]. Заметим, что автор ссылается на Б. Пильняка, ставшего в 30-е годы жертвой репрессий. Ссылка на него осталась неизменной и тогда, когда имя писателя исчезло из обихода. Ссылается Сталин в этой работе также и на И. Эренбурга, что безусловно свидетельствует о его стремлении придать своему произведению более живой, связанный с реалиями текущей жизни, колорит. На мой взгляд, ссылки генсека вообще в его работах на тех или иных советских писателей не служат непременным показателем того, что он испытывал какие-то чувства пристрастия к ним, выделял их из числа других. Просто сами эпизоды и сюжеты казались ему подходящими.


3. Новая фаза борьбы за власть

Первые недели после смерти Ленина характеризовались стремлением всех противоборствовавших сил поддерживать если не реальное единство и сплоченность руководства, то хотя бы хотя бы их видимость. С точки зрения обстановки для всех сторон было бы крайне невыгодно и опрометчиво сразу же после смерти вождя демонстрировать перед всем миром, и прежде всего в глазах членов партии отсутствие единства и борьбу за политическое наследство вождя. Возобновление открытой политической борьбы, вне всякого сомнения, дискредитировало бы все участвующие в нем силы. При этом, конечно, помимо этого общего соображения каждая из сторон руководствовалась своими собственными резонами. Троцкий еще не оправился от удара, обрушившегося на него в прошедшей партийной дискуссии, и, как говорится, зализывал причиненные ему раны. Зиновьев и Каменев, видимо, чувствовали себя на коне, поскольку, политические позиции Сталина, как они полагали, серьезно ослаблены последними письмами Ленина, в первую очередь его завещанием. Это завещание, считали они, поможет держать генсека на короткой узде и заставит его быть послушным их воле. В конце концов все козыри в предстоявшей политической схватке, казалось, находились в их собственных руках, и в Сталине они нуждались лишь временно, постольку, поскольку он им был нужен в качестве противовеса в незавершившейся еще окончательным финалом борьбе с Троцким.

Сталин также проявлял сдержанность и осторожность, помноженные на железную выдержку. Он отдавал себе отчет в том, что при неблагоприятном для него развитии ситуации ленинский совет снять его с поста генсека мог быть воплощен в жизнь на предстоявшем XIII съезде партии. Поэтому на первый план, естественно, выдвигались задачи сплочения своих сторонников и умелого политического маневрирования. Мне кажется, что в глубине души он сознавал, что партия в сложившейся обстановке не пойдет на его смещение с поста генсека, тем более, что никого конкретно взамен Ленин и не предлагал. Его же собственные позиции к тому времени значительно укрепились, и с этим фактом приходилось считаться всем, кто не жил одними лишь иллюзиями. Логика политической борьбы сурова, в чем-то она напоминает известную теорию Дарвина о межвидовой борьбе в ходе естественного отбора. Согласно теории Дарвина, внутривидовая борьба по своей интенсивности даже превосходит межвидовую борьбу. Так вот, внутрипартийная борьба в данной аналогии может быть с полным правом отнесена к внутривидовой борьбе в виду своей особой ожесточенности и бескомпромиссности.

Сталин, как уже отмечалось выше, обладал богатым опытом внутрипартийных баталий, бесспорно, проявив себя в них умелым стратегом и тактиком. Его тогдашние непосредственные соперники явно недооценивали как реальные, так и потенциальные способности своего оппонента. И подспудно борьба внутри дышавшей уже на ладан «тройки» продолжалась. Здесь хочется воспользоваться словами Щедрина из его бессмертного сочинения для характеристики этого противостояния: «Видимых фактов было мало, но следствия бесчисленны»[84].

Действительно, на политической сцене разыгрывалась одна постановка, а за кулисами — совсем другая. Некоторое представление об этом дает следующий факт. Незадолго до открытия съезда партии в майские праздники 1924 года на своей даче, в тесном кругу Сталин, по свидетельству Томского, весьма грубо осадил Зиновьева, пытавшегося играть первую скрипку в союзе трех: Сталина, Каменева и Зиновьева. Последний, увлекшись лидерством в Коминтерне, не спросясь Сталина, явочным порядком провел его в свои заместители[85]. Сталин при всей своей осторожности счел необходимым поставить Зиновьева на место, поскольку даже чисто формальное назначение генсека заместителем Зиновьева в совершенно ином свете представляло бы реальный расклад сил в триумвирате. Кроме того, Сталин с полным на то основанием полагал, что пост Генерального секретаря ЦК партии неизмеримо выше, чем во многом декоративный и формальный пост председателя Исполкома Коминтерна, который тогда занимал Зиновьев. Видимо, последний мнил себя новым вождем мирового пролетариата в силу занимаемого поста,

XIII съезд партии (май 1924 года). Однако Сталин не форсировал развитие событий и искусственно не приближал процесс неотвратимого распада «тройки». Он проявлял необходимую выдержку и терпение и шел даже на определенные, причем существенные, уступки своим контрагентам. Так, с его согласия основным докладчиком на предстоявшем съезде партии стал Зиновьев, которому был поручен Политический отчет ЦК Сталин же, как и на XII съезде, должен был выступить с Организационным отчетом ЦК. Открывал же съезд вступительной речью третий член «руководящего ядра» — Каменев.

За рамки предмета моего рассмотрения выходит анализ работы XIII съезда партии, поскольку этот вопрос вкратце был освещен в первом томе. Я буду касаться лишь тех его аспектов, которые имеют прямое отношение к Сталину и его позиции по тем или иным важным вопросам. Прежде всего надо подчеркнуть, что он, несомненно, как руководитель секретариата ЦК и непосредственный начальник всех заведующих отделами оказывал непосредственное влияние на выбор контингента делегатов. Делалось это, разумеется, не прямо, а через соответствующие губернские партийные комитеты. Некоторые историки, исходя из этого посыла, склонны считать, что Сталин чуть ли определил состав делегатов съезда, столь важного для его будущей политической карьеры, а фактически для его политического выживания. На мой взгляд, такая точка зрения весьма далека от действительности: обстановка в партии и стране была не такой, чтобы генсек мог по своему усмотрению решать вопрос о выборе того или иного делегата. Хотя его власть и была достаточно велика и постоянно возрастала, но пределы ей ставили сама обстановка в партии, наличие влиятельных группировок внутри руководства, отнюдь не плясавших под дудку Сталина. Словом, не надо путать разные времена и эпохи, и возможности более позднего Сталина распространять на Сталина того периода, о котором сейчас идет речь.

Но показательным моментом отношения делегатов съезда к Сталину можно считать следующий штрих, отмеченный в стенограмме заседаний. Когда председательствующий Каменев предоставил слово для политического доклада Зиновьеву, то в зале, как зафиксировали стенографистки, раздались продолжительные аплодисменты. Когда тот же председательствующий в тот же день, но только вечером, предоставил слово для организационного отчета ЦК Сталину, в зале раздались, как опять бесстрастно зафиксировали стенографистки, продолжительные аплодисменты, переходящие в овацию[86]. Казалось бы, незначительный, вроде бы микроскопический нюанс, но на самом деле он скрывал в себе подлинное отношение делегатов к обеим этим фигурам первого ряда в тогдашней большевистской иерархии. Данный эпизод, конечно, не стоит преувеличивать, но и пренебрегать им также неверно. Он однозначно свидетельствовал о возросшем престиже генсека и определенном настрое делегатов в отношении него. Хотя справедливости ради, следует отметить, что делегаты, как можно судить на основании документов и материалов, еще не были ознакомлены с текстом ленинского завещания.

Я несколько нарушу хронологию и остановлюсь сейчас на том, какова была судьба ленинского завещания и каковы были те причины, которые побудили делегатов проигнорировать совет Ленина и оставить Сталина на посту Генерального секретаря. В первом томе эта проблематика в основном освещена. Здесь необходимы лишь определенные дополнения, уточнения и пояснения, дающие возможность полнее представить себе суть проблемы, ставшей целой вехой в политической судьбе Сталина. Согласно официальной историографии КПСС, «ленинское письмо было обсуждено по делегациям XIII съезда РКП(б). Учитывая условия обострившейся тогда внутри РКП(б) и в международном коммунистическом движении борьбы с троцкизмом, важную роль Сталина в отражении атак оппортунистов на ленинизм, его авторитет в партии и надеясь, что он учтет критические замечания Ленина, делегаты высказались за оставление Сталина на посту Генерального секретаря ЦК РКП(б).

Поскольку письмо Ленина предназначалось только для съезда, было решено его не публиковать»[87].

Интересно в этой связи обратить внимание читателя на то, как этот же самый вопрос трактовался в официальной истории КПСС, но изданной в период нахождения у власти Н. Хрущева. Несмотря на критику культа личности Сталина в тот период, официальная партийная историография, стремясь соблюсти хоть какой-то баланс и определенную степень исторической объективности, вынужденно констатировала: «Обсудив письмо В.И. Ленина, делегации, приняв во внимание заслуги И.В. Сталина, его непримиримую борьбу с троцкизмом и другими антипартийными группировками, высказались за оставление его на посту Генерального секретаря с тем, однако, чтобы И.В. Сталин учел критику его В.И. Лениным и сделал из нее необходимые выводы. Партия учитывала, что троцкисты направляли свой огонь особенно против И.В. Сталина, который твердо и последовательно защищал ленинизм. В этих условиях освобождение И.В. Сталина от поста Генерального секретаря ЦК могло быть использовано троцкистами во вред партии, марксизму-ленинизму, во вред строительству социализма в СССР»[88].

Сопоставляя эти две оценки, существенно разнящиеся по своему духу и содержанию, невольно вспоминаются слова Джорджа Байрона:

«Так вот каков истории урок:
меняется не сущность, только дата»[89].

В разные времена одна и та же мелодия звучит по-разному. Даже в исполнении одних и тех же музыкантов. Это наглядно продемонстрировала вся советская историческая наука и историография. По таким же конъюнктурным партитурам исполняются исторические этюды и многими современными российскими историками.

Но вернемся к нити прерванного изложения.

Во-первых, хотя вопрос о судьбе ленинских документов и возможных выводов из них и обсуждался на пленуме ЦК, состоявшемся 21 мая 1924 г. накануне открытия съезда партии, как представляется, он не принял и не был правомочен принимать решение относительно участи самих документов и в первую очередь судьбы Сталина на посту генсека. Бытующие на сей счет версии (как, например, Троцкого, Бажанова, Радека и др.) едва ли могут считаться вполне достоверными, а потому и полностью надежными. Особенно это относится к Бажанову — бывшему техническому секретарю Политбюро. На мой взгляд, конечно, не исключено (и даже наверняка было) предварительное обсуждение вопроса в рамках «тройки», а, возможно, и в более широком составе. Результатом такого обсуждения могло быть общее решение о том, чтобы оставить Сталина на посту генсека. Однако это не равнозначно тому, что пленум ЦК — единственно правомочный решать данный вопрос — принимал по нему какое-то решение.

Во всяком случае, видимо, в целях большей объективности стоит привести версию Троцкого, изложенную им в начале 30-х годов, когда он уже находился в изгнании. Троцкий писал: «К этому времени партийный аппарат был полуофициально в руках тройки (Зиновьев, Каменев, Сталин), фактически же в руках Сталина. Тройка решительно высказалась против оглашения Завещания на съезде, мотивы понять нетрудно. Крупская (в эти дни она передала документы, продиктованные Лениным во время его болезни в ЦК партии — Н.К.) настаивала на своем. В этой стадии спор происходил за кулисами. Вопрос был перенесен на собрание старейшин съезда, т. е. руководителей провинциальных делегаций. Здесь о Завещании впервые узнали оппозиционные члены Центрального Комитета, в том числе и я. После того, как было постановлено, чтобы никто не делал записей, Каменев приступил к оглашению текста. Настроение аудитории действительно было в высшей степени напряженным. Но, насколько можно восстановить картину по памяти, я сказал бы, что несравненно больше волновались те, которым содержание документа уже было известно. Тройка внесла через одного из подставных лиц предложение, заранее согласованное с провинциальными главарями: документ будет оглашен по отдельным делегациям, в закрытых заседаниях; никто не смеет при этом делать записи: на пленуме съезда на Завещание нельзя ссылаться. Со свойственной ей мягкой настойчивостью Крупская доказывала, что это есть прямое нарушение воли Ленина, которому нельзя отказать в праве довести свой последний совет до сведения партии. Но связанные фракционной дисциплиной члены Совета старейшин оставались непреклонны, подавляющим большинством прошло предложение тройки»[90].

Что можно сказать в связи с представленной версией Троцкого? Она оставляет впечатление правдоподобия, хотя некоторые моменты и вызывают сомнение. Едва ли сам Троцкий или его сторонники оставались в полном неведении относительно ленинских пожеланий. Как-то с трудом в это верится, учитывая тогдашнюю обстановку в партийных верхах. Ссылка Троцкого на фракционную дисциплину в данном случае звучит не вполне убедительно. Скорее всего, представители делегаций исходили из более глубоких соображений, поскольку понимали, что предание гласности в тот период (через несколько месяцев после смерти вождя) резких критических замечаний в адрес практически всех ведущих членов партийного руководства способно взорвать атмосферу мнимого партийного единства и сплоченности, о чем трубила вся пропаганда. Иными словами, соображения политической целесообразности, а не какой-то фракционной дисциплины сыграли здесь решающую роль. Хотя, конечно, и фракционная дисциплина, к которой пытается все свести Троцкий, не была фактором второстепенного значения.

Во-вторых, фабула развития событий вокруг данной проблемы примерна такова. Те, кто поддерживал Сталина, решили, что в результате обсуждения писем Ленина на делегациях ситуация станет более определенной, поскольку они рассчитывали (и не без оснований) на то, что большинство (если не все) делегаций выскажется в пользу оставления Сталина на его посту. А затем, уже на пленуме вновь избранного состава ЦК, которому предстояло рассмотреть этот вопрос, будет принято формальное и окончательное решение в пользу Сталина. Так, собственно, и произошло. Сценарий, как говорится, был заранее отработан и потому сработал безотказно. Имеющиеся в распоряжении историков документы свидетельствуют о широкой и безусловной поддержке всеми делегациями идеи оставления Сталина на прежнем посту. Протоколы некоторых из этих заседаний имеются в распоряжении историков. Некоторые из них цитируются в книге В. Сахарова. Так что, учитывая данное обстоятельство, едва ли стоит сильно преувеличивать роль Зиновьева и Каменева в определении политического будущего Сталина на том поистине историческом для его судеб разломе эпох. Хотя, конечно, вообще отрицать их активную роль в решении вопроса в пользу Сталина было бы неверно. Это противоречило бы истинному ходу событий. Зиновьеву и Каменеву Сталин был нужен не меньше, чем они Сталину. В нем они видели свою главную опору в борьбе против Троцкого, борьбе, к тому времени немного затухшей, но неминуемо грозившей принять масштабы грандиозного политического сражения.

Примерно такого же мнения придерживается и биограф Сталина А. Улам. В написанной им биографии генсека, выдержанной в сравнительно объективных тонах, он писал: «Для Зиновьева и Каменева он был необходимым союзником. Кто же будет контролировать Троцкого и оппозицию? Троцкий не хотел ухода Сталина, поскольку власть тогда перейдет в руки сторонников Зиновьева — Каменева. Другие члены (ЦК — Н.К.) желали сохранения спокойствия в партии. И в итоге Сталин был оставлен генсеком»[91].

Короче говоря, временное совпадение интересов личной борьбы за власть и явилось общей платформой для объединения Сталина, Зиновьева и Каменева на съезде партии. Однако, если не скользить по поверхности событий и не сводить все исключительно к личным расчетам и взаимоотношениям в рамках пресловутого «руководящего ядра», то напрашивается более основательный вывод. И он состоит в том, что Сталин оказался наиболее подходящей политической фигурой, чтобы осуществлять тот стратегический курс, который не завел бы страну в лабиринт без выхода, т. е. в тупик. В его лице партийный аппарат (не только в центре, но и на местах) видел деятеля, способного осуществлять твердое руководство, исходя из коренных интересов страны и ориентируясь не только на требования момента, но и долгосрочную историческую перспективу.

В свете сказанного вполне убедительной мне представляется следующая оценка, сделанная В. Сахаровым в его книге о Завещании Ленина: «Победу Сталина на XIII съезде РКП(б) обеспечило осознание поляризации политических сил в преддверии обострения внутрипартийной борьбы по принципиальным вопросам политики, от которых будет зависеть судьба социалистической революции. Делегаты продемонстрировали ясное понимание того, что в лице Сталина партия имеет лидера, который выказал способность решать сложнейшие политические проблемы. Все это обесценивало упреки в излишней грубости, недостаточной вежливости и т. д. На открыто поставленный вопрос был дан вполне определенный ответ, подтвердивший политическое доверие Сталину как преемнику Ленина»[92].

И чтобы поставить точку (а, возможно, только запятую, поскольку данная тема, как непотопляемый предмет, еще не раз будет всплывать в ходе нашего повествования о политической жизни Сталина), напомню, что на первом же пленуме ЦК Сталин подал прошение об отставке, но оно было отклонено[93]. Обозревая в более широком плане судьбу ленинского завещания в сталинскую эпоху, надо констатировать следующее: ни в одной биографии Сталина и в литературе, посвященной ему, вопрос о ленинском завещании никогда не фигурировал. Это завещание существовало как некий фантом — о нем кое-кто кое-чего слышал, но не видел его, как будто его в природе и не существовало. Вполне понятно и объяснимо, что официальные биографы Сталина вообще никогда не касались столь щекотливой проблемы. И этому есть объяснение: фигура вождя всегда должна была выглядеть безупречной со всех точек зрения. Ореол самого верного и самого близкого соратника Ленина никак не совмещался с существованием какого-то критического по отношению к Сталину ленинского завещания. Это, так сказать, официальный облик вождя, который, конечно, же утрачивал весь свой непогрешимый ореол, если бы ему в строку ставилось завещание Ленина.

Здесь, как говорится, все стоит на своих местах и все поддается логическому объяснению. Но историю, как свидетельствует она сама, обмануть невозможно, и в этом любая, даже всесильная власть оказывается бессильной. Имелись многочисленные публикации сталинских статей и документов, в которых тема завещания затрагивалась в различных аспектах. Их-то невозможно было изъять из оборота. И вполне естественно, что они вошли (хотя бы в несколько препарированном виде) в официальное издание собрания сочинений Сталина. Каждый мог, обратившись к ним, удовлетворить свою любознательность или свой интерес к жгучей, полузакрытой проблеме. В библиотеках имелись и стенографические отчеты и протоколы съездов партии, в которых в той или иной форме рассматривалась эта проблематика. Сошлюсь в данном случае на свой собственный опыт.

В 1950 или в 1951 году (не позднее!) сам я лично с огромным интересом читал в республиканской библиотеке города Владикавказа (тогда он назывался Дзауджикау) стенографический отчет XIV съезда партии, а также выходившие в то время тома сочинений Сталина, где, как уже показано выше, тема смещения Сталина с поста генсека нашла свое довольно полное освещение.

Вот почему у меня (и, видимо, не только у меня) вызывают удивление (а скорее возмущение) набившие оскомину разглагольствования тех, кто утверждают, что чуть ли не за одно упоминание (не говоря уже о чтении) завещания люди могли поплатиться жизнью. Все это, мягко говоря, далеко от правды. Но эту мысль усиленно протаскивали и протаскивают на протяжении многих десятилетий в силу то ли своей собственной неосведомленности, то ли злонамеренно (что больше отвечает истине). Конечно, я своим рассуждением не хочу сказать, что завещание было чуть не бестселлером и о нем «трепались» на каждом углу. Отнюдь нет! Его предпочитали читать (пусть и в сокращенном сталинском изложении), но не рассуждать о нем публично. Этого не было и не могло быть по природе вещей — точнее — по природе сталинской эпохи.

Но зачем извращать правду и нести всякую околесицу? Зачем пугать страшилками? Ведь и без всяких таких «штучек» людям ясно, что сталинский режим был суровым и порой чрезвычайно жестоким. Мелкая фальсификация не способна сделать его в глазах обывателя ни более мягким, ни более бесчеловечным. Каким он был, таким и вошел в историю. И при освещении истории этого периода не стоит прибегать к мелкотравчатым уловкам и передержкам, помноженным на сильное преувеличение.

Однако я несколько отвлекся от основной нити изложения. Анализируя условия и обстоятельства, сопряженные с эвентуальной отставкой Сталина с его уникального по важности поста, я не стремился к тому, чтобы у читателя возникло ложное впечатление, будто положительное решение вопроса об оставлении Сталина на посту генсека явилось делом рутинным, заранее предопределенным и чуть ли неотвратимым. Конечно, это не так. Была серьезная подспудная борьба, и в этой борьбе Сталин оказался победителем, победителем, который в известной мере сам предопределил исход борьбы в свою пользу. Он сумел создать необходимые политические, идейные и организационные предпосылки, чтобы такая победа из возможности превратилась в действительность. Одним из условий, обеспечивших это, стал определенный пересмотр устоявшихся во время болезни Ленина методов руководства. Вначале триумвират в лице Сталина, Зиновьева и Каменева если не решал, то фактически предрешал все сколько-нибудь важные вопросы, то со временем Сталин стал сознавать, что рамки этого триумвирата начинают сковывать его активность, тормозят, а то и блокируют процесс постепенной консолидации власти в его руках. И уже в ходе XIII съезда в своем докладе по организационным вопросам он счел нужным сделать следующее замечание: «…в губернских комитетах, и особенно в ЦК партии, за этот год произошло перемещение центра тяжести в работе от бюро или президиумов к пленумам. Раньше пленумы ЦК передоверяли Политбюро решение основных вопросов. Нынче этого уже нет. Нынче основные вопросы нашей политики и нашего хозяйства решаются пленумом. Посмотрите порядок дня наших пленумов, стенограммы, которые раздаются всем губкомам, и вы поймёте, что центр тяжести от Политбюро и Оргбюро переместился к пленуму. Это очень важно в том смысле, что на пленуме у нас собирается человек сто — сто двадцать (это — члены ЦК и ЦКК и кандидаты к ним), и ввиду перемещения центра к пленуму пленум превратился в величайшую школу выработки лидеров рабочего класса, политических руководителей рабочего класса. На наших глазах растут и расцветают новые люди, завтрашние руководители рабочего класса…»[94].

За этим внешне непримечательным пассажем скрывалась, если так можно выразиться, настоящая бомба под Зиновьева и Каменева. В сущности генсек официально перед лицом съезда провозгласил курс на ликвидацию «тройки» как «руководящего ядра». Ни Зиновьев, ни Каменев формально ничего не могли возразить против линии на расширение полномочий пленумов ЦК, поскольку и Политбюро, и Оргбюро, и Секретариат являлись учреждениями, подотчетными пленуму, который как бы делегировал этим органам часть своих полномочий. И то на определенных условиях, на определенный срок и в известных пределах. Поскольку позиции Сталина в рамках пленума ЦК не только не уступали позициям Зиновьева и Каменева, и поскольку партийный аппарат в центре и на местах все больше переходил под реальный надзор, а затем и контроль самого Генерального секретаря, такая перегруппировка в структуре власти в полной мере отвечала его устремлениям и планам. Сталина тяготили его бывшие союзники, ибо главный на тот период противник — Троцкий — был если не в политической изоляции, то все же серьезно потрепан.

Вместе с тем напрашивается еще одно замечание, причем не второстепенного, а решающего значения. Выступая и по форме, и по существу за определенное перераспределение реальных рычагов власти в пользу выборных органов, генсек, однако, таил в себе скрытую мысль, что предпринятый им шаг носит, строго говоря, временный характер и продиктован исключительно соображениями борьбы против Зиновьева и Каменева. В дальнейшем, мол, когда ситуация разрешится безоговорочно в его пользу, данное решение можно будет пересмотреть, если не формально, то фактически, на практике. А. Улам не без оснований замечает по этому поводу: «Иерархия секретариата должна была быть под его контролем до такой степени, чтобы даже без него она следовала его директива»[95].

На самом съезде Троцкий и его сторонники выступили с речами, содержащими самооправдания и критику проводившегося в стране курса. Эти выступления являли собой не наступательный натиск, а скорее походили на арьергардные бои. Слишком силен был нанесенный им в предшествующие месяцы удар. Однако Сталин не преминул воспользоваться моментом, чтобы, используя слабые места троцкистской оппозиции и ее явные стратегические и тактические промахи на тот момент, нанести по ним ряд чувствительных ударов. Тем паче, что сам Троцкий дал ему аргументы против себя.

В речи на съезде, желая продемонстрировать свое показное миролюбие и готовность выполнять партийные решения, он, в частности, сказал:

«Товарищи, никто из нас не хочет и не может быть правым против своей партии. Партия в последнем счете всегда права, потому что партия есть единственный исторический инструмент, данный пролетариату для разрешения его основных задач. Я уже сказал, что пред лицом партии нет ничего легче, как сказать: вся эта критика, все заявления, предупреждения и протесты, — все это было сплошной ошибкой. Я, товарищи, однако, этого сказать не могу, потому что этого не думаю. Я знаю, что быть правым против партии нельзя. Правым можно быть только с партией и через партию, ибо других путей для реализации правоты история не создала. У англичан есть историческая пословица: права или не права, но это моя страна. С гораздо большим историческим правом мы можем сказать: права или не права в отдельных частных конкретных вопросах, в отдельные моменты, но это моя партия»[96].

Сталин, будучи опытным и искусным полемистом, сразу же уловил слабое место в логике рассуждений Троцкого. Ведь он прекрасно понимал, что за мнимой готовностью Троцкого признать свою неправоту (хотя бы чисто условно, в форме английского афоризма) скрывается не что иное, как желание фактически «продавить» свою линию, доказать, что в конце концов прав он, и что единственный выход из многочисленных хозяйственных и иных трудностей, которые переживала страна, состоит в принятии нового курса Троцкого.

Генсек сразу раскусил тактику Троцкого и подверг его жесткой критике по многим параметрам. По поводу «вечной невинности» (правильнее было бы сказать — невиновности — но первое звучит сильнее!) партии Сталин прочел Троцкому, а попутно и своим временным союзникам по «тройке», нечто вроде элементарного нравоучения. «…Партия, — говорит Троцкий, — не ошибается. Это неверно. Партия нередко ошибается. Ильич учил нас учить партию правильному руководству на её собственных ошибках. Если бы у партии не было ошибок, то не на чем было бы учить партию. Задача наша состоит в том, чтобы улавливать эти ошибки, вскрывать их корни и показывать партии и рабочему классу, как мы ошибались, и как мы не должны в дальнейшем эти ошибки повторять. Без этого развитие партии было бы невозможно. Без этого формирование лидеров и кадров партии было бы невозможно, ибо они формируются и воспитываются на борьбе со своими ошибками, на преодолении этих ошибок. Я думаю, что такого рода заявление Троцкого является некоторым комплиментом с некоторой попыткой издёвки, — попыткой, правда, неудачной»[97].

Стоит, очевидно, заметить, что постановка вопроса о том, что партии, как и люди (ведь и партии состоят из людей) ошибаются, дала основание некоторым антикоммунистически настроенным биографам Сталина высказать несколько положительных слов в адрес «ненавистного тирана». Так, Р. Конквест писал: «Еще одной особенностью, которой подход Сталина и даже стиль его речи, отличались от большинства других, было отсутствие (на практике, если не в публичных выступлениях) экстравагантного партийного фетишизма»[98]. Иными словами, красивые тирады Троцкого о том, что партия в конечном счете права и т. д. эти историки квалифицируют довольно насмешливым и емким понятием — партийный фетишизм.

Неожиданную поддержку Сталин получил на съезде от Крупской. И это кажется даже несколько сенсационным, учитывая плохие отношения, сложившееся между ними и то обстоятельство, что грубая выходка Сталина в отношении Крупской послужила если не причиной, то мощным импульсом для написания последнего письма вождя генсеку с угрозой разрыва отношений. Крупская, конечно, в глубине души недовольная принятым решением не предавать гласности ленинские документы последнего времени, тем не менее сочла необходимым присоединиться к Сталину в его критике Троцкого. Она, встреченная овацией всего съезда, в своей короткой речи главный акцент сделала на необходимости прекращения дискуссии в партии и призвала сконцентрироваться на вопросах, поставленных жизнью перед партией. По поводу «всегдашней» правоты партии она заявила буквально следующее: «Тов. Троцкий говорил, что партия всегда права. Если бы это было так, если бы партия всегда была права, то не надо было бы вести таких ожесточенных дискуссий. Права партия или неправа, — это показывает жизнь. Если партия идет по неправильному пути, тогда тактика партии приводит к тому, что получается крах политики; если же партия правильно намечает линию, тогда та цель, которую ставила себе партия, оказывается достигнутой. И потому мне кажется, что совершенно правы были тов. Сталин и тов. Зиновьев, которые центром тяжести своих докладов поставили тот факт, что жизнь оправдала ту тактику, которую вел ЦК. Я думаю, что съезд должен перед лицом того факта, что мы имеем несомненный экономический подъем во всей стране, и перед лицом того факта, что рабочий класс отнесся к партии с величайшим доверием, признать политику Центрального Комитета и политику всей партии правильной»[99].

Вне всякого сомнения, эта поддержка со стороны Крупской была как нельзя кстати для Сталина, тем паче, что в узких руководящих кругах, а теперь уже и на съезде, узнали о конфликте между Лениным и Сталиным. В дальнейшем, мне кажется, эта поддержка со стороны Крупской была оценена генсеком, хотя буквально через год Крупская оказалась по одну сторону баррикад с Зиновьевым, Каменевым и Троцким в их противоборстве со Сталиным.

На съезде Сталин был избран членом ЦК. Сколько голосов при выборах в ЦК получил Сталин, — об это в стенограмме съезда ничего не говорится. В скобках следует заметить, что последний съезд партии, на котором были оглашены конкретные результаты голосования по кандидатурам, был X съезд. В дальнейшем от этого элементарного правила демократических выборов отказались. В последний раз на XII съезде председатель счетной комиссии объявил: «Товарищи, из 408 имеющих право решающего голоса приняли участие в голосовании 386. Единогласно избранным оказался только т. Ленин, (аплодисменты). Затем избранными оказались следующие товарищи. (Голоса: «Огласите цифры поданных голосов!». Голоса: «Не надо!».) Председательствующий. Голосую. Кто за то, чтобы голоса не оглашать? Большинство»[100].

С тех пор такая практика стала нормой партийной жизни. В период полновластия Сталина, по мере его возвышения, она не только не претерпела существенных изменений, но и утратила всякое подобие демократии. Выборы потеряли свое истинное содержание и превратились в простой факт голосования.

На первом пленуме ЦК (июнь 1924 г.) Сталин был избран членом Политбюро и Генеральным секретарем. Обстоятельства его избрания Генеральным секретарем освещены в первом томе настоящего издания, поэтому я не стану здесь останавливаться на этом вопросе. Замечу лишь, что в состав Политбюро вместо умершего Ленина был введен Бухарин, бывший до этого кандидатом в члены ПБ. Это также усиливало позиции генсека, поскольку Бухарин в тот период выступал как активный сторонник Сталина, в особенности в его противоборстве с Троцким. В состав Секретариата, кроме Сталина, вошли его преданные сторонники, а точнее — его протеже — Каганович, Молотов и Андреев. Пятый член Секретариата И.А. Зеленский не был сторонником генсека. Напротив, его с полным основанием рассматривали в качестве сторонника Зиновьева. Но он один как в силу своих личных качеств, так и в силу того, что был в единственном числе, не делал погоду в этом органе. Претерпел изменения и состав Оргбюро, которое в то время играло заметную роль в подборе и расстановке партийных кадров как в центре, так и на местах. Однако и в этой партийной инстанции позиции Сталина были доминирующими[101].

Резюмируя, можно с полным основанием констатировать, что Сталин успешно преодолел все сложности и трудности первого периода после смерти Ленина, когда черные тучи ленинского завещания туманили горизонты его будущей политической карьеры. Больше того, в итоге проведенного съезда позиции Сталина в партийных структурах значительно укрепились. Возрос и его личный престиж среди широкой партийной массы. Самое же главное состояло в том, что на политической сцене он уже выступал в качестве самостоятельной фигуры. Всякого рода союзы и временные коалиции, отменным мастером заключения которых он зарекомендовал себя, уже не играли роль главного фактора для его политического будущего. Хотя, конечно, еще на протяжении ближайших трех лет они представляли собой важную составляющую сталинской стратегии и тактики. Поле для политических маневров генсека значительно расширилось, что было особенно важно в связи с все более четко обозначившейся неизбежностью схватки с двумя членами «тройки» — Зиновьевым и Каменевым.

Убедившись в прочности своих позиций после съезда партии и стремясь ковать железо пока оно горячо, Сталин буквально через две недели предпринял фронтальную атаку против своих бывших соратников-соперников по триумвирату — Зиновьева и Каменева. Об этом я уже вкратце писал в первом томе. Здесь же хотелось бы сделать некоторые дополнения и пояснения. Во-первых, своим докладом на съезде генсек подготовил почву, подвел, так сказать, теоретическую базу под план ликвидации «тройки» как отжившего инструмента выработки и проведения политики. Троцкий, хотя и не сложил оружия, в данный отрезок времени обнаруживал признаки политической пассивности, чем и решил воспользоваться Сталин. Он подверг критике Каменева (называя его по имени) и Зиновьева (не называя его фамилии), фактически обвинив их в теоретической неграмотности и некомпетентности. Каменева за то, что тот употребил вместо слова «нэповской» слово «нэпманской»[102]. Зиновьеву было вменено в вину то, что в своем докладе на XII съезде он протащил формулировку о диктатуре партии. Кстати, эта формулировка вошла и в резолюцию XII съезда, за которую голосовал и сам генсек. Кроме того, данную формулировку не раз использовали и тогдашние союзники Сталина, например, Бухарин.

Зиновьев и Каменев были возмущены этими публичными нападками и расценили их как открытое нарушение заключенных (конечно, негласно) ранее договоренностей. По этому поводу Зиновьев и Каменев созвали в середине июня совещание членов Политбюро и руководящего ядра ЦК, длившееся два дня.

На этом совещании Сталину был задан вопрос, зачем он опубликовал доклад об итогах XIII съезда на курсах секретарей уездных комитетов при ЦК партии в центральной печати. Сталин ответил, что, мол, ничего дурного сделать не хотел, а имел намерение разбить легенду о том, что в ЦК есть дружная «тройка» (Каменев, Зиновьев и Сталин), которая фактически определяла политику ЦК и правительства. Кроме того, Сталин объяснил, что преследовал цель расширить «ядро, ибо оно стало узким». С этим его стремлением согласились Зиновьев и Каменев. Однако при этом высказались против вынесения подобного мнения для всеобщего обсуждения, тем более в центральной печати. Одновременно Зиновьеву удалось убедить собравшихся в том, что тезис о «диктатуре партии» якобы принадлежал не ему, а Ленину. В результате участники заседания «признали неправильность выступления т. Сталина и принципиальную его ошибку по вопросу о диктатуре партии». Эпизод получил достаточно широкое освещение в исторической науке. Значение его в политической карьере Сталина связано с тем, что с данного совещания фактически берет свое начало образование так называемой семерки[103].

Совещание приняло решение о том, чтобы впредь все высшие руководители партии согласовывали друг с другом свои выступления. Сталин был так глубоко уязвлён самим фактом созыва подобного совещания по столь незначительному, по его мнению, поводу и тем, что большинством голосов его выступление было оценено как «нетоварищеское», что вновь, в третий раз, заявил о своей отставке. Однако она была отклонена, в том числе и голосами Зиновьева и Каменева, хотя никто не мешал им использовать то же большинство голосов, чтобы сместить Сталина. Таким образом, попытка Зиновьева и Каменева мобилизовать против Сталина «параллельный ЦК» окончилась провалом[104]. Под параллельным ЦК имелись в виду прежде всего те члены ЦК, которые выступали против Троцкого. Зиновьев следующим образом обосновывал необходимость существования тогда некоего подобия параллельного ЦК. «Мы должны иметь хоть какое-нибудь место, где в своей среде старых ленинцев мы могли бы по важнейшим вопросам, по которым возможны разногласия с Троцким и его сторонниками, иметь право колебаться, ошибаться, друг друга поправлять, совместно коллективно проработать тот или иной вопрос. Перед Троцким мы лишены этой возможности»[105].

Для Зиновьева и Каменева страшнее Троцкого тогда никого не было, что однозначно свидетельствует об отсутствии у обоих этих «прирожденных вождей» элементарного чувства политического реализма, а попросту говоря, — это бесспорное доказательство их политической близорукости. Но как бы то ни было, Сталин в тот период вынужден был считаться с ними. Но делал он это весьма расчетливо — по его инициативе вместо распавшейся «тройки» неофициально была сформирована «пятерка» путем подключения к «руководящему ядру» занимавшего пост председателя Совнаркома А.И. Рыкова и Н.И. Бухарина. Соотношение сил в этом новом органе власти, хотя и было в пользу Сталина, но все же по ряду причин не могло его полностью удовлетворить. И Рыков, и Бухарин по своим концептуальным воззрениям никак не могли быть причислены к сталинистам. Хотя по многим практическим вопросам они занимали позиции, близкие к позициям Сталина.

В этих условиях генсек взял курс на значительное расширение «руководящего ядра». Во время августовского (1924 года) пленума ЦК состоялось совещание группы тогдашних единомышленников (их с большим правом следовало бы именовать противниками Троцкого, ибо их единомыслие сводилось фактически к одному — общей враждебности по отношению к Троцкому), членов ЦК (Сталин, Бухарин, Рудзутак, Рыков, Томский, Калинин, Каменев, Зиновьев, Ворошилов, Микоян, Каганович, Орджоникидзе, Петровский, Куйбышев, Угланов и несколько других членов ЦК), которое для укрепления руководства партией и предотвращения наметившегося раскола постановило считать себя руководящим коллективом. Будучи сначала одним из инициаторов его создания, позднее Зиновьев стал называть его «фракционным центром».

В ходе работы пленума ЦК Сталин предпринял еще один довольно рискованный, но, очевидно, тщательно продуманный шаг. Он решил укрепить свои позиции по отношению к Зиновьеву и Каменеву, подав демонстративное прошение об отставке. Вот текст этого документа:

«В Пленум ЦК РКП

Полуторогодовая совместная работа в Политбюро с тт. Зиновьевым и Каменевым после ухода, а потом и смерти Ленина сделала для меня совершенно ясной невозможность честной и искренней совместной политической работы с этими товарищами в рамках одной узкой коллегии. Ввиду этого прошу считать меня выбывшим из состава Пол. Бюро ЦК.

Ввиду того, что ген. секретарем не может быть не член Пол. Бюро, прошу считать меня выбывшим из состава Секретариата (и Оргбюро) ЦК.

Прошу дать отпуск для лечения месяца на два.

По истечении срока прошу считать меня распределенным либо в Туруханский край, либо в Якутскую область, либо куда-либо за границу на какую-либо невидную работу.

Все эти вопросы просил бы Пленум разрешить в моем отсутствии и без объяснений с моей стороны, ибо считаю вредным для дела дать объяснения, кроме тех замечаний, которые уже даны в первом абзаце этого письма. Т-ща Куйбышева просил бы раздать членам ЦК копию этого письма. С ком. прив. И. Сталин

19.VIII.24»[106].

В приписке, адресованной Куйбышеву (тогда он был председателем ЦКК) Сталин писал, — «т. Куйбышев! Я обращаюсь к Вам с этим письмом, а не к секретарям ЦК, потому, что, во-первых, в этом, так сказать, конфликтном деле я не мог обойти ЦКК, во-вторых, секретари не знакомы с обстоятельствами дела, и не хотел я их зря тревожить».

Следующее краткое заявление об отставке было написано Сталиным 27 декабря 1926 г. и передано председательствующему на пленуме А.И. Рыкову:

«В ПЛЕНУМ ЦК (т. Рыкову)

Прошу освободить меня от поста генсека ЦК. Заявляю, что не могу больше работать на этом посту, не в силах больше работать на этом посту.

И. СТАЛИН

27. XII.26 г»[107].

Как видим, генсек использовал демонстративные просьбы об отставке с определенной политической целью: таким путем он показывал своим оппонентам, что не цепляется за свой пост, а с другой стороны, упреждающе выбивал из рук своих противников возможность подобного требования с их стороны. Тонкое политическое маневрирование составляло в арсенале Сталина одно из важных средств укрепления своего авторитета и позиций перед лицом надвигавшейся открытой решительной схватки.

Совещание сформировало свой исполнительный орган «семерку» в составе членов Политбюро — Бухарин, Зиновьев, Каменев, Рыков, Сталин, Томский и председателя ЦКК Куйбышева. Кандидатами в «семерку» были назначены Дзержинский, Калинин, Молотов, Угланов, Фрунзе. Совещание выработало своеобразный устав, регламентирующий деятельность «руководящего коллектива». Он предусматривал жесткую дисциплину, подчинение «семерки» совещанию «руководящего коллектива». «Семерка» фактически подменяла собой официальное Политбюро и создавалась для предварительного рассмотрения и решения вопросов, которые выносились затем на официальные заседания Политбюро с участием Троцкого[108].

Нельзя сказать, что подобный шаг, предпринятый по инициативе Сталина, отвечал нормам устава партии, хотя и соответствовал большевистской практике и восходил еще к временам Ленина, который создавал фракции большинства для борьбы с противниками своей линии. В этом плане Сталин не открывал Америку, он лишь пользовался политическими приемами своего учителя. Однако в новых, казалось бы, более стабильных условиях, когда над страной не висела угроза гражданской войны, когда положение Советского режима характеризовалось устойчивостью, прибегать к подобным методам как-то не подобало. Не случайно, что даже со стороны кандидата в члены «семерки» Калинина (тогдашнего официального главы государства) подобный шаг вызвал серьезные сомнения и даже опасения. В письме к Сталину он выразил свою обеспокоенность: «Мне могут возразить, что я напрасно бью тревогу, что ни о каком создании фракции речь не идет, а просто избрана семерка для согласования по наиболее одиозным вопросам, я бы, пожалуй, решительно и поддержал этот вариант, если бы он понимался так же и остальными членами совещания.

Но насколько у меня создалось впечатление, тенденция совещания, в особенности, она определенно проявлялась у т. Сталина, именно упереться в дальнейшей работе на согласованной фракционной линии»[109].

Что же касается демонстративных прошений Сталина об отставке, то они играли роль инструмента в его политическом противостоянии со своими оппонентами. Обращаясь с такими просьбами, Сталин наверняка знал (и, очевидно, подготавливал почву), что его демонстративные заявления об отставке неизбежно будут отклонены. Таким образом, он ничем не рисковал. А, наоборот, получал явные политические дивиденды: он демонстрировал перед членами ЦК, что не цепляется за власть и готов в любой момент отойти в тень и даже вообще уйти с главной политической сцены страны. С другой стороны, своими демаршами он создавал условия для развертывания широкомасштабной борьбы против своих бывших союзников по «тройке». Готовились, таким образом, предпосылки для серьезного противоборства в рамках уже несуществующей «тройки». Заранее предсказать исход этого противоборства было трудно. Расчет Сталина состоял в том, что и Зиновьев, и Каменев своим политическим поведением, явными амбициями играть роль новых вождей, наконец, своим высокомерием, оттолкнут от себя большинство членов ЦК. И этот его расчет был тщательно выверен и оправдал себя практикой предшествующих лет. К тому же Сталин чувствовал себя неуязвимым в политическом плане, поскольку, кроме ссылок на его грубость и нелояльность в последних письмах Ленина, каких-либо действительно весомых политических обвинений в его адрес не имелось. К тому времени он уже проявил себя как мастер компромиссов, когда они были политически целесообразны и необходимы. Состав ЦК в своем подавляющем большинстве, не говоря уже о партийном аппарате, был на стороне генсека. Вот почему эти тщательно продуманные ходы сулили ему лишь стратегические и тактические выигрыши.

Создание «семерки» и вообще фактически параллельного Политбюро явно шло вразрез с уставом партии, но никак не с большевистскими традициями. Сталин в этом отношении был лишь учеником Ленина, который, в частности, в период борьбы с Троцким в период дискуссии о профсоюзах в 1921 году также прибегал к методу отдельных совещаний своих сторонников. В данной же ситуации подобные методы рассматривались им как вполне целесообразные, а потому и законные. Тем более что речь шла о большинстве, которое прибегало к таким приемам. Кто мог их осудить? Ведь, согласно большевистской традиции, именно большинство придавало партийным решениям силу закона. Жупел фракционности, пугавший Калинина, генсека, конечно, нисколько не смущал, ибо главное состояло в том, чтобы проводить в жизнь линию, выработанную и одобренную большинством. Словом, чисто формальные соображения Сталина не волновали, коль речь шла о крупных политических проблемах.

Другим важным фронтом борьбы Сталина за упрочение своих позиций явилась широкая кампания по политической и деловой дискредитации Троцкого. Пока он оставался формальным руководителем Красной Армии, будучи председателем Реввоенсовета, не только Сталин, но и его тогдашние временные союзники Зиновьев и Каменев не ощущали себя полными хозяевами положения. В первом томе я уже отмечал, что военного переворота бонапартистского толка Троцкий в условиях тогдашней Советской России осуществить не смог бы. Все главные рычаги власти, в том числе и в военной сфере, сосредотачивались в руках Политбюро. Реввоенсовет во всех сколько-нибудь важных вопросах был в конечном счете подчинен и подотчетен ЦК в лице его Политбюро.

Сам же Троцкий, уже будучи в изгнании, отвечая на упреки своих сторонников и вопросы собеседников, почему он не прибег к такому, казалось бы, простому и эффективному средству как силовое устранение «тройки» с помощью военных, давал совершенно неубедительные объяснения. Он утверждал: «Нет никакого сомнения, что произвести военный переворот против фракции Зиновьева, Каменева, Сталина и проч. не составляло бы в те дни никакого труда и даже не стоило бы пролития крови; но результатом такого переворота явился бы ускоренный темп развития той самой бюрократизации и бонапартизма, против которых левая оппозиция выступила на борьбу»[110]. Столь категоричное, и я бы даже сказал, хвастливое заявление отнюдь не отражало реальностей той эпохи. Выше я уже выдвигал основные аргументы, подтверждающие мою мысль. Троцкий же задним числом хотел представить себя в выгодном свете, в облике этакого принципиального и идейного противника всяких силовых методов в борьбе за власть. Личная же практика самого председателя Реввоенсовета во время Гражданской войны начисто опровергает эту камуфляжную политическую маскировку. Если бы военный переворот имел реальные, а не иллюзорные шансы на успех, Троцкий пошел бы на такой шаг: тем паче, что в его распоряжении имелось бы и соответствующее идеологическое обоснование подобного рода переворота — мол, он спасает партию и страну от перерождения и бюрократизации. Выдумка о том, что тогда осуществление военного переворота было лишь вопросом выбора — эта выдумка преследовала цель найти сколько-нибудь весомые доводы для объяснения своего поражения.

Такова была общая ситуация. Однако все это не означало, что Троцкий как руководитель военного ведомства не внушал Сталину и другим определенного беспокойства. Ситуация диктовала необходимость принятия мер, нацеленных на ослабление не только политических позиций Троцкого, но и его реального влияния на весь комплекс военных дел.

Поскольку такая проблема возникла, то были приняты и адекватные меры по ее практическому решению. Сталин вместе с другими членами «семерки» начал осуществлять важные кадровые перемещения, направленные на ограничение роли своих противников, и в первую очередь, влияния Троцкого в Красной Армии. В 1923 году еще в период функционирования пресловутого триумвирата в состав Реввоенсовета были введены Ворошилов (выдвиженец Сталина) и Лашевич (ему протежировал Зиновьев). В январе 1924 на пленуме ЦК от обязанностей начальника ПУРа (политического управления РККА) был освобожден один из наиболее активных сторонников Троцкого Антонов-Овсеенко. Его место занял протеже Сталина Бубнов. В начале 1924 года был снят с поста первого заместителя наркома по военным и морским делам и председателя Реввоенсовета бессменный сподвижник Троцкого в период Гражданской войны Склянский. На его место был назначен Фрунзе. Последняя кандидатура явно устраивала Сталина, поскольку Фрунзе был тесно связан со Сталиным и вполне резонно рассматривался как подходящая фигура для последующего занятия поста народного комиссара по военным и морским делам и председателя Реввоенсовета. В мае 1924 года была произведена еще одна рокировка: командующим Московским военным округом вместо Муралова — единомышленника и личного друга Троцкого, был назначен Ворошилов. Муралов же был перемещен на менее значительный пост командующего Северо-Кавказским военным округом, который до этого занимал Ворошилов.

Перестановки в военном ведомстве значительно ослабили реальные позиции Троцкого. Это было важно не только по своему непосредственному значению. В тот период назрела радикальная военная реформа, которая должна была определить главные направления и методы военного строительства страны. Переход вооруженных сил на мирное положение осуществлялся постепенно, начиная с окончания Гражданской войны, и к 1923 году был в основном завершен: численность РККА сократилась с 5,5 млн. человек (на конец 1920 г.) до 516 тыс. человек (на сентябрь 1923 г.). Во весь рост встала проблема новой организации всех военных структур, причем речь шла в первую очередь о том, чтобы боеспособность страны не только не ослабела, но и значительно возросла. Троцкий настаивал на немедленном и полном переходе к милиционной системе. Некоторые выступали за ликвидацию политорганов в армии, выборность командиров и т. д. Особенно насущной была проблема боевого и технического оснащения вооруженных сил. Именно этот временной рубеж можно условно считать точкой отсчета, с которого Сталин как генсек начал уделять первостепенное внимание проблемам оснащения современным оружием и техникой советских вооруженных сил. Правда, возможности для этого были мизерными, но главное состояло в том, что сама проблема была поставлена в качестве актуальной и долгосрочной. В теоретическом плане немалый вклад в постановку и решение всего комплекса вопросов военного строительства внес Фрунзе, ставший одним из главных разработчиков советской военной доктрины. Он с бесспорного одобрения Сталина опубликовал статью, посвященную ключевым аспектам единой военной доктрины. В ней, в частности, отмечалось: учение о единой военной доктрине «должно указать характер тех боевых столкновений, которые нас ожидают. Должны ли мы утвердиться на идее пассивной обороны страны, не ставя и не преследуя никаких активных задач, или же должны иметь в виду эти последние? В зависимости от этого определяется весь характер строительства наших вооруженных сил, характер и система подготовки одиночных бойцов и крупных воинских соединений, военно-политическая пропаганда и вся вообще система воспитания страны. Учение это должно быть обязательно опытным, являясь выражением единой воли общественного класса, стоящего у власти»[111]. Я не намерен подробно освещать проблемы советского военного строительства в данный отрезок времени. Но мне представляется существенно важным подчеркнуть то обстоятельство, что эти проблемы не только входили в круг служебных обязанностей Сталина как Генерального секретаря, но и интересовали его лично как человека, причислявшего себя в той или иной мере к деятелям, имеющим военный дар. В конце концов после долгих обсуждений было принято решение о переходе к смешанной системе кадрового строительства Красной Армии.

Сталин, прекрасно сознававший труднопереоценимое значение военного фактора во всех властных структурах, стремился не только ослабить позиции Троцкого, но и усилить собственное влияние в военных делах. В руках у него были не только такие рычаги, как должность Генерального секретаря, но уже и внушительное число верных сторонников в военной верхушке. Словом, генсек методично и последовательно создавал вокруг Троцкого вакуум власти, превращая его в генерала без армии. В такой ипостаси Троцкий не представлял уже серьезной угрозы, несмотря на все его лихорадочные попытки различного рода литературно-политическими дебютами держаться на авансцене политических баталий. Фактически он уже являл собой типаж политического банкрота, но самому себе и его сторонникам он представлялся фигурой, способной бросить вызов Сталину и его союзникам. Иллюзии в политике еще более опасны, а порой и более смешны, чем в обыденной жизни.

Сталин методично и последовательно проводил в жизнь свой курс. Вот характерный пример. Во время одного из заседаний Фрунзе написал записку генсеку, спрашивая его мнение по поводу того, что в программе политзанятий для красноармейцев фигурировала такая тема — «Вождь Красной Армии тов. Троцкий». Ответ был столь же лаконичным, сколь и категоричным: «Узнать надо автора формулировки «Троцкий как вождь Красной Армии» и наказать его. Заменить эту формулировку нужно обязательно.

Ст[алин]»[112].

Иногда складывается невольное впечатление, что борьбу против него Троцкий инициировал как бы добровольно, провоцируя своих оппонентов достаточно одиозными публикациями, в которых содержалась все более резкая критика общего политического курса страны и всех его направлений в важнейших сферах жизни. Осенью 1924 года Троцкий написал предисловие к очередному тому своих сочинений, многозначительно озаглавив его «Уроки Октября». Помимо изложения своих известных взглядов о перманентной революции, на основе которой, мол, и осуществился октябрьский переворот в России, он прибег и к новой тактике. Ее своеобразие состояло в концентрации нападок уже не на Сталина, а на Зиновьева и Каменева, что, как показала логика развития событий в дальнейшем, явилось крупнейшим политическим просчетом Троцкого. Видимо, он считал, что предание гласности капитулянтской позиции обоих этих деятелей в период подготовки и проведения Октябрьской революции нанесет колоссальный ущерб их и без того не столь уж бесспорному авторитету, и тем самым ослабит влияние и позиции «руководящего ядра». В конечном счете удар против Зиновьева и Каменева бумерангом должен был быть обращен и против Сталина. Тем более, что в изложении Троцким истории подготовки и проведения октябрьского переворота роль Сталина фактически равнялась нулю. Зато безмерно превозносилась собственная роль Троцкого. Генсек, разумеется, оставить это без внимания не мог.

Вокруг очередной атаки Троцкого развернулась широкая партийная дискуссия. На этот раз наиболее активными оппонентами все еще остававшегося на своем посту народного комиссара по военным и морским делам выступили главные мишени его критики — Зиновьев и Каменев. Сталин, будучи заинтересованным в дальнейшей дискредитации Троцкого, выступил в защиту своих временных союзников. Но он стремился не столько расширить масштабы борьбы, сколько придать ей качественно новый характер, а именно — похоронить троцкизм как идейное течение. Любопытно одно обстоятельство: Сталин постарался изобразить борьбу против троцкизма в основном как идейную, видимо, опасаясь того, что в партийных массах все более зрело явное недовольство постоянными распрями и склоками в самых верхних эшелонах власти. Он обладал удивительным политическим чутьем, что, бесспорно, являлось чрезвычайно важным достоинством в политических конфликтах.

Как-то непривычно видеть Сталина в роли чрезвычайно терпимого, чуть ли не либерально настроенного политического деятеля. Но он охотно играл на политической сцене самые разные роли. Порой с талантом виртуоза он выступал и в амплуа миротворца и либерала. Об этом свидетельствует заключительный пассаж его речи, опубликованной в печати под заголовком «Троцкизм или ленинизм?»: «Говорят о репрессиях против оппозиции и о возможности раскола. Это пустяки, товарищи. Наша партия крепка и могуча. Она не допустит никаких расколов. Что касается репрессий, то я решительно против них. Нам нужны теперь не репрессии, а развёрнутая идейная борьба против возрождающегося троцкизма»[113].

Политическая конъюнктура вынудила Сталина выступить с защитой своих тогдашних союзников — Зиновьева и Каменева. Самое примечательное состоит в том, что генсек взял на себя миссию адвоката, пытаясь фактически оправдать их позицию в предоктябрьские и октябрьские дни. Конечно, данный шаг был продиктован обстоятельствами, но тем не менее, как показала логика дальнейших событий, он не отличался дальнозоркостью, не учитывал перспективы предстоявшей борьбы с зиновьевской группировкой. Впоследствии оппозиционеры не раз ставили в лыко генсеку его оценки, относящиеся к ноябрю 1924 года.

Вот что тогда сказал Сталин в защиту своих «сотоварищей»: «Троцкий уверяет, что в лице Каменева и Зиновьева мы имели в Октябре правое крыло нашей партии, почти что социал-демократов. Непонятно только: как могло случиться, что партия обошлась в таком случае без раскола; как могло случиться, что разногласия с Каменевым и Зиновьевым продолжались всего несколько дней; как могло случиться, что эти товарищи, несмотря на разногласия, ставились партией на важнейшие посты, выбирались в политический центр восстания и пр.? В партии достаточно известна беспощадность Ленина в отношении социал-демократов; партия знает, что Ленин ни на одну минуту не согласился бы иметь в партии, да еще на важнейших постах, социал-демократически настроенных товарищей. Чем объяснить, что партия обошлась без раскола? Объясняется это тем, что, несмотря на разногласия, мы имели в лице этих товарищей старых большевиков, стоящих на общей почве большевизма. В чём состояла эта общая почва? В единстве взглядов на основные вопросы: о характере русской революции, о движущих силах революции, о роли крестьянства, об основах партийного руководства и т. д. Без такой общей почвы раскол был бы неминуем. Раскола не было, а разногласия длились всего несколько дней, потому и только потому, что мы имели в лице Каменева и Зиновьева ленинцев, большевиков»[114].

Видимо, в данном случае нет нужды в особых комментариях. Можно только обратить внимание на то, что Ленин в своем завещании специально отмечал, что октябрьский эпизод Зиновьева и Каменева, конечно, на был случайностью. Да и сам Сталин вскоре смог в полной мере убедиться в правоте слов своего учителя. Видимо, он не раз сожалел о сказанных словах, поскольку они умело использовались его оппонентами, уличавшими генсека в непоследовательности, политическом маневрировании и манипулировании, в склонности диаметрально изменять свою точку зрения в зависимости от сложившейся на тот или иной момент конъюнктуры. Вся политическая судьба Сталина не раз будет подтверждать определенную обоснованность подобного рода упреков. Да и скрыть такие факты просто невозможно. Их можно только так или иначе интерпретировать и комментировать, хотя любые комментарии не способны перечеркнуть факты, имевшие место быть!

Здесь я позволю себе сделать одно замечание общего характера. Сталин, безусловно, был прекрасным стратегом и тактиком, в особенности на поле политических баталий. И, как правило, стратегические соображения у него всегда стояли на первом месте, доминировали над тактическими. Это — его характерная черта как политика. Это также — и одна из важнейших особенностей его политической философии. Но порой случались моменты, когда ему изменяли его прозорливость и расчетливость, и тогда тактические мотивации выступали в качестве определяющих. Это наносило ущерб, выражаясь современным стилем, его имиджу. Но, по-видимому, он исходил из того, что в определенных обстоятельствах нужно идти на потери стратегического порядка во имя достижения тактических преимуществ. И это тоже являлось одной из особенностей его политической философии. Словом, нельзя брать все его действия и отдельные шаги изолированно, вне связи с реальной обстановкой, и на такой основе выносить общие заключения. Подобное его поведение можно назвать политической беспринципностью. Но можно и сказать, что беспринципность сама по себе часто является неким принципом, активно используемым в политической борьбе. Пусть сам читатель будет судьей и решает, к какому разряду понятий отнести такую тактику Сталина.

Положение группы Зиновьева — Каменева в рассматриваемый период было отнюдь не блестящим. Бросая ретроспективный взгляд на все перипетии внутрипартийной борьбы середины 20-х годов, приходишь к закономерному заключению: эта группировка оказалась несостоятельной по существу по всем параметрам. Едва ли поддается разумному объяснению тот факт, что главный свой удар они по-прежнему концентрировали против Троцкого. Видимо, открытый вызов, брошенный им в «Уроках Октября», окончательно помутил и без того их тусклую политическую мысль. Они никак не могли понять, что не Троцкий, а Сталин является их самым грозным и самым изощренным противником. Неспособность трезво и глубоко оценить качества генсека в конце концов и привела их к принципиально ошибочной оценке общей ситуации, сложившейся в партии и стране в целом.

Итоги внутрипартийной дискуссии в связи с выступлением Троцкого четко обозначили три точки зрения по вопросу о том, как поступить с ним. Одни требовали исключения Троцкого из партии. Другие предлагали снять его с должностей председателя Реввоенсовета и члена Политбюро. Третья категория резолюций (от Москвы, Ленинграда, Урала, Украины и др.) требовала отстранить Троцкого от руководства Реввоенсоветом и условного оставления его в Политбюро. Общим для этих трех позиций являлось решительное и безоговорочное осуждение троцкизма как течения, враждебного ленинизму.

Как же повел себя Сталин в сложившейся ситуации? Он понимал, что полный и окончательный разгром Троцкого не вполне соответствовал в тот момент его долгосрочным интересам, поскольку уже предвидел неотвратимость прямой конфронтации с группировкой Зиновьева — Каменева и рассчитывал, что в лице Троцкого он будет иметь если не явного сторонника, то, по меньшей мере, нейтрального человека. Последний не испытывал к Зиновьеву и Каменеву теплых чувств, хотя, Каменев, например, был женат на сестре Троцкого. Но в таком политическом коловороте родственные симпатии и антипатии отступали на второй план. Гораздо большую роль играли политические расхождения и разного рода внутрипартийные комбинации.

В начале января 1925 года Сталин и Бухарин, выступавшие тогда единым фронтом, направили в Политбюро письмо, содержавшее изложение их принципиальной позиции по вопросу о политической судьбе Троцкого. Суть их позиции сводилась к следующему: «2) пункт второй резолютивной части должен быть изменен в том смысле, что т. Троцкий освобождается только от поста предреввоенсовета и остается членом Политбюро.

Мотивы: партии выгоднее иметь т. Троцкого внутри Политбюро в качестве 7-го члена, чем вне Политбюро; исключение из Политбюро должно повлечь дальнейшие меры отсечения от партии т. Т[роцкого], а стало быть, и других членов оппозиции, занимающих важнейшие посты, что создаст для партии лишние затруднения и осложнения»[115].

Для вдумчивого наблюдателя было совершенно очевидно, что не этими благородными намерениями руководствовался Сталин. Речь шла о сложном политическом маневрировании с целью добиться ослабления позиций зиновьевской группировки. Исключение Троцкого из состава ЦК, а тем более из партии вообще, на чем настаивали некоторые, могло бы серьезно осложнить обстановку и ослабить политический потенциал самого генсека. Очевидно, что Сталин не мог не учитывать превалировавшие тогда в партии настроения. О том, каковы были эти настроения, без всяких экивоков поведал Томский, входивший тогда в состав Политбюро и во многом поддерживавший сталинскую группировку: «Я считаю предлагаемые меры преждевременными, полагая, что в глубине сознания партия к этому еще недостаточно подготовлена. Конечно, это «съедят»[116], но без удовольствия». Сталин, видимо, помнил замечание Ленина в свой адрес, сделанное еще в 1921 году: «этот повар будет готовить только острые блюда»[117]. В его планы, разумеется, не входила излишняя демонстрация этих своих «политических кулинарных способностей». Можно сказать, что Сталин на протяжении почти всей своей политической деятельности широко использовал чрезвычайные меры и методы. Он знал их эффективность и силу, но одновременно он сознавал и пределы, за которыми такие методы могли обернуться для него бумерангом.

В январе 1925 года, в преддверии пленума ЦК партии, состоялось совещание так называемой «руководящей группы», где радикальные предложения Зиновьева и Каменева были отклонены. Сам Сталин в письме одному из руководителей украинской партийной организации так охарактеризовал сложившуюся обстановку: «1) по вопросу о Троцком мы все сходимся в том, что его надо снять с Ревсовета, причем большинство полагает — вместо Троцкого надо поставить Фрунзе; 2) что касается дальнейшей работы Троцкого в Политбюро, в руководящей группе имеются два мнения, большинства и меньшинства: большинство полагает, что целесообразнее не выставлять Троцкого из Политбюро, а делать предупреждение, что в случае повторения с его стороны актов, идущих вразрез с волей ЦК и его решений, Троцкий будет немедля выставлен из Политбюро и отстранен от работы в ЦК; большинство думает, что при оставлении Троцкого в ЦК Троцкий будет менее опасен в Политбюро, чем вне его; меньшинство полагает, что надо немедленно вышибать его из Политбюро с оставлением в ЦК. Лично я придерживаюсь мнения большинства»[118].

Аргументация вполне четкая и ясная. Однако в конце того же 1925 года Сталин преподносит, мягко выражаясь, совсем иную интерпретацию мотивов, которыми он руководствовался при решении вопроса о Троцком. Вот его слова: «Мы не согласились с Зиновьевым и Каменевым потому, что знали, что политика отсечения чревата большими опасностями для партии, метод отсечения, метод пускания крови — а они требовали крови — опасен, заразителен: сегодня одного отсекли, завтра другого, послезавтра третьего, — что же у нас останется в партии?»[119]. Таким образом, генсек предстает перед всеми в роли этакого миротворца и весьма терпимого к своим соперникам политического либерала. А это уж никак не вяжется с его действительным обликом и с его взглядами. Подобную двойственность читатель видит сам, сопоставляя приведенные выше высказывания.

Примечательный эпизод произошел на январском пленуме 1925 года. Если бы этот эпизод получил свое логическое развитие, то он мог коренным образом изменить всю траекторию политической судьбы Сталина. Дело в том, что Каменев тогда внес предложение назначить вместо Троцкого на пост наркомвоена и председателя Реввоенсовета республики самого Сталина. Когда участники пленума задали Каменеву вопрос, почему он не вынес свое предложение на открытое обсуждение ЦК, тот уклончиво ответил, что ставил его здесь лишь в порядке предварительного дискуссионного обсуждения. Такая, мягко выражаясь, чрезмерная осторожная и явно зондирующая позиция Каменева, естественно, не способствовала принципиальному обсуждению поднятого им вопроса. Фактически предложение Каменева участниками пленума было истолковано лишь как своеобразный способ прощупывания их позиции по вопросу о замене Сталина на посту генсека[120].

Некоторые исследователи политической судьбы генсека склонны считать, что предложение Каменева было отвергнуто Сталиным отнюдь не из-за опасений потерять главный пост в партии. Упоминавшийся выше А. Улам пишет, например: «Вполне возможно, что он мог стать комиссаром (народным комиссаром по военным и морским делам — Н.К.) и остаться генеральным секретарем, вопреки явным надеждам Каменева. Но он чувствовал, что было бы психологической ошибкой наследовать пост Троцкого, и этот пост перешел к второстепенной фигуре командира времен Гражданской войны и старого большевика Михаила Фрунзе»[121]. В скобках можно заметить, что логика в подобных рассуждениях присутствует. Однако явно несправедлива и ошибочна оценка М. Фрунзе как второстепенной фигуры. О его роли речь уже шла выше.

В конце концов январский пленум ЦК 1925 года принял решения, которые предлагали Сталин и его сторонники. Тем самым перед всей партией и всей страной было продемонстрировано бесспорное падение веса и влияния группы Зиновьева — Каменева. Можно сказать, что они как бы получили публичную политическую пощечину и, как говорится, им оставалось только утереть нос. Сам же Троцкий, прекрасно понимая, что он потерпел фиаско, обратился с письмом в адрес пленума. В нем, в частности, говорилось: «Незачем, в частности, доказывать, что, после последней дискуссии, интересы дела требуют скорейшего освобождения меня от обязанностей председателя Революционного Военного Совета»[122].

Сталин с полным основанием мог торжествовать свою победу. В этой связи я попутно коснусь одной довольно любопытной темы, постоянно фигурирующей на страницах книг и статей, посвященных Сталину. Речь идет о коварной мстительности Сталина, которая якобы служила одной из движущих пружин его действий и поведения в сфере политики. Ссылаются при этом на Троцкого, которому произошедший эпизод рассказал его непосредственный участник Каменев: «Летом 1923 года Каменев, тогда Председатель Совнаркома[123], вместе с Дзержинским и Сталиным в свободный вечерний час на даче у Сталина, на балконе деревенского дома, за стаканом чаю или вина, беседовали на сентиментально-философские темы, вообще говоря, мало обычные у большевиков. Каждый говорил о своих вкусах и пристрастиях. «Самое лучшее в жизни, — сказал Сталин, — отомстить врагу: хорошо подготовить план, нацелиться, нанести удар и… пойти спать»»[124].

Трудно сказать, насколько достоверным является это свидетельство. Есть определенные сомнения на данный счет: будучи человеком крайне осторожным и недоверчивым, Сталин едва ли в присутствии Каменева — одного из своих соперников — позволил бы себе столь откровенное признание, характеризующее его как личность зловещую и крайне мстительную. Но это — всего лишь мое личное мнение, не означающее, однако, что я вообще исключаю возможность подобного высказывания со стороны Сталина.

И коль речь зашла об отрицательных сторонах личности Сталина как политика и человека, следует добавить, что многие оппоненты генсека, в первую очередь Троцкий, Каменев и Бухарин, указывали и на его другие пороки и отталкивающие черты. К примеру, вслед за Красиным (довольно хорошо знавшим Сталина еще по работе в кавказском подполье и презрительно именовавшим генсека «азиатом»), Бухарин среди своих сторонников называл Сталина «Чингиз-ханом с телефоном». Аналогия между великим монгольским завоевателем натолкнула меня на мысль сравнить высказывание Сталина с тем, что считал своим высшим наслаждением Чингис-хан. Исторические хроники сохранили следующий эпизод: «Однажды он спросил одного из своих военачальников, в чем тот «видит высшее наслаждение человека». Выслушав ответ, Чингис-хан следующим образом выразил свое понимание высшего наслаждения, которое может испытывать человек.

«Наслаждение и блаженство человека состоит в том, чтобы подавить возмутившегося, победить врага, вырвать его с корнем, гнать побежденных перед собой, отнять у них то, чем они владели, видеть в слезах лица тех, которые им дороги, ездить на их приятно идущих жирных конях, сжимать в объятиях их дочерей и жен».

Эти знаменательные слова показывают, что привлекало в жизни Чингис-хана. Его больше удовлетворяли результаты победы; его манят не удалые забавы, «потехи богатырские», не слава, даже не власть, а обладание плодами победы над врагами, когда удовлетворяется жажда мести и обретаются новые блага жизни»[125].

Как можно видеть, и у первого, и второго понимание высшего наслаждения в жизни в чем-то перекликаются. Хотя, конечно, как и всякая аналогия, приведенная выше, чисто условна и на ее основе неправомерно делать какие-то обобщения политического или личного свойства.

Однако возвратимся к основной нити нашего повествования.

Сталин ясно понимал, что достигнутая победа отнюдь не полная и тем более не окончательная. Предстояла еще не одна схватка и промежуточный успех не давал повода почивать на лаврах. В соответствии со своей стратегией он исподволь проводил работу по ослаблению позиций группировки Зиновьева — Каменева в партийных организациях, имевших ключевое значение для финального исхода противоборства. В ленинградской организации безраздельно господствовали на протяжении чуть ли не всего периода после свершения Октябрьской революции вплоть до 1926 года сторонники Зиновьева. Последний рассматривал эту организацию чуть ли не как свою удельную вотчину. Она служила для него серьезным резервом в проходившей внутрипартийной борьбе. Попытки Сталина как-то изменить это положение и склонить ленинградскую организацию на сторону ЦК, т. е. на свою сторону, оказались, по существу, тщетными. Зато в Москве ему удалось серьезно ослабить позиции Каменева: его верный сторонник Зеленский в результате различных рокировок был заменен на посту секретаря московской организации Углановым, поддерживавшим тогда Сталина и Бухарина. Эта организационная работа призвана была создать предпосылки для будущего триумфа генсека над своими противниками. Но положение нельзя было назвать блестящим, а политический горизонт — безоблачным.

Троцкий, хотя идейно и политически уже был поверженной фигурой, тем не менее не оставлял своих честолюбивых, полных амбиций, устремлений. Будучи опытным политическим бойцом, он тем не менее в самые решающие моменты оказывался не на высоте положения — ему недоставало умения трезво и непредвзято оценить реально сложившуюся ситуацию. Так, после фактического распада «тройки» Троцкий полагал, что в создавшихся условиях Сталин будет нуждаться в его поддержке и силами самой логики политического развития вынужден будет обратиться к нему за помощью. Однако это были политические иллюзии, а не построенные на трезвом анализе обстановки политические расчеты. Неудивительно, что они оказались полностью несостоятельными.

Весной 1925 года противостояние между сторонниками Сталина, с одной стороны, и приверженцами Зиновьева и Каменева, с другой, вступило в чрезвычайно напряженную фазу. Буквально по всем вопросам, и прежде всего по вопросам экономической политики и внутрипартийных отношений, обнаруживались непримиримые разногласия. Но пока что эта ситуация в партийных верхах тщательно скрывалась не только от рядовых членов партии, но даже от достаточно высокопоставленных партийных функционеров. Характерно, например, что такой видный партийный деятель, как Г. Орджоникидзе (считавшийся надежным сторонником Сталина) узнал о действительном положении дел из письма, полученного им от К. Ворошилова. Человек чрезвычайно эмоциональный, Орджоникидзе был потрясен сложившимся положением и выразил свое отношение ко всему происходящему в письме Ворошилову в следующих выражениях: «Твое письмо получил два дня тому назад. На всех нас… оно произвело страшно удручающее впечатление. Эти люди совершенно потеряли всякую меру и с головокружительной быстротой летят в пропасть. Черт с ними со всеми, но они тянут с собой партию и соввласть. Ведь то, что они сейчас делают — это безумие! Кто бы из них ни победил, ведь это будет только персональная победа одного или другого и, одновременно, величайшее поражение партии. Ведь своим действием они всю внутреннюю и заграничную контрреволюцию ставят на ноги — окрыляют ее. Ведь это то, чего они, все наши враги, оба они (очевидно, имеются в виду Сталин и Зиновьев — Н.К.) довольно ловко переводят в борьбу, якобы, за и против ЦК. Это обоим им надо сказать прямо и открыто. По-моему, никогда наша партия не находилась в столь опасном положении, как сейчас, и это при внешне формальном ее благополучии. Тем страшнее и тяжелее будет для партии, когда все это выяснится. Несомненно, обе стороны готовятся к взаимному истреблению. Надо во что бы то ни стало помешать обоим. Но как это сделать, вот вопрос»[126].

Едва ли здесь нужны какие-то комментарии, ибо из письма явствует, что даже верные сторонники Сталина были не просто озабочены, но крайне встревожены тем, что он с такой железной настойчивостью, невзирая на все возможные отрицательные последствия, проводит в жизнь линию, конечная цель которой была проста — нанести Зиновьеву и Каменеву полное поражение.

Из приведенного письма видно, что даже такие сторонники Сталина, как Орджоникидзе, отнюдь не безоговорочно поддерживали методы Сталина в его борьбе с группировкой своих противников. Так что генсеку приходилось действовать крайне осмотрительно и осторожно, постепенно, шаг за шагом подготавливая не только условия, но и соответствующую атмосферу, чтобы начать открытое и фронтальное наступление с целью полной политической дискредитации группировки Зиновьева — Каменева. Его положение как Генерального секретаря ЦК вовсе не влекло с автоматической неизбежностью успеха в развернувшейся подковерной схватке. Поэтому, на мой взгляд, несколько упрощают ситуацию те биографы Сталина, которые безапелляционно утверждают, что только и исключительно должностное положение Сталина как фактического руководителя центрального партийного аппарата обеспечивало ему победу. В действительности все обстояло гораздо сложнее и требовало не одного лишь, как сказали бы сейчас, административного ресурса. Этого было явно недостаточно. Нужно было в полной мере укрепить и политические позиции, а именно в этой сфере Сталин находился в явном выигрыше. Ведь по ключевым, жизненно важным для страны и партии вопросам, он отстаивал стратегическую линию, отвечавшую требованиям жизни и реальному экономическому и политическому положению в стране.

По мере развития событий противники Сталина, наконец-то, открыли глаза и посмотрели фактам в лицо. До них, наконец-то дошло, что генсек целиком и полностью переиграл их по всем параметрам. Они стали лихорадочно искать выхода из создавшегося положения. Одним из таких выходов они сочли план восстановления того положения, когда всеми делами заправляла «тройка». Судя по имеющимся материалам, эту идею они попытались реализовать на практике. Но поезд, как говорится, давно уже ушел и вскочить даже на его подножку было невозможно. В партии и стране уже была совершенно иная политическая погода. И Сталин, как главный метеоролог, в значительной мере не только предсказывал ее изменения, но и контролировал эти изменения. Идея воссоздания почившего в бозе триумвирата напоминала попытку воскресить мертвеца. Она встретила решительное неприятие в кругах партийной элиты не только Москвы, но и провинции. Это подтверждает письмо членов партийного руководства Украины в адрес ЦК партии, датированное февралем 1925 года: «Нам сообщают, что т.т. Зиновьев и Каменев снова поставили вопрос о сформировании тройки для предварительного решения основных вопросов. Мы считаем это предложение в корне неправильным и неприемлемым. Идея тройки во всем активе партии достаточно непопулярна. Дискуссия с Троцким не на словах, а на деле поставила вопрос о ставке не на отдельных лиц (вождей), а на коллектив. Этим коллективом является пленум и его органы. Поэтому какое-либо умаление или оттирание существующих органов должно быть решительно отвергнуто. После Ленина нет вождей, которым партия единолично доверяла бы полное руководство, поэтому всякие попытки отдельных товарищей стать, по существу, единоличными руководителями, должны быть отвергнуты»[127].

Потерпев неизбежное и могущее быть предсказанным с абсолютной точностью полное фиаско с идеей «воскресения из мертвых» триумвирата, лидеры оппозиции лихорадочно стали искать какие-то другие способы «обуздания» Сталина. На этот раз они возвратились к отторгнутой ранее ими же самими мысли о замене Сталина на посту генсека кем-то другим. Но на дворе, как говорится, стояла совершенно другая политическая погода — время было упущено, и упущено безвозвратно. Его невозможно было вернуть никакими ухищрениями или закулисными маневрами.

О том, что такие попытки имели место, в период хрущевской десталинизации ходили разные слухи, назывались различные кандидатуры. Но каких-либо достоверных данных не было. А слухи, даже самые правдоподобные, не способны заменить фактов. Единственным и, на мой взгляд, вполне достоверным можно считать свидетельство А. Микояна, игравшего в то время активную роль во внутрипартийных схватках. Я позволю себе целиком привести данный пассаж, поскольку он не только уникален сам по себе, но и чрезвычайно интересен в плане раскрытия характера Сталина как политика.

Итак, как вспоминает А. Микоян в своих мемуарах, осенью 1925 года, на заседание собрались члены ЦК, кроме тех, кто поддерживал Троцкого. В ходе этого заседания председательствующий Рыков обрушился с резкими и грубыми нападками на Зиновьева, Каменева и их сторонников в связи с книгой Зиновьева «Философия эпохи». В этой книге Зиновьев писал, что «приложил ухо к земле и услышал голос истории». В то время этот мистический (а попросту шарлатанский) способ «узнавать ход истории» вызвал целый водопад насмешек над столь неудачливым теоретиком и способствовал не росту популярности его автора как политической фигуры и его престижа как теоретика, а скорее наоборот — привел к его еще большей дискредитации. Сам Сталин неоднократно высмеивал в своих речах столь оригинальный способ познания исторических закономерностей.

Но суть дела в данном случае в другом. Зиновьев, Каменев и их сторонники в ЦК демонстративно покинули заседание и пришлось посылать делегацию, чтобы уговорить их возвратиться на заседание. «После этого заседания, — рассказывает А. Микоян, — мы зашли к Сталину. В разговоре я спросил, чем болен Рудзутак[128], серьезна ли болезнь, так как на заседании его не было. Сталин ответил, что Рудзутак фактически не болен. Он нарочно не пошел на это заседание, потому что Зиновьев и Каменев уговаривали его занять пост Генсека. Они считали, что на этом заседании им удастся взять верх и избрать нового Генсека. По всему видно, что Рудзутак с этим согласился и не пришел на заседание, чтобы не быть в неловком положении, не участвовать в споре ни с одной, ни с другой стороной, сохранив таким образом «объективность», создать благоприятную атмосферу для своего избрания на пост Генсека как человека, входившего в состав Политбюро, а не «группировщика».

Я не уверен, — отмечает далее А. Микоян, — знал ли Сталин это или предполагал. Скорее всего, предполагал такой вариант. Однако в последующем Рудзутак держался старой позиции и поддерживал Сталина, не проявляя колебаний в борьбе с оппозицией. Я не помню, чтобы Сталин когда-либо делал ему упрек по поводу его «дипломатической болезни», когда он не явился на совещание»[129].

До конца 1927 года положение Сталина как Генерального секретаря ЦК партии нельзя было считать абсолютно прочным и незыблемым. При наличии политических сил, придерживавшихся прямо противоположных курсов в отношении важнейших вопросов экономического развития страны и внутрипартийной жизни, не исключалась возможность определенной перегруппировки сил в самом руководстве. Причем такая перегруппировка могла оказаться чрезвычайно опасной для Сталина. Ведь вопрос о замене его на посту генсека другой фигурой не был раз и навсегда снят с повестки внутрипартийной борьбы. Потенциальная угроза сохранялась, и с ней приходилось считаться, если не как с реальной, то по меньшей мере как с потенциально возможной. И такой тонкий стратег и тактик внутрипартийных политических игр, каким был Сталин, конечно, не игнорировал гипотетическую возможность подобного разворота событий. Он не был бы Сталиным — гроссмейстером внутрипартийных комбинаций — если бы исключал все вероятные и даже невероятные сценарии развития событий на политическом Олимпе в Советской стране. Отсюда железная твердость, последовательность и непримиримость ко всем своим политическим противникам, которыми характеризуется тогдашняя его линия поведения. Именно благодаря такой линии он добился в тот период доминирующего положения в руководстве. Для определения тогдашнего его места в партийной иерархии уже была неприложима классическая латинская формула «primus inter pares» — первый среди равных. Правильнее было бы сказать, что он был первым среди отнюдь не равных, ибо его позиции были уникальными. Уникальными, бесспорно. Но и пока еще могущими быть оспоренными. Это тоже бесспорно.


Глава 3
СТРОИТЕЛЬСТВО СОЦИАЛИЗМА В СССР: УТОПИЯ ИЛИ РЕАЛЬНАЯ ЦЕЛЬ?


1. Концепция строительства социализма в одной стране

Концепция строительства социализма в одной стране — это не просто одна из ключевых новаций во всей политической философии Сталина. Это, на мой взгляд, краеугольный камень, фундамент, на котором впоследствии сформировалась вся система государственных воззрений Сталина. К анализу содержания и важнейших особенностей этой концепции можно подходить под различными углами зрения. В литературе о Сталине превалирует подход к ней с точки зрения преимущественно борьбы различных группировок в партии в связи с существовавшими в тот период экономическими и международными проблемами, решить которые предстояло нашей стране. Акцент при этом делается на проблеме борьбы за власть как главным полем противостояния. Разумеется, такой подход имеет право на существование, но мне он кажется слишком приземленным, ориентированным не на раскрытие, так сказать, мировоззренческих аспектов проблемы, а на освещение лишь исторических обстоятельств, сопутствовавших разрешению возникших в руководящих кругах партии разногласий о путях и перспективах дальнейшего развития страны.

Мне представляется важным оттенить не те или иные исторические моменты, связанные с данной концепцией, не те или иные нюансы в подходах, объективно ставившие по разные стороны баррикад противоборствовавшие силы. Все это, разумеется, важно и имело немалое значение в рассматриваемый период. Однако много важнее проблема исторического выбора пути развития. Именно в этом преломлении мне видится значение данной концепции в истории нашей страны и, разумеется, всей дальнейшей политической судьбы самого Сталина.

Ретроспективный взгляд на историческую участь социализма в Советском Союзе с логической закономерностью ставит немало сложных вопросов, которые легче поставить, чем на них ответить. И один из них такой: насколько теоретически и практически был обоснован вывод о возможности не только полной, но и окончательной победы нового общественного строя в СССР? Под окончательной победой имеется в виду невозможность реставрации капиталистического уклада. Крах Советского Союза означал и крушение социализма как общественного строя в нашей стране. Значит, постулат об окончательном характере победы социализма в нашей стране оказался несостоятельным, он не прошел исторического испытания? Ведь формирующийся ныне общественный строй в современной России, построенный на примате частной собственности и преимущественно рыночных механизмах функционирования народного хозяйства, по своему сущностному содержанию может быть определен как реставрация капитализма. Конечно, это не возврат к тому капитализму, на базе которого начиналось созидание социалистического уклада после победы Октябрьской революции. Природа и динамика общественного процесса исключают такие невероятные вещи как неестественный скачок назад. Хотя в самом характере исторического процесса встречаются, и причем не так уж редко, зигзаги и попятные движения. Но тем не менее в данном случае речь идет о смене общественного строя как такового, а не тех или иных виражах исторического процесса.

Так что взгляд на данную проблему через призму исторической ретроспективы представляет бесспорный интерес и требует своего осмысления и анализа. Иными словами, рассматриваемая концепция — это не какая-то сугубо историческая проблема, не имеющая отношения к современной действительности. Напротив, она органически связана и с проблемами нашей современной жизни. К примеру, когда ставится вопрос о смене курса экономического и политического развития Российской Федерации, то под этим понимается возврат к социализму в той его форме, каким он существовал у нас, или же о выборе какого-то иного пути? В общем проблем, прямо или косвенно относящихся к концепции строительства социализма в одной стране, достаточно много и все их осветить невозможно.

Я лишь пунктиром обозначил некоторые аспекты рассматриваемой проблемы и ее пересечение с проблемами сегодняшнего дня. Однако эпицентр моего внимания сосредоточен отнюдь не на этих аспектах. Я поставил своей задачей рассмотреть процесс постепенного формирования у Сталина концептуальных воззрений относительно возможности построения социализма в одной, отдельно взятой стране, выделяя при этом то обстоятельство, что это был именно процесс, а не какая-то спонтанно появившаяся идея, которую он защищал и отстаивал с исключительной энергией и последовательностью. То, что это был процесс, причем сложный и противоречивый, читатель сможет убедиться на основе материалов, приводимых мной.

Разумеется, многие детали, касающиеся всей истории борьбы вокруг данной проблемы, ныне могут восприниматься и часто воспринимаются в качестве исторических архаизмов, не заслуживающих пристального внимания. Соответственно, я попытался уделять им ровно столько внимания и места, насколько они необходимы для уяснения как содержания, так и значения сталинской концепции. Я говорю о сталинской концепции вопреки многочисленным утверждениям самого генсека, что теория строительства социализма в одной стране является ленинской теорией. Эта оценка закреплена была и в сталинской официальной биографии. (В скобках отмечу, что эта биография вождя была не только просмотрена и одобрена им лично, но фактически и отредактирована им, причем он вносил в нее порой существенные коррективы и дополнения. Но это — тема особого разговора, и к ней мы в дальнейшем вернемся.) В ней утверждалось с категоричностью, не допускавшей каких-либо иных толкований:

«Теоретически обобщая опыт Великой Октябрьской социалистической революции, опыт первых лет социалистического строительства в капиталистическом окружении, Сталин отстоял и развил дальше ленинское учение о победе социализма в одной стране.

В декабре 1924 года вышла известная работа Сталина «Октябрьская революция и тактика русских коммунистов». Обосновывая в этой работе ленинское положение о победе социализма в одной стране, Сталин показал, что следует различать две стороны этого вопроса: внутреннюю и международную. Внутренняя сторона — это вопрос о взаимоотношениях классов внутри страны, строящей социализм; международная — это вопрос о взаимоотношениях между СССР, пока еще единственной страной социализма, и капиталистическим окружением. С внутренними трудностями рабочие и крестьяне СССР вполне могут справиться собственными силами, они вполне могут одолеть экономически свою собственную буржуазию и построить полное социалистическое общество. Но до тех пор, пока существует капиталистическое окружение, существует и опасность капиталистической интервенции против СССР и реставрации капитализма. Чтобы устранить эту опасность, необходимо уничтожить самое капиталистическое окружение, а уничтожить капиталистическое окружение возможно лишь в результате победы пролетарской революции по крайней мере в нескольких странах. Только тогда победа социализма в СССР сможет считаться полной, окончательной победой»[130].

Концепция строительства социализма в одной стране может быть правильно понята и истолкована лишь в контексте общих политических воззрений Сталина. Выше я уже подчеркивал, что данная концепция, прежде чем стать таковой, претерпела большую эволюцию. На само ее содержание и расстановку акцентов в ней большое влияние оказала как обстановка (внутренняя и международная) того времени, так и тот факт, что она формировалась и отшлифовывалась не в ходе каких-то отвлеченных теоретических и философских дискуссий, а в атмосфере ожесточенной политической борьбы. Это, бесспорно, наложило на нее свою неизгладимую печать.

Однако мне представлялось важным оставить вне поля зрения моменты и детали чисто временного характера и сосредоточить главное внимание на принципиальных сторонах проблемы в целом. Выдвижение и отстаивание данной концепции знаменовало четкий водораздел в становлении и дальнейшей эволюции воззрений Сталина как государственного деятеля. В своей политической карьере он выступал в различных ипостасях, но основными были две ипостаси: Сталин как революционер и Сталин как государственник

Само разделение этих двух качеств Сталина как политика кому-то может показаться искусственным и даже надуманным. Но, на мой взгляд, это не так, поскольку революционер — это прежде всего разрушитель и низвергатель существующего уклада жизни и порой самого государственного устройства. А государственник — это прежде всего созидатель, и в данном случае созидатель нового общественного строя и нового государства. Эти два качества в Сталине сочетались, и нельзя сказать, что подобное сочетание было гармоничным и вполне естественным. По логике вещей они неизбежно должны были приходить в коллизию, а порой и в острое противоречие друг с другом. И часто на чаше весов приходилось взвешивать интересы революционного характера, и интересы государственного плана. Какая чаша весов перевесит — от этого зависело многое. Внутренняя диалектическая противоречивость обоих этих качеств неизбежно должна была проявлять себя, вне зависимости от субъективных пожеланий самого Сталина.

Иными словами, сложность Сталина как политической фигуры мирового масштаба во многом объясняется и наличием этих двух важнейших качеств, приходивших порой в столкновение друг с другом. Поэтому о Сталине нельзя говорить отдельно как о революционере и отдельно как о государственнике. Обе эти ипостаси существовали в нем одновременно. Из этого, однако, не следует, что их удельный вес в общей системе его политической философии был равноценен или одинаков. И тем более, что такое соотношение имело статичный характер. Оно развивалось и изменялось, причем магистральное направление изменений лежало в русле его постепенного перехода на позиции государственника. В этом мне видится главная особенность эволюции системы политических взглядов Сталина. И эту особенность надо постоянно держать в уме, когда мы рассматриваем те или иные направления в политической деятельности Сталина не только в целом, но и на важных исторических изломах жизни страны.

Истоки государственности в политическом мышлении Сталина восходят к истории его становления как революционера именно и прежде всего на почве российской действительности. В то время как политическая философия многих его оппонентов, и прежде всего Троцкого, Зиновьева и Каменева (и, может быть, в определенной мере и самого Ленина) складывалась в определенной степени под воздействием реалий западной действительности, поскольку немалую часть своей жизни они провели в эмиграции. На поверхностный взгляд может показаться, что все это — лишь обстоятельства личной жизни, мелкие детали, не способные влиять на формирование политических убеждений, или, если хотите, политических пристрастий. Но это лишь на поверхностный взгляд. Генезис элемента государственного мышления как определенной доминанты у такой личности, как Сталин, на мой взгляд обусловлен тем, что он своими корнями был органически связан с российской действительностью и знал ее лучше своих оппонентов.

Марксистские постулаты о революции, в первую очередь о том, как она будет происходить — то ли одновременно в наиболее развитых странах, то ли разновременно, в зависимости от вызревания объективных условий для этого, — эти постулаты были усвоены Сталиным в полной мере. И эти постулаты ортодоксального марксизма на протяжении довольно длительного времени превалировали в его политическом мышлении. Однако присущие ему чувства реализма и прагматизма служили известными ограничителями, благодаря которым он не стал слепым пленником этих постулатов. Реалии жизни не могли не поставить перед ним вопроса: чему отдавать приоритет — ортодоксальным догмам или требованиям действительности. И он сделал однозначный выбор в пользу второго.

Я несколько увлекся рассуждениями, вроде не имеющими прямого касательства к рассматриваемой теме, но они мне представляются важными для понимания и осмысления процесса политической эволюции Сталина вообще и в области определения перспектив развития страны после смерти Ленина в особенности. Если формулировать суть вопроса внешне упрощенно, но в своей основе правильно, то перед Сталиным встала дилемма: что поставить в качестве бесспорного приоритета — мировую революцию как таковую или же интересы укрепления и развития советского государства? В этом же и заключалась квинтэссенция концепции строительства социализма в одной стране. Окидывая мысленным взором прошлое, вспоминая судьбоносные переломные этапы развития Советского государства в период правления Сталина, неизбежно приходишь к заключению, суть которого можно было бы сформулировать так: в конечном счете противоборство сторон вокруг вопроса о строительстве социализма в одной стране было в значительной мере закамуфлированной формой противоборства по вопросу о судьбе России как таковой. Если отбросить чисто идеологический флер, в который облекались дискуссии, а вникнуть в самую сердцевину проблемы, то становится ясным, что речь шла о будущем нашей страны как самостоятельного и самодостаточного государства. Социализм выступал здесь не столько в своем чисто классовом виде, сколько как выражение общенациональной идеи сохранения и развития нашей государственности в условиях коренного изменения мирового соотношения сил и ужесточения межгосударственного соперничества.

Строго говоря, нужно было определить магистральный маршрут движения нашей страны в суровых бурях второй четверти XX веска. Если воспользоваться морской терминологией, то речь шла о том, чтобы выбрать гавань, в которую должен был направиться корабль (Советский Союз). А как еще заметил античный римский писатель и мыслитель Л.А. Сенека, «кто не знает, в какую гавань плыть, для того нет попутного ветра»[131].

Надеюсь, что высказанные мною общие соображения, хотя они носят схематический характер, помогут читателю проникнуться осознанием важности и в сущности судьбоносного значения выдвинутой Сталиным концепции строительства социализма в одной, отдельно взятой стране. Именно взгляд из настоящего в прошлое помогает понять эту истину. Разумеется, в середине 20-х годов дискуссии вокруг данной проблемы проходили в ином ключе, с использованием иной терминологии, других понятий и аргументов. Однако внешняя сторона проблемы нисколько не меняет ее содержательной стороны.

Чисто политические мотивы, мотивы личного соперничества и борьбы за власть, конечно, накладывали свою неизгладимую печать на характер и остроту споров вокруг данной проблемы. Порой именно эти обстоятельства как бы заслоняли само содержание противостояния сторон, что отнюдь неудивительно, поскольку в тот период трудно себе даже представить любого рода теоретические споры и дискуссии, за которыми бы не скрывались мотивы сугубо властного характера. Борьба за власть являлась той осью, вокруг которой вращались политические баталии. Однако было бы неправомерно сводить все к элементарной борьбе за власть. Ведь сама по себе власть является, как правило, не самоцелью, а служит лишь инструментом и орудием осуществления какой-то определенной политической линии и стратегии. Эти два обстоятельства надо иметь в виду, чтобы за накалом страстей и взаимных обвинений, за каскадом аргументов и контраргументов, обрушивавшихся с обеих сторон, не потерять главную и решающую причину всего противоборства.

После этих замечаний перейду к конкретным вопросам поднятой темы.

Свое понимание проблемы строительства социализма в одной стране, т. е. в Советском Союзе, Сталин впервые более или менее четко и ясно изложил в работе «Об основах ленинизма». Причем следует подчеркнуть, что его дебют в политической схватке по данному вопросу, был обескураживающе неудачным. Настолько неудачным, что по прошествии недолгого отрезка времени ему пришлось радикально изменить свою позицию. Вот эта формулировка: «…свергнуть власть буржуазии и поставить власть пролетариата в одной стране, еще не значит обеспечить полную победу социализма. Главная задача социализма — организация социалистического производства — остаётся еще впереди. Можно ли разрешить эту задачу, можно ли добиться окончательной победы социализма в одной стране, без совместных усилий пролетариев нескольких передовых стран? Нет, невозможно. Для свержения буржуазии достаточно усилий одной страны, — об этом говорит нам история нашей революции. Для окончательной победы социализма, для организации социалистического производства, усилий одной страны, особенно такой крестьянской страны, как Россия, уже недостаточно, — для этого необходимы усилия пролетариев нескольких передовых стран»[132].

Попутно следует обратить внимание читателя на следующее немаловажное обстоятельство: приведенная формулировка дается Сталиным по первому изданию его работы «Об основах ленинизма». В последующие издания эта формулировка включена уже в пересмотренном автором виде, а именно в таком:

«Но свергнуть власть буржуазии и поставить власть пролетариата в одной стране — еще не значит обеспечить полную победу социализма. Упрочив свою власть и поведя за собой крестьянство, пролетариат победившей страны может и должен построить социалистическое общество. Но значит ли это, что он тем самым достигнет полной, окончательной победы социализма, т. е. значит ли это, что он может силами лишь одной страны закрепить окончательно социализм и вполне гарантировать страну от интервенции, а значит, и от реставрации? Нет, не значит. Для этого необходима победа революции по крайней мере в нескольких странах. Поэтому развитие и поддержка революции в других странах является существенной задачей победившей революции. Поэтому революция победившей страны должна рассматривать себя не как самодовлеющую величину, а как подспорье, как средство для ускорения победы пролетариата в других странах»[133].

Внимательно сопоставив две формулировка, сразу же обнаруживаешь, что они принципиальным образом отличаются друг от друга, и это отличие проходит по главному вопросу — о самой возможности успешного строительства социализма в одной стране. Иными словами, Сталин подверг коренной ревизии свою первоначальную установку, сочтя ее явно недостаточной и поэтому неправильной.

Приведенный пример говорит о многом. Прежде всего о том, что Сталин не сразу, а лишь в результате острой политической и идейной борьбы со своими оппонентами пришел к выводу об ошибочности своей первоначальной формулировки. Совсем неслучайным является и тот факт, что во всех изданиях его работы «Об основах ленинизма» исходная формулировка начисто отсутствует, ее заменяет радикально модифицированная. Поскольку в своем первозданном виде его формулировка по существу ничем не отличалась от концепций Троцкого, изложенных им в теории так называемой перманентной революции. И чтобы у тех, кто изучал произведения Сталина в период пребывания его у власти, все это не бросалось в глаза и не порождало ненужных мыслей о том, что и вождь на определенном этапе придерживался ошибочной точки зрения, данная формулировка просто была заменена другой, более поздней. Конечно, поступать так имел право каждый автор. Однако в виду того, что эта проблема стала фактически центральной проблемой борьбы с оппозицией, у многих возникали сомнения по поводу правомерности пересмотра задним числом высказанной мысли. Как говорится, что написано пером — не вырубишь топором. Сталину же, вероятно, подобные сомнения этического порядка казались несущественными, поскольку на первый план он выдвигал соображения политической целесообразности. И самого Сталина, и методы его полемики по всем вопросам нельзя раскусить до конца, если мы будем забывать об этой типичной для Сталина черте политической и идейной борьбы.

Однако интересы исторической достоверности событий требуют, чтобы в этот вопрос была внесена полная ясность. В ходе полемики с Троцким генсек вынужден был следующим образом обосновывать сам факт пересмотра своей первоначальной позиции. (Характерно, что этот раздел его заключительного слова на XV партконференции был озаглавлен — «Мелочи и курьезы»). Вот что заявил по этому поводу Сталин: «Тов. Троцкий говорил, далее, о том, что я заменил неточную и неправильную формулировку вопроса о победе социализма в одной стране, данную в моей книжке «Об основах ленинизма» в 1924 году, другой формулировкой, более точной и правильной. Троцкий, видимо, не доволен этим. Почему, на каком основании, — он так и не сказал. Что может быть плохого в том, что я исправил неточную формулировку, заменив её точной? Я вовсе не считаю себя безгрешным. Я думаю, что партия может только выиграть, если ошибка, допущенная тем или иным товарищем, признаётся им и исправляется потом. Что хочет, собственно, сказать Троцкий, подчёркивая этот факт? Может быть, он хочет последовать хорошему примеру и заняться, наконец, исправлением своих многочисленных ошибок? (Аплодисменты, смех) Что же, я готов ему помочь в этом деле, если тут нужна моя помощь, готов его подтолкнуть и помочь ему. (Аплодисменты, смех) Но Троцкий преследует, видимо, какую-то другую цель. Если это верно, то я должен сказать, что его попытка есть попытка с негодными средствами»[134].

Надо признать, что доводы, приведенные Генеральным секретарем, выглядели вполне убедительными. Когда было нужно, он умел и каяться в своих заблуждениях.

В апреле 1925 года состоялась XIV конференция партии, которая в косвенном виде закрепила промежуточное толкование проблемы построения социализма в одной стране. Я пишу в косвенном виде, поскольку речь шла всего лишь об одобрении тезисов, разработанных в связи с расширенным пленумом Исполкома Коминтерна. Прямо и непосредственно данная проблема на самой конференции, в которой принимал участие и Сталин (но примечательно, что он на ней не выступал ни с докладом, ни просто в прениях), не обсуждалась. Конференция фактически лишь санкционировала тезисы, где в, частности, говорилось: «Опыт русской революции доказал, что такая первая победа в одной стране не только возможна, но что при ряде благоприятных обстоятельств эта первая страна победоносной пролетарской революции может (при известной поддержке международного пролетариата) продержаться и упрочиться на долгий период, даже в том случае, когда эта поддержка не выливается в форме прямых пролетарских революций в других странах»[135].

Сразу бросается в глаза некоторая условность и даже неопределенность формулировки. И это не случайно, поскольку на следующей странице тезисов приводятся ленинские положения на этот счет. Я их процитирую в том виде, как они даны там, чтобы читатель смог убедиться в противоречивости взглядов самого Ленина по этому вопросу:

«Если смотреть во всемирно-историческом масштабе, то не подлежит никакому сомнению, что конечная победа нашей революции, если бы она осталась одинокой, если бы не было революционного движения в других странах, была бы безнадежной».

«Когда три года назад мы ставили вопрос о задачах и условиях победы пролетарской революции в России, мы всегда говорили, что прочной не может быть эта победа, если только ее не поддержит пролетарская революция на Западе, что правильная оценка нашей революции возможна только с точки зрения международной. Для того, чтобы добиться того, чтобы победить прочно, мы должны добиться победы пролетарской революции во всех или, по крайней мере, в нескольких главных капиталистических странах».

«Это коренное положение ленинизма остается целиком верным и теперь,» — черным по белому записано в утвержденных конференцией тезисах[136].

Кстати сказать, с докладом по этому вопросу выступал Зиновьев, что, очевидно, и предопределило какую-то невнятность и сумбурность постановки вопроса в целом.

Сталин вскоре после конференции выступил с докладом, посвященным итогам ее работы. В нем он фактически в эпицентр внимания поставил вопрос «о судьбах социализма в Советском Союзе». И, разумеется, попытался дать свою интерпретацию проблемы, сделав упор на анализе противоречий, преодоление которых как раз и делает возможным построение социализма в нашей стране. Надо заметить, что сталинская трактовка шла гораздо дальше и в определенной степени снимала ленинский пессимизм относительно возможности полной победы социализма в одной стране без соответствующей международной поддержки в виде революций в других странах. Здесь Сталин четко разграничил внутренние и внешние предпосылки для победы социализма в одной стране. Он утверждал, что в Советском Союзе имеются все необходимые внутренние условия для построения полного социалистического общества. Его аргументация звучала вполне резонно и убедительно и отличалась четкой нацеленностью на доказательство того, что отрицание возможности построения социализма равносильно позорной и добровольной исторической капитуляции:

«В противном случае нечего было брать власть в октябре и устраивать Октябрьскую революцию. Ибо если возможность и необходимость построения полного социалистического общества исключается по тем или иным соображениям, то тем самым теряет смысл и Октябрьская революция. Кто отрицает возможность построения социализма в одной стране, тот должен обязательно отрицать и правомерность Октябрьской революции»[137].

Сталин разделил (и вполне резонно) вопрос о строительстве социализма с точки зрения наличия внутренних предпосылок для этого от вопроса о внешних, т. е. международных условий, без учета которых ставить вообще проблему строительства нового общественного строя было бы беспредметно. Для увязки этих двух предпосылок в нечто единое целое, он выдвинул тезис об окончательной победе социализма в одной стране. Иначе говоря, полная победа возможна, поскольку это зависит прежде всего от нас самих, а окончательная невозможна, поскольку это зависит от внешних факторов, определять которые — вне пределов нашей власти. Вот это положение в формулировке Сталина: «… усилий одной страны, если даже эта страна является страной пролетарской диктатуры, недостаточно для того, чтобы полностью гарантировать её от опасности интервенции. Полная гарантия от интервенции, а значит, и окончательная победа социализма возможна, ввиду этого, лишь в международном масштабе, лишь в результате совместных усилий пролетариев ряда стран, или — ещё лучше — лишь в результате победы пролетариев нескольких стран»[138].

Я не стану вдаваться во все детали сталинской аргументации, равно как и прослеживать постепенную кристаллизацию его идей до тех пор, пока они не приняли четкую и вполне определенную форму. Для этого понадобилось бы слишком много места. Замечу лишь, что ожесточенные дебаты по вопросу данной концепции продолжались на протяжении еще трех с лишним лет и выступали в качестве краеугольного камня противоборства сталинской группировки с оппозиций — сначала в лице Троцкого, а затем объединившихся с ним Зиновьева и Каменева. Следует добавить, что позицию Сталина в дискуссии в основном поддерживал и Бухарин. Однако его видение перспектив социалистического строительства в существенных моментах отличалось от сталинского. Это наглядно видно из следующих слов Бухарина: «Мы в этих дискуссиях вполне завоевали, мне кажется, для всей партии ясное и точное убеждение в том, что из-за классовых различий внутри нашей страны, из-за нашей технической отсталости мы не погибнем, что мы можем строить социализм даже на этой нищенской технической базе, что этот рост социализма будет во много раз медленнее, что мы будем плестись черепашьим шагом, но что все-таки мы социализм строим и что мы его построим»[139].

Точка зрения Бухарина вроде в своей основе совпадает со сталинской. Однако это только на первый взгляд, поскольку строительство социализма «черепашьими темпами» фактически обрекало страну в лучшем случае на неопределенно долгое прозябание, а в худшем — на неизбежный крах, поскольку внешние условия требовали преодоления российской отсталости в максимально короткие исторические сроки. В противном случае весь этот сыр-бор вокруг идеи строительства социализма терял всякий практический смысл, ибо наша страна была бы раздавлена внешними силами. Впоследствии проблема темпов развития, источников для роста промышленного производства, путей и методов подъема сельскохозяйственного производства — все эти и ряд других вопросов, стали камнем преткновения в отношениях Сталина с группой Бухарина — Рыкова, Но об этом пойдет речь в одной из последующих глав.

Здесь же я считаю уместным затронуть еще один вопрос. Троцкий и его сторонники в критике сталинской концепции социализма в одной стране апеллировали к высказываниям на этот счет Ленина. Аналогичным образом поступал и Сталин, поскольку ссылки на Ленина в среде большевиков той поры были равнозначны тому, что для христиан значили высказывания из Нового Завета. И обе стороны прикрывались одними и теми же ленинскими словами, доказывая прямо противоположное. И весь парадокс заключался в том, что и первые, и вторые в своих ссылках на Ленина были правы. Корень зла заключался в том, что противоречивые, относящиеся к разным историческим эпохам, оценки Ленина давали возможность двойственной, а зачастую диаметрально противоположной их интерпретации.

Впоследствии, уже находясь на вершине политического Олимпа, Сталин счел необходимым вернуться к данной проблеме, чтобы еще раз прояснить некоторые ее аспекты. Выступая на совещании пропагандистов в связи с выходом в свет Краткого курса истории ВКП(б), он подчеркнул: «… Вопрос о победе социализма в одной стране тоже несколько опошлялся. Рассматривали этот вопрос под углом зрения: возможна ли победа социализма в отдельно взятой стране, но не брали другую сторону, что победа социализма во всех странах сразу невозможна. Ведь Ленин не только учил о том, что победа социализма в отдельных странах при неравномерности развития капиталистических стран возможна, потому что неравномерное развитие, одни отстают, другие забегают, но Ленин еще пришел к такому выводу, что так как одни отстают, другие забегают, одни дерутся, другие чешутся, то одновременный удар невозможен»[140].

Соблюдая верность истине, надо сказать, что критика со стороны Троцкого позиций Сталина и тогдашних его сторонников выглядела порой довольно убедительно (по крайней мере с логической точки зрения) и была весьма остроумна. Я приведу лишь один пассаж из его выступления на XV партийной конференции (осень 1926 года): «… Я говорю, что черепашьим шагом мы социализма не построим никогда, ибо нас все строже контролирует мировой рынок. (Возглас: «Вы струсили».) Вы возьмите, как т. Бухарин представляет себе эту постройку. В последней своей статье в «Большевике» (нужно сказать, что это наиболее схоластическое произведение бухаринского пера) (смех) он говорит: «Спор идет о том, сможем ли мы строить социализм и построить его, если мы отвлекаемой от международных дел, т. е. спор идет о характере нашей революции». (Бухарин, «Большевик», № 19–20, стр. 54.) Слышите: «можем ли мы построить социализм в нашей стране, если мы отвлекаемся от международных дел». Если «отвлекаемся», то можно. Но отвлекаться-то нельзя! В этом вся штука. (Смех). Можно в январе месяце нагишом пройти по Москве, если «отвлечься» от погоды и от милиции. (Смех.) Но я боюсь, что ни погода, ни милиция не отвлекутся от вас, если вы этот опыт проделаете. (Смех[141].

Но, как говорится, смех смехом, а дело само по себе. Ни ораторские, ни саркастические способности и увертки Троцкого не смогли уберечь его от поражения. Делегаты посмеялись, но решительно и безоговорочно отвергли все аргументы противников сталинской концепции. И это было предопределено отнюдь не единственным фактом того, что у Сталина к тому времени в руках был такой мощный инструмент в политической борьбе, как партийный аппарат. Главной и решающей причиной победы Сталина в этом противоборстве — и это мне представляется чрезвычайно важным подчеркнуть — являлось то, что партия в целом разделяла реалистическую, серьезно аргументированную, а не доктринерски-схоластическую постановку вопроса о перспективах социалистического строительства в СССР. Нужно было радикальным образом сместить акценты во всей политической стратегии страны — вместо ставки на разжигание мировой революции, на помощь со стороны новых социалистических революций в Западной Европе или на Востоке нужно было взять курс опоры прежде всего на собственные силы. Необходимо было ориентироваться не на химеры, вроде мировой революции, а на организацию и концентрацию собственных усилий и ресурсов в деле дальнейшего строительства. И Сталин, в сущности, и сделал такой выбор — причем единственно правильный и единственно перспективный — что само по себе было равносильно коренному повороту в исторических судьбах нашей страны в тот период. Да и не только в тот период, но и в большом историческом измерении. При этом нельзя замолчать одно существенное обстоятельство: генсек в своих политических баталиях с оппонентами не только не отказался от использования ссылок на мировую революцию и возможные революционные потрясения в странах капитала. В тех условиях поступить так — было равнозначно дать мощное оружие своим врагам. Поэтому в выступлениях Сталина по-прежнему то и дело встречаются рассуждения как о мировой революции, так и о том, что строительство социализма в одной стране — это не самоцель, а средство продвижения дела этой революции. Но если отбросить всю эту риторику и посмотреть фактам в глаза, то в действительности никакой ставки на мировую революцию в воззрениях Сталина уже не было. И самое главное — Советская Россия рассматривалась в качестве важнейшего приоритета, не она должна служить делу мировой революции, а, наоборот, всякого рода революционные потрясения должны быть поставлены на службу строительству социализма в одной стране. Иными словами, если в ортодоксальном ленинизме телега была поставлена впереди лошади, то в концепции Сталина лошадь уже встала на свое место впереди телеги. Для подтверждения обоснованности этого утверждения, мне кажется, не нужны многочисленные аргументы и факты. Весь дальнейший путь, по которому пошел Советский Союз, служит тому самым убедительным доказательством.

Мне думается, что для более глубокого уяснения существа проблемы и в интересах большей объективности стоит привести некоторые оценки концепции строительства социализма в одной стране, принадлежащие западным биографам Сталина. Причем я беру прежде всего тех, кто не проявляет к Сталину как политической фигуре никакой симпатии, а, напротив, относится к нему чрезвычайно критически.

Известный американский специалист по русской и советской истории Р. Хингли в своем объемистом труде о Сталине рассматривает теорию Сталина о строительстве социализма в одной стране прежде всего в плоскости политической борьбы, а именно в качестве одного из самых мощных средств дискредитации своих противников. Мол, для его коллег, более идеологически подкованных, успешное начало продвижения новой доктрины Генеральным секретарем явилось шоком, поскольку слабость Сталина как политического теоретика чуть ли не вошла в поговорку. Вместе с тем американский автор вынужден был констатировать, что непрерывная «череда политических побед Сталина не может быть приписана только его исключительной жесткости, помноженной на кажущуюся неуязвимость. Его самое большое преимущество перед всеми другими соперниками, конечно, заключалось в его способности извлекать уроки и учиться на основе опыта. Здесь он демонстрировал гибкость, которая могла бы казаться удивительной в человеке, вся манера поведения которого являлась воинственно антиинтеллектуальной… Достижения Сталина, как это ни звучит парадоксально, носят гораздо более творческий характер, чем признают его биографы»[142].

И даже такой ярый антикоммунист и антисталинист, как Р. Конквест, по рассмотрении теоретических и практических аргументов, использованных Сталиным для обоснования доктрины построения социализма в одной, отдельно взятой стране, вынужден констатировать следующее, — подход и обоснование Сталиным его концепции часто рассматривался марксистскими пуристами в качестве ошибочного и менее утонченного, чем анализ его оппонентов, однако его подход был адекватен реальным условиям[143].

И в качестве финального аккорда к рассмотрению данной темы в самом общем виде затрону один, в сущности, вполне ясный, но иногда искажаемый вопрос, а именно: был ли Сталин подлинным автором концепции строительства социализма в одной стране или же пальма первенства здесь принадлежит кому-то другому? Как мог убедиться читатель, эта концепция в своем первоначальном виде достаточно ясно и четко была сформулирована Сталиным еще в апреле 1924 года в работе «Об основах ленинизма». Автор же самой фундаментальной биографии Сталина Р. Такер пишет: «Когда Бухарин, выдвинув концепцию построения социализма в одной, отдельно взятой стране, не придал ей основополагающего значения, у Сталина появилась такая возможность. Именно это ему и было нужно. В то время как Бухарин сделал упор на «социализм» и в особенности на его экономический аспект, Сталин ухватился за тему «одной страны» и использовал ее в борьбе против Троцкого по основным идеологическим вопросам политики партии. Этим он существенно укрепил свои позиции в борьбе за главенствующую роль в партии»[144]. Каких-либо ссылок на источники, способные подтвердить данное утверждение, Р. Такер не приводит. Но не только в силу данного обстоятельства его категорическое заявление не отвечает истине. Оно не соответствует самим основам бухаринских взглядов.

Несколько проясняет ситуацию американский советолог С. Коен в своей книге о Бухарине. В ней он, как мне показалось, не совсем уверенно, а, так сказать, в виде определенных недомолвок и высказываний, могущих быть истолкованными по-разному, проводит мысль о том, что фактически Бухарин является первоначальным автором доктрины строительства социализма в одной стране. Вот что пишет С. Коен по данному вопросу: «Выступая против «перманентных революционеров», Сталин первый отчетливо выдвинул эту идею, но именно Бухарин развил ее в теорию и дал, таким образом, официальное обоснование «социализма в одной стране» в 20-х гг… Он приближался к такой концепции с ноября 1922 г.; она содержалась косвенным образом в его положении о «врастании в социализм». Но только в апреле 1925 г., спустя три месяца после сталинского заявления, Бухарин сформулировал проблему публично и недвусмысленно»[145].

Словом, ясно одно — почти ничего определенного! Один пишет, что Бухарин был первым, кто выдвинул эту доктрину, а Сталин лишь использовал ее. Другой пишет, что авторство идеи принадлежит Сталину, но в целостную теорию ее превратил якобы Бухарин. Конечно, Бухарин был теоретиком и чрезвычайно плодовитым автором. В его выступлениях и многочисленных статьях содержалось много разных идей, но говорить о какой-то законченной целостности его воззрений, на мой взгляд, нет достаточных оснований. И уж совсем нет оснований причислять его к первооткрывателям концепции строительства социализма в одной стране. Как уже мог убедиться читатель, концепция такого строительства «черепашьими темпами» скорее выглядит как насмешка над концепцией, чем ее творческое обоснование и развитие.

Кроме того, важно подчеркнуть и такую особенность подхода Бухарина: концепцию строительства социализма в одной стране он органически связывал с идеей мировой революции. Если договаривать до конца, то он фактически подчинял задачу строительства в нашей стране глобальным планам осуществления мировой революции. Не останавливаясь на этом, он допускал и возможность своеобразного экспорта революции, хотя и выражал эту мысль в весьма осторожной форме. В качестве доказательства приведу его собственное высказывание на XV конференции партии: «Наша революция есть составная часть международной революции, и, конечно, наша окончательная победа есть победа мирового коммунизма. Какой же дурак против этого спорить станет? Мы здесь по сути — международные революционеры, и этот вопрос ставится настолько остро, что мы теоретически допускаем наступление победоносной революции против капиталистических стран»[146].

Конечно, и в выступлениях Сталина тех лет присутствуют риторические заклинания относительно мировой революции. Однако они и воспринимаются как политическая риторика, а не как программа политических действий, ибо центр тяжести в его воззрениях лежит на внутреннем строительстве, на концентрации всех усилий страны на решении фундаментальных проблем внутреннего развития. В этом состоит коренное различие принципиальных позиций Сталина и Бухарина. Попутно замечу, что обоих этих деятелей в рассматриваемый период связывала общность целей и интересов борьбы против троцкистов и зиновьевцев. Читая стенограммы съездов и конференций, часто наталкиваешься на одобрительные ремарки генсека во время выступлений Бухарина против их общих оппонентов. Так, на той же конференции стенографистки зафиксировали: Сталин с места: «Здорово, Бухарин, здорово. Не говорит, а режет»[147].

Суммируя сказанное, полагаю, что приведенные факты и аргументы позволяют сделать однозначный вывод: в своем целостном и конкретизированном виде концепция строительства социализма в одной отдельно взятой стране является продуктом творческой мысли и практической деятельности Сталина. Читая самого Сталина, постоянно встречаешь ссылки на ленинское авторство этой идеи, что, однако, не должно вводить читателя в заблуждение: в сложившихся тогда условиях, в обстановке ожесточенной политической и идейной борьбы, когда Сталин еще не обладал ни полнотой власти, ни достаточно высоким авторитетом в качестве теоретика, защищать данную концепцию только от своего имени он просто не мог. Сталин выдвинул и обосновал концепцию строительства социализма в одной стране отнюдь не из чистой любви к теоретическим изысканиям. Эта черта как раз и не была присуща ему. Основные концепции и идеи Сталина являли собой прежде всего продукт не теоретических размышлений и обобщений, а были ответом на реальные потребности развития страны. Они имели своей прародительницей общественную практику. И это нисколько не приземляет их научную ценность и значимость.


2. XIV съезд партии: ответ Сталина на открытый вызов оппозиции

Во всем широком спектре разногласий между Сталиным и его оппонентами сначала с левой, а затем и правой оппозицией, центральное место неизменно занимали вопросы обладания властью. Но властью не самой по себе, не как самоцелью, а как инструментом реализации определенных политических целей. Поэтому абсолютно естественно и закономерно борьба вокруг концепции строительства социализма далеко вышла за рамки теоретического спора (да таковой она, собственно, и не являлась с самого начала). В партии к тому времени обнаружились расхождения практически по всем сколько-нибудь значимым вопросам и без того сложной жизни страны. Речь шла прежде всего о выборе направления и темпов реконструкции народного хозяйства, обозначении приоритетов экономической политики, о том, что поставить во главу угла — подъем промышленности или развитие сельского хозяйства. Вообще-то говоря, конфликтующие стороны, и, разумеется, Сталин, прекрасно отдавали отчет в том, что все отрасли народного хозяйства должны развиваться ускоренными темпами. Но все упиралось в то, откуда взять для этого необходимые средства, материальные, людские и иные ресурсы. Имелись серьезные расхождения и по вопросам текущей политики, политики цен, налогов, внешней торговли, словом, по всему комплексу народно-хозяйственных проблем страны.

Проведение новой экономической политики к тому времени принесло свои положительные результаты: в 1925 году продукция крупной промышленности составила три четверти ее довоенного объема, а валовая продукция сельского хозяйства — 112% довоенного уровня[148]. Масштабная и весьма эффективная работа проводилась в сфере народного образования и просвещения (речь шла в первую очередь о ликвидации простой неграмотности), в области культуры и т. д. Я не стану здесь пространно освещать все эти, важные сами по себе вопросы, поскольку в эпицентре моего внимания стоят прежде всего те проблемы, которые помогают раскрыть политическую и государственную деятельность Сталина в этот период. А она, если формулировать в двух словах, сводилась к борьбе. К борьбе, имевшей много видимых и невидимых фронтов.

Одним из ключевых вопросов был вопрос о том, откуда черпать средства на проведение индустриализации страны, подъема научно-технического уровня всех отраслей и без того крайне отсталой промышленности. Внутренние ресурсы были относительно ограниченны, внешние же — в тот период почти недоступны, хотя уже намечались определенные сдвиги в расширении торговых связей (их тормозил отказ Советской России от признания царских долгов, общая сумма которых превышала 7 млрд. золотых рублей). Периодически возникали такие проблемы, как кризис сбыта товаров из-за их недоступности массовому потребителю, затем нехватка этих же самых товаров, но уже из-за того, что промышленность не поспевала за спросом со стороны зажиточной и относительно богатой части сельского населения. Так, в 1923 году серьезные просчеты обернулись кризисом сбыта. На складах осели товары, недоступные из-за высоких цен массовому потребителю, то есть в первую очередь многомиллионному крестьянству. Это был явственный сигнал: ускоренный подъем индустрии нельзя базировать главным образом на основе неэквивалентного обмена с деревней. Но уроки, как говорится, не пошли впрок. Вернее, они оказались не столь поучительны, поскольку не охладили умы тех, кто считал, что индустриализацию страны можно осуществить в основном за счет эксплуатации крестьянства. Один из видных идеологов троцкизма Е.А. Преображенский сухим научным языком сформулировал суть нового закона первоначального социалистического накопления. Этот закон гласил: «Чем более экономически отсталой, мелкобуржуазной, крестьянской является та или иная страна, переходящая к социалистической организации производства, чем меньше то наследство, которое получает в фонд своего социалистического накопления пролетариат данной страны в момент социальной революции, тем больше социалистическое накопление будет вынуждено опираться на эксплуатацию досоциалистических форм хозяйства»[149].

В дальнейшем в широкий обиход вошло понятие военно-феодальная эксплуатация крестьянства. Этот термин в качестве серьезного аргумента использовал Сталин в борьбе против троцкизма. И был, по своему, безусловно прав. Что, однако, не помешало ему через несколько лет самому прибегнуть к методам, о которых можно сказать, что они были почище, чем просто военно-феодальная эксплуатация крестьянства. (Но об этом пойдет речь в последующих главах). Здесь же я пытаюсь обозначить только пунктирной линией лишь контуры экономических проблем середины 20-х годов. Хозяйственная конъюнктура страны (как в промышленности, так и в сельском хозяйстве) при общем росте характеризовалась всякого рода сбоями — по пословице: хвост вылез, нос увяз, нос вылез — хвост увяз. При этом надо отметить, что хотя и крайне медленными, черепашьими темпами, но все-таки рос уровень материального благосостояния широких слоев населения. Правда, по современным меркам, даже само понятие — «материальное благосостояние» — и использовать как-то неловко: чрезвычайно низким был уровень жизни вообще.

Но главные экономические проблемы по-прежнему оставались на первом плане. Сердцевиной этих проблем была задача превращения Советского Союза в передовую индустриальную державу. Неудачи хлебозаготовительной кампании 1925 года самым наглядным образом показали, что единственное спасение страны лежит в русле создания многоотраслевой отечественной индустрии и соответствующего развития минерально-сырьевой базы. И уже на этой основе — и параллельно с ней — интенсивное развитие товарного сельскохозяйственного производства. Само собой понятно, что выбор стратегии экономического развития страны был сопряжен с серьезными социальными проблемами. С отношениями между классами советского общества — прежде всего рабочего класса и крестьянства в целом. А проблема правильного формирования таких отношений на базе сотрудничества, а не конфронтации составляла, как постоянно подчеркивали большевики, в том числе и соперничающие между собой группировки в партийном руководстве, фундаментальную основу успешного строительства нового общественного уклада.

Если говорить обобщенно (а, значит, и несколько все упрощая), то оппозиция выражала самые серьезные сомнения, а точнее сказать, неверие в способности нашей страны решить эти задачи. Оппозиция, в частности, Троцкий, утверждала, что «резкая передвижка» сил и средств на нужды тяжелой индустрии будто бы приведет не к усилению, а к замедлению темпов роста всей советской экономики. Троцкий характеризовал советскую промышленность как госкапиталистическую (гигантский «трест трестов», находящийся в руках государства), а советский экономический строй как «врастающий» в мировой капиталистический рынок. Он призывал «не игнорировать» сложившееся при капитализме мировое разделение труда, обрекавшее СССР на роль аграрно-сырьевого придатка промышленно-развитых стран. Троцкий и его сторонники предлагали держать курс на увеличение импорта промышленных изделий, всемерно привлекать и даже насаждать частный, особенно иностранный капитал[150].

О том, какой позиции придерживался Сталин по этим ключевым вопросам, расскажем чуть ниже. Здесь же отметим, что в самом партийном руководстве резко обострилась борьба между группировкой Сталина, с одной стороны, и группировкой во главе с Зиновьевым и Каменевым, с другой. Используя свои прочные позиции в Ленинграде, Зиновьев фактически сколотил фракцию, открыто бросившую вызов центральному партийному руководству во главе со Сталиным. К осени 1925 года, как раз в период подготовки к очередному, XIV съезду, партии сложилась так называемая новая, или ленинградская оппозиция. Она повела массированную атаку против ЦК, концентрируя свой огонь на Сталине.

Именно в это время (октябрь 1925 года) умер М.В. Фрунзе, бывший в то время кандидатом в члены Политбюро, председателем Реввоенсовета и главой военного ведомства. Приходится хотя бы в самой конспективной форме остановиться на этом вопросе, поскольку в литературе настоящие права гражданства получила версия о причастности Сталина к смерти Фрунзе. Например, Р. Медведев утверждает: «Неожиданная смерть Фрунзе в 1925 г. и Дзержинского в 1926 г. изменила расстановку сил в руководстве партии и, несомненно, усилила позиции и влияние Сталина, который сумел в 1925–1926 гг. взять под свой личный контроль руководство Красной Армией и ОГПУ, что было бы невозможно при Фрунзе и Дзержинском. Известно, что Дзержинский прямо инструктировал всех чекистов, что органы ВЧК — ОГПУ являются органами партии и революции и не могут, не должны и не имеют права служить интересам какого-либо отдельного «вождя» партии»[151].

Р. Медведев на протяжении нескольких страниц своей книги доказывает, что организатором всех мер, приведших к смерти Фрунзе был Сталин. Приводит отрывки из писем самого Фрунзе жене (в которой содержатся противоречивые детали: с одной стороны, мол, чувствую себя хорошо и т. д. С другой стороны, решением консилиума врачей о проведении операции лично удовлетворен). Словом, масса деталей, призванных доказать, что против Фрунзе был организован по инициативе Сталина медицинский заговор. Правда, Р. Медведев в качестве контраргумента своим утверждениям не обходит и мнение американского историка и советолога А. Улама в связи с опубликованием в 1926 году «Повести о непогашенной луне» Б. Пильняка. В повести содержались прямые намеки на причастность Сталина к смерти Фрунзе. А. Улам считал публикацию Б. Пильняка клеветой, которую тот «предпринял под влиянием кого-то, кто хотел ударить по Сталину. Примечательно, — писал Улам, — что для Пильняка и редактора в то время не было никаких последствий… То ли от презрения ко лжи, то ли из-за расчетливой сдержанности, а может быть, и от того, и другого, Сталин предпочел не реагировать на клевету, которая даже в демократическом обществе обеспечила бы достаточные основания для уголовного судебного преследования ее автора и издателя»[152].

Почему же Сталин столь мягко отреагировал на плохо замаскированный выпад против него? А. Улам объясняет данный эпизод так: «Диктатура требует от диктатора не только неусыпной бдительности и тяжелого труда, к чему Сталин был более чем способен пока не оказался побежденным возрастом, но также и политической сдержанности, а это в конце концов шло вразрез с его натурой»[153]. Как видим, объяснение А. Улама выглядят довольно туманными и внутренне противоречивыми. Однако главный вывод о непричастности генсека к смерти М. Фрунзе выражен вполне однозначно.

Много места эпизоду, непосредственно связанному со смертью М. Фрунзе, уделяет и В. Тополянский, сам медик по профессии. Аргументация примерна та же, что и у Р. Медведева, только значительно разбавленная деталями, в том числе и ссылками на архивные источники. Но главное в его книге не те или иные интересные детали, а итоговые умозаключения, большей частью построенные на превратном, по крайней мере, однобоком и целенаправленном истолковании самих фактов. В каком-то смысле его финальные умозаключения строятся на самих же умозаключениях[154].

Не менее безапелляционен и такой весьма основательный знаток и исследователь троцкизма, как В. Роговин, который без обиняков утверждает, что Сталин «прибегал к замаскированным или тайным убийствам (одним из примеров этого служит смерть Фрунзе во время хирургической операции, проведенной по приказу Сталина)…»[155].

В чем же мне видится несостоятельность версии о причастности генсека к смерти М. Фрунзе? Изложу лишь самые главные доводы.

Во-первых, Сталин в тот период не обладал столь необъятной властью, чтобы по его личному указанию медики шли на убийство пациентов. К этому можно было принудить, скажем, во второй половине 30-х годов (да и то не столь примитивно и до умиления просто), но никак не в середине 20-х годов, когда, как я уже писал, порой и над самим генсеком нависала угроза утраты собственного поста.

Во-вторых, авторы этих тенденциозных гипотез (зачастую выдаваемых чуть ли не в качестве доказанных фактов) явно грешат против правды, полагая, что Сталин уже тогда установил свой единоличный контроль над органами госбезопасности (ОГПУ) и Красной Армией. Это противоречит не только реальным фактам, но и фактически является своего рода экстраполяцией положения середины 30-х годов на ситуацию середины 20-х годов. Вообще метод экстраполяции событий более позднего периода на события более раннего периода сам по себе весьма рискованный. В историческом исследовании им пользоваться надо с исключительной осторожностью, поскольку он может содержать в себе большую долю искусственной натяжки. Общепринято считать, что всякое сравнение рискованно, а аналогия — еще не доказательство. Это в полной мере приложимо и к оценке событий периода, о котором идет речь. Добавлю, что даже в конце 20-х годов, как будет показано в последующих главах, власть Сталина над органами ОГПУ не являлась безраздельной: некоторые руководители этих органов (например, наиболее влиятельный из них Ягода) сочувствовали правым и рассматривать их в качестве послушного орудия генсека — значит серьезно искажать реальное положение дел. Словом, есть значительный круг фактов, ставящих под сомнение утверждения о том, будто Сталин легко мог манипулировать органами безопасности в своих личных целях, устраняя с их помощью своих политических соперников или вообще неугодных ему лиц. Не надо смешивать совершенно разные эпохи и на такой сомнительной базе строить систему доказательств.

И в-третьих, достоверные факты показывают, что и Фрунзе, и Дзержинский были не реальными или потенциальными противниками генсека, а, наоборот, его последовательными сторонниками. Сталина с Фрунзе связывали тесные политические нити, к тому же, они являлись старыми соратниками по временам Гражданской войны. Конечно, между ними могли быть и разногласия по каким-то конкретным вопросам, но в целом же их никак нельзя считать политическими антагонистами, реальными или потенциальными. К сожалению, весь корпус доказательств о прямой или косвенной причастности Сталина к смерти Фрунзе строится при полном игнорировании этих фундаментальных положений.

Что же касается чисто медицинских аспектов, то я приведу в качестве убедительной иллюстрации письмо видного военного и партийного деятеля тех времен С. Минина (он, кстати, был близок и к Фрунзе, и к Сталину по временам Гражданской войны), которое позволяет трезво, а не зашоренными глазами взглянуть на весь этот сюжет. Оно написано за два с лишним года до смерти М. Фрунзе и красноречиво говорит само за себя. Вот его текст:

«20/IV-1923 г.

Климу. (Ворошилову — Н.К.) Сталину. Серго (Орджоникидзе — Н.К.).

Меня удивляет, почему вы не обращаете необходимого внимания на болезнь Фрунзе. Правда, ЦК в прошлом году постановил, что Фрунзе должен лечиться и дал средства. Но этого мало. Нужно проследить выполнение. Недуг у него жестокий (язва желудка) и может оказаться роковым. Врачи рекомендуют четыре месяца серьезного лечения. На будущий год это будет 6 месяцев и т. д. А потом будем, при выбытии из строя Михаила Васильевича, говорить, что вот-де как работал, забывая тяжелую болезнь и тому подобное.

Как вижу, Фрунзе совсем не собирается как следует лечиться: там-де будут маневры и проч.

Необходимо по-товарищески и партийным путем заставить лечиться, как это, кажется, со многими делал т. Ленин.

С. Минин»[156].

Из текста письма со всей очевидностью явствует, что друзья М. Фрунзе серьезно беспокоились за его жизнь, особенно принимая во внимание, что он сам довольно беспечно относился к своему лечению. Опасение, что исход может стать роковым, высказывались задолго до его смерти на операционном столе. С твердой уверенностью утверждать, что же привело к такому роковому исходу, решится разве только тот, кому заранее нужен какой-то конкретный виновник его смерти. В данном случае — Сталин. Принципиальные решения по вопросам лечения и даже о проведении серьезных медицинских операций принимались в Политбюро, коль речь шла о фигурах высшего руководства. Разумеется, речь идет о решениях политического, а не медицинского характера. Так что решение об операции М. Фрунзе ни в коем случае не представляет собой какое-то уникальное явление: такова была установившаяся практика, поскольку руководящие деятели партии рассматривали себя в качестве бойцов партии и считались с ее рекомендациями даже в личных вопросах. Поэтому делать акцент на каком-то заведомо преступном характере самой рекомендации о проведении операции, в данном случае М. Фрунзе, на мой взгляд, нет серьезных оснований.

Но некоторым биографам Сталина нужна не истина, а компромат на генсека, поэтому они в это прокрустово ложе презумпции заведомой виновности втискивают буквально все факты и детали, способные бросить тень подозрения на него. Хотя даже они допускают вероятность случайной врачебной ошибки или непредвиденного хода самой медицинской операции, но все-таки, по существу, во всем этом усматривают одно — убийство по политическим мотивам. Выше я уже указывал, что никакого политического резона Сталин не имел, чтобы приближать смерть своего политического союзника и единомышленника, ярого противника Троцкого. Напротив, в период подготовки к XIV съезду партии, предвещавшего самую острую схватку с оппозицией, председатель Реввоенсовета М. Фрунзе был нужен генсеку как серьезный союзник, на поддержку которого он вполне мог рассчитывать. Эта элементарная логика вообще игнорируется адептами версии о заговоре с целью ускорить смерть М. Фрунзе.

Если посмотреть глубже на эту проблему, то следует сказать, что слухи о преднамеренном убийстве Фрунзе, а также Дзержинского родились не благодаря усилиям старых и новых «разоблачителей» Сталина. Они появились сразу же после смерти последних. Правда, виновников их кончины искали совсем по другим адресам, чем ныне. Чтобы читателю было ясно, что я имею в виду, приведу письмо некоего Еремеева, адресованное Сталину и датированное 21 июлем 1926 г. Вот его полный текст, не нуждающийся в каких-либо комментариях:

«Секретарю Парткомитета Дорогому тов[варишу] СТАЛИНУ

Настоящим прошу обратить внимание, [что] дорогой наш вождь и учитель Революции Раб[очих] и крестьян тов[арищ] ЛЕНИН скончался не по своей болезни, а от отравления яда. Затем последовали так же этой смертью 2 товарища: ФРУНЗЕ и ДЗЕРЖИНСКИЙ. Вся старая гвардия гибнет от яду, яд приобретен [у] врагов наших — антанты капитала, которая стремится всеми силами уничтожить наилучших борцов революции. И вот этот способ секрета действует для Рабоче-Крестьянской власти великим ущербом, да мало этого — может идти в дальнейшем на эти потери.

Наши профессора еще не смогли найти причину этому покушению, не знают, что за составления, которые приносят ущерб смертельный организму и без всяких следов. Провокаторы находятся среди руководителей Советской Власти и исполняют долг Антанты капитала, сети секретного заговора. Прошу во всем поверить и во всем остерегаться, наш дорогой тов[арищ] СТАЛИН.

Павел Дмитриевич ЕРЕМЕЕВ»[157].

При любом, даже самом поверхностном сопоставлении приведенных выше противоположных версий относительно причин смерти Фрунзе и Дзержинского, невольно приходят на ум слова китайского даосского трактата «Волшебные изменения в великой пустоте», где есть такие строчки: «Когда ложное становится истинным, истинное становится ложным». Действительно, одни «организатором» их смерти с полной уверенностью называют Сталина. Другие, — в то время, когда все это случилось, — истинную причину усматривали в заговоре Антанты и прочих внутренних врагов. Словом, на любой случай есть соответствующие объяснения и «убедительные» аргументы, по большей части отражающие прежде всего личную уверенность их авторов. Как правило, они в полной мере обнажают заранее сформировавшиеся убеждения и взгляды, а также логику рассуждений и аргументацию, соответствующую интеллектуальному уровню приверженцев той или иной версии. С тех пор минуло уж восемь десятков лет, а вокруг всех этих проблем до сих пор не утихают споры как чисто исторического, так и сугубо политического плана. Они как бы зеркально отражают не столько интерес сугубо научного характера, сколько заангажированность политического и идеологического плана.

Но возвратимся к главной сюжетной линии нашего повествования, а именно к предстоявшему съезду партии. Этот съезд занимает особое место как в истории нашей страны, так и в политической судьбе Сталина. Он интересен со многих точек зрения, хотя и отстоит от нас на целый ряд исторических эпох. Он уникален невиданной до селе открытой, без всяких маскировок, ожесточенной, почти не на жизнь, а на смерть, политической схваткой между большинством тогдашнего партийного руководства, в котором Сталин играл ключевую роль, и противниками большинства. Предварительно надо оговориться, что исход этой схватки был фактически предрешен до ее начала. Оппозиция имела на своей стороне лишь ленинградскую делегацию, сформированную почти исключительно из сторонников Зиновьева и Каменева — это к вопросу о том, как противники генсека готовились к борьбе с ним — полностью на основе подбора делегатов из числа своих сторонников. Кстати, в этом же они обвиняли и Сталина. Но из общего числа делегатов приверженцы оппозиции составляли всего лишь чуть больше 10 процентов. При таком соотношении сил надеяться на мифическое политическое чудо было по меньшей мере наивно, если не глупо. И то, что оппозиция дала бой с открытым забралом, говорит не столько о ее беззаветной решимости или политическом мужестве, сколько об отчаянии. На победу рассчитывать было нереально. А сдавать позиции без демонстративного сражения или же пойти на компромисс — на это оппозиция не соглашалась решительно и категорически. Вот почему этот съезд вошел в историю как самый напряженный, самый жаркий и, пожалуй, самый интересный. Даже сейчас стенограмма съезда читается чуть ли не как захватывающий политический роман. Правда с заранее известным сюжетом и финалом. Но и это обстоятельство не делает его менее интересным.

В политической судьбе Сталина XIV съезд стал решающим этапом на пути превращения его не только в общепризнанного лидера партии и страны, но и создал необходимые политические, идейные и организационные предпосылки для того, чтобы через несколько лет утвердиться в качестве единоличного вождя. Впервые в советской истории открыто, перед «всем людом», тогдашние руководители большевистской партии сошлись в смертельной схватке. Это будоражило сознание не только членов партии, но и самых широких слоев населения страны. Ведь подобного политического представления до этого никогда не было. Вообще говоря, внутрипартийные баталии, будь то противостояние Сталина с Троцким и другими лидерами оппозиции, будь то устранение Хрущевым антипартийной группы Маленкова, Молотова, Кагановича и примкнувшего к ним Шепилова в 1957 году, а затем и скрытно проведенное отстранение самого Хрущева на октябрьском пленуме ЦК КПСС в 1964 году — все эти события, конечно, представляли собой кульминацию определенных процессов, отражавших подлинные, а не показные взаимоотношения в партийной верхушке, а поэтому они всегда воспринимались с большим интересом не только в нашей стране, но, можно сказать, и в мире в целом. Это был как бы слепок с натуры, а не мистифицированная или приукрашенная поделка, выдаваемая за оригинал реальной политической картины.

Прежде чем возобновить рассмотрение нашей непосредственной темы, стоит сделать несколько замечаний принципиального характера. В западной советологии утвердился взгляд, согласно которому съезды партии после отхода Ленина от активной политической деятельности утратили свою роль. Наиболее четко и полно ее выразил преподаватель лондонской школы экономических и политических знаний Л. Шапиро в своей весьма солидной книге об истории Коммунистической партии Советского Союза, получившей широкий позитивный резонанс и признание среди советологов. Я позволю привести довольно обширную выдержку из этого труда, чтобы читатель сам мог судить о существе его точки зрения по данному вопросу.

Итак, Л. Шапиро писал: «После 1923 года периодически созывавшиеся съезды и конференции перестали быть органами для обсуждения партийной политики. Их функции ограничивались утверждением политики, которая намечалась лидерами, или формальным скреплением своей печатью разгрома взглядов оппозиции. Поэтому они играли всего лишь роль публичного форума, на котором провозглашались авторитетные директивы, а лидеры отчитывались в своей деятельности за истекший период. Конечно, пока еще существовала какая-то оппозиция, эти отчеты подвергались критике, которая не обязательно оставалась результативной, поскольку… значительная часть предложений, выдвигавшихся оппозицией, в конечном счете принималась — правда, только после того, как с самой оппозицией было покончено. Но подавляющее большинство, на которое партийное руководство могло рассчитывать на всех съездах и конференциях, всегда парализовало непосредственный эффект любой критики. Огромное большинство делегатов — как, например, 70% на XIV съезде в 1925 году — являлись работниками партийного аппарата. После XI съезда, состоявшегося в 1922 году, не было случая, когда бы лидерам оказалось трудным добиться почти единодушного одобрения всех своих предложений. Частично это достигалось манипуляциями с уставом партии, с помощью которых удавалось устроить так, что делегаты, известные своими критическими настроениями, имели только совещательный голос. Но частично это было также результатом усиления контроля Секретариата над отбором делегатов. При этом можно было рассчитывать, что делегаты, связанные с партийным аппаратом, и в особенности новое поколение молодых секретарей, всегда готовы были оказать поддержку Генеральному секретарю, от расположения которого зависело их будущее.

Главным совещательным органом, на рассмотрение которого передавались все спорные вопросы в период нэпа и борьбы с левой оппозицией, был Объединенный пленум ЦК и ЦКК — новое изобретение Сталина. В этом органе имелось много представителей честолюбивого нового поколения, и Сталин всегда мог быть уверен, что большинство будет на его стороне. ЦКК (которая… была организационно связана с Народным комиссариатом рабоче-крестьянской инспекции) в основном являлась органом контроля над действиями партии и правительства. Но по отношению к Объединенному пленуму она выполняла также функцию его генерального штаба. Она подбирала и готовила данные и материалы для обоснования принимаемых пленумом решений. Таким образом, Объединенный пленум стал главным органом по выработке государственной политики»[158].

Конечно, Л. Шапиро кое в чем упрощает реальную историческую картину и как бы накладывает шаблоны партийной практики 30-х годов на годы 20-е, когда Сталин вел борьбу за утверждение своего лидерства. Но между этими двумя периодами имелись не только черты сходства, но и серьезные различия. О том, что в 20-е годы съезды партии отнюдь не являлись сценой, на которой разыгрывались заранее тщательно отрепетированные роли, вполне убедительно свидетельствует XIV съезд.

Этот съезд состоялся в самом конце 1925 года (декабрь). В повестке дня стояло много вопросов, но все они в той или иной степени были завязаны на проблемы внутрипартийной борьбы. Оппозиция во главе с Зиновьевым и Каменевым (она получила название «новой оппозиции» — в отличие от «старой», троцкистской) решила пойти на съезде ва-банк. Сталин, будучи блестящим мастером политических интриг и тонких тактических маневров, безусловно, был во всеоружии подготовлен к схватке. Тем более, что он прекрасно сознавал, что означает для него исход борьбы на этом съезде для дальнейшего укрепления его властных позиций. Он выстроил свою линию поведения так, чтобы нападающей стороной выступила оппозиция, что давало ему в руки серьезные козыри: он и с формальной, и с фактической стороны мог теперь утверждать, что именно группировка Зиновьева — Каменева стала инициатором очередной, как тогда говорили, «бузы» в партии. Ответственность за новый виток обострения склоки в партийном руководстве, таким образом, целиком и полностью ложилась на плечи оппозиции.

Другим хорошо продуманным и отрежиссированным приемом была целая серия маневров, внешне нацеленная на поиски компромисса с оппозиций, а на самом деле на то, чтобы загнать ее в тупик и продемонстрировать перед всей партией и страной, что в оппозиционном блоке сплотились люди крайне экстремистского толка, с которыми, даже при большом желании и проявлении максимальной сдержанности и готовности идти навстречу их критическим замечаниям, невозможно найти общего языка во имя достижения единства партии. В плане реализации этой тактики незадолго до открытия съезда, еще в ходе его подготовки, в ЦК проводились совещания и переговоры с представителями оппозиции, которые никак не могли угомониться. Словом, в пропагандистском хоре накануне съезда со стороны сталинской группировки рефреном звучали призывы к единству, предостережения против обострения внутрипартийной борьбы. В итоге еще до открытия съезда в общественном партийном мнении сложилось вполне четкое и широко распространенное убеждение, что руководство ЦК во главе со Сталиным выступает за сглаживание разногласий и налаживание дружной коллективной работы. На таком фоне открытое выступление оппозиции со своей платформой многими воспринималось как открытый и провокационный выпад против партии.

С отчетным докладом ЦК выступил Генеральный секретарь Сталин. Это был фактически первый дебют его в таком амплуа. (Если не считать VI съезда партии, где он также выступал с отчетным докладом, но тогда это объяснялось тем, что Ленин и другие партийные лидеры первого эшелона вынуждены были скрываться в подполье из-за преследований со стороны Временного правительства). Короче говоря, это был своего рода звездный час генсека, когда он смог продемонстрировать все свои лучшие качества политического лидера и стойкого политического бойца. И надо сказать, что его политический отчет, вне всяких сомнений, представлял собой документ большой силы убедительности. Стройный и тщательно продуманный, обширный и вместе с тем лапидарный по манере выражать мысли и формулировать задачи, этот доклад показал всем делегатам, да и всей партии в целом, что в лице Сталина они имеют руководителя крупного масштаба. Этому способствовали не только глубокий анализ стоявших перед страной и партией проблем, но и солидное теоретическое обоснование важнейших положений, сформулированных в докладе.

Прежде всего, конечно, речь шла об определении важнейшего направления так называемой генеральной линии партии. И Сталин здесь оказался на высоте положения: он четко и понятно для каждого члена партии и каждого гражданина страны сформулировал существо предлагаемого стратегического курса. Я позволю себе воспроизвести довольно обширные основные положения, изложенные по данному вопросу в докладе Сталина. Это необходимо не только для понимания тогдашней ситуации, но и для раскрытия фундаментальных основ всей политической философии Сталина как государственного и партийного деятеля в будущем.

Итак, Сталин говорил: «…Мы должны строить наше хозяйство так, чтобы наша страна не превратилась в придаток мировой капиталистической системы, чтобы она не была включена в общую систему капиталистического развития как её подсобное предприятие, чтобы наше хозяйство развивалось не как подсобное предприятие мирового капитализма, а как самостоятельная экономическая единица, опирающаяся, главным образом, на внутренний рынок, опирающаяся на смычку нашей индустрии с крестьянским хозяйством нашей страны.

Есть две генеральные линии: одна исходит из того, что наша страна должна остаться еще долго страной аграрной, должна вывозить сельскохозяйственные продукты и привозить оборудование, что на этом надо стоять и по этому пути развиваться и впредь. Эта линия требует по сути дела свёртывания нашей индустрии… Эта линия ведёт к тому, что наша страна никогда, или почти никогда, не могла бы по-настоящему индустриализироваться, наша страна из экономически самостоятельной единицы, опирающейся на внутренний рынок, должна была бы объективно превратиться в придаток общей капиталистической системы. Эта линия означает отход от задач нашего строительства.

Это не наша линия.

Есть другая генеральная линия, исходящая из того, что мы должны приложить все силы к тому, чтобы сделать нашу страну страной экономически самостоятельной, независимой, базирующейся на внутреннем рынке, страной, которая послужит очагом для притягивания к себе всех других стран, понемногу отпадающих от капитализма и вливающихся в русло социалистического хозяйства. Эта линия требует максимального развёртывания нашей промышленности, однако в меру и в соответствии с теми ресурсами, которые у нас есть. Она решительно отрицает политику превращения нашей страны в придаток мировой системы капитализма. Это есть наша линия строительства, которой держится партия и которой будет она держаться и впредь. Эта линия обязательна, пока есть капиталистическое окружение»[159].

Для каждого, кто без всякого пристрастия и предубеждения вникнет в приведенный выше отрывок доклада Сталина, становится совершенно очевидным, что здесь изложена грандиозная, рассчитанная на долговременную перспективу, программа строительства государства, программа превращения советской России не в объект, а в полноправный субъект мировой политики. История поставила Россию перед суровым историческим выбором: или прозябать еще долгие-долгие годы и десятилетия на правах бедного родственника капиталистического Запада, почти во всем зависимого от него, или встать, наконец, с колен и заявить о себе во весь голос. И наше прошлое, и наши традиции, колоссальный потенциал народа-труженика, народа-творца — все это служило надежной и достаточной гарантией того, что поставленная цель должна и может быть достигнута. Образно говоря, новый общественный строй на весь мир заявил о том, что он способен проложить нашей стране путь к превращению в великую державу. Причем это была не просто красивая декларация, но серьезная, глубоко взвешенная и обоснованная программа действий. Именно это и означало на практике реализацию сталинской концепции построения социализма в одной стране. Причем надо подчеркнуть, что в этой идее не было ни капельки национальной ограниченности или же национального высокомерия. А как раз и в том, и во многом другом упрекали генсека его критики как справа, так и слева. Например, Зиновьев на XIV съезде прямо заявил: «Разве это ленинская постановка вопроса, разве здесь не отдает душком национальной ограниченности?»[160]. Поводом для такого заявления послужила статья, опубликованная в одной губернской газете, где, в частности, говорилось: «На основе всего сказанного мы вправе сказать, что мы не только строим социализм, но что мы, несмотря на то, что мы пока что одни, что мы пока единственная в мире советская страна, советское государство, — мы этот социализм построим» («Курская Правда», № 279 от 8 декабря 1925 г.). Видимо, согласно логике лидеров оппозиции, все, что связано с возрождением России, в том числе и посредством строительства социализма, несовместимо с интернационализмом и заражено духом национальной ограниченности. Как не прибавить от себя, что такое толкование само по себе слишком попахивает духом местечкового обывателя. Обывателя, смотрящего на мир и оценивающего все события с высоты если не своей колокольни (да и откуда она там!), то через призму своих местечковых интересов.

Говоря о докладе Сталина, надо отметить и такой исключительно важный момент: на съезде он впервые выступил в качестве деятеля, сформулировавшего фундаментальные основы советской внешней политики. Здесь он уже проявляет себя не только в качестве партийного лидера, но и как государственного деятеля крупного масштаба, который с полным авторитетом может говорить от имени своей страны. К середине 20-х годов общая мировая ситуация характеризовалась известной стабилизацией капитализма как системы и постепенным налаживанием более широкого международного сотрудничества. Был выдвинут так называемый «план Дауэса» (тогдашний вариант «плана Маршалла» конца 40-х годов), к которому западные державы пытались подключить и Россию, чтобы обеспечить себе контроль над ее развитием в выгодном для себя направлении. Однако эти попытки провалились, СССР не пошел в услужение западному капиталу. Необходимо отметить, что этот период был отмечен и полосой признаний советского режима ведущими западноевропейскими державами, — а это с неопровержимостью свидетельствовало о том, что новый строй в России укрепился прочно и надолго.

Соответственно должна была измениться и внешняя политика нашей страны — не в смысле коренного пересмотра ее фундаментальных принципов, а в плане практического осуществления конкретных внешнеполитических целей и задач. Сталин от имени Советской России ясно и без всяких недоговоренностей подчеркнул неизменную приверженность нашей страны делу мира. В его формулировке это выглядело так: «Во-первых — вести работу по линии борьбы против новых войн, затем по линии сохранения мира и обеспечения так называемых нормальных сношений с капиталистическими странами. Основу политики нашего правительства, политики внешней, составляет идея мира. Борьба за мир, борьба против новых войн, разоблачение всех тех шагов, которые предпринимаются на предмет подготовки новой войны, разоблачение таких шагов, которые прикрывают флагом пацифизма подготовку войны на деле, это — наша задача. Именно поэтому мы не хотим войти в Лигу наций, ибо Лига наций есть организация прикрытия подготовительной работы к войне, ибо, чтобы войти в Лигу наций, надо сделать выбор, как правильно выразился тов. Литвинов, между молотом и наковальней. Ну, а мы не хотим быть ни молотом для слабых народов, ни наковальней для сильных. Мы ни того, ни другого не желаем, мы — за мир, мы — за разоблачение всех тех шагов, которые ведут к войне, какими бы пацифистскими флажками они ни были прикрыты. Будет ли это Лига наций или Локарно, — всё равно, нас флагом не надуешь, нас шумом не испугаешь»[161].

В дальнейшем, в других главах, мы подробно рассмотрим основные положения внешнеполитической доктрины Сталина, то, как он понимал внешнюю политику и как он строил отношения нашей страны с внешним миром. Сейчас же хочется оттенить один момент, содержавшийся в его докладе, который при известном воображении или желании можно обозначить как исходный рубеж его будущей политики по отношению к Германии. Он поможет нам уловить истоки линии Сталина на поиск договоренностей с Германией, предпринятый уже после прихода Гитлера к власти. Конечно, я имею в виду не прямую преемственную линию связи между тем, что он сказал в 1925 году и дальнейшей политикой Кремля в отношении Германии. Речь идет лишь о некоторых истоках общей политической стратегии. Сталин, в частности, сказал, что необходимо «вести работу по линии сближения с побеждёнными в империалистической войне странами, с теми странами, которые больше всего обижены и обделены из числа всех капиталистических стран, которые ввиду этого находятся в оппозиции к господствующему союзу великих держав»[162].

Не вдаваясь в детали (они явно выходят за рамки основной темы нашего исследования), хочу отметить большое внимание, которое уделил Сталин проблеме Китая. Я приведу соответствующее место из доклада, поскольку лаконичнее изложить содержание его мыслей труднее, чем он сделал это сам: «Силы революционного движения в Китае неимоверны. Они еще не сказались как следует. Они еще скажутся в будущем. Правители Востока и Запада, которые не видят этих сил и не считаются с ними в должной мере, пострадают от этого. Мы, как государство, с этой силой не считаться не можем. Мы считаем, что Китай стоит перед тем же вопросом, перед которым стояла Северная Америка, когда она объединялась в одно государство, перед которым стояла Германия, когда она складывалась в государство и объединялась, перед которым стояла Италия, когда она объединялась и освобождалась от внешних врагов. Здесь правда и справедливость целиком на стороне китайской революции. Вот почему мы сочувствуем и будем сочувствовать китайской революции в её борьбе за освобождение китайского народа от ига империалистов и за объединение Китая в одно государство. Кто с этой силой не считается и не будет считаться, тот наверняка проиграет»[163].

В соответствующем разделе мы еще коснемся отношения Сталина к китайской проблеме, поскольку она на протяжении ряда десятилетий находилась в эпицентре его внимания как главного руководителя страны. Но и приведенный выше пассаж дает наглядное представление о том, что генсек хорошо понимал будущую великую роль Китая в мировом развитии вообще и его особую роль в отношениях с Советским Союзом.

В литературе о Сталине мне, пожалуй, не приходилось встречать даже простого упоминания одного, на мой взгляд, блестящего политического прогноза-предвидения, сделанного Сталиным относительно исторической судьбы Британской империи. Ход истории полностью подтвердил его предсказание, что свидетельствует о его недюжинных способностях политического аналитика. «… Есть одна сила, которая может разрушить и обязательно разрушит Британскую империю, — говорил он. — Это — английские консерваторы. Это та сила, которая обязательно, неминуемо поведёт Британскую империю к гибели»[164]. Бросая взгляд на четверть века вперед с того времени, когда были сказаны эти слова, убеждаешься в их прозорливости. Сталин мог бы процитировать свой прогноз в беседе с Черчиллем в Потсдаме в 1945 году, и последний, будучи сам крупнейшим политиком и политическим мыслителем, едва ли смог бы оспорить справедливость сталинского прогноза.

По вопросам политики в отношении села Сталин выделил и проанализировал два уклона, имевшие место в партии. Первый уклон сводился к недооценке кулацкой опасности, того, что кулаки возьмут под свой контроль все развитие сельского хозяйства и будут там доминирующей силой. Именно в этом уклоне оппозиция обвиняла Сталина и вообще все руководство, открыто утверждая, что генсек и его сторонники в деревне проводят фактически кулацкую линию. При этом большей частью ссылались на известный лозунг Бухарина, обращенный к деревне — «обогащайтесь»! Сталин с самого начала отметил прямолинейность этого лозунга и отмежевался от него, что зафиксировано в соответствующих документах и материалах. Второй уклон являл собой как бы зеркальное отражение первого, но только со знаком минус: он состоял в переоценке кулацкой опасности, что на практике вело к росту растерянности и даже элементам паники. Задача состояла не в том, чтобы искусственно раздувать кулацкую опасность, а в борьбе за привлечение на свою сторону середняка, на отрыв середняка от кулака, на изоляцию кулака посредством установления прочной связи с середняком.

В этот период подходы Сталина к политике в деревне вообще и по отношению к кулаку в особенности характеризовались взвешенностью и реалистичностью. Казалось бы, от руководителя столь радикального толка, каким зарекомендовал себя Сталин, можно было ожидать гораздо более жесткой, по существу, репрессивной линии в отношении кулака. Однако генсек проявлял осмотрительность и держался совершенно иной линии. Об этом свидетельствует следующее место из его доклада на съезде: «На деле этот уклон ведёт к разжиганию классовой борьбы в деревне, к возврату к комбедовской политике раскулачивания, к провозглашению, стало быть, гражданской войны в нашей стране и, таким образом, к срыву всей нашей строительной работы…»[165].

XIV съезд вошел в историю прежде всего как съезд, наметивший генеральный курс на индустриализацию страны и превращение ее в независимое в экономическом отношении государство. Некоторые критики Сталина, особенно в период перестройки, нередко ставили под сомнение этот факт. По крайней мере они указывали на то, что в докладе Сталина отсутствует сам термин индустриализация. Мол, у Сталина его не найдете. Авторы одного материала на эту тему писали: «Так, в утвержденной Политбюро «Схеме доклада» для пропаганды решений XIV съезда, к которой был приложен обширный текст, о курсе на индустриализацию не говорилось ни слова. Даже термин такой не упоминался, хотя о хозяйственном строительстве речь шла. Характерно, что и в начале 1926 г., выпуская в свет работу «К вопросам ленинизма», Сталин оценивает итоги съезда, но ничего не пишет о курсе на индустриализацию…

Чем же объясняется расхождение в его оценках? Здесь, как и во многих других случаях, проявился конъюнктурный подход Сталина, его умение манипулировать фактами»[166].

Как можно прокомментировать данное утверждение? Я приведу лишь общую оценку задач в области экономической стратегии страны, как они были изложены Сталиным.

«В области развития народного хозяйства в целом мы должны вести работу:

а) по линии дальнейшего увеличения продукции народного хозяйства;

б) по линии превращения нашей страны из аграрной в индустриальную;

в) по линии обеспечения в народном хозяйстве решительного перевеса социалистических элементов над элементами капиталистическими;

г) по линии обеспечения народному хозяйству Советского Союза необходимой независимости в обстановке капиталистического окружения;

д) по линии увеличения удельного веса доходов неналоговых в общей системе государственного бюджета.

В области промышленности и сельского хозяйства вести работу:

а) по линии развёртывания нашей социалистической промышленности на основе повышенного технического уровня, поднятия производительности труда, понижения себестоимости, увеличения быстроты оборота капитала;

б) по линии приведения баланса топлива, металла, а также основного капитала железнодорожного транспорта в соответствие с растущими потребностями страны…»[167] и т. д.

Каждый здравомыслящий человек из сказанного Сталиным может сделать ясный вывод: речь шла именно об индустриализации страны, а не о чем-то ином. В заключительном слове генсек, отвечая на упреки и критику со стороны оппозиции, еще раз подчеркнул: «Я говорил в докладе о двух основных, руководящих, генеральных линиях по построению нашего народного хозяйства. Я говорил об этом для того, чтобы выяснить вопрос о путях обеспечения нашей стране самостоятельного хозяйственного развития в обстановке капиталистического окружения. Я говорил в докладе о нашей генеральной линии, о нашей перспективе в том смысле, чтобы страну нашу превратить из аграрной в индустриальную»[168].

Кажется, все предельно ясно и нет никаких оснований для двоемыслия: выдвигался генеральный курс на индустриализацию страны. При этом, в сущности, не так уж и важно было, сколько раз (один или тысячу) будет повторен этот термин. В конце концов — хоть сто раз повтори слово халва, от этого во рту сладко не станет. Критики (правильнее было бы назвать их критиканами) Сталина строят свои рассуждении и обвинения на песке, проявляя достойный сожаления формализм и игнорируя факты фундаментального характера. Конечно, дальнейший ход событий наложил отпечаток и на то, как трактовался вопрос об индустриализации в середине 20-х годов. Но было бы полным идиотизмом, оперируя тем, как часто употребляется то или иное понятие или задача, делать многозначительные выводы по поводу самого этого понятия или события.

Теперь подошла очередь осветить наиболее существенные эпизоды внутрипартийной борьбы, отчетливо принявшей форму схватки за власть, ареной которой стала трибуна съезда партии. Мне придется цитировать довольно обширные выдержки из выступлений отдельных ораторов. Заранее прошу извинения у читателя, хотя, если говорить по существу, то эти выдержки передают не только характер противоборства на съезде, но и саму атмосферу, весь дух той эпохи гораздо лучше, чем мои собственные комментарии.

Итак, главный, архиважнейший вопрос — это вопрос о том, кто будет стоять у руля руководства. Оппозиция начала наступление способом, крайне редко встречавшемся в практике большевистской партии. В противовес отчетному докладу Сталина она представила свой содоклад, с которым выступил Зиновьев. Я не стану задерживаться на этом содокладе. Скажу лишь, что он был весьма бледным и малоубедительным, повторяя в суммированном виде все прежние критические замечания в адрес ЦК. Гораздо больший интерес вызвали выступления ведущих представителей «новой оппозиции», которые высказывались откровенно и раскрыли, по существу, все свои карты, поскольку понимали, что другого такого форума для изложения своей платформы они уже не получат.

Квинтэссенция требований оппозиции содержалась в предложении сместить Сталина с поста Генерального секретаря. Наиболее четко и откровенно его выразил Каменев. Свою обширную речь он закончил следующим пассажем: «И, наконец, третье. Мы против того, чтобы создавать теорию «вождя», мы против того, чтобы делать «вождя». Мы против того, чтобы Секретариат, фактически объединяя и политику и организацию, стоял над политическим органом. Мы за то, чтобы внутри наша верхушка была организована таким образом, чтобы было действительно полновластное Политбюро, объединяющее всех политиков нашей партии, и вместе с тем, чтобы был подчиненный ему и технически выполняющий его постановления Секретариат. (Шум) Мы не можем считать нормальным и думаем, что это вредно для партии, если будет продолжаться такое положение, когда Секретариат объединяет и политику и организацию и фактически предрешает политику. (Шум) Вот, товарищи, что нужно сделать. Каждый, кто не согласен со мной, сделает свой вывод. (Голос с места: «Нужно было с этого начать».) Это право оратора начать с того, с чего он хочет. Вам кажется, следовало бы начать с того, что я сказал бы, что лично я полагаю, что наш Генеральный секретарь не является той фигурой, которая может объединить вокруг себя старый большевистский штаб. Я не считаю, что это основной политический вопрос. Я не считаю, что этот вопрос более важен, чем вопрос о теоретической линии. Я считаю, что если бы партия приняла (Шум) определенную политическую линию, ясно отмежевала бы себя от тех уклонов, которые сейчас поддерживает часть ЦК, то этот вопрос не стоял бы сейчас на очереди. Но я должен договорить до конца. Именно потому, что я неоднократно говорил это т. Сталину лично, именно потому, что я неоднократно говорил группе товарищей-ленинцев, я повторяю это на съезде: я пришел к убеждению, что тов. Сталин не может выполнить роли объединителя большевистского штаба. (Голоса с мест: «Неверно!», «Чепуха!», «Вот оно в чем дело!», «Раскрыли карты!». Шум. Аплодисменты ленинградской делегации. Крики: «Мы не дадим вам командных высот», «Сталина! Сталина!». Делегаты встают и приветствуют тов. Сталина. Бурные аплодисменты… Крики: «Вот где объединилась партия. Большевистский штаб должен объединиться».)

Голоса с мест. Да здравствует тов. Сталин!!! (Бурные, продолжительные аплодисменты, крики «Ура»! Шум.)

Председательствующий. Товарищи, прошу успокоиться. Тов. Каменев сейчас закончит свою речь.

Каменев. Эту часть своей речи я начал словами: мы против теории единоличия, мы против того, чтобы создавать вождя! Этими словами я и кончаю речь свою. (Аплодисменты ленинградской делегации.)

Голос с места. А кого вы предлагаете?

Председательствующий. Объявляю 10-минутный перерыв[169].

Накал страстей, как в драмах Шекспира, в которых тема обладания властью также занимает не последнее место. И антрактов в этой борьбе на съезде не было: нельзя же принимать за такие антракты 10-минутные перерывы в заседаниях!

О тактике Сталина в развертывавшихся баталиях я уже упоминал выше. Он выбрал себе амплуа миротворца, заботящегося, с одной стороны, об интересах правильной генеральной линии, а, с другой, — о том, чтобы его не сочли слишком кровожадным, нацеленным на политическое уничтожение своих соперников или же их оттеснение на задний план. Не случайно в своем заключительном слове генсек счел необходимым высказаться против «кровожадных» устремлений оппозиции в отношении всех провинившихся в проведении политической линии партии. Сталин достаточно определенно дал понять, что он решительно выступает против того, чтобы допустившие политические ошибки лидеры подвергались, так сказать, политическому остракизму. И чтобы как-то сбалансировать свое, на первый наивный взгляд, безграничное терпение и миролюбие, счел необходимым добавить: «Мы не либералы. Для нас интересы партии выше формального демократизма»[170].

Да, Сталина при всем желании трудно было отнести к числу либералов вообще и во внутрипартийных отношениях в особенности. В этом никто не сомневался и не строил себе никаких иллюзий. Оппозиция в своей тактике решила опереться на бывший в то время весьма высоким авторитет вдовы Ленина Н.К. Крупской, чтобы подкрепить таким своеобразным путем свои критические замечания в адрес большинства, поддерживавшего генсека. Ведь в сознание каждого партийца на протяжении всего времени усиленно внедрялась мысль о том, что принятое большинством решение является истинным и сомнению не подлежит. Крупская, несколько месяцев до того примкнувшая к оппозиции (то ли по принципиальным соображениям, то ли в силу личной неприязни к Сталину), выступила на съезде с весьма показательной речью — она попыталась разрушить этот догмат большевизма.

Вот квинтэссенция ее выступления: «Каждый большевик считает постановления съезда для себя обязательными. Но, товарищи, мы не должны становиться на такую точку зрения, на какую становятся некоторые английские юристы, которые повторяют народную поговорку, существующую в Англии: «Парламент может постановить все, он может даже постановить, чтобы женщина стала мужчиной». Иронии этой поговорки английские юристы не поняли. Они ее приводят обыкновенно, как указание на всемогущество английского парламента. Для нас, марксистов, истина — то, что соответствует действительности. Владимир Ильич говорил: ученье Маркса непобедимо, потому что оно верно. И наш съезд должен озаботиться тем, чтобы искать и найти правильную линию. В этом — его задача. Нельзя успокаивать себя тем, что большинство всегда право. В истории нашей партии бывали съезды, где большинство было неправо. Вспомним, например, стокгольмский съезд. (Шум. Голоса: «Это тонкий намек на толстые обстоятельства».) Большинство не должно упиваться тем, что оно — большинство, а беспристрастно искать верное решение. Если оно будет верным… (Голос: «Лев Давидович, у вас новые соратники»), оно направит нашу партию на верный путь. Нам надо сообща искать правильную линию»[171].

Опасаясь, видимо, что слова столь уважаемого члена партии, какой была Крупская, могут нанести ущерб интересам борьбы против оппозиции, Сталин выпустил на трибуну другую родственницу Ленина — М.И. Ульянову, суть выступления которой сводилось к единственной цели — фактически дезавуировать заявление Крупской. М.И. Ульянова в своей речи оттенила следующую мысль: «Товарищи, я взяла слово не потому, что я сестра Ленина и претендую поэтому на лучшее понимание и толкование ленинизма, чем все другие члены нашей партии. (Аплодисменты) Я думаю, что такой монополии на лучшее понимание ленинизма родственниками Ленина не существует и не должно существовать». Но то, что она сказала дальше, очевидно, не соответствовало замыслам генсека: «Тов. Сталин был совершенно прав, когда в своем докладе указал на то, что кадры нашей партии растут в идейном отношении. Я бы сказала, что они необычайно выросли за последние два года. После смерти Ленина все, что есть лучшего в нашей партии, бросилось изучать его богатое литературное наследие, ибо товарищи поняли, что с уходом Ленина у нас нет другого человека, которому можно было бы так безгранично верить, на которого можно было бы так всецело надеяться, как на такого истинного вождя пролетариата, каким был Ленин, — вождя, который появляется лишь раз за многие столетия»[172].

Конечно, в тот период Сталин и не претендовал на то, чтобы быть единственным вождем, он не примерял на себя тогу Ленина. Но ему не могло понравиться и замаскированное противопоставление генсека усопшему вождю, смутно улавливавшееся в речи М.И. Ульяновой. И определенным отражением, пусть и не столь явным и обнаженным, стало замечание Сталина в отношении Крупской, сделанное на съезде: «А чем, собственно, отличается тов. Крупская от всякого другого ответственного товарища? Не думаете ли вы, что интересы отдельных товарищей должны быть поставлены выше интересов партии и её единства? Разве товарищам из оппозиции не известно, что для нас, для большевиков, формальный демократизм — пустышка, а реальные интересы партии — всё?»[173]. Данное заявление генсека весьма созвучно его реакции на письмо Ленина, в котором последний требовал от Сталина извинения перед Крупской. Тогда он якобы сказал в узком кругу, что если бы его жена поступила аналогичным образом, то он ни в коем случае не стал бы вмешиваться, поскольку она является таким же членом партии, как и другие и не может претендовать на какое-то особое, исключительное положение. Видимо, эти внутренние соображения и стали основной мотивацией того, что Сталин счел не только возможным, но и необходимым подвергнуть Крупскую открытой публичной критике.

Чтобы завершить тему о Крупской в связи с участием ее в оппозиции, позволю сделать еще пару замечаний. Вдова Ленина, как мне представляется, выступила вместе с оппозицией против Сталина не из-за своих принципиальных разногласий по вопросам стратегии будущего развития страны. Известно, что она не считала себя теоретиком или крупным партийным деятелем и не претендовала на участие в принятии важнейших решений. Да и из самого выступления Крупской на съезде трудно уловить существо разногласий, противопоставивших ее Сталину. Скорее всего, роль детонатора сыграло ее личное недовольство тем, что известные письма Ленина, переданные ею в ЦК, фактически оказались неизвестными широким кругам партии, что, по ее мнению, нарушало волю Ильича. В дальнейшем Крупская, пробыв довольно короткое время в оппозиции к Сталину и участвуя в некоторых коллективных акциях противников Сталина, отошла от зиновьевской группировки и оказалась как бы в политической тени. Если рассуждать здраво, а не на базе эмоций, то следует констатировать простую истину: Крупская, даже при жизни Ленина, опираясь на его колоссальный авторитет, оказалась бессильной в противостоянии со Сталиным. На что же можно было рассчитывать после кончины вождя? Ее демонстративный вызов Сталину свидетельствовал о примате чисто женской логики над логикой жесткой политической борьбы. Для Сталина она не представляла серьезной опасности, и попытки оппозиции использовать ее имя для укрепления своих позиций и своего престижа, своего мнимого облика последовательных и законных политических правопреемников Ленина, — все эти расчеты были построены на песке, а потому и быстро оказались опрокинутыми ходом внутрипартийных схваток. Я не стану вдаваться в детали истории более поздних отношений между вдовой вождя и его преемником. Кто интересуется этой проблемой, может обратится к работе В.А. Куманева и И.С. Куликовой, изданной в середине 90-х годов прошлого века[174]. Но не могу воздержаться от одного замечания: на мой взгляд, эта книга выдержана в достаточно тенденциозном ключе и подчинена главной сверхзадаче — как можно сильнее ударить по Сталину. Конечно, этот недостаток не лишает ее определенных достоинств, в частности, в ней довольно широко использованы не известные широкому кругу читателей материалы и источники. В целом же тема Сталин — Крупская мною затрагивается под довольно узким углом зрения — с точки зрения борьбы Сталина за утверждение своих властных позиций. Историческая истина диктует необходимость добавить следующее. Сталин навсегда сохранил самые недобрые чувства к вдове Ленина и, хотя и не публично, не раз это демонстрировал. Так, выступая в узком кругу своих соратников при праздновании годовщины Октябрьской революции 8 ноября 1937 г., он не преминул напомнить, что Надежда Константиновна всегда поддерживала всех этих «левых» коммунистов[175].

Но вернемся к борьбе, ареной которой стала трибуна XIV съезда партии. Вторым (после Каменева) по своей антисталинской направленности и концентрации обвинений в адрес Сталина на съезде было выступление Г. Сокольникова, недавнего кандидата в члены Политбюро. Он имел репутацию крупного финансового работника, поскольку с его именем непосредственно связано было проведение денежной реформы в первой половине 20-х годов. Одновременно Сокольников являлся одним из наиболее активных деятелей оппозиции, имевшим склонность к теоретизированию. Так вот, его выступление на съезде должно было, по замыслам противников Сталина, привести к дискредитации последнего не столько как политического деятеля, сколько как ловкого, хитрого и умелого интригана, использовавшего свой высокий пост прежде всего в целях упрочения своей единоличной власти в партии, а, значит, и в стране.

Хотя отрывок из его яркой антисталинской речи и достаточно обширен, я все-таки приведу его, поскольку он выражал квинтэссенцию подхода к вопросу о роли Генерального секретаря, отстаивавшуюся оппозицией, а также убедительно передавал атмосферу, царившую на самом съезде. Итак, Г. Сокольников говорил:

«Нам нужно обязательно обеспечить единство руководства, обязательно нужно. Если вы считаете, что Каменев и Зиновьев для этого не годятся, немыслимо их участие, — скажите это. Если вы считаете… (Шум и крики: «А Сталин? А Сталин должен быть в Политбюро?») Товарищи, позвольте мне сказать вам несколько слов о тов. Сталине.

Голоса с мест. А ну, ну. Просим, просим.

Сокольников. Товарищи, позвольте вам сказать, что в течение целого ряда лет я работал рука об руку с тов. Сталиным, и ничего, кроме самых лучших товарищеских отношений, у меня с ним не было. (Шум, крики.)

Председательствующий. Товарищи, еще пять минут спокойствия. Товарищи ленинградцы, вы первые подали пример криками на съезде. (Голос из ленинградской делегации: «Мы протестуем против этого».)

Сокольников. Я хочу сказать: никаких абсолютно чувств неприязни, личной и политической, по отношению к тов. Сталину у меня нет, абсолютно никаких. Я это должен сказать, поскольку утверждают, что все наши отношения будто бы диктуются личной неприязнью и проч. Этого нет, я ни в малейшей степени не сомневаюсь в том, что для всей партии огромнейшую пользу имеет работа, которую выполняет тов. Сталин.

Голос с места. А заявление Каменева?

Сокольников. Подождите. Я не могу согласиться с тем, что если в Политбюро, или в ЦК, или на съезде встает вопрос о том, как должен быть организован Секретариат, и должен ли тот или другой товарищ быть в составе Секретариата, то это обстоятельство мы должны рассматривать, как попытку внутрипартийного переворота. С этим я не согласен. Товарищи, я лично убежден в следующем: я думаю, что влияние и авторитет тов. Сталина, если бы даже он не был Генеральным секретарем нашей партии. (Шум. Крики)

Я думаю, что мы напрасно делаем из вопроса о том, кто должен быть Генеральным секретарем нашей партии, и нужен ли вообще пост Генерального секретаря, вопрос, который мог бы нас раскалывать. Такой вопрос не может, товарищи, нас раскалывать. Я никого не предлагаю, я считаю, что если при тов. Ленине у нас было так организовано руководство партией, что дирижером работы было Политбюро Центрального Комитета, то мы имеем все основания вернуться к этому порядку…

Товарищи, поскольку Генеральный секретарь партии, с одной стороны, является членом Политбюро, а с другой стороны, руководителем Секретариата, то, совершенно независимо от личности тов. Сталина, создается такое положение, когда любое расхождение в Политбюро, возникающее по любому политическому вопросу, получает свое отражение на организационной работе, потому что в действительности один из членов Политбюро, являясь Генеральным секретарем, т. е. руководя всей организационной работой, оказывается в таком положении, что любое его разногласие по любому вопросу в Политбюро может получить немедленно то или иное выражение по линии организационных мероприятий. (Голос: «Со всяким Генеральным секретарем может это случиться». Шум.) И вот, когда здесь товарищи говорят так, что это может случиться при любом генеральном секретаре, хорошо. Но, товарищи, у нас не всегда был Генеральный секретарь. (Голоса: «А, вот как! Вот что!».) Да, у нас был тов. Ленин. Ленин не был ни председателем Политбюро, ни Генеральным секретарем и тов. Ленин, тем не менее, имел у нас в партии решающее политическое слово. И если мы против него спорили, то спорили, трижды подумав. Вот я и говорю: если тов. Сталин хочет завоевать такое доверие, как т. Ленин, пусть он и завоюет это доверие. (Голоса: «Бросьте вы говорить насчет Ленина. Зачем вы обращаетесь к Сталину?» Шум.) Я не обращаюсь к Сталину, я обращаюсь к съезду и говорю… (Шум), что я считал бы правильной такую организацию Секретариата, при которой Секретариат в самом деле был бы исполнительным органом Политического бюро Центрального Комитета и Организационного бюро Центрального Комитета»[176].

Читатель и без моих комментариев поймет, в чем заключался главный запал выступления Сокольникова. Короче говоря, речь шла о двух возможных вариантах: решить вопрос о ликвидации в партии поста генсека и таким способом лишить Сталина основных рычагов его власти; или же — это второй вариант — так перестроить работу центральных органов, в первую очередь Секретариата, чтобы он был низведен до уровня технического аппарата, лишенного возможности оказывать сколько-нибудь заметное влияние на выработку и осуществление политических решений, в первую очередь кадровых.

Сталин прекрасно уловил не только открыто заявленную, но и подспудную идею, заложенную в предложении Сокольникова, выраженную, правда, не прямиком и без экивоков, а в простовато-риторической форме. На нее он отреагировал в своем заключительном слове. Он напомнил делегатам, что еще в 1923 году, при жизни Ленина, обсуждалась идея политизации Секретариата путем введения в его состав, в частности, Троцкого, Зиновьева и Бухарина. Однако на практике из этого ничего не получилось: новые члены секретариата фактически уклонились от работы в нем, благодаря чему и вся идея оказалась мертворожденной.

Кстати, лично у меня невольно возникает законный вопрос: почему же эти деятели уклонились от работы в Секретариате, если сами же усматривали в этом органе главное орудие утверждения власти Сталина в партии? Приняв в нем участие, они имели бы реальные возможности влиять на все стороны работы данного органа и, таким образом, смогли бы противодействовать сосредоточению в руках генсека необъятной власти. Этого не было сделано. И исследователи политической биографии Сталина как-то оставляют вне поля своего внимания данный аспект, тем самым затемняя суть проблемы борьбы за власть в тот период. Думается, что рутинная партийная работа, которая требовалась в Секретариате, казалась вождям тогдашней и будущей оппозиции слишком уж несовместимой с их амбициозными представлениями о себе как о лидерах партии, а не ее работниках. В конечном счете, в проигрыше оказались именно они. Потом, видимо, они спохватились, но было уже поздно — поезд давно ушел. Сложилась иная ситуация, причем явно в пользу Сталина как Генерального секретаря, со всех сторон зарекомендовавшего себя в качестве человека на нужном месте и в нужное время.

Итак, Сталин отвечал на упреки Сокольникова следующими аргументами, которые, по крайней мере с формально-логической точки зрения звучали убедительно:

«А теперь у нас наступила, оказывается, вторая стадия, противоположная первой. Теперь требуют уже не политизирования, а техницизирования Секретариата, не уничтожения Политбюро, а его полновластия.

Что же, если превращение Секретариата в простой технический аппарат представляет действительное удобство для Каменева, может быть, следовало бы и согласиться с этим. Боюсь только, что партия с этим не согласится. (Голос: «Правильно!».) Будет ли, сможет ли технический Секретариат подготавливать те вопросы, которые он должен подготавливать и для Оргбюро, и для Политбюро, я в этом сомневаюсь.

Но когда говорят о полновластном Политбюро, то такая платформа стоит того, чтобы отдать её курам на смех. Разве Политбюро не полновластно? Разве Секретариат и Оргбюро не подчинены Политбюро? А пленум ЦК? Почему о пленуме ЦК не говорит наша оппозиция? Не думает ли она сделать Политбюро полновластнее пленума?

Нет, положительно не везет оппозиции с ее платформой или платформами о Секретариате»[177].

В ходе политических баталий на съезде Сталин не только сам умело и энергично защищал представляемую им политическую линию, а также отметал как недостойные внимания упреки о его стремлении к единоличной власти, но и использовал в качестве своих добровольных адвокатов тех из числа его сторонников, которым буквально через пару-другую лет придется пройти путь к собственной политической Голгофе, какой прошли до них сторонники новой оппозиции. Генсек использовал достаточно высокий авторитет и широкое признание, которым пользовался в массах народа и в партийных кругах тогдашний член Политбюро и лидер советских профсоюзов М. Томский. Именно М. Томский попытался на съезде объяснить самую важную вещь: почему Сталин, а не вожди оппозиции, пользуется в партии и на съезде поддержкой. Он, в частности, сказал: «Нам говорят: теперь необходима свобода мнений. Это не удастся. Вот в чем секрет того, что вокруг Сталина образовалось большинство. В этом секрет.

А вы думали — в чем-нибудь другом? Скажите, пожалуйста, какие это социальные, экономические, политические и прочие условия создали такое положение, что около секретаря ЦК Сталина образовалось большинство членов ЦК, а вот у т.т. Каменева и Зиновьева, которые до сих пор свои разногласия не вынимали из кармана и ни в чем нас не упрекали, образовалось меньшинство и пустота. Около них оказались т.т. Сокольников, Крупская и еще ленинградская делегация на этом съезде.

Каким образом это произошло?

Это произошло на основе действительно коллективного руководства, равности и одинаковости отношения ко всем и к каждому члену Политбюро.

Вот в чем дело. (Аплодисменты)

Смешно говорить то, что говорили здесь и что пытались изобразить некоторые товарищи, — будто кто-либо сосредоточил в своих руках власть, а остальное большинство ЦК его поддерживает.

Как это могло случиться? Нет, т. Каменев, если вы ставите вопрос о том, что система единоличных вождей не может существовать, мы говорим: мы все время против этого боролись; система единоличных вождей не может существовать и ее не будет, да, не будет. (Аплодисменты[178].

Сейчас, по прошествии восьми десятков лет, уже хорошо зная дальнейший ход исторических событий, наивными, порой даже смешными и самонадеянными, выглядят эти и подобные им заявления, звучавшие на съезде. Порой кажется даже, что их произносили не умудренные опытом политические бойцы, а какие-то незрелые политические младенцы. Особый взрыв эмоций среди делегатов вызвали слова А. Рыкова — преемника Ленина на посту Председателя Совнаркома, — чуть ли не как клятву произнесшего: «Я бы хотел, чтобы установилось полное сознание у оппозиции, так же, как и у всех членов партии, что на такие требования партия идти не может, никогда и ни перед кем, ни перед Сталиным, ни перед Каменевым, ни перед кем-либо другим партия на коленях не стояла и не станет. (Аплодисменты. Голоса: «Правильно!»)[179].

Как патетично звучали эти слова! И как они были далеки от истины! За ними не скрывалось и тени понимания существовавших и будущих тенденций политического развития ситуации в стране. Тогдашние сторонники Сталина оказались неспособными заглянуть не только в отдаленную, но и в ближайшую перспективу. Им недоставало не только дальнозоркости, но и элементарного чувства политической осторожности и сдержанности. В пылу полемики они стали жертвами собственной самонадеянности и самоуверенности. Что же касается их сравнения со Сталиным, то в этот период он показал себя деятелем, стоявшим высоко над ними, несопоставимым с ними по политическому чутью и умению маневрировать, использовать малейшую брешь в позиции как своих противников, так и будущих потенциальных соперников.

Его искусство маневрирования проявлялось как в большом, так и в малом. Он в это время целенаправленно сглаживал разногласия с Троцким, чтобы предотвратить формирование объединенного оппозиционного блока против себя. Об этом, в частности, говорит и смысл выступления одного из близко стоявших тогда к нему политических соратников — А. Микояна. Его речь также заслуживает того, чтобы ее подробно процитировать, поскольку через призму этой речи явственно проглядывает вся политическая стратегия самого Сталина.

А. Микоян говорил на съезде: «Здесь, товарищи, выступали с докладами т.т. Зиновьев и Бухарин. Во что вылилось их выступление? Это есть по сути дела взаимное раздевание вождей, взаимное оголение: вот у тебя то-то и то-то, у тебя это и т. д. Я должен сказать, товарищи, что съезд не нуждается в напоминании о том, кто наши вожди, какие они, у кого какие недостатки. Ильич так крепко написал об этом, что это из нашей памяти не уйдет.

(Голоса: «Правильно!») Зря напоминать здесь об этом. Но раздевать друг друга перед всей страной, перед всем миром, — зачем это, в чью это пользу? Вы думаете, мы не знаем, кто такой Сталин, Троцкий, Бухарин, Зиновьев. Каменев и другие? Мы очень хорошо это знаем. Ильич дал каждому из членов нашего руководящего коллектива справедливую оценку. Но дискредитировать наших вождей перед мелкобуржуазной массой, — зачем это? Разве исторические ошибки, осужденные в прошлом всей партией, надо здесь вытаскивать? Никому теперь этого не требуется. Мы на Троцкого нападали именно за то, что он старые ошибки Октября Зиновьева и Каменева, уже исправленные, выкладывал только для того, чтобы бить Зиновьева и Каменева. Мы все стали за них против Троцкого. Не потому, что мы были не согласны с Троцким в том, что ошибка была, и не потому, что мы прикрывали эти ошибки Каменева и Зиновьева. Вовсе нет. После того, как люди сознали ошибку, они честно работали в партии и не ошибались, и мы были против того, чтобы бить их за старые ошибки. Тов. Троцкий подчинился, он больше не говорит об этом. Мы его раз покрыли, и он согласен. Зачем вам идти по пути т. Троцкого, от которого сам Троцкий отказался?»[180].

Словом, генсек сам и через лиц, близких к нему, не только строил глубоко эшелонированную линию обороны, но и готовил силы для предстоявших новых политических схваток. Он прекрасно понимал, что они неотвратимы. И не только в силу того, что его устремления к дальнейшему укреплению своих властных позиций неизбежно встретят сопротивление со стороны как открытых противников, так и части нынешних сторонников. Не менее, а скорее более важную роль играли факторы, касавшиеся генеральной стратегической линии, которая вызревала в его мозгу и которая, как он сознавал, обязательно натолкнется на противодействие. В том числе не в последнюю очередь со стороны так называемых правых в лице Бухарина, Рыкова, Томского и других.

Если оценивать политическую философию Сталина как единое целое, то следует констатировать: игра на противоречиях составляла один из важнейших компонентов ее составляющих. Один из крупнейших биографов Сталина И. Дейчер предпринял попытку дать своего рода философское, а если быть более точным, то — политико-психологическое объяснение этой двойственной политики Сталина, когда он заимствовал из арсенала своих противников те или иные лозунги и положения и использовал в дальнейшем в своей политической игре. И. Дейчер пишет, что по своему характеру Сталин в целом не был склонен идти на компромиссы и конфликт между его рассудком и его характером во многом лежал в основе его поведения. «Сталину постоянно приходилось делать неожиданные и необычайно резкие прыжки то в ту, то в эту сторону политического спектра. Раз за разом мы видим его либо намного правее его правых критиков, либо намного левее его левых критиков. Его периодические резкие повороты являлись конвульсивными попытками центриста удержать равновесие в катаклизмах своего времени… Он появлялся перед партией с формулами, некоторые части которых были заимствованы им от правых большевиков, а некоторые от левых большевиков. Но это были странные компромиссные формулы: их цель состояла не в том, чтобы совместить крайности, а в том, чтобы взорвать и уничтожить их»[181].

Эта оценка, возможно, и страдает некоторой упрощенностью и прямолинейностью, но она, тем не менее, отражает присущие сталинской политической стратегии черты. Прежде всего он не страдал формалистическим подходом к разного рода теоретическим формулам и положениям. Не был рабом догм. Всякого рода политические союзы, альянсы и коалиции генсек рассматривал через призму своих политических целей и интересов. На эту особенность сталинской политической философии вполне справедливо и обоснованно обратил внимание в своей небольшой по объему, но достаточно содержательной книге о внешнеполитических взглядах Сталина М. Александров. Возражение вызывает утверждение М. Александрова, согласно которому сталинская политическая философия основывалась отнюдь не на марксизме. Это, на мой взгляд, — явное упрощение, хотя в подходе к ряду серьезных проблем генсек не останавливался перед тем, чтобы перешагнуть через косность и классовую узость ряда теоретических положений марксизма-ленинизма[182].

По моему разумению, объяснение известной политической лабильности Сталина имеет под собой серьезные основания. Хотя, конечно, утверждать, что Сталин вообще не мыслил в рамках марксистских категорий, — неверно. Он часто сам оказывался в плену тех или иных марксистских догм. Но в целом верх в его политических воззрениях брал здравый смысл, или прагматизм, как принято выражаться ныне.

Подытоживая рассмотрение данного исторического отрезка времени в политической биографии Сталина, следует заметить, что в сталинский период и в так называемый брежневский период (до наступления перестройки) этому этапу его деятельности давались в целом схематические, однобокие, а потому и далекие от истины оценки. Так, официальная история КПСС констатировала: «Съезд осудил неверие оппозиционеров в возможность победы социализма в СССР, показал несостоятельность их утверждений, будто политика партии после X съезда была сплошным отступлением, разоблачил капитулянтский характер установок оппозиции по коренным вопросам социалистического строительства. Опираясь на ленинскую оценку государственных предприятий как предприятий последовательно социалистического типа, съезд разоблачил ревизионистские измышления «новой оппозиции» о преобладании госкапитализма в советской промышленности… XIV съезд ВКП(б) имел важное значение для укрепления коллективного руководства партией, показав, что за годы революции выросли и выдвинулись воспитанные Лениным новые кадры, твердо стоявшие на позициях марксизма-ленинизма. Идейно разгромив «новую оппозицию», съезд продемонстрировал нерушимую сплоченность Коммунистической партии, ее боевой дух, готовность повести советский народ к новым победам в борьбе за социализм»[183].

Вся эта риторика относительно укрепления коллективного руководства, якобы ставшего важным итогом съезда партии, мягко говоря, далека от действительности. Более того, она по форме вроде бы и верна, а по сути своей прямо противоположна. Факты говорят о том, что в это время шел не процесс укрепления коллективного руководства, а совсем противоположный процесс — процесс постепенного упрочения личной власти генсека. Это настолько очевидный факт, что его можно принять как политическую аксиому, не требующую доказательств. Постоянно возникавшие на всем протяжении истории партии разговоры о коллективном руководстве, как правило, являлись лакмусовой бумагой, свидетельствовавшей лишь об одном — о разрастании внутренней борьбы за власть. Какой период ни возьми, факты подтвердят справедливость данного утверждения. Коллективное руководство играло роль некоего фигового листка, камуфлировавшего становление единоличного лидера в партии.

И такие явления не были эпизодическими или случайными. Уже одно это заставляло относиться к ним более чем критически. В данном контексте мне кажется уместным привести мнение американского автора А. Улама: «Принимая во внимание не только личность Сталина, но и природу советской политики в середине 20-х годов, не было шансов на то, что коллективное руководство страны станет постоянной чертой российского революционного режима. Как природа не терпит пустоты, так и коммунизм не терпит разделенного руководства. Власть Сталина над партией в 1926 году была уже значительно большей, чем та, которую имел когда-либо Ленин. Не было никакого реального шанса отстранить или снять его посредством нормальных процедур, т. е. путем голосования в Центральном Комитете или на съезде партии»[184].

Другой видный специалист в области истории советской России, в особенности истории большевистской партии, Б.И. Николаевский держится той точки зрения, что в середине 20-х годов имелась реальная возможность вполне легитимного устранения Сталина с поста генсека. Он ссылается на то, что, помимо открытого политического противостояния Сталина с Троцким, Зиновьевым и Каменевым у генсека отнюдь не идиллически складывались и отношения с Бухариным и Рыковым. Б. Николаевский ссылается на слова Бухарина, якобы сказанные Троцкому: «Первое качество Сталина — леность. Второе качество — непримиримая зависть к тем, кто знают и умеют больше, чем он. Он и под Ильича вел подпольные ходы»[185]. Что же касается отношений Сталина с Рыковым — преемником Ленина на посту главы советского правительства — то и они не отличались особым дружелюбием. Как свидетельствует один американский журналист, имевший беседу с Рыковым, последний выражал свое возмущение «гангстерскими» приемами партийной работы генсека[186].

На основе вышесказанного Б. Николаевский делает следующее обобщение:

«Поэтому есть много оснований считать, что если бы вопрос об организационных методах Сталина был бы поставлен перед Политбюро в его чистом виде, не связанном политическими проблемами, а самостоятельно, как вопрос о создании предварительных условий, обеспечивающих нормальное функционирование партийного коллектива, то в Политбюро не нашлось бы никого, кто пожелал бы выступить в защиту Сталина.

Из этого, конечно, не следует делать вывода, будто диктатура могла бы сохранить единство своей правящей головки на длительный период. Внутренних противоречий в стране имелось слишком много, а потому взрыв старой верхушки был неотвратим. Но этот взрыв пришел бы в какой-нибудь иной форме. Во всяком случае в 1925 г. объединение этой верхушки для устранения Сталина было бы вполне возможным и совсем не трудным. Надо было только твердо и определенно взять соответствующий курс, обособив этот организационный вопрос от всех вопросов внешней и внутренней политики»[187].

Можно соглашаться или не соглашаться с приведенными выше двумя оценками, принадлежащими перу совершенно различных авторов, но приходится признать, что в их словах есть немалая доля правды. В дальнейшем я еще буду касаться вопроса о степени вероятности так называемого легитимного варианта отстранения Сталина от должности Генерального секретаря. Здесь же мне представляется уместным затронуть лишь один аспект этой вообще чрезвычайно сложной и вместе с тем чрезвычайно интересной проблемы — какие мотивы: политические или личного свойства — могли послужить реальной основой для постановки вопроса об устранении Сталина с поста генсека. В зависимости от того, на чем мы будем делать акцент, мы получим и соответствующий результат. Можно, конечно, соединить оба эти мотива воедино, тем самым придав им дополнительную силу убедительности. Однако реальная канва политических процессов того времени протекала в иных измерениях, чем нам представляется сейчас с высоты прошедших десятилетий.

Мотивы личного соперничества, а то и просто склоки внутри партийного руководства, бесспорно, играли отнюдь не второстепенную роль и сами по себе являлись одной из главных побудительных причин, будировавших постановку вопроса об отстранении генсека с его поста. Но все-таки, мне кажется, нужно вникать в проблему глубже и видеть не одни лишь мотивы личной борьбы за власть. В конце концов власть — особенно в условиях тогдашней советской России — была не самоцелью, а лишь средством, орудием проведения в жизнь разрабатываемого генерального курса и определенных политических установок. И знакомство с материалами всех партийных форумов тех лет, а также свидетельства очевидцев, в том числе и таких, как Троцкий, однозначно приводят к выводу: все упиралось в борьбу вокруг политической линии партии. Именно эта борьба служила той динамичной силой и основой, на которой развертывалось личное противоборство различных политических фигур на тогдашнем партийном и государственном Олимпе. Признав это, мы не можем уйти от признания того факта, что борьба за личную власть являлась производной от этой первой и решающей причины.

На мой взгляд, серьезное упрощение допускают те биографы Сталина, которые все сводят только и исключительно к властолюбивым амбициям генсека. Что таковые существовали, и при этом имели весьма масштабный характер, — этого отрицать не сможет никто, не порывая с элементарными историческими фактами. Но сводить все к одному лишь этому факту или же рассматривать его в качестве решающего, доминирующего — значит ставить телегу впереди лошади. История — это, конечно, и история великих личностей. Но прежде всего она — отражение глубоких общественных процессов, в которых участвуют эти личности, и действуют эти великие личности не так, как им заблагорассудится, как захочет их левая или правая нога, а как диктуют реальные исторические обстоятельства.

Именно с учетом сказанного выше и надо подходить к оценке событий того времени и политической стратегии Сталина в тот период внутрипартийной борьбы. В конце концов сам Сталин не раз подавал в отставку со своего поста, но эти его демарши отклонялись. Отклонялись, думается, не из соображений симпатий к Сталину как личности или как политическому деятелю, а по мотивам совершенно иного плана. Я имею в виду те исторические отрезки времени, когда такие прошения об отставке вполне могли быть приняты, чем бы и решался вопрос о замене Сталина другим кандидатом, имевшим все совокупные достоинства знаменитого персонажа Гоголя. Другое дело — и об этом будет идти речь и в дальнейшем — когда заявления об отставке носили чисто демонстрационный характер и преследовали совершенно иные цели, а именно — усиление политических позиций генсека.

Так что вопрос об отставках Сталина с поста генсека многие его политические оппоненты представляют в несколько упрощенном, а потому и в неверном свете. Говоря обобщенно, в те времена стоял вопрос не только, а скорее и не столько об отставке Сталина с поста генсека, сколько вопрос о смене генерального политического курса. Именно в силу этого фундаментального факта он и обрел такое принципиально важное значение.

Несколько слов следует сказать по поводу генерального политического курса. На партийном языке он именовался генеральной линией партии. Сам этот термин, очевидно, был введен в оборот не лично Сталиным. По крайней мерей, он с середины 20-х годов повсеместно встречается в партийной печати, в речах и книгах не только сторонников генсека, но и его оппонентов. Реальное содержание генеральной линии партии — понятие весьма широкое, почти необъятное: в него можно было вместить все что угодно — в зависимости от цели тех, кто вел о ней речь. В обычном понимании под ней подразумевался курс, выработанный и одобренный последним съездом партии. Но поскольку обстановка изменялась, то и решения очередного съезда зачастую в каких-то важных моментах отрицали или ставили под вопрос установки предыдущего съезда. И это, мне думается, вполне естественно и не должно восприниматься в критическом ключе.

Однако по мере укрепления позиций Сталина в партии понятие генеральная линия обрело чуть ли не некий мистический смысл. Сталин использовал отношение к генеральной линии как главный критерий верности того или иного деятеля, да и рядового партийца и даже беспартийного, к его собственному политическому курсу. А с начала 30-х годов и к себе лично. Генеральная линия как совокупность важнейших стратегических установок партии постоянно изменялась, уточнялась и приводилась в соответствие с реальными потребностями жизни. Но как нечто мистическое и почти неуловимое, она всегда оставалась незыблемой. Не случайно в сталинские времена бытовал анекдот, в сущности прекрасно отражавший реальную картину тогдашнего бытия. В анкете, которую заполняли не только члены партии, но и беспартийные, имелся такой многозначительный и коварный вопрос: «Были ли колебания в проведении генеральной линии партии?». И на него следовал остроумный и полный сарказма ответ, — «Колебался вместе с генеральной линией партии». Отношение к генеральной линии стало своего рода оселком, на котором проверялось отношение к самому Генеральному секретарю.

Возвращаясь к предмету нашего непосредственного рассмотрения — XIV съезду партии, — следует констатировать следующее. На первом пленуме после его окончания были избраны руководящие органы ЦК. Каменев из членов ПБ был переведен в кандидаты. Состав членов ПБ был расширен до 9 человек. Он пополнился сторонниками Сталина — Молотовым, Ворошиловым и Калининым. В составе ПБ остались Зиновьев и Троцкий. Через полгода Зиновьев был выведен из состава ПБ и заменен Рудзутаком. Существенные перемены претерпели также Оргбюро и Секретариат. Общая направленность всех этих кадровых перемен и перестановок сводилась к укреплению позиций генсека в руководстве ЦК.

Предстояло решить также и еще одну серьезную проблему: нужно было не только сменить руководство ленинградской организации, находившейся под контролем Зиновьева и его группы, но и добиться того, чтобы организация в целом встала на позиции ЦК, т. е. Сталина. Это была отнюдь не простая задача, но она подлежала безусловному решению, поскольку таила в себе потенциальную опасность. Для ее практического выполнения в Ленинград была послана группа видных партийных руководителей, главным образом из числа сторонников генсека. В их число входили Молотов, Ворошилов, Киров. Туда же выехали Бухарин и Томский.

В самом Ленинградском губернском комитете и в местных парторганизациях развернулась самая настоящая битва. Я не стану описывать ее перипетии, хотя некоторые детали и представляют интерес, поскольку без контроля над ленинградской организацией общий контроль Сталина в партии (в той мере, в какой он был возможен в тот период времени) был бы неполным и непрочным. Не случайно Сталин в качестве нового руководителя ленинградских большевиков предложил Кирова — своего надежного и весьма энергичного сторонника. В 1924 году Сталин подарил Кирову свою книгу «Об основах ленинизма» с трогательно-сентиментальной надписью — «Другу моему и брату любимому от автора. И. Сталин»[188].

Об атмосфере послесъездовской борьбы в Ленинграде некоторое представление дают свидетельства самого Кирова. В письмах того периода он писал: «Здесь все приходится брать с боя. И какие бои! Вчера были на Треугольнике, коллектив 2200 человек. Драка была невероятная. Характер собрания такой, какого я с октябрьских дней не только не видел, но даже не представлял, что может быть такое собрание членов Партии. Временами в отдельных частях собрания дело доходило до настоящего мордобоя! Говорю, не преувеличивая. Словом, попал я в обстановочку. В других районах перелом большой. На днях удастся в трех районах произвести перевыборы бюро райкомов и избрать наших организаторов. Словом, кто любит скандалы, пожалуйте сюда. Собрания изводят. Две недели говорим, и все одно и то же. Каждый день на собрании, голова идет кругом»[189].

Полагаю, что Киров только отчасти передает обстановку, в которой происходил процесс отвоевывания Сталиным позиций по контролю над ленинградской парторганизацией. А ее значение было велико: не только с точки зрения ее численности, но и безусловного престижа — ведь Питер был колыбелью революции, и многие именно под этим углом зрения подходили к оценке событий. Мол, если даже колыбель революции против Сталина, то в этом что-то есть. Так что генсек не жалел усилий, чтобы выкорчевать влияние оппозиционеров в северной столице. Политический десант, высаженный в Питере, провел большую работу. Правда, не все московские посланцы пользовались там успехом. Это явствует, в частности, из письма Кирова, адресованного Орджоникидзе: «… разобщенность от ЦК, о которой ты знаешь, оказалась гораздо глубже. Все это надо расхлебывать. Выходит так, что я пострадал больше всех. Работы по уши. Не было еще случая выспаться как следует. В общем же, конечно, сейчас несколько легче. Такие, брат, дела. Большим успехом здесь пользовался на конференциях Бухарин и очень малым Земляк мой (имеется в виду Ворошилов — Н.К.). Конференции в целом прошли хорошо. Дискуссия осточертела, если ты меня разбудишь ночью, я тебе очень складно расскажу о строительстве социализма, НЭПе и проч.»[190].

Сталин вначале не имел намерения оставлять Кирова в качестве руководителя ленинградской организации. По крайней мере, он давал понять Кирову, что эта командировка временная и после стабилизации положения последний сможет возвратиться на свою прежнюю работу — секретарем ЦК Азербайджанской компартии. Сам Киров рвался в Закавказье. Но Сталин решил иначе: Киров проявил себя в Ленинграде с самой лучшей стороны, он быстро завоевал широкую популярность и даже любовь со стороны ленинградцев. По зрелому размышлению генсек решил, что в интересах дела и в его собственных интересах оставить Кирова на работе в Ленинграде. Это давало Сталину уверенность в надежной поддержке его курса со стороны столь авторитетной организации. К тому же, нельзя сбрасывать со счета и тесные дружеские отношения, сложившиеся между этими двумя фигурами. Через несколько лет трагическая смерть Кирова откроет новую страницу в советской истории, равно как и в политической биографии Сталина. Но обо всем этом речь пойдет в соответствующих главах.

В качестве главного вывода, логически вытекающего из всего сказанного выше, следует подчеркнуть следующее: политический успех Сталина и разгром им «левой» оппозиции были обусловлены не только личными качествами генсека как умелого стратега и тактика, но прежде всего тем, что он стал не только инициатором, но и во многом и олицетворением курса на строительство социализма в советской России. Причем укрепление Советского государства, а не ставка на разжигание пожара мировой революции, стало краеугольным камнем сталинской концепции строительства социализма в одной стране. Ход исторических событий поставил перед нашей страной вопрос о магистральном пути дальнейшего развития. Сталину не изменило чувство исторического видения, когда на весы политической борьбы со своими противниками он поставил именно проблему строительства социализма. Со временем интерпретация этой проблемы все больше будет обретать характер национальной идеи, способной объединить под своим знаменем максимально широкие слои населения страны в целом.


Глава 4
СТАЛИН НА ПУТИ К ЕДИНОВЛАСТИЮ


1. Объединенный блок Троцкого — Зиновьева против Сталина

Сокрушительное поражение на XIV съезде «новой оппозиции» во главе с Зиновьевым и Каменевым не стало полным и финальным завершением противоборства в партийных верхах. Победа Сталина выглядела убедительной и бесспорной, получив легитимное закрепление в решениях высшего органа партии, но пока что она имела скорее политический, нежели организационный характер. Это и предопределило то, что сама эта победа оказалась прологом нового витка борьбы, к которому Сталин готовился по всем правилам ведения политической войны. Его позиции как ведущего деятеля партии мало у кого вызывали сомнение. На обильный счет побед и достижений он с полным основанием занес и разгром «новой оппозиции». Его уже не тревожила зловещая тень ленинского завещания, которая на протяжении минувших двух лет являлась фактором потенциальной угрозы, своего рода мины замедленного действия, взрыв которой мог быть спровоцирован как его собственными промахами, так и активной деятельностью его соперников. Ныне эта мина замедленного действия, хотя и не была полностью обезврежена, уже не могла внушать ему сколь-нибудь серьезного опасения за свое политическое будущее и место потенциального преемника Ленина. Главное его достижение к концу 1925 года заключалось в утверждении собственного авторитета и признания особого положения — своего рода primus inter pares (первый между равными) — не только в высших эшелонах власти, но и в среде широкой партийной массы. Сталину удалось добиться того, что его в партии и стране стали считать крепким, принципиальным и несгибаемым политическим лидером. Престиж Сталина в партии уже не определялся тем, был ли он освящен ленинским признанием или нет. Иными словами, Сталин вплотную подошел к созданию прочного и надежного фундамента собственной власти. Теперь его политическая судьба в огромной, даже в решающей степени, зависела от него самого, от его политической дальновидности, от способности сделать единственно правильную ставку на выработку долгосрочной стратегической политической линии, ориентированной на превращение Советской России в современное и могучее государство со всеми атрибутами, присущими таковому.

Конечно, к этому рубежу в своей политической карьере он подошел отнюдь не благодаря какому-то уникальному стечению счастливых обстоятельств, хотя и это, несомненно, сыграло известную роль в том, как складывалась политическая планида будущего единовластного лидера. Если говорить о фактически решающих внешних обстоятельствах, то здесь прежде всего надо иметь в виду болезнь и смерть Ленина.

В истории не принято гадать и строить разного рода предположения и гипотетические варианты развития событий в зависимости от того, как они складывались бы, если бы поменялись некоторые исходные условия и факты. Но совершенно очевидно, что проживи Ленин еще несколько лет, то траектория продвижения Сталина к власти выглядела бы иной.

Этим чисто умозрительным предположением я не хочу сказать, что ему была бы уготована роль какого-нибудь второстепенного деятеля в ряду других большевистских больших и малых вождей. Не следует упускать из виду, что Ленин в своих предсмертных записках характеризовал Сталина как выдающегося деятеля. А Ленин, как хорошо известно, не отличался особой щедростью насчет выдачи каких-то политических хвалебных индульгенций своим соратникам. И мне почему-то кажется, что в глубине своего затухающего сознания он и не представлял кого-либо из них на своем месте. Разумеется, об этом нигде нет ни слова. Но и полное молчание по этому деликатному вопросу тоже может служить достаточно красноречивым ответом на него.

Я несколько отвлекся в сторону, но полагаю, что затронутая тема важна для понимания не только тогдашней ситуации, но и для уяснения многих проблем, которые не находили своего адекватного отражения в публичных дискуссиях и внутрипартийных баталиях тех лет. Они лежали, так сказать, за пределами открытой борьбы, но их присутствие всегда давало себя знать в полную меру.

Едва ли мы сможем достаточно глубоко разобраться в политической философии Сталина и во всех изгибах его политического пути, если хотя бы на минуту выпустим из поля зрения факт первостепенной важности: он всегда, на протяжении всей своей политической жизни, вел борьбу за утверждение, сохранение и расширение своих властных позиций. В политике, как известно, не бывает каникул или периодов полного эпикурейского наслаждения успехами. Достигнутое является не самоцелью, а лишь трамплином для дальнейшего продвижения и завоевания новых политических высот. В этом смысле Сталин всю свою жизнь был борцом. Но обстановка середины 20-х годов потребовала от него усилий поистине титанических, ибо именно в этот период он создал все необходимые политические, организационные и идейные предпосылки для полного утверждения себя в качестве не только главного, но и единственного верховного лидера партии. Я говорю о предпосылках, поскольку само превращение именно в такого лидера стало фактом реальности лишь через несколько лет. Точнее говоря, к концу 20-х годов.

Немалую роль в процессе повышения авторитета Сталина в партии сыграло и его личное поведение, манера речи, рассчитанная не на изысканную аудиторию, а на самых простых людей, не обремененных особой грамотностью или знаниями. Если мы сопоставим его с тогдашними «звездами» первой величины — Троцким, Зиновьевым, Бухариным и Каменевым — то первый мнил себя (и, соответственно, вел себя соответствующим образом) не только главным полководцем Гражданской войны, но и непревзойденным оратором (согласно многочисленным достоверным свидетельствам, Троцкий действительно был наделен недюжинным ораторским мастерством), а также крупнейшим теоретиком, способным дать партии и стране единственно верные ориентиры дальнейшего продвижения по пути социалистического переустройства мира. Мало чем в своих амбициях уступал Троцкому и Зиновьев, считавший себя неформальным «вождем мирового пролетариата» в силу занимаемого им поста председателя Исполкома Коммунистического Интернационала. Бухарин лично лишен был вождистских амбиций, но тем не менее ему льстила подтвержденная самим Лениным репутация любимца партии и крупного теоретика, правда, с некоторыми изъянами. Каменев фактически возглавлял московскую организацию — одну из крупнейших в стране — хотя занимал не партийный, а советский пост председателя Московского совета. Одновременно он являлся председателем Совета труда и обороны — органа, направлявшего деятельность экономических комиссариатов и деятельность всех органов в области обороны страны. Каменева считали умным политиком, но человеком, не отличавшимся необходимыми волевыми качествами. К тому же, широко известна была его склонность к сибаритству, что едва ли прибавляло ему авторитета.

На фоне этих фигур первого партийного эшелона Сталин выглядел достаточно скромно. Он намеренно и многократно подчеркивал, что является лишь верным учеником великого вождя — Ленина. Что он при этом думал о себе на самом деле, никому не дано узнать. По крайней мере, его подчеркнутая скромность многим импонировала и невольно вводила в заблуждение. Чрезмерная демонстрация скромности политическим деятелем часто скрывает и чрезмерные амбиции. Но фактом остается то, что скромность и деловитость генсека, его демонстративная неприязнь ко всякого рода восхвалениям в свой адрес многим нравились и рассматривались как эталон поведения настоящего большевика-ленинца. Я не хочу быть голословным и приведу в подтверждение своих оценок выдержку из воспоминаний столь ярого критика Сталина, как Н. Хрущев. Он пишет, что в середине 20-х годов Москву посетила делегация города Юзовки, который был переименован в Сталино. Руководитель делегации обратился к Сталину: «Товарищ Сталин, мы вот с бывшей Юзовки. Сейчас Юзовка переименована и носит Ваше имя. Поэтому мы хотели, чтобы Вы письмо написали юзовским, сталинским рабочим. Это произвело бы хорошее впечатление на население Сталинского округа». Сталин ему так ответил: «Я не помещик, а рабочие завода не мои крепостные. Я им писать не буду и не люблю, когда это делают другие» …Приехав домой, руководитель делегации рассказал все в окружном комитете партии, и это стало достоянием всей округи. Такая фраза Сталина произвела очень сильное впечатление. Этот случай говорил о демократичности, доступности и правильном понимании Сталиным своего места»[191].

Далее Хрущев приводит и некоторые другие примеры, которые, как он замечает, произвели на него в то время хорошее впечатление. Особенно он отмечает такое качество, как терпимость Сталина. Но я был бы не прав, если бы поставил на этом точку, поскольку у читателя сложилось бы превратное представление о подлинном отношении Н. Хрущева к Сталину тех лет. За всеми этими примерами следует главный, оценочный вывод Хрущева, говорящий сам за себя: «Позднее, когда я узнал Сталина, то вспомнил об этом и понял, что это — его ловкость, его иезуитство. Он играл на чувствах людей, желая показать свою терпимость, свою волю к единству партии и если не уважение, так хотя бы терпимость к мнениям других членов коллектива, в котором он работал. Это был обман, это был расчет, он хотел забросить удочку, грубо говоря, и на крючок ловить людей, которые искренне хотели правильно его понимать. И я в том числе тоже явился жертвой сталинской уловки»[192].

Что хотелось бы заметить в связи с этим? Вывод Хрущева, как и всякий слишком категорический, а по существу, и безапелляционный вывод, касающийся столь сложной и противоречивой материи, какой является сфера политики, не может рассматриваться в качестве универсального, а тем более в качестве истины в последней инстанции. Достаточно напомнить пару примеров, имеющих самое прямое отношение к такой черте сталинского политического поведения, как определенная терпимость к своим бывшим идейным противникам. Сам Хрущев в 1923 году выступал сторонником троцкистской платформы, однако, хотя это и припомнили ему в 1937 году во время одной из московских партийных конференций, он тем не менее вошел в узкий круг приближенных к Сталину партийных руководителей и на протяжении длительного времени был членом Политбюро. То же самое можно сказать и об А.А. Андрееве, который также одно время стоял на троцкистской платформе[193], но затем был в составе Политбюро чуть ли не до самой смерти Сталина. Словом, к каждой, претендующей на универсальность оценке, следует относиться критически, сопоставляя ее с реальной канвой событий и достоверными фактами.

По ходу изложения материала я лишь вскользь затрагиваю некоторые личные качества Сталина как политика, прежде всего в контексте рассматриваемого исторического отрезка времени и под углом зрения реальной обстановки соответствующей эпохи. Здесь, мне думается, уместно коснуться и роли Сталина в подавлении восстания в Грузии в августе — сентябре 1924 года. Хотя данный сюжет и несколько нарушает стройность хронологии, но интересы дела позволяют сделать исключение в данном конкретном случае. Не вдаваясь в детали, можно с полным основанием констатировать, что в силовом решении данного вопроса в первую очередь можно усматривать инициативу Сталина. Он почитался знатоком национального вопроса и, по негласному обычаю, установленному в партийной верхушке, курировал (выражаясь современной лексикой) вопросы, связанные с Закавказьем, и тем более непосредственно с его родиной — Грузией.

В 1924 году в сфере экономических отношений были предприняты некоторые, довольно робкие, попытки как-то обуздать разгул нэповской стихии как в городе, так и на селе. Эта линия вызвала рост недовольства, вылившегося в ряде мест в открытое сопротивление. Особенно оно проявилось в Грузии, где советизация проводилась всего лишь около трех лет и говорить об устойчивости и прочности новой власти, естественно, не приходилось. Обстановкой воспользовались меньшевики — как внутри страны так и в эмиграции — пользовавшиеся сильным остаточным влиянием в этой республике. В августе — сентябре развернулось довольно мощное восстание, продолжавшееся более двух недель. Сначала повстанцам сопутствовал успех. Им удалось овладеть рядом городов Западной Грузии, в том числе Чиатурой, Сухуми, Батуми и Кутаиси. Бои шли даже в пригородах Тбилиси. Но вскоре для борьбы с восстанием были переброшены дополнительные части Красной Армии, и под натиском численно и технически превосходящего противника сторонники независимости Грузии вынуждены были отступить. В начале сентября часть из них через Батумский порт ушла морем в Турцию. Многие раненые повстанцы были захвачены в плен[194].

Б. Николаевский (о нем уже шла речь в предыдущей главе) полную и безраздельную ответственность за жестокое подавление грузинского восстания возлагает лично на Сталина. Он, в частности, пишет, что оно «было по личным директивам Сталина потоплено в крови, но в этом восстании были элементы, которые вызывали длительную тревогу в Кремле: после того, как восстание рабочих в промышленных центрах Грузии было подавлено, деревня в течение нескольких недель продолжала оказывать упорное, местами даже ожесточенное сопротивление. Расследование о причинах восстания, проведенное по свежим следам, показало, что в его размахе большую роль играли факторы не только национальные, но и социальные, и важнейшим среди них было недовольство крестьянства деревенской политикой советской диктатуры»[195].

Конечно, в политической биографии Сталина это был не первый эпизод, когда он прибегал к использованию силы для подавления недовольства или сопротивления. История Гражданской войны дает тому тьму примеров. Однако деликатность (и особенность) данного эпизода состоит в том, что сила была использована для подавления выступлений на родине Сталина. Он в данном случае продемонстрировал не только свою твердость и решительность, но и фактически полное пренебрежение ко всякого рода национальным чувствам и сантиментам. Подчеркивая эту главную, доминирующую черту в политической стратегии Сталина, нельзя вместе с тем предать забвению и то, что генсек понимал и правильно оценивал истоки недовольства грузинских крестьян политикой властей. Это явствует из следующего его замечания относительно восстания в Грузии: «ведь вопрос стоит так либо мы, вся партия, дадим беспартийным крестьянам и рабочим критиковать себя, либо нас пойдут критиковать путём восстаний. Грузинское восстание — это была критика»[196]. В более широкой постановке вопроса Сталин подчеркивал (и это было вполне справедливо и звучало убедительно), что боязнь критики со стороны масс — это смертельная слабость любой политической партии, а тем более коммунистической: «Партия, скрывающая правду от народа, партия, боящаяся света и критики, есть не партия, а клика обманщиков, обречённых на гибель»[197].

Взятый сам по себе факт силового подавления грузинского восстания в 1924 году может кому-то показаться незначительным эпизодом, затерявшимся в анналах истории. Но для проникновения в суть политической философии Сталина он имеет несомненно важное значение, поскольку как бы приоткрывает завесу над механизмом его подходов к решению острых национальных проблем. Насильственные методы, как мы видим, составляли неотъемлемый элемент в решении острых национальных проблем. В этом мы сможем убедиться при рассмотрении подходов Сталина к национальным проблемам в предвоенный, военный и послевоенный периоды.

Отмечая как вполне неоспоримый факт значительное возрастание личного авторитета генсека в партии и в стране, нельзя вместе с тем ограничиться только констатацией данного факта. Надо в целях полной достоверности отметить и другую сторону медали: среди определенной части членов партии Сталин вызывал нескрываемое отторжение. И речь идет не о каких-то единицах, и не только о сторонниках оппозиции, но и о рядовых членах партии, выражавших серьезное недовольство процессами бюрократизации и централизации, выделения партийных функционеров в отдельную привилегированную прослойку, постепенно, шаг за шагом все более отдалявшуюся от основной партийной массы. Эти процессы с полным основанием связывались с именем Сталина. Причем надо заметить, что эти процессы, начавшиеся гораздо раньше, в середине 20-х годов обрели все более крупные масштабы и все более четкие очертания.

Я приведу несколько примеров, подтверждающих обоснованность моего утверждения. Вот письмо коммуниста, посланное в высший орган Советской власти:

«Письмо товарищу Калинину

Товарищ Калинин, много писалось в наших газетах о строительстве социализма, о нашем экономическом возрождении страны и тому подобном. Но никто не задумался о том, что делается вокруг нас, как смотрит пролетариат и крестьянство на наши партийные и советско-хозяйственные органы, которые руководят всей политикой страны, начиная с низовых и кончая центральными. Во-первых, рабочие и крестьяне рассматривают нашу политику и приходят к выводу, что с лозунгов диктатуры пролетариата переходят к лозунгу диктатуры бюрократизма и мелкой буржуазии. Почему этот вопрос выдвигается пролетарской массой? Потому, что наблюдая за действием наших органов управления, которые всецело оторвались от низов, от пролетариата и становятся чужими пролетариату. Все советские органы обюрократились, партийная масса стала бесполезной в стране, часть членов партии ходит без дела, и ее не допускают к работе, ибо они мешают бюрократизму и нэпманам. И в самом-то деле получается расслоение в рядах партии, партия разбилась на две группы, то есть на группу ответственных работников, обюрократившихся, и на группу рядового партийного элемента, оторвавшегося от бюрократизма и не принимающего участия в строительстве. Пролетарская масса говорит: «Мы воевали за советскую власть, за равенство и братство, но мы этого не видим, а видим расслоение между пролетариатом и бюрократизмом, к этому бюрократизму можно приписать нэпманов и спекулянтов». Необходим был НЭП для возрождения народного хозяйства, но нужно знать предел нэпу и не вовлекаться нэпом бесконечно. Ведь мы перещеголяли нэп и в нежелательную сторону и очутились перед лицом бюрократизма. Не пролетариат победил нэповский уклон, а этот нэповский уклон в лице бюрократизма окутывает и побеждает пролетарскую массу, ибо бюрократизм оказывается сильнее пролетариата. Бюрократизм завладел хозяйственными и торговыми органами страны, а рабочий или крестьянин не имеет права высказать истинной правды, ибо его сейчас же обвинят в контрреволюции и дискредитировании партийной линии»[198].

Мне кажется, что приведенное письмо кратко, но весьма емко определяло самые существенные пороки советской системы того времени. Не надо обладать большим воображением, чтобы представить себе, что число недовольных было во много раз больше, чем число тех, кто осмеливался открыто критиковать утвердившиеся порядки. А все это имело самое непосредственно отношение к Сталину, как фактически главному лидеру партии. Несомненно, он должен был учитывать в своей политической стратегии подобного рода настроения и вносить какие-то коррективы в эту стратегию. Но дело не ограничивалось лишь критикой общих пороков и недостатков советской и партийной системы. Она распространялась и на самого Сталина.

Я процитирую отрывок из письма одного крестьянина, посланного в газету «Беднота» в начале 1927 года:

«Мы стали посмешищем мира. Нет, был бы Ильич, этого бы не было. Он бы и тех и других не погладил по головке. Ведь этим подрывается авторитет не только тех, кого дуют в хвост и в гриву, а и тех, кто их дует, ибо кто может поручиться, что у товарищей Бухарина или Сталина обойдется все без ошибок? Никто! Значит, создается впечатление, что и они, может быть, ошибаются, неправы, как ошибались другие.

Ведь в течение десятка-другого лет верили Зиновьеву, Троцкому, Каменеву. Вдруг, оказывается, что они плохие люди. У них все ошибки и ошибки. Так почему же они с ошибками руководили партией? Почему их раньше не попросили уйти? Кто даст гарантию, что кто-нибудь другой не скажет завтра, что у товарищей Сталина и Бухарина много ошибок, не станет выкапывать их старые грехи да судить за них, к ним придираться? Никто.

Значит, все это нехорошо, дважды и трижды нехорошо. Это удар по авторитету наших всех вождей. Это шельмование их в глазах всего населения, ибо с ними нужно еще более считаться, чем с партийной массой. Авторитет вождей в этой массе — первое дело. Надо поэтому, чтобы в будущем таких споров ни в коем случае не повторялось. Нужно споры регулировать, как их регулировал Ильич!

Во время споров надо было дать возможность и оппозиционерам высказываться на страницах газет, а потом их крыть. Это дало бы возможность хорошо разобраться в спорах. Крыли только оппозицию, а им не давали возможности высказаться. Это оппозиционеров сделало мучениками в глазах населения: мол, бьют и плакать не дают.

Одним словом — мы переживаем великую историческую болезнь, от которой надо лечить и тех и других»[199].

Эти два примера говорят о многом, — и об обстановке в стране, и о растущем недовольстве негативными процессами, протекавшими как в городе, так и на селе. Они, кроме всего прочего, служат показателем того, что часть членов партии и беспартийных никак не могла взять в толк, почему в высших эшелонах партии постоянно идет ожесточенная, непримиримая борьба. Такая борьба, которая бывает не среди единомышленников, а среди смертельных врагов.

Я затронул лишь часть проблем, связанных с процессом бюрократизации партийного аппарата, отрывом его от насущных интересов широких масс населения. Такие факты, бесспорно, имели место и не представляли собой явления какого-то исключительного, из ряда вон выходящего порядка. Они были распространены повсеместно и отражали, на мой взгляд, более общие закономерности, проистекавшие из того факта, что в понимании Сталина и его единомышленников, а точнее сказать, — большинства членов партии того периода — общие проблемы демократии в стране рассматривались и толковались прежде всего и главным образом через призму классовых интересов. Само понятие демократии не рассматривалось как органическая составная часть фундамента утверждавшегося общественно-политического строя. Как нечто такое, без чего сам новый общественный строй во многом утрачивает свои привлекательные черты.

Вопрос об отношении Сталина к демократии — важная составная часть общей политической философии Сталина. Нельзя сказать, что его взгляды на демократию всегда оставались неизменными и не претерпевали определенной эволюции. Напротив, в различные исторические периоды становления и развития Советского государства эти взгляды подвергались определенным изменениям, становились, если так можно выразиться, более либеральными, более прагматическими. Хотя бы с чисто внешней стороны. Мне еще придется в дальнейшем обращаться к данной теме, здесь же я считаю достаточным указать на характер воззрений Сталина на проблему демократии именно в 20-е годы, в период его ожесточенной борьбы с оппозицией и утверждение своей безраздельной власти в партии и государстве. У читателя, естественно, возникнет вопрос: о какой демократии можно вообще вести речь в данном случае, поскольку целью Сталина было утверждение единовластия в партии, а значит, и в государстве? Действительно, есть все основания поставить под вопрос приверженность генсека к нормам демократии в ее общепринятом понимании.

Однако сказать только это — значит сказать половину правды. К данному вопросу следует подходить с учетом конкретных исторических реалий, определявших существо политических и иных процессов в тогдашней Советской России. У Сталина была достаточно четкая, хотя и весьма сомнительная с точки зрения научной состоятельности, концепция понимания демократии. Об этом свидетельствуют, в частности, такие примеры. Еще при жизни Ленина, в январе 1924 года он в своем выступлении на XIII партийной конференции говорил: «у нас некоторые товарищи и некоторые организации фетишизируют вопрос о демократии, рассматривая его как нечто абсолютное, вне времени и пространства. Я этим хочу сказать, что демократия не есть нечто данное для всех времён и условий, ибо бывают моменты, когда нет возможности и смысла проводить её. Для того, чтобы она, эта внутрипартийная демократия, стала возможной, нужны два условия или две группы условий, внутренних и внешних, без которых всуе говорить о демократии»[200]. Далее он подробно изложил эти условия, из которых вытекало, что всерьез мечтать о наступлении времен демократии — значит предаваться иллюзиям, поскольку создание таких условий потребовало бы коренного изменения всей внутренней и внешней обстановки, на что потребовался бы огромный исторический период, исчисляемый десятками лет.

И не случайно в качестве резюме следовало такое рассуждение: «Вот почему я думаю, что демократия должна рассматриваться в зависимости от условий, что фетишизма в вопросах внутрипартийной демократии быть не должно, ибо проведение внутрипартийной демократии, как видите, зависит от конкретных условий времени и места в каждый данный момент»[201].

Через несколько лет, в ноябре 1927 года, отвечая на вопрос о том, почему нет свободы печати в СССР, Сталин без обиняков заявил: «О какой свободе печати вы говорите? Свобода печати для какого класса — для буржуазии или для пролетариата? Если речь идёт о свободе печати для буржуазии, то её нет у нас и не будет, пока существует диктатура пролетариата… У нас нет свободы печати для меньшевиков и эсеров, которые представляют у нас интересы разбитой и свергнутой буржуазии. Но что же тут удивительного? Мы никогда не брали на себя обязательства дать свободу печати всем классам, осчастливить все классы. Беря власть в октябре 1917 года, большевики открыто говорили, что эта власть есть власть одного класса, власть пролетариата, которая будет подавлять буржуазию в интересах трудящихся масс города и деревни, представляющих подавляющее большинство населения в СССР»[202].

Так что воззрения Сталина на демократию, в том числе и на внутрипартийную, характеризовались четкой классовой определенностью, что делало их с закономерной неизбежностью и классово ограниченными. Ведь по самой своей природе демократия более универсальна и более всеобъемлюща, нежели ее сугубо классовая интерпретация.

В конечном счете подобный подход к фундаментальным основам демократии стал одним из основных источников массовых репрессий. Иными словами, он проявлял себя как ахиллесова пята всей политической философии Сталина на протяжении целых десятков лет.

Здесь необходимо сделать следующее пояснение. Та интерпретация демократии, которую защищал и всячески отстаивал Сталин, предстает несостоятельной и ущербной с точки зрения критериев сегодняшнего дня. Хотя, конечно, уже и тогда она являла собой нечто парадоксальное с позиций универсального подхода к демократии в ее истинном понимании. Однако подобные взгляды в период, о котором идет речь, не казались ущербными, классово ограниченными, ослаблявшими общие позиции в процессе утверждения нового общественного строя. Ведь большевики торжественно провозглашали, что их целью является созидание такого строя, который во всех отношениях, в том числе и в сфере демократических свобод, был бы неизмеримо выше и лучше существовавшего буржуазного строя. Практика же оказалась такой, что путь к расцвету демократии пролегал через всяческие ее ограничения по многим признакам — классовое происхождение, отношение к новому строю и т. п. Словом, получалось развитие демократии посредством ее ограничения. А это напоминало многие ситуации, превосходно описанные великим русским сатириком Щедриным.

Попутно хочется акцентировать внимание читателя еще на одном немаловажном обстоятельстве. Речь идет о том, что только что утвердившийся новый социально-политический строй в силу логики самого общественного развития стремился быть сильнее своих противников. Это представляется мне делом вполне естественным и оправданным. Так что позиция Сталина, отстаивавшего точку зрения большевиков о классовой трактовке самого понятия демократии и вытекавших из этого толкования практических выводов для политической жизни, нельзя интерпретировать примитивно. По крайней мере, ее нужно рассматривать в органической связи с конкретной исторической обстановкой того времени.

Но вернемся к главной нити нашего изложения. В партии, как уже отмечалось, наблюдался рост недовольства процессами бюрократизации и нарушения внутрипартийной демократии. Бесспорно, такие настроения не могли игнорироваться ни со стороны Сталина, ни со стороны его политических оппонентов. Каждая сторона пыталась истолковывать их в свою пользу и возлагать всю вину на своих политических противников. В данном случае я не оговорился, употребив понятие политические противники. Ибо начиная с 1926 года Сталин взял курс на то, чтобы трансформировать межпартийные разногласия и борьбу за властные позиции в предмет борьбы между политическими противниками. Пока что эта линия проглядывала лишь пунктиром, но с каждым новым витком противоборства становилось все более и более очевидным и наглядным, что речь идет не о внутрипартийных разногласиях, а о бескомпромиссной схватке политических противников. Разумеется, эти процессы заняли определенный промежуток времени и все фундаментальные перемены предстают столь ясными и четкими лишь тогда, когда мы оцениваем их через призму исторической ретроспективы. Тогда же они воспринимались отнюдь не столь однозначно.

Достойна самого пристального внимания и довольно противоречивая эволюция, проделанная Сталиным в столь важном для российского общества вопросе о классовой борьбе в деревне. Начиная с первой половины 1925 года в публичных выступлениях генсека четко прослеживается курс на смягчение подхода к разжиганию классовой борьбы на селе. Некоторые связывают этот зигзаг в стратегии генсека с влиянием на него Бухарина, с которым в то время они находились в одном лагере. Другие полагают, что это было ничем иным, как просто обычным для сталинской линии поведения маневрированием, нацеленным на ослабление позиций группировки Зиновьева и Каменева. Вероятно, оба эти предположения имеют под собой какую-то реальную основу.

Но неоспоримым фактом являются резкие выпады Сталина против тех, кто ратовал за обострение классовой борьбы в деревне, за разжигание травли кулаков и вообще зажиточных крестьян. В собрании сочинений Сталина эти его выступления подверглись некоторой редакционной корректировке, поэтому я приведу соответствующее место из выступления Сталина по данной теме из книги Н. Валентинова, специально посвященной изложению событий, связанных с НЭПом. Мне кажется, что в данном конкретном случае этой книге можно доверять больше, чем официальному собранию сочинений вождя.

Итак, согласно Н. Валентинову, Сталин в первой половине 1925 г. объявил себя сторонником «умирения», смягчения, устранения резких форм классовой борьбы и стал проповедовать вместо борьбы «соглашения» и «взаимные уступки».

Сталин говорил:

«Некоторые товарищи, исходя из факта дифференциации деревни, приходят к выводу, что основная задача партии — это разжечь классовую борьбу в деревне. Это, товарищи, неверно. Это пустая болтовня. Не в этом теперь наша главная задача. Это перепевы старых меньшевистских песен из старой меньшевистской энциклопедии. Мы не должны разжигать классовую борьбу. Наоборот, должны всячески умерять борьбу на этом фронте, регулируя ее в порядке соглашений и взаимных уступок, ни в коем случае не доводя ее до резких форм, до столкновений. Возможно, что в некоторых случаях кулачество само начнет разжигать классовую борьбу, попытается довести ее до точки кипения, попытается придать ей форму бандитских или повстанческих выступлений, но тогда лозунг разжигания классовой борьбы будет уже не нашим, а лозунгом контрреволюционным.

Главное теперь, — говорил Сталин, — это включить крестьянство в систему хозяйственного строительства через кооперацию кредитную, сельскохозяйственную, кооперацию потребительскую, кооперацию промысловую. На одной трескотне о «мировой политике», о Чемберлене и Макдональде теперь далеко не уедешь. У нас пошла полоса хозяйственного строительства»[203].

Зная последующие взгляды Сталина на данную проблему (о чем речь пойдет в дальнейшем), невольно задаешься вопросом: какие побудительные мотивы или, скорее, какие политические расчеты лежали в основе столь умеренной позиции генсека в середине 20-х годов? Однозначного ответа дать невозможно. Но можно допустить, что в тот период генсек действительно держался примирительной стратегии в вопросах классовой борьбы. Ситуация тогда еще не характеризовалась резким обострением хозяйственных проблем (хотя таковых была тьма), в непосредственной повестке дня еще не стояли проблемы коллективизации. Кроме того, определенная сдержанность и умиротворенность в вопросах классовой борьбы в деревне в тот период, когда еще не был окончательно решен вопрос об установлении полновластия Сталина в партии, — все это в тот исторический отрезок времени являлось не вопросом добровольного выбора, а скорее объективной необходимостью. Еще не были созданы, фигурально выражаясь, необходимые тылы для развертывания наступления, поэтому генсеку выгодно было изображать из себя своего рода либерала в крестьянском вопросе.

Если смотреть на вопрос через призму внутрипартийных отношений и внутрипартийной борьбы, то Сталин тогда очень нуждался в поддержке со стороны Бухарина и его группы, исходные взгляды которых по данному вопросу были весьма примирительными и пользовались достаточно широкой поддержкой среди широких партийных масс. Я не склонен считать известный либерализм Сталина в тот короткий промежуток времени имманентной и главной чертой его стратегии в вопросах о путях и способах социалистического переустройства в деревне. Скорее всего это правильнее было бы определить как органически присущее политической философии Сталина политическое маневрирование.

Фундаментальные проблемы социально-экономического развития страны, перспективы индустриализации и источники ее осуществления, вопросы классовых отношений, в первую очередь в деревне, проблемы обеспечения населения продовольствием, сельских тружеников — предметами первой необходимости, прежде всего изделиями легкой промышленности, вопросы внешней политики, в том числе вопросы стратегии и тактики Коминтерна, — все это и многое другое стояло в центре борьбы сталинского руководства с оппозицией.

Надо отметить, что в середине 20-х гг. развитие советской экономики носило противоречивый характер. Бесспорным положительным фактом являлось то, что налицо были успехи новой экономической политики в возрождении народного хозяйства страны. В сельскохозяйственном секторе практически удалось восстановить уровень довоенного производства: Россия снова обрела статус экспортера хлеба, что, несомненно, было очевидным свидетельством серьезного прогресса в области сельского хозяйства. Впервые в советской истории появилась возможность накапливания средств и ресурсов для развития промышленности. Была проведена финансовая реформа, активную роль в которой сыграл Сокольников — ярый и последовательный приверженец Троцкого. В итоге серьезно окрепла финансовая система государства, главным образом благодаря проведению жесткой кредитной и налоговой политики. С другой стороны, положение в промышленности, особенно, в тяжелой, выглядело отнюдь не радужным, если не сказать плачевным. Промышленное производство к середине 20-х гг. далеко еще отставало от довоенного уровня, замедленные темпы его развития вызывали огромную безработицу, которая в 1923–1924 гг. зашкалила за цифру в 1 млн. человек

Новая экономическая политика прошла через серию острейших экономических кризисов. В 1923 году диспропорция между наращивающим темпы развития сельским хозяйством и практически остановившейся промышленностью вызвала «кризис цен», или «ножницы цен». В итоге цены на сельхозпродукты резко снизились, а цены на промтовары продолжали оставаться высокими. Вследствие действия этих «ножниц» сельское население теряло половину своего платежеспособного спроса. Возникшие проблемы стали предметом острой политической борьбы в руководстве партии, причем Сталин и его оппоненты совместно искали пути выхода из положения. Данный факт явно свидетельствовал о том, что в критические для страны моменты различные фракции внутри партийного руководства могли приходить к согласию и принимать продиктованные объективными экономическими потребностями страны компромиссные решения. Иными словами, рост внутренней угрозы стабильности власти и большевистскому режиму в целом тогда еще играл некоторую позитивную роль, заставляя порой отодвигать на второй план внутрипартийные разногласия. Но такое явление представляло собой не правило, а скорее исключение из него.

В конце концов выход из кризисной ситуации был найден в применении экономических методов. Цены на промтовары были снижены, а хороший урожай в сельском хозяйстве позволил промышленности обрести широкий и емкий рынок для сбыта своих товаров. Однако все предпринятые меры и полумеры не означали радикального сдвига в экономике, пережившей все тяготы мировой и Гражданской войн. В 1925 году начался новый кризис, порожденный рядом причин, главной из которых являлся фактор субъективный — во многом он был искусственно спровоцирован довольно влиятельной в тот период социальной силой — кулаками — частными торговцами сельхозпродуктов. Беспардонная и даже вызывающая спекуляция хлебом и другими продовольственными товарами привела к тому, что цены на сельхозпродукты резко повысились и основная прибыль пошла в руки наиболее зажиточных крестьян.

Вопрос о хозяйственном положении и хозяйственной политике обсуждался на апрельском пленуме ЦК партии в 1926 году. В его решении особо подчеркивалось:

«Индустриализация страны и увеличение товарной массы промышленных изделий, при достигнутом уровне развития промышленности, наталкивается в настоящий период на специфические трудности. Промышленность почти полностью использовала унаследованный от буржуазной эпохи основной капитал и упирается в своем дальнейшем развитии в переоборудование предприятий и новое фабрично-заводское строительство, что, в свою очередь, целиком зависит от размера тех накоплений, которые можно будет вложить в дело расширения промышленности.

Экспроприация непроизводительных классов (буржуазии и дворянства), аннулирование долгов, сосредоточение доходов от промышленности, госторговли (внутренней и внешней) и всей кредитной системы в руках государства и т. п., — сами по себе дают возможность такого накопления внутри страны, которое обеспечивает необходимый для социалистического строительства темп развития индустрии»[204].

В докладе активу ленинградской организации об итогах этого пленума Сталин особый упор сделал на необходимости последовательного осуществления курса на индустриализацию страны, поскольку только этот путь давал бы возможность стране разрешать сложные накопившиеся проблемы и не вступать перманентно из одной полосы кризиса в другую, часто еще более глубокую и масштабную. В частности, Генеральный секретарь ЦК партии обратил внимание на международный аспект индустриализации как единственную и надежную гарантию государственной самостоятельности страны. «Индустриализация имеет своей задачей не только то, чтобы вести наше народное хозяйство в целом к увеличению в нём доли промышленности, но она имеет ещё ту задачу, чтобы в этом развитии обеспечить за нашей страной, окружённой капиталистическими государствами, хозяйственную самостоятельность, уберечь её от превращения в придаток мирового капитализма. Не может страна диктатуры пролетариата, находящаяся в капиталистическом окружении, остаться хозяйственно самостоятельной, если она сама не производит у себя дома орудий и средств производства, если она застревает на той ступени развития, где ей приходится держать народное хозяйство на привязи у капиталистически развитых стран, производящих и вывозящих орудия и средства производства. Застрять на этой ступени — значит отдать себя на подчинение мировому капиталу»[205].

Как видно из приведенного высказывания, Сталин рассматривал проблему индустриализации не абстрактно, не только в чисто экономическом измерении, но и в качестве важнейшей задачи, решение которой является фундаментальной предпосылкой и основой подлинной независимости страны. Однако до реализации этой всеобъемлющей и грандиозной задачи было еще очень и очень далеко. Повседневная жизнь ставила в повестку дня все новые и новые хозяйственно-экономические проблемы, и откладывать их решение на потом было невозможно.

Новая фаза хозяйственного кризиса, естественно, не могла не отразиться и на внутрипартийной борьбе. Среди партийной верхушки вновь вспыхнула дискуссия о «кризисе цен» и путях выхода из создавшегося положения. Приверженцы продолжения поощрения развития аграрного сектора и дальнейших уступок крестьянству, среди которых активную роль играл Бухарин и которого тогда энергично поддерживал Сталин, оказались победителями. Но их победа носила относительный характер: поскольку поспешно принятые меры по ограничению частника на рынке привели не к стабилизации положения, а к дезорганизации рынка. Новый кризис экономической политики был связан с хлебозаготовительными трудностями зимы 1927/28 г., вошедшими в историю как «хлебная стачка». Крестьяне не желали сдавать хлеб государству, решив придержать его до весны, когда цены на него поднимутся. Результат не заставил себя долго ждать: в крупных городах страны возникли сбои в снабжении населения продуктами питания и власти вынуждены были пойти на введение карточной системы распределения продуктов.

Если говорить обобщенно, то сфера экономики, в первую очередь сельского хозяйства, изо дня в день ставила перед руководством страны все новые и новые задачи. Порожденные как объективными условиями, так и субъективными обстоятельствами (ошибками в выработке и проведении сельскохозяйственной и промышленной политики), трудности нарастали как снежный ком. Решение одной задачи не снимало проблем в целом, но лишь с новой силой подчеркивало назревшую необходимость радикального поворота во всей стратегии экономического развития. Нужны были принципиально новые подходы к решению кардинальных задач развития национальной экономики. Рано или поздно противоборствующие силы в партийном руководстве с железной закономерностью должны были столкнуться в жесткой и бескомпромиссной схватке вокруг фундаментальных по своему значению вопросов стратегии экономического развития страны. И неотвратимость обострения этого противоборства дополнялась и стимулировалась ожесточенной борьбой за власть в высших эшелонах правящего режима. Сама логика событий направляла их в русло открытого противостояния.

Я лишь в самом схематическом виде охарактеризовал общую экономическую ситуацию, на фоне которой развертывалась широкомасштабная внутрипартийная борьба. Как Сталин, так и оппозиция, одинаково не гнушались использовать в своих собственных политических целях трудности в сфере экономики. Обе стороны стремились возложить ответственность за череду непрерывных экономических неурядиц друг на друга. Таков в целом был социально-экономический фон, накладывавший свою неизгладимую печать на внутрипартийные баталии.


2. Стратегия и тактика Сталина в борьбе против объединенной оппозиции

Внушительный и, для сталинского руководства во многом неожиданный, провал хлебозаготовок в 1925 году из-за отказа крестьян везти большую часть хлеба на рынок убедили Каменева и Зиновьева в ошибочности взглядов, которые отстаивал ближайший в то время союзник Сталина — Бухарин. Крестьянство, решили они, пошло по капиталистическому пути развития и необходимо вернуть его на социалистический путь мерами государственного принуждения, в чем они видели первый шаг к выходу из кризиса. Вторым шагом они считали ускоренное развитие государственной индустрии. Однако, считая невозможным возврат к продразверстке, реальных источников финансирования индустриализации они не видели, что привело их к заключению о невозможности построить социализм в СССР из-за его экономической отсталости до тех пор, пока не победят революции в развитых странах и победивший европейский пролетариат не окажет СССР необходимую экономическую помощь. Тем самым, Каменев и Зиновьев фактически перешли на платформу Троцкого.

Сближение «новой оппозиции» с троцкистами для многих членов партии представлялось явлением чуть ли не загадочным и необъяснимым. Сам Троцкий писал по этому поводу: «Не мудрено, если в нашей среде сближение с Зиновьевым и Каменевым казалось, по меньшей мере, парадоксом. Среди оппозиционеров было немало таких, которые противились этому блоку. Были даже такие — правда, их было немного, — которые считали возможным вступить в блок со Сталиным против Зиновьева и Каменева. Один из близких моих друзей, Мрачковский, старый революционер и один из лучших военачальников гражданской войны, высказался против блока с кем бы то ни было, и дал классическое обоснование своей позиции: «Сталин обманет, а Зиновьев убежит». Но в конце концов такого рода вопросы решаются не психологическими, а политическими оценками. Зиновьев и Каменев открыто признали, что «троцкисты» были правы в борьбе против них с 1923 года. Они приняли основы нашей платформы. Нельзя было при таких условиях не заключить с ними блока, тем более, что за их спиной стояли тысячи ленинградских рабочих-революционеров»[206].

Сложившаяся к весне 1926 года объединенная троцкистско-зиновьевская оппозиция представляла для Сталина несомненную угрозу. В этом контексте весьма примечательным выглядит эпизод, описанный Троцким в его автобиографии: «С Каменевым мы, вне официальных заседаний, не встречались три года, т. е. с той самой ночи, когда он, выезжая в Грузию, обещал поддерживать позицию Ленина и мою, но, узнав о тяжелом состоянии Ленина, встал на сторону Сталина. При первом же свидании со мною Каменев заявил: «Стоит вам с Зиновьевым появиться на одной трибуне, и партия найдет свой настоящий Центральный Комитет». Я мог только посмеяться над этим бюрократическим оптимизмом, Каменев явно недооценивал ту работу по разложению партии, которую «тройка» производила в течение трех лет. Без всякого снисхождения я ему указал на это»[207].

Бросая ретроспективный взгляд в прошлое, кажется, что участники объединенной оппозиции делали особую ставку на новый персональный состав их лидеров. Они — и это отмечают некоторые западные исследователи данного периода советской истории — возлагали немалые надежды на то, что с включением в состав объединенной оппозиции Зиновьева их общие позиции явно укрепятся. Расчет был таков: Зиновьев — был ближайшим соратником Ленина, ленинцем с неподмоченной репутацией[208]. Однако те, кто придерживается такой точки зрения, допускают серьезную ошибку и явно грешат против истины. Они забывают о том, что именно Ленин требовал исключения из партии Зиновьева из-за его противодействия в связи с подготовкой к революционному выступлению в октябре 1917 года. К тому же, сколачивание ленинградской оппозиции и ее разгром на XIV съезде партии едва ли прибавили авторитета лично Зиновьеву и его сторонникам. Сталин к тому времени уже сумел настолько политически скомпрометировать Зиновьева, что рассматривать последнего в качестве возможного харизматического лидера было, по меньшей мере, непозволительной наивностью. Ситуация к тому времени радикально изменилась, а оппозиционные вожди все еще мнили себя законными наследниками Ленина. Это и дает основание не рассматривать их в качестве проницательных и дальновидных политиков. Хотя, повторяясь, замечу, что генсек не настолько взял под свой личный контроль ситуацию в партии и стране, чтобы преуменьшать масштабы угрозы, которую представляла для него объединенная оппозиция.

Я не стану в деталях рассматривать все перипетии борьбы между сталинской группировкой и этой объединенной оппозицией, поскольку в определенном смысле вся эта борьба уже является всего лишь одним из эпизодов в истории партии и советского государства. Однако в политической биографии Сталина она, несомненно, имела чрезвычайно важное значение. В сущности, это была кульминация его борьбы за утверждение своего политического лидерства. Но сказать это — не значит сказать все. С точки зрения формирования сталинской стратегии дальнейшего развития страны борьба с объединенной оппозицией занимает особое место. Именно в ее ходе у Сталина сформировалось и приняло достаточно четкую форму видение магистральных путей будущего развития Советского Союза. И прежде всего, — и это надо особо подчеркнуть — в области стратегии экономического развития.

Несколько упрощая картину, можно сказать, что формой противоборства выступала борьба за власть, а содержанием ее — споры вокруг вопроса о путях дальнейшего развития страны. В этом смысле она носила судьбоносный характер и далеко выходила за рамки и пределы чисто личного соперничества и борьбы за политическое верховенство. Многие историки, к сожалению, главный акцент делают на борьбе за личную власть, на стремлении Сталина утвердить и упрочить свое лидирующее положение в партии. Эти моменты, без всякого сомнения, наличествовали и во многом предопределяли как характер, так и формы противостояния. Но сводить все к этому важному, но не единственному и, на мой взгляд, не самому решающему элементу противостояния, значит упрощать тогдашнюю историческую картину. Правильнее было бы сказать, что это было столкновение двух полярных концепций будущего развития страны, помноженное на ожесточенное и непримиримое противоборство за власть. Да и сама власть Сталину нужна была не только как главный атрибут лидерства, но и как орудие и средство реализации определенной стратегической программы строительства страны. Только с учетом этих двух важнейших компонентов можно дать объективную оценку борьбы, которая раздирала партию и страну в 1926 — 27 годах.

Впрочем, написав последнюю фразу, я подумал, что ограничивать период борьбы только этими годами, было бы неверно с исторической точки зрения. Хотя, конечно, именно эти годы стали апогеем внутрипартийной борьбы. В дальнейшем на смену одним оппозициям приходили другие. А с разгромом оппозиций всегда находились причины и аргументы для развертывания новых, еще более суровых форм борьбы. Но об этом речь пойдет в дальнейшем.

В 1926 году ситуация в стране осложнилась. Во время выборов в местные Советы беспартийные крестьяне проявили большую активность и получили много мест, а доля коммунистов и рабочих в местных Советах уменьшилась При этом крестьяне стали настаивать на создании своей, крестьянской, партии. Именно в такой обстановке в апреле 1926 года произошло объединение группы Троцкого и группы Каменева — Зиновьева; бывшие соперники простили друг другу ранее нанесенные обиды и оскорбления. Так образовалась группа, прозванная сталинской пропагандой «объединенной левой оппозицией» или «троцкистско-зиновьевским блоком».

Объединенная оппозиция обвинила Сталина и его сторонников в предательстве идеалов не только мировой, но и русской революции в угоду «нэпманам», в «правом уклоне», то есть поддержке богатого крестьянства, в проведении политики, ведущей к перерождению диктатуры пролетариата в диктатуру партийной бюрократии, к победе бюрократии над рабочим классом. Троцкий, Каменев и Зиновьев предлагали начать форсированную индустриализацию, рассматривая ее и как начало экономического соревнования с капитализмом в преддверии новой мировой войны, и как начало строительства социализма. Главным источником средств для индустриализации они считали зажиточных крестьян: требовали обложить их «сверхналогом», а собранные средства направить в государственную тяжелую промышленность. Это должно было способствовать подготовке к новой войне и мировой революции.

В этот период основное внимание Сталина занимали, конечно, практические вопросы борьбы с оппозицией, создание политических и организационных условий, способных обеспечить гарантированное поражение оппозиции. Однако отнюдь не второстепенной стороной общей проблемы являлось теоретическое обоснование Сталиным своей политической платформы. Он в этот период предпринимает активные усилия, чтобы проявить себя в роли теоретика, показать, что его политический курс ничего общего не имеет с голым эмпиризмом и базируется на солидном теоретическом фундаменте. Пользуясь современным жаргоном, имидж теоретика представлял собой важную составную часть того фундамента, на котором генсек формировал свою власть в партии.

Весь исторический опыт большевизма показывал, что претендовать на роль вождя, бесспорного лидера партии было невозможно, не обретя соответствующего авторитета в теоретической области. Сталин, как уже показано выше, обладал серьезными данными, чтобы проявить себя и в данной области. И если раньше это было необходимым, чтобы на равных вести полемику с общепризнанными в то время партийными теоретиками Троцкий, Бухарин, Преображенский и отчасти Зиновьев), то в новых условиях обострения борьбы с оппозицией завоевание престижа в сфере теории большевизма стало первостепенной задачей.

Конечно, те или иные теоретические положения выдвигались Сталиным в его докладах и речах. Но этого уже было недостаточно. Генсек решил написать специальную работу. В ней с позиций «творческого ленинизма» он проанализировал ключевые проблемы спора с оппозицией. В начале января 1926 года вышла в свет его брошюра «К вопросам ленинизма». Давая ей общую оценку, следует отметить, что она, хотя и претендовала на сугубо теоретический характер, по большей части носила полемический оттенок. Теоретические проблемы рассматривались в ней под углом зрения решения практических задач и развенчания главных теоретических постулатов оппозиции. В ней автор в обобщенном виде подверг критике троцкистскую теорию перманентной революции, раскритиковал взгляды Зиновьева относительно того, что в нашей стране осуществляется диктатура партии, более обстоятельно и более широко обосновал концепцию строительства социализма в одной стране. Разумеется, в своей собственной интерпретации. Попутно, не акцентируя на этом особого внимания, Сталин внес существенные коррективы в свои прежние выводы и оценки, содержавшиеся в книге «Об основах ленинизма». Я не стану в деталях излагать новации, содержавшиеся в этом новом сталинском труде. Замечу лишь, что его характерной особенностью было органичное соединение рассмотрения теоретических проблем с задачами непосредственного социалистического строительства. Выделю лишь вопрос о том, как Сталин толковал соотношение диктатуры пролетариата и диктатуры партии. Он выступил категорически против отождествления этих двух понятий и привел в пользу своих выводов достаточно убедительные аргументы, оспорить которые было трудно. В частности, Сталин показал, что принятие тезиса о диктатуре партии логически приводило в конечном счете к принятию тезиса о диктатуре вождей. Он подчеркивал, что «не правы с точки зрения ленинизма и политически близоруки те товарищи, которые отождествляют или пытаются отождествить «диктатуру» партии, а значит, и «диктатуру вождей», с диктатурой пролетариата, ибо они нарушают этим условия правильного взаимоотношения между авангардом и классом»[209] Развенчивая тезис Зиновьева о диктатуре партии, Сталин ставил вопрос: «Диктатуре пролетариата не противоречит не только руководство («диктатура») партии, но и руководство («диктатура») вождей. Не угодно ли на этом основании провозгласить, что наша страна является страной диктатуры пролетариата, то есть страной диктатуры партии, то есть страной диктатуры вождей? А ведь к этой именно глупости и ведёт «принцип» отождествления «диктатуры» партии с диктатурой пролетариата, вкрадчиво и несмело проводимый Зиновьевым»[210]

Вообще в это время генсек всячески подчеркивал не только неприятие в принципе теории «вождей», но и свое резко отрицательное, а не просто критическое отношение к ней. Он как бы давал понять, что сам он в отличие от лидеров оппозиции не претендует на роль вождя, что вообще все разговоры о вождизме органически чужды духу ленинизма и его собственным политическим и идеологическим воззрениям. И не только идеологическим воззрениям, но и практике партийной жизни. Кто-то скажет: сплошное лицемерие! Но такое заключение будет поверхностным. В основе подхода Сталина лежали отнюдь не какие-то сугубо психологические моменты и соображения, а тщательно взвешенные политические расчеты. В той исторической обстановке ему было выгодно выступать против «диктатуры вождей», ибо на эту роль претендовали другие, считавшие себя законными наследниками мантии Ленина. В дальнейшем, когда обстановка в корне изменилась, Сталин, конечно не стал цепляться за свои прежние взгляды. По мере усиления его позиций в партии и стране соответственно росли и его вождистские устремления. Так что все это было глубоко продуманной и тщательно взвешенной политической игрой.

Внутрипартийная катавасия между тем набирала свои обороты. Первое открытое столкновение объединенной оппозиции со сторонниками Сталина произошло на апрельском (1926 г.) пленуме ЦК ВКП(б). Оппозиционеры выступили общим фронтом против политики Сталина и ЦК в целом по вопросам индустриализации. Однако их аргументация была отвергнута, но пока никаких мер организационного характера против них Сталин не предпринимал. Он с полным на то основанием рассчитывал, что по мере развития событий лидеры оппозиции вынуждены будут вести себя более агрессивно и напористо, и тем самым поставят себя под удар. Причем каких-либо особых доводов для мер организационного порядка против них придумывать не придется: они сами дадут в руки генсека все необходимые аргументы для обоснования самых радикальных мер, предусмотренных партийным уставом и большевистскими традициями.

В сущности так и произошло. Троцкий, Зиновьев и Каменев совместно пытались дезорганизовать работу Политбюро, стремясь внести раскол в ряды сторонников Сталина, втягивали Политбюро в бесконечные дискуссии. Но самой главной их ошибкой и виной с точки зрения партийных норм и большевистской морали явилось то, что они начали устраивать конспиративные собрания и рассылали фракционные документы с целью дискредитации политического курса Сталина и политики ЦК в целом. Кульминационным пунктом такого рода политического противостояния явилось организованное в лесу под Москвой по всем правилам конспирации нелегальное фракционное собрание для выработки плана борьбы против ЦК. Состав участников был строго определен, налажена служба связи и патрулирования. С докладом здесь выступил М. Лашевич — один из представителей «новой оппозиции».

Это, очевидно, стало для Сталина прямым сигналом для принятия конкретных практических мер с целью нанесения пока еще первого, но весьма ощутимого удара по объединенной оппозиции. То, что он тщательно и скрупулезно обдумывал каждый свой шаг в борьбе против оппозиции, бесспорно. Об этом, в частности, свидетельствует его письмо из Сочи, где он тогда отдыхал. Приведу основные положения и аргументацию, содержавшуюся в этом письме:

«Сочи. 25/VI.26. Молотову, Рыкову, Бухарину

и другим друзьям.

Я долго думал над вопросом о «деле Лашевича», колебался, связывал его с вопросом об оппозиционных группах вообще, несколько раз приходил к различным мнениям и, наконец, утвердился в следующем.

1) До появления группы Зиновьева оппозиционные течения (Тр[оцкий], Раб[очая] оппозиция] и др.) вели себя более или менее лояльно, более или менее терпимо;

2) С появлением группы Зиновьева оппозиционные течения стали наглеть, ломать рамки ЛОЯЛЬНОСТИ;

3) Группа Зиновьева стала вдохновителем всего раскольничьего в оппозиционных течениях, фактическим лидером раскольничьих течений в партии;

4) Такая роль выпала на долю группы Зин[овьева] потому, что: а) она лучше знакома с нашими приемами, чем любая другая группа, б) она вообще сильнее других групп, ибо имеет в своих руках ИККИ (председатель ИККИ), представляющий серьезную силу, в) она ведет себя, ввиду этого, наглее всякой другой группы, давая образцы «смелости» и решительности» другим течениям;

5) Поэтому группа Зиновьева является сейчас наиболее вредной, и удар должен быть нанесен на пленуме именно этой группе;

6) Не только Лашевича нужно вывести из ЦК, но и Зиновьева нужно вывести из Политбюро с предупреждением вывода его из ЦК, если не будет прекращена его работа по подготовке раскола;

7) Либо мы этот удар сделаем сейчас в расчете, что Тр[оцкий] и другие станут опять лояльными, либо мы рискуем превратить ЦК и его органы в неработоспособные учреждения, а в ближайшем будущем схлопочем себе большую бузу в партии во вред делу и единству;

8) Возможно, что после этого Зиновьев подаст в отставку по ИККИ. Мы ее должны принять. Во всяком случае после вывода из Политбюро Зин[овьев] не может быть уже предом (председателем Исполкома Коминтерна — Н.К.) — это поймут все секции и сделают сами необходимый вывод. Мы перейдем тогда от системы преда к системе секретариата в ИККИ. Это будет разоружение группы Зиновьева и ликвидация зиновьевской линии на наглость в деле подготовки раскола (вспомните слова о Стокгольме на съезде!);

9) Уверяю вас, что в партии и в стране пройдет это дело без малейших осложнений, — Зиновьева не пожалеют, ибо знают его хорошо…»[211]

Из приведенного письма явствует, что генсек основательно подготовил почву для успешного проведения политико-организационной акции против некоторых членов объединенной оппозиции. Он бил не сразу по всем, а тщательно выбирал цели, тем самым разъединяя своих противников. Тактика дозированного наступления была излюбленной тактикой Сталина. Это было хорошо известно его оппонентам, однако серьезного противоядия против такой тактики они так и не нашли.

Состоявшийся в июле 1926 года пленум ЦК фактически стал первым этапом их организационно-политического разгрома. Пленум принял решение, согласно которому Зиновьев как главный организатор (а точнее дезорганизатор) работы в аппарате Исполкома Коминтерна и как один их главных лидеров оппозиции был исключен из состава членов Политбюро. М. Лашевич выведен из состава кандидатов в члены ЦК. Но это была лишь одна сторона медали. Другой ее стороной явилось довольно значительное изменение состава руководящих органов ЦК, избранных всего лишь полгода назад. Вместо Зиновьева членом Политбюро стал Рудзутак, поддерживавший Сталина. В состав кандидатов в члены ПБ были избраны последовательные сторонники генсека Орджоникидзе, Андреев, Киров, Микоян и Каганович[212]. Невооруженным взглядом было видно, что Сталин готовит почву для коренного изменения состава руководящих органов ЦК с тем, чтобы доминирующие позиции в них занимали его сторонники.

На июльском пленуме ЦК оппозиция снова попыталась использовать в целях личной дискредитации Сталина и его общего политического курса Завещание Ленина, о котором уже речь шла как в первом томе, так и в предшествующих главах второго тома. Здесь необходимо сделать лишь небольшие дополнения и пояснения. Прежде всего — чем объяснить сам факт постановки данного вопроса именно в этот период? Лидеры оппозиции не могли не видеть, что генсек шаг за шагом сводит к минимуму возможности оппозиции для политического наступления на него, поле активных действий против Сталина уменьшалось, как шагреневая кожа. В критической для себя обстановке они сочли необходимым подкрепить свои шаткие позиции личными нападками на Сталина, используя для этого авторитет Ленина и его критические замечания в адрес генсека. С этой целью Зиновьев вновь поднял вопрос о том, что Ленин якобы порвал со Сталиным все отношения и что, в соответствии с логикой оппозиции, генсек не заслуживает политического доверия. Соответственно, не заслуживает одобрения и поддержки его политический курс.

Сталин, естественно, не остался в долгу. Он уже в который раз вынужден был не то чтобы оправдываться, но объяснять подлинный характер своих отношений с Лениным в последний период жизни вождя большевизма. В письменном заявлении пленуму по личному вопросу он писал: «Ленин никогда «не рвал» со мной личных товарищеских отношений, — это сплетни потерявшего голову человека. О личных отношениях Ленина ко мне можно судить хотя бы по тому факту, что Ленин во время болезни несколько раз обращался ко мне с такими ответственнейшими поручениями, с какими он не обратился бы никогда и не пробовал обратиться ни к Зиновьеву, ни к Каменеву, ни к Троцкому. Члены Политбюро и гг. Крупская и Мария Ильинична знают об этих поручениях»[213].

М.И. Ульянова — сестра Ленина — обратилась с письмом в адрес пленума (уже после окончания его работы), в котором задним числом поддержала Сталина и заявила, что «все толки оппозиции об отношении В.И. к Сталину совершенно не соответствуют действительности. Отношения эти были и остались самыми близкими и товарищескими»[214].

Проблема Завещания Ленина играла в политической судьбе Сталина столь важную роль не только вплоть до смерти самого генсека, но и после нее, поэтому вольно или невольно к ней приходится частенько возвращаться. Тем, кто интересуется этим вопросом, можно порекомендовать обстоятельное, фундаментальное исследование В.А. Сахарова, на которое я ссылался выше. Замечу лишь, что не со всеми выводами автора можно согласиться. Порой они вызывают определенные возражения. И дело здесь не в голословности или отсутствии соответствующих документальных материалов — они как раз и составляют сильную сторону данной работы. Ряд положений и выводов, содержащихся в книге, мне представляются несколько категоричными и слишком пристрастными. Что, однако, в целом не снижает ценности указанной книги.

Возвращаясь к нити нашего повествования, следует особо подчеркнуть, что общей особенностью стратегии и тактики Сталина в борьбе против оппозиции выступало сочетание методов политической дискредитации своих противников, развенчание их политической платформы и доказательство гибельности путей дальнейшего развития страны, которые предлагала оппозиция. Это — с одной стороны. С другой стороны — политико-идеологические меры Сталин дополнял решительными шагами по исключению их из состава руководящих партийных органов. Причем он не просто устранял своих оппонентов с ключевых постов, но заменял их сторонниками собственной платформы, а если говорить точнее — людьми, преданными ему лично. Именно такое сочетание методов, по мысли генсека, должно было обеспечить не какую-то временную победу над оппозицией, а ее полный и окончательный разгром. К тому времени Сталин — и без того обладавший богатейшим опытом внутрипартийной борьбы — приобрел колоссальный, я бы даже сказал, уникальный опыт внутрипартийного противоборства. Он овладел этим искусством сполна и стал не просто мастером, а непревзойденным гроссмейстером внутриполитических схваток и противоборств. Его основные противники в сопоставлении с ним выглядели порой достаточно тускло и невыразительно. Однако не это филигранное мастерство генсека в сфере внутрипартийных баталий играло роль решающего фактора успеха.

Следует подчеркнуть, что первопричину успеха Сталина в борьбе с оппозицией неверно было бы искать только в правильно выбранной им стратегии и тактике. Какими бы изощренными или коварными ни были его методы, они едва ли увенчались успехом, если бы он не располагал решающим преимуществом — он отстаивал линию, которую в своем подавляющем большинстве разделял не только партийный аппарат, в той или иной степени подконтрольный генсеку, но и подавляющее большинство членов партии. В этом и состоял главный источник его победы.

Июльский пленум 1926 г. был отмечен серьезными атаками на Сталина и его политический курс. Обвинения оппозиции в концентрированном виде были изложены в та называемом «заявлении 13-ти», среди подписантов которого, помимо Троцкого, Зиновьева и Каменева, находилась и вдова Ленина Н. Крупская. «Заявление 13-ти» содержало острую критическую оценку всех основных направлений политики генсека: в области курса индустриализации, политики в деревне, в сфере международных дел. Но центральным вопросом был вопрос о бюрократическом перерождении партийного аппарата, бюрократических извращений в государстве в целом. Корень и причину всех этих «зол» оппозиция видела в Сталине, она била в набат, акцентируя внимание на том, что генсек взял курс на отсечение от руководства ближайших сподвижников Ленина (т. е. Зиновьева, Каменева и Троцкого — Н.К.). Его прямо обвиняли в том, что он поставил своей целью «реорганизовать Политбюро в том смысле, чтобы отсечь ряд работников, принимавших участие в руководящей работе при Ленине, и заменить их новыми элементами, которые могли бы составить надлежащую опору для руководящей роли тов. Сталина. План этот встречал поддержку со стороны тесно спаянной группы ближайших сторонников тов. Сталина, наталкиваясь, однако, на сопротивление со стороны других элементов, отнюдь не примыкающих к какой-либо «оппозиции». Именно этим объясняется без сомнения решение руководящей группы проводить план по частям, пользуясь для этого каждым подходящим этапом»[215].

И заключительным аккордом заявления стало следующее предостережение: «Вместе с Лениным, который ясно и точно формулировал свою мысль в документе, известном под именем «Завещания», мы на основании опыта последних лет глубочайшим образом убеждены в том, что организационная политика Сталина и его группы грозит партии дальнейшим дроблением основных кадров, как и дальнейшими сдвигами с классовой линии. Вопрос идет о руководстве партии, о судьбе партии»[216].

Но все эти предостережения и апелляции в чем-то напоминали глас вопиющего в пустыне: основная масса членов партии поддерживала линию генсека. О партийном же аппарате и говорить излишне — он по существу был под контролем Сталина. Хотя, конечно, нельзя было считать, что партийный аппарат уже в тот период был абсолютно послушным власти только Сталина. Последний свою волю проводил через высшие руководящие органы партии, т. е. опирался на вполне легитимные инструменты власти, так что внешне все выглядело вполне пристойно. Для понимания и объективной оценки тогдашней ситуации в партии необходимо не упускать из виду и большевистских традиций, важнейшей из которых являлось неукоснительное соблюдение дисциплины и строгое выполнение партийных решений. Культ партийной дисциплины стал одним из важнейших источников успехов Сталина в борьбе со своими оппонентами. В конце концов, при самом критическом отношении к Сталину, нельзя отрицать одного — действовал он в рамках принятых тогда в партии традиций и на основе партийных решений, которые ему удавалось проводить как на съездах, так и на пленумах ЦК.

В ряде современных исследований того периода жизни нашей страны главный акцент делается на том, что, мол, сама природа советского строя, а не только власть партийного аппарата, подконтрольного генсеку, предопределяла процесс концентрации власти в руках Сталина. Так, российский историк Г. Гимпельсон в своей работе пишет: «И все же при всей огромной роли партийного аппарата в создании «великого вождя» главное, ключевое значение в этом имел характер советской однопартийной политической системы, в которой был заложен принцип «вождизма», продуктом которой был сам партийно-государственный аппарат с номенклатурой во главе.

Диктатура партии с совмещением (вернее, с подменой) государственной власти, с крайней ее централизацией и концентрацией на самом верху, при жесткой партийной дисциплине и неукоснительном выполнении постановлений — «директив», исходящих от Центрального комитета партии — все это создавало благоприятные предпосылки для сосредоточения власти в руках одного лица — Генерального секретаря ЦК Коммунистической партии»[217].

При всем критическом отношении к работе указанного историка (а она выполнена в заранее заданном политико-идеологическом ключе, что и снижает ее научную ценность) следует признать, что доля истины в такой интерпретации проблемы есть. Другой вопрос (и это, на мой взгляд, главное) — какую историческую альтернативу можно было противопоставить основополагающим принципам государственного строительства в тот исторический период развития нашей страны — либеральную многопартийность или «процесс демократизации», приведший страну в конце минувшего века к распаду — современные «демократы» и либералы всех мастей, конечно, однозначно выскажутся в пользу именно второго варианта. Этот их закономерный политический и идеологический выбор очевиден. Но для тех, кто оперирует не абстрактными понятиями, а учитывает суровые исторические реальности соответствующей исторической эпохи, ответ не столь однозначен и не столь категоричен. Оценивать историю и ее важные периоды через призму современности, разумеется, допустимо. Но этот путь большей частью ведет не к познанию истины. А скорее к заблуждениям и однобоким выводам.

В борьбе с объединенной оппозицией главный упор Сталин делал на том, чтобы не просто лишить ее лидеров сколько-нибудь заметной поддержки в партийных рядах, но и доказать, что вся партия решительно и категорически отвергает платформу оппозиции. С этой целью осенью 1926 года была проведена дискуссионная кампания, тщательно подготовленная и отрежиссированная сталинской группировкой. Заранее предрешенные итоги дискуссии дали возможность подготовить и поставить вопрос об оппозиции на октябрьском объединенном пленуме ЦК и ЦКК 1926 года. Пленум признавал невозможной работу Зиновьева в Коммунистическом Интернационале ввиду того, что он не выражает линии ВКП(б) в Коминтерне. Этим же постановлением Троцкий освобождался от обязанностей члена Политбюро, а Каменев — кандидата в члены Политбюро[218]. Состоявшаяся вскоре XV-я конференция ВКП(б) приняла развернутую резолюцию «Об оппозиционном блоке в ВКП(б)». Троцкистско-зиновьевский блок не получил на конференции ни одного голоса, что свидетельствовало не только об успехе сталинской стратегии и тактики борьбы, но и о повсеместном вытеснении оппозиции из партийных органов среднего уровня.

Логика внутрипартийной борьбы толкала оппозицию к каким-то новым действиям и методам. Она прибегла к созданию нелегальных организаций, что фактически поставило вопрос о «возможности существования двух партий». Проводились нелегальные собрания и встречи, для участия в которых лидеры оппозиции старались привлечь и рабочих Но все это было — занятие, заранее обреченное на неизбежное поражение. Подобная линия поведения оппозиции давала Сталину в руки лишь новые, причем весьма убедительные, аргументы в доказательство того, что лидеры оппозиции все больше становятся на путь борьбы уже не только против партии, но и против Советской власти. На объединенном пленуме ЦК и ЦКК в июле-августе 1927 года большинство пригрозило Зиновьеву и Троцкому исключением из членов ЦК в случае продолжения фракционной деятельности. Однако оппозиция продолжала добиваться своего. Весьма любопытно, как современная российская историография в лице ее некоторых специалистов оценивает действия обеих противоборствовавших сторон в тот период: «В 1927 г. борьба оппозиции с ЦК уже утратила характер борьбы за власть и превратилась в кампанию последовательной и хорошо организованной травли оппозиционеров перед окончательной расправой, а также свидетельствовала о революционном темпераменте и незаурядных бойцовских качествах лидеров оппозиции. В условиях полного господства сталинской группировки над партийно-государственным аппаратом страны, оппозиционеры могли рассчитывать лишь только на то, что какой-нибудь новый Горький скажет о них: безумству храбрых поем мы песню. Попытки выйти на улицу и организовать манифестации во время празднования 10-летней годовщины Октябрьской революции лишь доказывали совершенное истощение всех организационных возможностей оппозиции»[219].

В конце мая 1927 года Троцкий, Каменев, Зиновьев и другие оппозиционеры направили в Политбюро ЦК ВКП(б) письмо-платформу, подписанную 83 участниками объединенной оппозиции. В «заявлении 83-х» теория о возможности построения социализма в одной стране объявлялась мелкобуржуазной, не имеющей ничего общего с марксизмом. В платформе пропагандировались капитулянтские по своей сущности требования уступок иностранному капиталу в области концессионной политики, что могло повести к подрыву экономической самостоятельности СССР. Вновь поднималась на щит идея «сверхиндустриализации», вытекающая из оценки большинства населения страны — трудящегося крестьянства — как враждебной социалистическому строительству общественной силы.

Но наиболее существенными новыми моментами в борьбе объединенной оппозиции против политики большинства ЦК, поддерживавшего Сталина, явились два новых тезиса. Именно эти два тезиса довели противостояние до крайней точки и фактически предопределили окончательное поражение оппозиции.

Первый тезис о термидорианском перерождении партии фактически обозначил пропасть, через которую нельзя было перешагнуть, даже если бы у группировки Сталина было, скажем условно, хотя бы малейшее желание достичь какого-нибудь компромисса и тем самым в некоторой степени нормализовать обстановку в партии. Позиция Троцкого достаточно детально отражена в его мемуарной книге «Моя жизнь» и помещенных в 3 и 4 томах документальных материалах «Архива Троцкого». Внимательное знакомство со всеми этими свидетельствами позволяет сделать вполне определенный вывод, что Троцкий, Зиновьев и их сторонники фактически выдвинули тезис о термидоре советской власти, т. е. ее перерождении. Правда, сделано это было с явными оговорками и всякого рода экивоками: мол, существует реальная опасность термидора и что выход есть, и он состоит в том, если партия прислушается к голосу оппозиции и откажется от губительных для страны курса и практических действий. Фактически оппозиция дала в руки генсека и его сторонников сильнейшее оружие для борьбы с самой оппозицией. Как ни пытался Троцкий откреститься от обвинений в том, что он защищал тезис о термидорианском перерождении партии и советского режима в целом, объективный анализ материалов показывает: такое обвинение имело место, и именно это обвинение, выражаясь фигурально, как раз и выбило почву из-под ног Троцкого и его сторонников.

Второй тезис — аналогия с Клемансо. Суть этого тезиса сводилась по существу к трактовке проблемы соотношения пораженчества и оборончества в условиях существования советской власти. Троцкий приводил в своих выступлениях пример того, как во время первой мировой войны видный французский государственный и политический деятель Клемансо в один из трудных для Франции периодов противоборства с Германией, когда немецкие войска находились недалеко от Парижа, выступил за смену власти с тем, чтобы новая власть повела более решительную борьбу против немцев. Эта аналогия содержала в себе «тонкий намек на толстые обстоятельства»: мол, оппозиция и есть та сила, которая способна обеспечить стране победу, а линия, проводимая Сталиным, ведет страну к неминуемому поражению в связи с вероятностью военного столкновения с капиталистическими державами.

В советской историографии утверждалось, что Троцкий в письме на имя председателя ЦКК Г.К. Орджоникидзе заявил, что в случае интервенции и приближения вражеских войск к Москве оппозиция будет добиваться свержения существующей власти. Это заявление, прикрываемое фразами об «условном оборончестве» оппозиции, говорило об ее отказе защищать диктатуру пролетариата, то есть о самом настоящем пораженчестве в отношении СССР. В сборнике «Архив Троцкого» это письмо не помещено (непонятно — по каким причинам?). Другие же материалы носят довольно противоречивый характер: они не дают возможности точно и категорически утверждать или отрицать, что Троцкий придерживался именно такой позиции. По крайней мере, дыма без огня не бывает. И Сталин, при самой активной поддержке Рыкова и Бухарина, использовал оба выдвинутых оппозиционерами тезиса для того, чтобы нанести им смертельный удар. Собственно говоря, они сами поставили себя под этот удар. Вернее, логика внутрипартийной борьбы имеет свои законы и они с неотвратимостью привели к тому, что оппозиция фактически выступила с призывом к свержению существующей власти. А если соединить это с тем, что они создавали свои подпольные партийные ячейки, имели свою внутреннюю дисциплину, структуру и т. д., то речь в принципе шла о попытках создать вторую партию внутри существующей, обладавшей монополией на власть.

Не надо было быть особенно прозорливым, чтобы понять, что такая постановка вопроса, даже если она и маскировалась всевозможными оговорками и т. п. уловками, сплачивала не только большинство ЦК, но и всю партию под знаменем генсека, отстаивавшего единство партии и уставные партийные нормы и большевистские традиции неукоснительного подчинения партийной дисциплине.

Сталин — и это неоспоримый факт — умело использовал в своей борьбе с оппозицией все эти факты. Причем делал это весьма умело, даже с чувством сарказма, который нередко проглядывает в его выступлениях. В речи на пленуме ЦК в августе 1927 года, рассматривавшем вопросы борьбы с оппозицией, он, в частности, говорил: «Мелкобуржуазная дряблость и нерешительность» — это, оказывается, большинство нашей партии, большинство нашего ЦК, большинство нашего правительства. Клемансо — это Троцкий с его группой. (Смех.) Если враг подойдёт к стенам Кремля километров на 80, то этот новоявленный Клемансо, этот опереточный Клемансо постарается, оказывается, сначала свергнуть нынешнее большинство именно потому, что враг стоит в 80 километрах от Кремля, а потом взяться за оборону. И если это удастся сделать нашему опереточному Клемансо, то это, оказывается, и будет настоящей и безусловной обороной СССР.

А для того, чтобы сделать это, он, Троцкий, т. е. Клемансо, постарается предварительно «вымести» этот «мусор» «в интересах победы рабочего государства». А что это за «мусор»? Это, оказывается, большинство партии, большинство ЦК, большинство правительства.

Так вот, оказывается, что, когда враг подойдёт на расстояние 80 километров к Кремлю, этот опереточный Клемансо будет заниматься не тем, чтобы оборонять СССР, а свержением нынешнего большинства партии. И это называется у него обороной!»[220].

Надо подчеркнуть, что тезис о Клемансо стал ахиллесовой пятой всей платформы оппозиции. Он оттолкнул от нее даже тех, кто разделял некоторые другие взгляды оппозиции, в частности ее критику процессов бюрократизации аппарата и всей государственной жизни. Сталин, как искуснейший полемист, сконцентрировал свои удары по оппозиции именно на развенчании данного тезиса. Причем ставил вопрос, что называется, ребром. Он подчеркивал: «…Троцкий, давая этот лозунг, эту формулу насчёт Клемансо, обусловливал оборону СССР известным пунктом о смене руководства в нашей партии и руководства Советской властью. Только слепые этого не поймут. Если у Троцкого не хватает мужества, элементарного мужества признать свою ошибку, то виноватым будет в этом он сам»[221].

Подробное рассмотрение всех перипетий борьбы Сталина с объединенной оппозицией не вмещается в рамки моей работы. Замечу лишь, что Сталин использовал не только все, так сказать, легитимные формы борьбы, но и в ряде случаев прибег к помощи органов политического надзора и сыска. В частности, органы ОГПУ вели непосредственную слежку за действиями лидеров оппозиции и в ряде случаев прибегли к провокационным приемам.

Но отнюдь не в пределах традиционного понимания партийной дисциплины и устава вела свою деятельность и оппозиция. Во время празднования 10-летнего юбилея Октябрьской революции лидеры оппозиции попытались устроить в Москве, Ленинграде и в некоторых других городах свои параллельные демонстрации. Это уже, вне всякого сомнения, выходило за рамки внутрипартийной борьбы. Тем более что сторонников оппозиции оказалось ничтожно мало.

Сталин, как известно, обладал большой выдержкой и терпением. Он всегда умел выбрать нужный момент для нанесения удара по своим противникам. Если не было соответствующего повода, то он старался создать его. В данном же случае в этом и не было нужды: вожди оппозиции прямо и открыто выступили против законной власти, тем самым переступив грани, отделяющие внутрипартийную борьбу от борьбы против Советской власти. Генсек не преминул воспользоваться этим, Объединенный пленум ЦК и ЦКК, состоявшийся в октябре 1927 года, исключил Троцкого и Зиновьева из состава ЦК, мотивировав это тем, что они «обманули партию и грубейшим образом нарушили взятые ими на себя обязательства, не только не уничтожив «элементов фракционности», но, наоборот, доведя фракционную борьбу против партии и ее единства до степени, граничащей с образованием новой антиленинской партии совместно с буржуазными интеллигентами»[222]. В своей речи на пленуме Сталин счел необходимым особо затронуть вопрос о том, почему именно против него оппозиция нацеливает главные удары. Ведь в тот период активную борьбу против троцкистско-зиновьевской оппозиции вели Бухарин, Рыков и Томский, — будущие оппоненты Сталина. Причем надо отметить, что Бухарин проявлял здесь исключительную активность, сосредоточив, как теоретик, усилия на развенчании теоретических положений, легших в основу оппозиционной платформы. Но ни Бухарин, ни его политические друзья — Рыков и Томский — не были главными мишенями оппозиционных атак. Генсек следующим образом объяснил причины того, почему именно он является основным объектом нападок;

«Прежде всего о личном моменте. Вы слышали здесь, как старательно ругают оппозиционеры Сталина, не жалея сил. Это меня не удивляет, товарищи. Тот факт, что главные нападки направлены против Сталина, этот факт объясняется тем, что Сталин знает, лучше, может быть, чем некоторые наши товарищи, все плутни оппозиции, надуть его, пожалуй, не так-то легко, и вот они направляют удар прежде всего против Сталина. Что ж, пусть ругаются на здоровье.

Да что Сталин, Сталин человек маленький. Возьмите Ленина. Кому не известно, что оппозиция во главе с Троцким, во время Августовского блока, вела ещё более хулиганскую травлю против Ленина…

Можно ли удивляться тому, что Троцкий, так бесцеремонно третирующий великого Ленина, сапога которого он не стоит, ругает теперь почём зря одного из многих учеников Ленина — тов. Сталина.

Более того, я считаю для себя делом чести, что оппозиция направляет всю свою ненависть против Сталина. Оно так и должно быть. Я думаю, что было бы странно и обидно, если бы оппозиция, пытающаяся разрушать партию, хвалила Сталина, защищающего основы ленинской партийности»[223].

Конечно, читая эти строки сейчас, абсолютно бесспорным предстает определенное лицемерие и даже ханжество генсека. Он явно прибеднялся, изображая из себя маленького человека. Кому-кому, а уж ему были хорошо известны истинные размеры колоссальной власти и влияния, которыми он пользовался. Прикрываясь почетным званием всего лишь одного из учеников Ленина, он явно лукавил. Причем все это было рассчитано не на руководящий костяк партии, хорошо осведомленный о реальном положении Сталина и его роли, а на широкую партийную и беспартийную массу. Именно прежде всего к ней и апеллировал генсек. В дальнейшем, на протяжении всей своей политической карьеры, Сталин не раз прибегал к такого рода приемам. Даже тогда, когда его превозносили до небес и фактически изображали неким демиургом, от воли которого зависит все. Но такова уж была натура этого человека. И разобраться в нем не так-то просто.

Но вернемся к главной нити нашего изложения. После октябрьского пленума ЦК (материалы которого практически полностью публиковались в газете «Правда» — что было явлением в какой-то мере уникальным) — Сталину теперь лишь оставалось политически и организационно оформить разгром объединенной троцкистско-зиновьевской оппозиции, что и было сделано на XV съезде партии. Итоги дискуссии, развернутой накануне съезда, не оставляли оппозиции ни малейших надежд не то что на какой-либо, даже самый минимальный успех в их борьбе, но и вообще на сохранение своих прежних позиций. В партийных рядах за платформу ЦК, т. е. платформу Сталина, проголосовало 724 тыс. человек, а за платформу оппозиции — 4 тыс. с лишним[224]. Это был ясный ответ на все коренные вопросы, стоявшие в центре дискуссии, Причем говорить о каком-то чисто арифметическом большинстве, не приходится, ибо это было реальное большинство. Даже с поправкой на то, что генсеком и его сторонниками использовались в полной мере методы, которые на современном политическом жаргоне именуются как административный ресурс, говорить о тотальной фальсификации нет никаких оснований. Предположить, что вся партия была запугана сторонниками сталинской линии — значит в корне извратить реальную картину того времени. Обстановка была еще не та, чтобы можно было предполагать, что приверженцы курса Сталина могли, как им заблагорассудится, манипулировать голосованием. Да и сам факт того, что все-таки нашлось несколько тысяч партийцев, высказавшихся в поддержку оппозиционной платформы, достаточно ясно свидетельствует о наличии в тот период в партии определенной внутрипартийной демократии. Видимо, и сами лидеры оппозиции отдавали себе отчет в том, что их платформа не находит ощутимой поддержки как в самой партии, так и среди широких слоев населения. Последнее подтверждается тем, что попытки лидеров оппозиции провести свои альтернативные демонстрации в день 10-летия революции в Москве, Ленинграде и ряде других городов, оказались жалким подобием таковых. Провал был очевиден, и этого факта нельзя было скрыть или замаскировать никакими обвинениями в адрес сталинистов.

Оппозиция не имела серьезной опоры ни в партии, ни в обществе. И отсутствие массовой опоры нельзя было компенсировать ничем. Однако генсеку и его сторонникам все-таки необходимо было, как требовали того марксистско-ленинские каноны, найти классовое обоснование самого факта существования оппозиции и ее активности. В соответствии с этими требованиями Сталин следующим образом интерпретировал данное явление: «Вы скажете: как могла народиться у нас такая оппозиция, где её социальные корни? Я думаю, что социальные корни оппозиции таятся в факте разорения мелкобуржуазных слоев города в обстановке нашего развития, в факте недовольства этих слоев режимом диктатуры пролетариата, в стремлении этих слоев изменить этот режим, «улучшить» его в духе установления буржуазной демократии»[225].

С высоты сегодняшнего дня кому-то такое объяснение может показаться слишком уж примитивным и классово ограниченным. Однако не надо упрощать реальную картину того времени. Действительно, ни одно политическое движение не может возникнуть и развиваться, если оно не будет выражать интересов и чаяний определенных классовых сил и слоев. В данном случае объяснение Сталина, безусловно, соответствовало истине, по крайней мере, в одном: оппозиционеры явно были недовольны рамками той системы власти, которая была установлена и стремились внести в нее элементы буржуазной демократии. Такова действительная, а не чисто пропагандистская оценка их намерений. И дело не меняет то обстоятельство, что сами они более чем категорически открещивались от норм так называемой буржуазной демократии. В этом и выражалась злая ирония исторической мести.

Я не затрагиваю здесь проблему толкования природы демократии вообще и правомерности подразделения ее на буржуазную и иные классовые виды и формы. Это — предмет специального рассмотрения и я оставляю его за скобками.


3. XV съезд партии: Сталин торжествует победу

Прежде чем непосредственно приступить к рассмотрению вопроса о том, как проходил и чем завершился XV съезд партии, хочется сделать несколько предварительных замечаний. В политической судьбе Сталина значение этого съезда было достаточно велико — это был, можно сказать, решающий этап в утверждении его в качестве главного лидера партии. На нем были заложены предпосылки постепенного создания всех необходимых факторов, сделавших возможным буквально в считанные годы возвышение генсека в качестве единоличного наследника Ленина и единственно верного продолжателя его дела. Рубежный характер этого съезда в политической судьбе Сталина был предопределен совокупностью всех других мер, предпринятых генсеком и его сторонниками после поражения «новой оппозиции» на XIV партийном съезде в 1925 году. Сталин в глазах партийной массы все больше обретал ореол последовательного и несгибаемого борца за единство партии, его имя уже стало ассоциироваться с понятием самого партийного единства, что имело важные политико-психологические последствия. Шаг за шагом создавалось в партийной среде убеждение, что не кто иной, как Сталин способен поставить оппозицию на колени и отстоять генеральную линию партии.

И съезд партии как раз и представлял собой тот форум, на котором генсек стремился закрепить этот свой ореол. При всем, даже самом критическом отношении к псевдодемократическим процедурам, в рамках которых проходила работа съезда, нельзя не признать, что именно Сталину удалось использовать трибуну съезда не только для изложения своих принципиальных подходов к решению стоявших перед страной проблем, но и в своеобразную цирковую арену, на которой представители оппозиции исполняли жалкие трюки. По ходу изложения я постараюсь проиллюстрировать это конкретными примерами. То обстоятельство, что все эти факты покрылись уже пылью времени, не лишает их определенного интереса.

В политическом докладе Сталина был освещен широкий круг вопросов, стоявших тогда в эпицентре внимания. Здесь я не стану затрагивать международные аспекты его доклада, поскольку следующая глава будет специально посвящена становлению сталинских воззрений в сфере международных отношений. Иначе говоря, истокам формирования внешнеполитической концепции Сталина.

В докладе генсека и в выступлениях делегатов красной нитью проходила следующая мысль: главным итогом работы партии за отчетный период явились первые успехи индустриализации. Они выразились в значительном превышении довоенного уровня промышленности, неуклонном росте производительности труда и заработной платы рабочих, укреплении экономической и политической смычки между социалистической промышленностью и мелкокрестьянским хозяйством, союза рабочего класса с трудовым крестьянством. Особый упор Сталин делал на том, что основная задача партии состоит в расширении и укреплении социалистических командных высот во всех отраслях народного хозяйства как в городе, так и в деревне. При этом на первый план выдвигалась задача ликвидации капиталистических элементов в народном хозяйстве.

Поскольку проблемы села, дальнейшего развития кооперирования стояли тогда в центре внимания, этому вопросу и в докладе Сталина, и вообще в работах съезда, было уделено первостепенное внимание. Не случайно в партийной историографии и пропаганде XV съезд назывался съездом, взявшим курс на коллективизацию. Хотя внимательное ознакомление с материалами съезда и не оставляют такого уж слишком безоговорочного впечатления, будто вопросом вопросов на съезде была проблема коллективизации. Подобный перекос в характеристике данного съезда содержался в последующих партийных документах и в официальной историографии Сталина. На съезде генсек, конечно, уделил проблеме кооперации в сельском хозяйстве серьезное внимание, что было вполне закономерно.

Мне представляется достаточно взвешенной оценка характера съезда и основных направлений его работы, данная еще в период перестройки некоторыми советскими историками. Эта оценка сформулирована следующим образом: «В целом XV партсъезд никак не может быть назван съездом коллективизации сельского хозяйства. Эти вопросы занимали важное место в его работе, однако в рамках постановки и решения всего комплекса проблем социально-экономического развития страны в целом. Обсуждались задачи ускорения реконструктивных процессов и в промышленности, и в сельском хозяйстве на основе НЭПа, при сохранении и дальнейшем совершенствовании его принципов. Применительно к деревне это означало осуществление весьма многообразной системы мер, направленных на производственный подъем многомиллионной массы крестьянских хозяйств, увеличение их товарной продукции и вовлечение в русло социалистического развития. Это вполне обеспечивалось на пути их кооперирования»[226].

В преддверии XV съезда партии на горизонте уже маячили тревожные проблемы, связанные с выполнением закупок хлеба, обеспечением снабжения городского населения продовольствием и т. д. Сталин, в частности, сказал: «Задача партии: расширять охват крестьянского хозяйства кооперацией и государственными органами по линии сбыта и снабжения и поставить очередной практической задачей нашего строительства в деревне постепенный перевод распылённых крестьянских хозяйств на рельсы объединённых, крупных хозяйств, на общественную, коллективную обработку земли на основе интенсификации и машинизации земледелия в расчёте, что такой путь развития является важнейшим средством ускорения темпа развития сельского хозяйства и преодоления капиталистических элементов в деревне»[227].

Задача по осуществлению коллективизации органически была связана с борьбой против кулачества, не желавшего идти на союз с советской властью и отстаивавшего свои классовые интересы в деревне. Вообще проблема кулака была осью, вокруг которой вращалась если не вся внутрипартийная борьба, то по крайней мере основная ее часть. На съезде Сталин проявил себя как умеренный в подходе к данному вопросу. Это видно хотя бы из такого его заявления, сделанного в Отчетном докладе: «Неправы те товарищи, которые думают, что можно и нужно покончить с кулаком в порядке административных мер, через ГПУ: сказал, приложил печать и точка. Это средство — лёгкое, но далеко не действительное. Кулака надо взять мерами экономического порядка и на основе советской законности. А советская законность не есть пустая фраза. Это не исключает, конечно, применения необходимых административных мер против кулака. Но административные меры не должны заменять мероприятий экономического порядка»[228].

В ретроспективе данное заявление генсека выглядит на просто умеренным, а даже несколько либеральным: в нем ничуть не просматриваются черты упора на административные меры, которые впоследствии стали важной, если не главной чертой сталинской политики в области коллективизации. Акцент на меры экономического воздействия на кулака отвечал не столько реалиям того времени, сколько политической стратегии Сталина. В этот период он опирался в борьбе с объединенной оппозицией на Бухарина и его единомышленников, стоявших за умеренный подход к данному вопросу. Сталину было чрезвычайно важно поддерживать в то время еще не вполне сформировавшийся баланс сил в Политбюро и иметь Бухарина, Рыкова и Томского в числе своих союзников. Пусть и временных, как, очевидно, тогда полагал генсек. Но ясно было одно — без энергичной поддержки тех, кого Сталин через короткое время объявит правыми уклонистами, справиться с главной на тот момент задачей — полного и окончательного разгрома объединенной оппозиции — было практически невозможно. Он в то время, хотя и занимал лидирующие позиции в партийном руководстве, в одиночку, лишь при опоре на своих сторонников, без помощи Бухарина, Рыкова, Томского и их группировки, не в силах был поставить победную точку в противоборстве с Троцким, Зиновьевым и Каменевым. А Сталин был тонким стратегом политической борьбы, умел довольно легко вступать во временные союзы и коалиции и использовать их в собственных целях. Не менее легко и ловко он, когда цель уже была достигнута, умел рвать эти союзы и превращать своих бывших союзников в объект прямой политической атаки. Причем надо отметить, что за довольно короткий отрезок времени — всего два-три года — эту стратегию и тактику политической борьбы он сумел довести чуть ли не до совершенства. В каком-то смысле можно сказать, что его талант политического борца рос не по дням, а по часам. Так что его соперники каждый раз сталкивались как бы с новым Сталиным. Они просто оказывались не в состоянии поспевать за ним, и в конечном счете оказывались поверженными.

Отмечая эту черту маневрирования Сталина, характеризующего его как незаурядную фигуру на поле политических баталий, я не хочу тем самым сказать, будто его успехи определялись в первую очередь и главным образом именно этими личными качествами генсека. В основе его триумфальных побед лежали все-таки факторы объективного порядка: он не только лучше, чем его оппоненты, понимал характер переживаемой эпохи и перспективные направления развития всей страны, но и сумел убедить в этом большинство. Конечно, могут возразить, что в его победе решающая роль принадлежала партийному аппарату, находившемуся под его контролем. Однако, по-моему, подобный взгляд довольно поверхностен и не выдерживает серьезной критики. С опорой на партийный аппарат трудно было одержать победу, если бы Сталин придерживался ошибочной политической стратегии, если бы он прямо или косвенно не выражал объективные потребности своего времени, если бы его политический курс не соответствовал духу времени и задачам дня.

В определенной степени эту мысль выразила на съезде вдова Ленина Н. Крупская (прежде самым энергичным образом поддерживавшая оппозицию). Она, в частности, сказала: «Мне кажется, основная причина этих ошибок в том, что оппозиция потеряла чутье, понимание того, чем дышит рабочий класс, чем дышат и живут передовые слои рабочего класса. (Мануильский: «Правильно!») Оппозиция потеряла ощущение тех колоссальных задач, которые стоят сейчас перед партией. В этом беда оппозиции…»[229].

Правда, ее пока еще условный переход на сторону Сталина нельзя было расценивать как полную капитуляцию перед ним. Н. Крупская сочла необходимым высказаться за более или менее терпимое отношение к оппозиции. По крайней мере, в вопросе возвращения исключенных оппозиционеров в партию. Вот ее точка зрения:

«… Мне кажется, партия должна облегчить возвращение в партию всем тем элементам, которые искренно понимают сделанную ошибку, которые чувствуют неправильность и которые захотят с партией идти нога в ногу. Партия сильна, конечно, не внешней своей численностью, она сильна внутренним единством, и, конечно, о внутреннем единстве нельзя говорить, когда часть людей идет только в силу необходимости с партией»[230].

Центр тяжести усилий Сталина на съезде однозначно лежал в плоскости борьбы с оппозицией, и не просто борьбы с ней как с таковой, а в стремлении добиться полной и безоговорочной ее капитуляции. Генсек, наверняка, отдавал себе отчет в том, что ему не нужна половинчатая капитуляция, капитуляция с оговорками и различными условиями, которые могут быть в дальнейшем, при определенных обстоятельствах, нарушены членами разгромленной оппозиции. Ему нужна была не только собственная победа, но и максимальная дискредитация оппозиции как таковой. Подобным путем он стремился заложить необходимый фундамент и создать своего рода прецедент для решительного искоренения любой возможной оппозиции его курсу в будущем. А то, что на горизонте маячила схватка с блоком правых, — для Сталина было очевидно. Борясь с объединенной оппозицией и роя ей могилу, из которой она вообще больше не могла выбраться, Сталин готовил плацдарм для неизбежных в будущем схваток со своими реальными и потенциальными противниками. Ибо для него бесспорной аксиомой была мысль — власть не завоевывается раз и навсегда, какой бы полной и окончательной ни была победа; она требует того, чтобы за нее боролись всегда и постоянно. Видимо, таково было его понимание природы власти. И надо признать, что, вне зависимости от тех или иных политических пристрастий, подобное понимание сущности власти и путей ее сохранения — в целом подтверждается историей. Историей не только нашей страны, и не только периода сталинизма, но и историей других государств и обществ.

Любопытна аргументация, использованная Сталиным для обоснования мер, предпринятых в отношении своих противников. «Вы спрашиваете: почему мы исключили Троцкого и Зиновьева из партии? Потому, что мы не хотим иметь в партии дворян. Потому, что закон у нас в партии один, и все члены партии равны в своих правах. (Возгласы: «Правильно!». Продолжительные аплодисменты.)

Если оппозиция желает жить в партии, пусть она подчиняется воле партии, её законам, её указаниям без оговорок, без экивоков. Не хочет она этого, — пусть уходит туда, где ей привольнее будет. (Голоса: «Правильно!». Аплодисменты.) Новых законов, льготных для оппозиции, мы не хотим и не будем создавать. (Аплодисменты.)

Спрашивают об условиях. Условие у нас одно: оппозиция должна разоружиться целиком и полностью и в идейном и в организационном отношении. (Возгласы: «Правильно!» Продолжительные аплодисменты.)»[231].

Оппозиция на съезде выглядела не просто бледной. Она напоминала кающегося грешника, который протестовал против того, что ему отказано вступить за врата рая. Попросту говоря, оппозиция вызывала не столько сочувствие, сколько жалость, смешанную с презрением. Причем я веду речь не о том, как это воспринимается сегодня, а о том, как это воспринималось в то время. Для подтверждения приведу некоторые наиболее яркие эпизоды из жалкого подобия полемики (если данное слово вообще применимо к тому, как проходила дискуссия), ареной которой стал съезд.

Вот выдержка из речи Каменева — главного представителя оппозиции, поскольку Троцкий и Зиновьев уже были исключены из партии и в работах съезда не могли принимать участия. Каменев говорил следующее: «Товарищи, я выхожу на эту трибуну с единственной целью — найти путь примирения оппозиции с партией. (Голоса: «Ложь, поздно», движение в зале.) Оппозиция представляет меньшинство в партии. Она, конечно, никаких условий со своей стороны ставить партии не может. (Движение в зале.) Она может только сказать съезду тот вывод, который она для себя делает из истории двух лет борьбы, и ответить на те вопросы, которые ей поставлены.

Два года тому назад на XIV съезде мы разошлись с большинством по ряду основных вопросов нашей революции, вопросов немаловажных, вопросов серьезных — о направлении огня, о росте и значении антипролетарских элементов в стране, в частности в деревне, о способах борьбы с ними, оценке международного положения с точки зрения устойчивости стабилизации и в связи с этим о политике Коминтерна. Борьба в партии вокруг этих вопросов за эти два года достигла такой степени обострения, которая ставит перед всеми нами вопрос о выборе одного из двух путей. Один из этих путей — вторая партия. Этот путь, в условиях пролетарской диктатуры, — гибельный для революции. Это путь вырождения политического и классового. Этот путь для нас заказан, запрещен, исключен всей системой наших взглядов, всем учением Ленина о диктатуре пролетариата. По этому пути мы своих единомышленников вести не можем и не хотим. (Голоса: «Но вы вели, вели. Врете!»)[232].

Далее речь Каменева напоминала скорее ползание на коленях, нежели политическую дискуссию. Особенно если учесть, что лидеры оппозиции еще совсем недавно говорили другое и совершенно другим голосом. Тот же Каменев всего за месяц до съезда уверенно и твердо декларировал: «Мы заявляем, что в какое бы положение ни поставила нас зарвавшаяся и потерявшая голову группа раскольников-сталинцев, мы будем отстаивать дело ленинской партии, ленинской революции октября 1917 г., ленинского Коминтерна — против оппортунистов, против раскольников, против могильщиков революции».

На съезде же перед фактом своей полной изоляции и фатального поражения Каменев пел уже другие песни и другим голосом[233]:

«Каменев. Наша позиция перед этим выбором — вторая партия или назад в партию, — ясна: назад в партию во что бы то ни стало. (Шум.)

Голос. Обойдемся без вас.

Каменев. И мы просим съезд, если этот съезд хочет войти в историю не съездом дробления, а съездом умиротворения в партии, — помогите нам в этом деле. (Шум) Голос. Обойдемся и без вас, два года уже обходились.

Голос. Вы в историю уже вошли.

Голос. Откажитесь от меньшевизма.

Голос. Откажитесь от троцкизма!

Каменев. Рабочий класс хочет этого примирения. Несмотря на все разногласия, несмотря на всю остроту борьбы, у нас есть с вами общий интерес, — это сохранение единства партии, как основного рычага диктатуры пролетариата. (Шум)»[234].

Видимо, Сталин саркастически усмехался в душе и даже злорадствовал, наблюдая за этим политическим пресмыкательством. Он не просто ненавидел Каменева, но и презирал его, так как слишком хорошо знал. Это были совершенно разные люди, и то, что они оказались по разную сторону баррикад — не случайность, а неизбежная закономерность.

Сталин, как говорится, на полную катушку использовал провал оппозиции: помимо всего прочего, он постарался использовать этот крах для дискредитации ведущих лидеров оппозиции, часто ссылавшихся на то, что они были ближайшими сподвижниками Ленина (Зиновьев и Каменев). Развеять ореол соратников Ленина было необходимо, чтобы расчистить себе дорогу к этому пьедесталу. И Сталин не преминул воспользоваться этим.

Он сам себе ставил вопросы и сам же давал на них вполне определенные ответы, призванные окончательно развеять бытовавшее тогда еще в партии мнение, что Зиновьев и Каменев достойны доверия и уважения как самые ближайшие сподвижники усопшего вождя. Сталин говорил: «Но вот вопрос: есть ли в большевистских традициях то, что позволяла и продолжает позволять себе оппозиция? Оппозиция организовала фракцию и превратила её в партию внутри нашей большевистской партии. Но где это слыхано, чтобы большевистские традиции позволяли кому-нибудь допускать такое безобразие? Как можно говорить о большевистских традициях, допуская вместе с тем раскол в партии и образование в ней новой, антибольшевистской партии?

Далее. Оппозиция организовала нелегальную типографию, заключив блок с буржуазными интеллигентами, которые, в свою очередь, оказались в блоке с явными белогвардейцами. Спрашивается: как можно говорить о традициях большевизма, допуская это безобразие, граничащее с прямой изменой партии и Советской власти?

Наконец, оппозиция организовала антипартийную, антисоветскую демонстрацию, апеллируя к «улице», апеллируя к непролетарским элементам. Но как можно говорить о большевистских традициях, апеллируя к «улице» против своей партии, против своей Советской власти? Где же это слыхано, чтобы большевистские традиции допускали такое безобразите, граничащее с прямой контрреволюционностью?»[235].

Было бы, однако, неверным представлять, что только или прежде всего Сталин и его сторонники придерживались столь непримиримой точки зрения в отношении оппозиции и ее лидеров. Достаточно привести высказывания тех, кто вскоре сам стал жертвой сталинских приемов политической борьбы, чтобы убедиться в ином. Так, А. Рыков, тогда председатель Совнаркома и один из ведущих деятелей партии (его встречали овациями всего зала, как и Сталина), в ответ на речь Каменева говорил: «Начав с сомнений в социалистическом характере обобществленной промышленности, с утверждения о невозможности построения социалистического общества в СССР из-за технической отсталости народного хозяйства, — они кончают утверждением о буржуазном перерождении нашего государства, власти и партии, что проводником этого перерождения, по их мнению, являются центральные органы партии. Именно эти обвинения с наибольшей ясностью вскрывают меньшевистскую основу всей их идеологии. Именно эти обвинения, благодаря их чудовищной лживости, поставили грань между оппозицией и рабочим классом, между оппозицией и нашей партией»[236].

Еще более примечателен следующий пассаж из выступления Рыкова: «Они говорят, что при Ленине не было обычая исключать из партии за взгляды; это неверно, исключали и за взгляды. Но если бы была в свое время хоть какая-нибудь попытка рабочей оппозиции организовать несколько сот своих единомышленников, дать им знамена для выступления на Красной площади с лозунгами «да здравствует рабочая оппозиция, долой ЦК»…

Голос. Мы бы их расстреляли»[237].

Хотя последние слова и не произнесены Рыковым, но они более чем органично вписываются в весь контекст и пафос его речи. Так что одного Сталина упрекать в кровожадности не приходится. Некоторые в то время даже перещеголяли его. Сталин же сам открыто к этому не призывал. Более того, он постарался извлечь выгоду из сложившегося положения и попытался представить себя в явно великодушном облике. Он, в частности, заявил: «Не ясно ли, что апелляция к «улице» превратилась бы в прямой путч против Советской власти? Разве трудно понять, что эта попытка оппозиции, по сути дела, ничем не отличается от известной попытки левых эсеров в 1918 году? (Голоса: «Правильно!») По правилу, за такие попытки активных деятелей оппозиции мы должны были бы переарестовать 7 ноября. (Голоса: «Правильно!». Продолжительные аплодисменты.) Мы не сделали этого только потому, что пожалели их, проявили великодушие и хотели дать им возможность одуматься. А они расценили наше великодушие как слабость»[238].

Что касается великодушия генсека, то на этот счет можно придерживаться различных мнений. Мне лично представляется, что дело было не в великодушии Сталина, а в определенных политических расчетах, определявших его линию поведения в тех обстоятельствах. Ведь он отлично отдавал себе отчет в том, что применять суровые карательные репрессии по государственной линии в отношении недавних членов высшего партийного руководства было, по меньшей мере, рискованно. Многие как в самой партии, так и вне ее, могли бы это истолковать превратно, и отнюдь не в пользу Сталина. Слишком узок был отрезок времени — от пребывания лидеров оппозиции на вершинах партийного Олимпа до их устранения как врагов советской власти — чтобы решиться на крайние меры. Необходимо было дать поработать времени, создать соответствующие условия, чтобы такие меры были восприняты партийной массой, да и населением страны, если не с горячим одобрением, то с пониманием. А Сталин, как я уже не раз подчеркивал, умел проявлять выдержку и терпение и наносил сокрушительные удары по своим противникам лишь после того, как были подготовлены все необходимые условия, гарантирующие ему полный успех.

В связи с борьбой против объединенной оппозиции всплывает один довольно пикантный вопрос. В западной историографии достаточно широкое распространение получила точка зрения, что генсек использовал в своей борьбе такое средство, как разжигание антисемитизма, поскольку ведущие фигуры оппозиции были евреями. Думаю, что здесь необходимо внести определенную ясность. Хотя в дальнейшем специальный раздел будет посвящен данной проблеме, когда речь пойдет о последних годах политической деятельности Сталина.

В некоторых местных парторганизациях, конечно, имели место проявления антисемитизма. Это документально прослежено на базе партийных архивов Смоленской области, захваченных во время войны гитлеровцами и доставшихся потом американцам. Они подверглись тщательному изучению и на их основе на Западе опубликован ряд работ[239]. Тема антисемитизма возникала (правда, как-то мимолетом, в качестве второстепенной) и в ходе борьбы с оппозицией. Троцкий однажды в ходе полемики сослался на материалы заседаний партийных ячеек. В ходе этих заседаний высказывались такие мнения: «Троцкий на протяжении длительного времени ведет раскольническую политику. Троцкий не может быть коммунистом — даже его национальность показывает, что он сочувствует спекулянтам». А что касается Зиновьева и Каменева, то они «они ошибаются в отношении русского духа. Русский рабочий и крестьянин никогда не последует за этими нэпачами (т. е. нэпманами — Н.К.[240].

Троцкий адресовал свои упреки Сталину и утверждал, что «дело зашло так далеко, что Сталин оказался вынужден выступить с печатным заявлением, которое гласило: «Мы боремся против Троцкого, Зиновьева и Каменева не потому, что они евреи, а потому, что они оппозиционеры и проч.». Для всякого политически мыслящего человека было совершенно ясно, что это сознательно двусмысленное заявление, направленное против «эксцессов» антисемитизма, в то же время совершенно преднамеренно питало его. «Не забывайте, что вожди оппозиции — евреи», — таков был смысл заявления Сталина, напечатанного во всех советских газетах. Сам Сталин в виде многозначительной «шутки» сказал Пятакову и Преображенскому: «Вы теперь против ЦК прямо с топорами выходите, тут видать вашу «православную» работу, Троцкий действует потихоньку, а не с топором»[241].

Надо сказать, что Троцкий в борьбе против Сталина вообще не делал большого акцента на приписываемый Сталину антисемитизм. И, видимо, не случайно, поскольку каких-то серьезных упреков в адрес генсека в связи с этой проблемой предъявить было трудно. Какие-то кулуарные разговоры и намеки не могут служить здесь достаточным основанием для серьезных и обоснованных обвинений и выводов. Тем более, что ситуация была такова, что лица еврейской национальности занимали многие ключевые посты во всех звеньях партийного и государственного аппарата, в том числе и в органах безопасности. И Сталин как реальный политик не мог не принимать это в расчет, даже если бы он и на самом деле находился под воздействием пресловутого антисемитизма. Если стоять на почве реальных фактов, то следует отметить, что именно на XV съезде Сталин в политическом отчете счел необходимым поднять этот вопрос на уровень государственной важности. Перечислив ряд недостатков в работе партийных и государственных органов, генсек, в частности, сказал: «У нас имеются некоторые ростки антисемитизма не только в известных кругах средних слоев, но и среди известной части рабочих и даже среди некоторых звеньев нашей партии. С этим злом надо бороться, товарищи, со всей беспощадностью»[242]. Причем надо подчеркнуть, что данное замечание не повисло в воздухе, а вошло в принятую съездом резолюцию. Это наглядно показывает, что разговоры об изначально присущем Сталину антисемитизме и о том, что он уже в борьбе против объединенной оппозиции использовал жупел антисемитизма в качестве средства политической борьбы явно притянуты за уши.

Возвращаясь непосредственно к теме работы съезда, хочется обратить внимание еще на одну любопытную деталь. На нем Сталин счел необходимым поднять вопрос о торговле водкой. От продажи водки, разрешенной несколько лет назад в целях пополнения скудного бюджета и изыскания средств на развитие промышленности, государство получало не только прибыль, но и несло огромные убытки. Повсеместно распространялось пьянство, что вызывало серьезные нарекания и наносило немалый не только нравственно-политический, но и экономический ущерб. Генсек на съезде выступил как бы в роли предтечи печально известной антиалкогольной кампании времен перестройки. Как можно убедиться, в нашей стране история имеет тенденцию многократного повторения не только в виде трагедии, но и в виде фарса. Сталин выдвинул следующую задачу, которая выглядит с точки зрения современных мерок как весьма наивная и иллюзорная. «Наконец, мы имеем такие минусы, как водка в бюджете, крайне медленный темп развития внешней торговли и недостаток резервов. Я думаю, что можно было бы начать постепенное свёртывание выпуска водки, вводя в дело, вместо водки, такие источники дохода, как радио и кино»[243]. Едва ли есть нужда говорить о том, что это благое намерение фактически так и осталось благим намерением. Надо сказать, что Сталин хорошо понимал, что проблема торговли алкогольной продукцией — многоплановая проблема. Он видел в ней не только экономические аспекты, но и социальные. Тогда соображения экономического порядка перевешивали все остальные. И это явствует из его же собственных слов: «Конечно, вообще говоря, без водки было бы лучше, ибо водка есть зло. Но тогда пришлось бы пойти временно в кабалу к капиталистам, что является ещё большим злом. Поэтому мы предпочли меньшее зло. Сейчас водка даёт более 500 миллионов рублей дохода. Отказаться сейчас от водки, значит отказаться от этого дохода, причём нет никаких оснований утверждать, что алкоголизма будет меньше, так как крестьянин начнет производить свою собственную водку, отравляя себя самогоном»[244].

С алкоголизмом в России с тех пор (да и с более давних времен) борются не то что с переменным успехом, а скорее с перманентным провалом. Достаточно вспомнить пресловутую антиалкогольную кампанию времен перестройки. Но это — всего лишь замечание в связи с алкогольной проблемой — проблемой вечной, как сама жизнь.

Но вернемся к предмету нашего повествования. На съезде оппозиция пыталась хоть как-то смягчить свое уже неотвратимое поражение. Главным аргументом стал призыв к сохранению единства. Видный член оппозиции (бывший секретарь ЦК Евдокимов) апеллировал к чувству классовой солидарности и общности главных целей между оппозицией и сторонниками ЦК: «…Съезд — хозяин партии и притом партии, управляющей первым в мире пролетарским государством (возгласы, шум), должен положить конец обострению борьбы и создать подлинное единство. Мы готовы (голос: «Только не с вами!») сделать все необходимое для этого. Давайте же делать то, что действительно хочет весь рабочий класс. (Голос: «Чтобы вы подполье организовывали?») Не создавайте излишних препятствий к этому, давайте создадим подлинное единство в рядах нашей партии. Жестоко ошибается тот, кто думает, что мир и спокойствие в партии можно восстановить методами отколов и массовых исключений. Жестоко ошибается и тот, кто думает, что этими методами можно успокоить ту тревогу, которая испытывается сейчас всем рабочим классом. (Шум. Голос: «Никакой тревоги!») Товарищи, давайте общими усилиями сделаем все для того, чтобы оправдать все надежды рабочего класса, связанные с работами XV съезда нашей партии»[245].

Но все это напоминало глас вопиющего в пустыне. Другой видный оппозиционер Н. Муралов (бывший командующий Московским военным округом) попытался с помощью метафорических сравнений доказать беспочвенность обвинений в адрес оппозиции: «Товарищи, если любому из вас скажут, что вы убили свою жену, съели своего деда, оторвали голову своей бабке (Голос: «Довольно издеваться над съездом и занимать съезд такими нелепыми разговорами!»), как вы будете чувствовать себя, как вы докажете, что этого не было? (Сильный шум. Крики: «Долой! Председатель, голосуйте вопрос!»)[246].

Но все эти и подобные им аргументы получали решительный отпор. Так, будущий автор антисталинской платформы (начало 30-х годов) М.Н. Рютин под аплодисменты делегатов заявил, что тактика оппозиции это — тактика типичных взбесившихся мелкобуржуазных авантюристов. Каковы составные элементы этой самой оппозиционной тактики? Первый элемент — лицемерие и не только лицемерие, но прямой обман партии, прямое жульничество; второй элемент — клевета; третий элемент — авантюризм; четвертый элемент — истерика и пятый элемент — хлестаковщина[247].

Характерной чертой съезда — и это было своего рода новацией — стало зарождение того явления, которое впоследствии вполне правомерно связывали с культом личности. Я приведу несколько примеров того, что именно на этом съезде было положено фактическое начало выделению Сталина из числа других лидеров и подчеркивание его исключительных заслуг. Конечно, это были лишь первые ласточки, но они, как ни странно, в конце концов и сделали весну. Так, в приветствиях съезду раздавались такие здравицы: «Да здравствует Генеральный Секретарь ЦК партии т. Сталин! (Аплодисменты.)»

«Товарищи, по поручению рабочих, десяти тысяч человек, еще сообщаю, что, даря вам молот, мы с собой не взяли молотобойца, рабочие просили избрать т. Сталина молотобойцем. (Аплодисменты

«Другой подарок трудящиеся шлют съезду — вылитый из сахара барельеф-портрет нашего железного, непоколебимого генерального секретаря т. Сталина. (Аплодисменты.)»

«Разрешите преподнести вам набивные платки, на которых портреты наших вождей — т. Ленина и т. Сталина. (Аплодисменты.)»[248].

Примечательно, что публично Сталин был поставлен в один ряд с Лениным и удостоился чести быть назван вождем наряду с последним. Конечно, это были всего лишь единичные явления и никто тогда не мог предположить, что из этого ручейка скоро образуется мощная река, целый океан восхвалений. Кстати сказать, на самом съезде в выступлении видного сторонника генсека А.А. Андреева содержалась оценка принципиальной ошибки лидеров оппозиции, которая, по мнению оратора, заключалась в том, что Троцкий, Зиновьев и Каменев потерпели сокрушительное поражение прежде всего в силу того, что они в корне ошибались в подходе к проблеме отношений вождь — массы. Я приведу отрывок из его речи отнюдь не потому, что он был своего рода комплиментом Сталину, но и своеобразным предостережением. Вот что говорил Андреев: «Я думаю, что основной просчет в их тактике произошел по линии немарксистского подхода к вопросу об авторитете вождей. В этом у них произошел основной просчет. (Голос: «Переоценка».) (Голос: «Правильно!») Они не как марксисты подошли к этому вопросу, они подошли к этому вопросу не с точки зрения, что вожди для партии, а не партия для вождей, они подошли с точки зрения последнего положения — партия для вождей, и ошиблись. Они поддались немарксистской переоценке роли личности в истории. Они выступили как сверхчеловеки. Они думали, что достаточно будет выступить кучке мировых вождей, да еще под знаменем «большевиков-ленинцев» и т. д., чтобы партия за ними пошла. Они переоценили значение авторитета вождя, они забыли, с кем имеют дело, они забыли, что имеют дело с партией революционного класса пролетариев, они забыли, что имеют дело не с простой партией, а с партией большевиков, и тут у них произошел просчет. Тут у них произошел просчет, — они слишком понадеялись на свой авторитет, на авторитет вождей и т. д.

Нет, авторитет вождя в нашей партии может держаться постольку, поскольку вождь идет с партией, постольку, поскольку вождь правильно ведет партию по основным путям и т. д. Но если вождь заколебался, если вождь отходит от основной политики нашей партии, если вождь изменяет ленинизму — от него ничего, даже мокренького места, не остается. Вот в чем сила нашей партии, и они просчитались в своих расчетах, забыв эту величайшую силу нашей большевистской партии»[249].

Нет необходимости комментировать приведенный выше пассаж. Хотя он и выдержан в сугубо марксистских канонах, тем не менее дальнейший ход событий показал, что отнюдь не всегда партия контролирует своих вождей. И Сталин своей деятельностью безоговорочно доказал эту истину. Проблема вождь и партия оказалась не столь прямолинейной, не столь простой, как трактовали догматы марксизма-ленинизма. Более того, именно эта проблема стала камнем преткновения, одним из главных источников кризисных явлений и трагических потрясений, сопровождавших не только дальнейшую политическую деятельность Сталина, но и фактически всю послесталинскую историю существования Советского Союза.

Но вернемся к освещению работы XV съезда партии. Съезд поставил окончательную точку в борьбе против объединенной оппозиции. Он принял решение исключить из партии 75 активных деятелей троцкистской оппозиции, в том числе Каменева, Лилину (жену Зиновьева), Евдокимова, Муралова, Смилгу и др., а также группу Сапронова как явно антиреволюционную (25 человек). Одновременно съезд поручил ЦК и ЦКК принять все меры идейного воздействия на рядовых членов троцкистской оппозиции с целью их убеждения при одновременном очищении партии от всех явно неисправимых элементов троцкистской оппозиции[250].

Перед лицом таких решительных и бескомпромиссных действий оппозиция и ее лидеры (за исключением Троцкого и его ближайших сторонников) полностью приняли все условия фактически безоговорочной капитуляции. Они обратились к съезду с заявлением, которое лучше процитировать, чем о нем писать: «…Мы принимаем к исполнению требование съезда об идейном и организационном разоружении. Мы обязуемся защищать взгляды и решения партии, ее съездов, ее конференций, ее ЦК. Мы считаем неправильным и — в соответствии с резолюцией съезда — осуждаем как антиленинские взгляды, отрицающие возможность победоносного строительства СССР, социалистический характер нашей революции, социалистический характер нашей госпромышленности, социалистические пути развития деревни в условиях пролетарской диктатуры и политику союза пролетариата с основными массами крестьянства на базе социалистического строительства или отрицающие пролетарскую диктатуру СССР («термидор»).

Своей основной ошибкой мы считаем то, что в борьбе против ЦК партии вступили на путь действий, сделавши реальной опасность второй партии. Мы должны признать ошибкой выступление 7 ноября, захват помещений (МВТУ), организацию нелегальных типографий и т. п. Мы просим съезд вернуть нас в партию и дать нам возможность участвовать в практической повседневной работе партии»[251].

В переводе на простой и понятный язык вожди оппозиции встали на колени перед Сталиным и просили его о пощаде и милости. Генсек торжествовал победу, он знал, сколь велика ее цена для его дальнейшей политической судьбы. Но он не упивался плодами этой победы и через некоторое время дал покаявшимся лидерам оппозиции возможность вернуться в партию. Это было не проявлением великодушия победителя, а тщательно продуманным политическим действием. Сталин понимал, что против него выступали или будут выступать не только члены объединенной оппозиции, но и другие силы, явно недовольные тем стратегическим курсом, которым он намеревался вести страну. Во всем должно быть чувство меры, в том числе и в торжестве над побежденными. Тем более что все эти баталии не знаменовали собой финала борьбы, а являлись, пусть важным, но все-таки промежуточным этапом на пути утверждения единовластия в партии и стране. А такое единовластие генсек считал важнейшей предпосылкой и условием осуществления своего стратегического курса в развитии страны.

Нельзя обойти молчанием и такой вопрос: как основные массы населения и членов партии отнеслись к разгрому оппозиции? Каково в целом было их отношение к непрекращавшейся в верхах борьбе? Многие факты свидетельствуют в пользу того вывода, что основная масса населения, в том числе и членов партии, была настроена довольно индифферентно к идейным схваткам вождей. Она не понимала и не вникала в теоретическую суть их разногласий. Причин тому много, но главная в том, что общий культурно-образовательный уровень был весьма низок. Что касается крестьянства, то о его отношении к внутрипартийной борьбе может дать некоторое представление письмо одного крестьянина, адресованное верхам. В нем есть такие примечательные моменты:

«Крестьянин убежден, что всякая политическая борьба, борьба вверху, между вождями непременно отразится на нем, в конечном счете на его хозяйстве. А он желает только одного: чтобы оставили его в покое. Естественно, таким образом, что крестьянство протестует против того, что угрожает нарушением этого «спокойствия». Вот почему крестьянство с чувством удовлетворения узнает об исключении оппозиции из партии, полагая, что этим устраняется угроза его покою. Кроме того, у крестьянства с именами вождей оппозиции, с именами Троцкого и Зиновьева, которые известны крестьянскому населению более, чем кто бы то ни было из вождей, связаны тяжелые воспоминания о периоде «военного коммунизма», как о чем-то кошмарном, что и является прежде всего причиною неприязненного отношения крестьянства к оппозиции, вождями которой являются Троцкий и Зиновьев, имена, которые оно не может переваривать. Вот почему крестьянство одобрительно относится к факту исключения оппозиции из партии»[252].

Можно, конечно, привести и ряд откликов противоположного толка. Однако надо сказать, что приведенное выше являлось наиболее типичным и отражало господствовавшие в стране настроения.

Резюмируя, хочу привести оценку одного из наиболее авторитетных западных специалистов по истории внутрипартийной борьбы в советской России Р. Дэниэльса. Хотя и с рядом констатаций, содержащихся в этой оценке, можно и поспорить, но все же рациональное зерно в ней содержится. Его оценка такова: «С окончанием 15 съезда партии история оппозиции как активной политической силы завершилась. Поддержка среди рядовых членов партии быстро испарилась из-за отречений участников оппозиции и исключений их из партии. Тщетные протесты и бесплодные интриги — вот и все, что осталось у левых оппозиционеров, пока ссылки, судебные процессы и казни не положили конец их трагической истории. Крушение левой оппозиции знаменовало собой конец двойственного характера российского коммунизма. Левое течение мысли было ликвидировано, поскольку восторжествовал ленинизм, не допускающий никаких сомнений. Ориентированное на Запад, интеллектуальное, идеалистическое, связанное с русским радикальным марксизмом движение, окончательно уступило дорогу полному господству движения, имеющему внутренние корни, практичному и ориентированному на обладание властью, начало которому положил Ленин. Средства достижения революции в конце концов сами по себе стали ее целями»[253].

Мне бы хотелось особо оттенить мысль о том, что поражение оппозиции действительно знаменовало собой отказ Сталина от химеры мировой революции, фактическое торжество курса на созидание сильного, способного выстоять в суровых мировых бурях российского государства, сплотившего вокруг себя союзные русскому народу периферийные республики. Такой курс отвечал глубоким национально-государственным интересам Советского Союза. Излишне подчеркивать, что без решительного разгрома объединенной оппозиции проводить в жизнь такой курс было просто невозможно. Надо было выбирать: двигаться дальше или маршрутами мировой революции, перспективы которой были более чем туманны, или путем созидания мощного советского государства. Третьего дано не было. И выбор напрашивался сам собой. Тем более этот выбор вытекал из всего духа сталинской политической философии.

И в качестве заключительного аккорда данного раздела отмечу один момент. Сталин, чувствуя себя полным победителем, снова прибег к своему излюбленному приему: на первом пленуме ЦК после окончания съезда он снова внес предложение о своей отставке. Состав Политбюро (9 членов, из них 6 поддерживали генсека) не оставлял сомнений в том, что его отставка будет отвергнута. Я приведу наиболее существенные места из стенограммы, хорошо передающей атмосферу, в которой проходило обсуждение данного вопроса.

«Сталин. Товарищи! Уже три года прошу ЦК освободить меня от обязанностей Генерального секретаря ЦК. Пленум каждый раз мне отказывает. Я допускаю, что до последнего времени были условия, ставящие партию в необходимость иметь меня на этом посту, как человека более или менее крутого, представляющего известное противоядие против опасностей со стороны оппозиции. Я допускаю, что была необходимость, несмотря на известное письмо т. Ленина, держать меня на посту Генсека. Но теперь эти условия отпали. Отпали, так как оппозиция теперь разбита. Никогда, кажется, оппозиция не терпела такого поражения, ибо она не только разбита, но и исключена из партии. Стало быть, теперь нет налицо тех оснований, которые можно было бы считать правильными, когда Пленум отказывался уважить мою просьбу и освободить меня от обязанностей Генсека. А между тем у вас имеется указание т. Ленина, с которым мы не можем не считаться и которое нужно, по-моему, провести в жизнь. Я допускаю, что партия была вынуждена обходить это указание до последнего времени, была вынуждена к этому известными условиями внутрипартийного развития. Но я повторяю, что эти особые условия отпали теперь и пора, по-моему, принять к руководству указания т. Ленина. Поэтому прошу Пленум освободить меня от поста Генерального секретаря ЦК. Уверяю вас, товарищи, что партия только выиграет от этого»[254].

Председательствовавший на заседании Рыков поставил вопрос на голосование — в итоге просьба Сталина была отклонена при одном против. Против себя голосовал сам Сталин. И это, если уместно воспользоваться таким выражением, — один из немногих примеров его полного «политического одиночества». Выглядело все это немного парадоксально и даже в чем-то комично.

Сталин, как говорится, завелся и поставил вопрос об упразднении поста Генерального секретаря вообще. Вот его мотивировка: «Тогда я вношу другое предложение. Может быть, ЦК сочтет целесообразным институт Генсека уничтожить. В истории нашей партии были времена, когда у нас такого поста не было.

Ворошилов. Был Ленин тогда у нас.

Сталин. До X съезда у нас института Генсека не было.

Голос. До XI съезда.

Сталин. Да, кажется, до XI съезда у нас не было этого института. Это было еще до отхода Ленина от работы. Если Ленин пришел к необходимости выдвинуть вопрос об учреждении института Генсека, то я полагаю, что он руководствовался теми особыми условиями, которые у нас появились после Х-го съезда, когда внутри партии создалась более или менее сильная и хорошо организованная оппозиция. Но теперь этих условий нет уже в партии, ибо оппозиция разбита наголову. Поэтому можно было бы пойти на отмену этого института. Многие связывают с институтом Генсека представление о каких-то особых правах Генсека. Я должен сказать по опыту своей работы, а товарищи это подтвердят, что никаких особых прав, чем-либо отличающихся от прав других членов Секретариата, у Генсека нет и не должно быть.

Голос. А обязанности?

Сталин. И обязанностей больше чем у других членов Секретариата нет. Я так полагаю: есть Политбюро — высший орган ЦК; есть Секретариат — исполнительный орган, состоящий из 5-ти человек, и все они, эти пять членов Секретариата, равны. Практически так и велась работа, и никаких особых прав или особых обязанностей у Генсека не было. Не бывало случая, чтобы Генсек делал какие-нибудь распоряжения единолично, без санкции Секретариата. Выходит, таким образом, что института Генсека, в смысле особых прав, у нас не было на деле, была лишь коллегия, называемая Секретариатом ЦК. Я не знаю, для чего еще нужно сохранять этот мертвый институт. Я уже не говорю о том, что этот институт, название Генсека, вызывает на местах ряд извращений. В то время как наверху никаких особых прав и никаких особых обязанностей на деле не связано с институтом Генсека, на местах получились некоторые извращения, и во всех областях идет теперь драчка из-за этого института между товарищами, называемыми секретарями, например, в национальных ЦК. Генсеков теперь развелось довольно много и с этим теперь связываются на местах особые права. Зачем это нужно?… Я думаю, что партия выиграла бы, упразднив пост Генсека, а мне дало бы это возможность освободиться от этого поста. Это тем легче сделать, что в уставе партии не предусмотрен пост Генсека»[255].

Но вся эта, в целом логичная и достаточно убедительно мотивированная просьба, не нашла позитивного отклика. (А на это, собственно, и рассчитывал Сталин).

Общую точку зрения выразил Председатель Совнаркома А.И. Рыков:

«Рыков. Я предлагаю не давать возможности т. Сталину освободиться от этого поста. Что касается генсеков в областях и местных органах, то это нужно изменить, не меняя положения в ЦК. Институт Генерального секретаря был создан по предложению Владимира Ильича. За все истекшее время, как при жизни Владимира Ильича, так и после него (и в организационном и в политическом отношении…) (это было) оправдал себя политически и целиком и в организационном и в политическом отношении. В создании этого органа и в назначении Генсеком т. Сталина принимала участие и вся оппозиция, все те, кого мы сейчас исключили из партии; настолько это было совершенно несомненно для всех в партии: (нужен ли институт генсека и кто должен быть Генеральным секретарем). Этим самым исчерпан, по-моему, целиком и полностью и вопрос о завещании, (ибо этот пункт решен) исчерпан оппозицией в то (же) время так же, как он был решен и нами. Это же вся партия знает. Что теперь изменилось после XV съезда и почему (это нужно) отменить институт генсека?

Сталин. Разбита оппозиция.

Рыков. Ну да, оппозицию разбили благодаря хорошей работе партии, благодаря хорошей работе Центрального Комитета.

Голос. Правильно!

Рыков. Нужно ли эту работу портить после всех тех успехов, которых мы достигли к XV съезду? И нужно ли (особенно) ее портить (тем) (этим) этак, (чтобы за это упрекали), чтобы в (этом) нашем решении видели какую-то уступку совершенно уничтоженной оппозиции, которая никогда никак не вытекает — (и которая может быть истолкована так. По-моему.) Раз (практика при Ленине и после Ленина) и сам институт генсека (и тот, кто должен быть секретарем) и работа т. Сталина в качестве Генсека оправдана всей жизнью нашей организационной и политической как при Ленине, так и после смерти т. Ленина. Оправдана на все 100%. Никаких аргументов за то, чтобы изменить это положение (это) теперь, по-моему, нет.

Тов. Сталин прав в одном, что (у нас) работа в Секретариате, в Политбюро и Оргбюро (и везде) была совершенно коллегиальной и все делалось за коллективной ответственностью всех. Это, несомненно, верно, но все-таки ведь ответственность тов. Сталина за Секретариат несколько большая, чем остальных членов Секретариата — это совершенно ясно, и эта ответственность должна сохраниться за ним и дальше… Я предлагаю отвергнуть предложение т. Сталина…

Рыков. Голосуется. Кто за предложение т. Сталина: уничтожить институт Генерального секретаря? Кто против этого? Кто воздерживается? Нет.

Сталин. Товарищи, я при первом голосовании насчет освобождения меня от обязанностей Секретаря не голосовал, забыл голосовать. Прошу считать мой голос против.

Голос с места. Это не много значит»[256].

Я привел весь этот сюжет потому, что он лучше всяких авторских рассуждений и комментариев характеризует как обстановку того времени, так и основную аргументацию, приводившуюся в пользу оставления Сталина на посту генсека. Конечно, все демарши с отставкой у Сталина носили не просто оттенок политической игры, но и по сути являлись таковой. Вместе с тем, надо подчеркнуть, что с точки зрения противостояния с оппозицией вопрос об оставлении Сталина на его посту носил не столько чисто личный характер, нес на себе не только груз борьбы за власть, но и касался непосредственно проведения генерального курса и стратегии партии в тот период. А сила Сталина как раз и состояла в том, что ему удалось связать воедино свое имя с проводимым курсом. Сталин, подавая прошения об отставке, не играл с огнем. Он заранее знал о том, что его заявления обречены на провал. Кстати сказать, эту мысль буквально через год-другой выскажет сам Рыков.

Бурные, наполненные ожесточенными внутрипартийными схватками, четыре года (начиная с 1924 по 1927 год включительно) — один из важных, можно сказать рубежных, этапов в политической биографии Сталина. Полагаю, что читатель и сам на основе изложенного материала и анализа, данного мною, согласится с таким выводом. Можно было бы привести немало высказываний и оценок данного периода принадлежащих перу западных исследователей биографии Сталина, согласующихся с высказанной мной точкой зрения. Я приведу лишь одно — высказанное А Уламом. Он писал: «1927 год был для Сталина концом и началом. Как политик он довел свою роль до конца, консолидировал свою власть. С конца этого года он окончательно избавился от оппозиции, которая сковывала его первые шаги с тех пор, как он подхватил ленинскую мантию; эта партийная «знать», как он называл ее, была выброшена за борт. В будущем борьба и чистки понадобятся ему не для защиты своего главенства и своей диктатуры — это было достигнуто к концу 1927 года, — но для утверждения его в новой роли тирана-демиурга, заставляющего всю Россию повиноваться своей воле»[257].

Разумеется, право каждого — соглашаться или не соглашаться с оценкой, сделанной одним из наиболее серьезных западных биографов Сталина. Но отрицать рациональное зерно, содержащееся в этой оценке, по меньшей мере, — трудно.

Подводя некоторый итог, можно с достаточной долей обоснованности сделать некоторые выводы. И они, эти выводы, предельно просты: Сталин за короткий отрезок времени, прошедший со дня смерти Ленина, сумел создать прочный фундамент для упрочения своей власти в высшем эшелоне партии, да и в самой партии. Его противники из оппозиции отнюдь не являли собой неких политических идеалистов, они имели за своими плечами богатый опыт внутрипартийной борьбы и их не в меньшей мере, чем самого Сталина, занимал вопрос о власти. Они боролись со Сталиным не столько за свои идеи, сколько за рычаги верховной власти. В этом свете довольно поверхностными и лишенными реальной основы выглядят попытки многих биографов Сталина представить Троцкого, Зиновьева, Каменева и других представителей оппозиции чуть ли не жертвами коварства «азиата Сталина», которому были чужды или вовсе неизвестны элементарные понятия морали и чести. Дело здесь не в этом. Политическая борьба имеет свою логику, где доминируют политические соображения. И оппозиционеры проиграли прежде всего на политическом поле. Сталин оказался сильнее их не столько в силу своего поста генсека, сколько в силу того, что он стал выразителем курса развития страны, который отвечал ее коренным национальным интересам. И лишь во вторую очередь своей победой он обязан тому, что сумел использовать свой пост Генерального секретаря для организационного подкрепления своих политических позиций.

И, конечно, отнюдь не второстепенное значение имели факторы личного свойства. В отличие от лидеров оппозиции Сталин в тот период вел себя скромно, старался не играть роль вождя. И в этом плане он разительно выделялся на фоне таких амбициозных фигур, как Троцкий и Зиновьев. Личное поведение генсека помогало привлекать на его сторону рядовых членов ЦК, завоевывать популярность среди партийных масс. В качестве одного из доказательств этого сошлюсь на А. Микояна — активного участника событий тех лет и многолетнего соратника Сталина. В своих мемуарах А. Микоян писал: «Сталин держал себя на посту генсека скромно. Я бы сказал, чрезвычайно скромно, подчеркнуто скромно. Даже иногда держал себя так, как будто он и не генсек, а один из секретарей ЦК. И до этого, кажется, ни разу даже не подписывался как генсек, а подписывался просто как секретарь ЦК.

На заседаниях Политбюро он никогда не председательствовал. Не без его влияния и участия был сохранен порядок до Великой Отечественной войны, по которому председательствование осуществлялось одним из членов Политбюро (сперва Каменевым, потом Рыковым, а затем Молотовым), хотя повестку подготавливал Генеральный секретарь Сталин. На заседаниях он вел себя скромно, первым не высказывался. Как правило, прислушивался к мнению других. Потом выражал согласие или особое мнение, что создавало очень хорошую, товарищескую атмосферу для выражения своих мнений товарищами, поскольку Сталин, не высказываясь первым, не связывал людей своим мнением»[258].

Мне кажется, что свидетельство Микояна, хотя оно и не содержит в себе политической оценки причин победы Сталина над оппозицией, помогает понять, так сказать, морально-психологические факторы, способствовавшие самой победе. В конечном счете личные качества любой крупной политической фигуры так или иначе, но неизбежно входят в положительный или отрицательный ресурс этой фигуры, и в немалой степени определяют его судьбу.


Глава 5
МЕЖДУНАРОДНЫЕ АСПЕКТЫ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ СТАЛИНА


1. Внешнеполитическая концепция Сталина: начальный этап формирования

Внимание, которое уделяется вопросам внутрипартийной борьбы, читателю может показаться явным перекосом в освещении всей политической деятельности Сталина. У кого-то возникнет мысль: неужели его деятельность вращалась главным образом и прежде всего вокруг чисто внутрипартийных проблем? На этот невольно возникший вопрос надо дать определенный и четкий ответ: да, рассматриваемый период отличается именно тем, что данные вопросы стояли в эпицентре его внимания, как и вообще в эпицентре всей общественно-политической жизни партии и страны. Поэтому мне кажется оправданным акцент на этой стороне его деятельности. Не выиграв борьбы с троцкистской оппозицией, Сталин не стал бы Сталиным, а затерялся бы среди других деятелей второго исторического плана. Победа над оппозицией как бы открывала ему в дальнейшем путь к тому месту в истории, которое он и занял. Так что чрезмерный интерес к аспектам внутрипартийной борьбы только лишь на поверхностный взгляд может показаться таковым.

Сказанное отнюдь не означает, что другие стороны его политической деятельности должны остаться на втором плане. Это было бы в корне неправильно, поскольку в конечном счете в историю Сталин вошел отнюдь не благодаря своим победам во внутрипартийных баталиях. При подходе к освещению его деятельности не должны остаться вне поля зрения другие ее аспекты. Здесь я имею в виду прежде всего деятельность в области международных отношений и внешней политики. Посвящая главу этому аспекту, я хочу не столько дать подробный и систематический обзор его дел в сфере международной политики вообще и внешней политики Советского Союза в особенности в рассматриваемый исторический отрезок времени. Есть все резоны, чтобы в самом обобщенном виде рассмотреть начальный этап процесса формирования внешнеполитической концепции Сталина. Разумеется, речь не идет и не может идти о рассмотрении целостной внешнеполитической концепции, которая формировалась и развивалась на протяжении целых десятилетий. В конечном счете она нашла свое выражение и отражение в сумме фундаментальных внешнеполитических принципов и положений, характеризующих сталинскую внешнюю политику в целом. Но все это было итогом длительного процесса. Здесь же я сосредоточу внимание на начальном этапе формирования внешнеполитических воззрений Сталина, на особенностях его подхода к международным проблемам того исторического периода. На мой взгляд, именно после смерти Ленина на протяжении пяти-шести лет протекал начальный этап становления Сталина как политика мирового масштаба. Не следует считать это преувеличением, поскольку я имею в виду прежде всего не масштаб и характер внешнеполитических шагов Сталина в этот период, а главным образом становление его принципиальных взглядов на мировую политику вообще и внешнюю политику СССР в первую очередь. Центр тяжести лежит в том, как Сталин начал формироваться как государственный деятель с широким и перспективным мышлением, как он сумел сформулировать и обосновать главные внешнеполитические ориентиры страны. Иными словами, как Сталин из просто партийного деятеля превратился в геополитика, мыслящего большими категориями, способного улавливать ведущие тенденции международного развития и в соответствии с этим намечать курс нашей страны на мировой арене.

Следует сделать еще одно замечание. Рассматриваемая сторона деятельности Сталина пока еще не получила глубокого освещения. Здесь я вполне разделяю точку зрения В.М. Александрова, который писал: «…именно внешнеполитический аспект является ключом к пониманию и объяснению всей системы политических взглядов Сталина… К сожалению, автору так и не удалось обнаружить ни одной специальной работы, посвященной сталинской внешнеполитической доктрине. В исследованиях биографического характера внешнеполитическая проблематика освещается лишь фрагментарно и сводится, главным образом, к перечислению общеизвестных фактов и событий. Попытки проанализировать теоретические взгляды Сталина на внешнюю политику не предпринимаются. В работах по советской внешней политике сталинского периода отсутствует анализ личного вклада Сталина в ее разработку, формирование и осуществление. Советская внешняя политика рассматривается как некая обезличенная постоянная величина на всем протяжении существования Советского Союза как государства. В итоге вопрос о том, в чем состояло существо внешнеполитической доктрины Сталина и была ли у него такая доктрина вообще, пока остается без ответа»[259].

Соглашаясь с А. Александровым по существу, я полагаю, что правильнее вести речь не о внешнеполитической доктрине Сталина как таковой. Само понятие доктрина в современном обиходе в приложении к внешней политике и международным отношениям приобрело (правомерно или нет — это другой вопрос) довольно конкретный и несколько зауженный смысл. Обычно под доктриной понимают позицию, выраженную по какому-то или каким-то принципиальным вопросам, но не как всеобщую систему взглядов. К примеру, бытуют такие понятия, как «доктрина Монро», «доктрина Трумэна» и т. д. Применительно к системе внешнеполитических взглядов Сталина более точным и правильным, на мой взгляд, использовать термин концепция. Сумма основополагающих принципов и положений, которые связывают с именем Сталина в сфере международных отношений и внешней политики, наиболее полно можно выразить именно термином концепция. Так что в данном разделе речь и будет идти о становлении внешнеполитической концепции Сталина.

Если в самом общем виде определять фундаментальные истоки этой концепции, то следует, очевидно, выделить следующие принципиальные положения. Сталин был марксистом и, следовательно, стоял на почве признания классовой борьбы как оси всего общественного, в том числе и международного развития. Согласно его воззрениям именно классовый характер нового строя в Советской России с логической закономерностью предопределяет неизбежность противостояния ее в отношениях с ведущими капиталистическими державами. Противоречия между СССР и капиталистическим миром носят глубокий и непримиримый характер. Отсюда вытекал и тезис о неизбежности, рано или поздно, открытого военного противоборства между ними. Ход событий в дальнейшем подтвердил правомерность и обоснованность такого перспективного анализа.

Тем, кто безапелляционно утверждал, что Сталин никогда не был способен на серьезные теоретические изыскания, что он показал себя прежде всего как практик-прагматик, можно возразить не словами, а фактами. Например, уже в 1927 году он сделал вывод о неизбежности новой империалистической войны. Могут возразить, что здесь и не пахнет никакой теорией, что постулат о неизбежности войн в эпоху империализма сделал еще Ленин. Частично это так. Но новация Сталина состоит в том, что он органически увязал новые тенденции в развитии капитализма с ленинской теорией о неизбежности войн в эпоху империализма. Сталин обосновал тезис, в соответствии с которым «кризис капитализма и подготовка его гибели растут из стабилизации. Разве это не факт, что капитализм за последнее время усовершенствовал и рационализировал свою технику, создавая огромные массы товаров, которых нет возможности реализовать? Разве это не факт, что капиталистические правительства всё более фашизируются, наступая на рабочий класс и укрепляя временно свои позиции? Следует ли из этих фактов, что стабилизация стала прочной? Конечно, нет! Наоборот, именно эти факты ведут к обострению того кризиса мирового капитализма, который является несравненно более глубоким, чем кризис перед последней империалистической войной»[260].

Касаясь основ внешнеполитической концепции Сталина, необходимо подчеркнуть, что констатировать постулат о неизбежности столкновения между Советской Россией и империалистическими державами и поставить на этом точку — значит серьезно упростить и схематизировать принципиальную позицию Сталина. Он исходил не только из неизбежности финального столкновения Советского Союза с наиболее агрессивными силами империалистического лагеря. Вторым важным компонентом сталинской внешнеполитической концепции выступало ленинское учение об межимпериалистических противоречиях, коренящихся в самой природе империализма. Сталин рассматривал эти противоречия в качестве одного из важнейших ресурсов в успешном проведении советской внешней политики. Конечно, читатель вправе сказать, что использование противоречий между реальными и потенциальными противниками так же старо, как и сам мир. Это, действительно, так. Но сюда Сталин внес много нового, фактически возведя лавирование и использование противоречий между западными державами в одну из фундаментальных опор советской внешней политики. И, надо сказать, что добился в этом блестящих результатов. Использование противоречий, а зачастую и их провоцирование и раздувание, было не просто тактической линией Сталина, а важной составляющей его стратегического курса в сфере международной политики.

Внешнеполитическая концепция Сталина базировалась, в частности, на таком тезисе, как обеспечение максимально возможной мирной передышки для того, чтобы поднять страну на ноги, чтобы она могла если не на равных, то все же уверенным голосом говорить со своими западными контрагентами. В 1926 году Сталин подчеркивал: «Мы можем и должны строить социализм в СССР. Но чтобы строить социализм, надо прежде всего существовать. Надо, чтобы была «передышка» от войны, надо, чтобы не было попыток интервенции, надо, чтобы был завоёван некоторый минимум международных условий, необходимых для того, чтобы существовать и строить социализм»[261]. На реализацию этой задачи в тот период были мобилизованы все силы, причем генсек вполне ясно указывал на рост межимпериалистических противоречий как важнейший фактор обеспечения мирной передышки.

В числе других важных факторов, дававших возможность обеспечить мирные условия развития страны в середине 20—30-х годов, выступала и определенная заинтересованность капиталистических государств в развитии торгово-экономических отношений с Советским Союзом. Но не только чисто деловые, сугубо экономические мотивы служили возможной основой для развития сотрудничества и достижения соглашений между Советской Россией и капиталистическими державами. Сталин отмечал: «Мы ведём политику мира и мы готовы подписать с буржуазными государствами пакты о взаимном ненападении. Мы ведём политику мира и мы готовы идти на соглашение насчёт разоружения, вплоть до полного уничтожения постоянных армий, о чём мы заявляли перед всем миром еще на Генуэзской конференции. Вот вам почва для соглашения по дипломатической линии.

Пределы этих соглашений? Пределы ставятся противоположностью двух систем, между которыми идёт соревнование, борьба. В рамках, допустимых этими двумя системами, но только в этих рамках, соглашения вполне возможны. Об этом говорит опыт соглашений с Германией, с Италией, с Японией и т. д.»[262].

Давая общую характеристику сталинской внешнеполитической концепции, особый акцент следует сделать на том, что генсек придавал первостепенное значение таким факторам, как твердость и выдержка в проведении своей линии, способность противостоять всем формам давления и нажима со стороны западных контрагентов. И это, в тот период, когда СССР был относительно слабым государством перед лицом Запада, имело огромное, порой даже решающее значение. Именно тогда в отношениях между СССР и консервативным правительством Англии наблюдался острейший кризис, выразившийся в разрыве дипломатических отношений. Надо признать, что советская пропаганда всячески раздувала проблему кризиса в отношениях с Великобританией. Аналогичным образом вела себя и британская сторона. В это же время произошло убийство советского посла в Польше Войкова и ряд других менее значимых инцидентов. В Москве все чаще говорили чуть ли о скорой неминуемости войны. Во многом кампания по раздуванию военной опасности инспирировалась сознательно, чтобы сплотить общество перед лицом внешней угрозы. Но для ее развертывания существовали и некоторые реальные причины, и их нельзя было сбрасывать со счета.

Сталин в этих условиях счел необходимым сделать особый упор на сохранении выдержки, на том, чтобы не поддаваться на провокации. «Нас дразнят и будут дразнить провокаторы из враждебного лагеря, утверждая, что наша мирная политика объясняется нашей слабостью, слабостью нашей армии, — говорил он. — Это взрывает иногда кое-кого из наших товарищей, склонных поддаться провокации и требующих принятия «решительных» мер. Это слабость нервов. Это отсутствие выдержки. Мы не можем и не должны играть под дудку наших противников. Мы должны идти своей дорогой, отстаивая дело мира, демонстрируя свою волю к миру, разоблачая грабительские намерения наших врагов и выставляя их, как зачинщиков войны»[263].

Короче говоря, дебют Сталина на внешнеполитической арене нельзя уподобить робким шагам новичка на незнакомом для него поле. Еще до того, как он превратился в фигуру первой величины на политическом небосклоне Советской России, Сталин как член Политбюро непосредственно соприкасался с внешнеполитическими проблемами и приобрел, бесспорно, немалый опыт. Однако именно с середины 20-х годов сфера внешней политики постепенно выдвигается на более видное место в его деятельности. Причем хочу еще раз оттенить одну мысль: он вступил на эту стезю не как ученик, а как человек, у которого в некоторых основных чертах уже сложилась собственная внешнеполитическая концепция. Вес Сталина в решении вопросов внешней политики дополнялся и его функциональными обязанностями в качестве Генерального секретаря: с середины 1920-х Сталин неизменно располагал полномочиями «неполитического» характера, включая руководство Секретариатом и секретным отделом ЦК, позволявшими контролировать внесение в повестку Политбюро подавляющего большинства вопросов международной политики Советского Союза и уже в силу этого влиять на их судьбу[264]. Словом, внешнеполитическая сфера с середины 20-х годов начала занимать одно из первых мест в его политической деятельности. Естественно, что это обстоятельство настоятельно диктовало необходимость для него не только хорошо разбираться в международной проблематике и конкретных вопросах практической внешней политики, но и иметь четкую и продуманную внешнеполитическую концепцию.

Другой принципиально важной, можно даже сказать самой главной чертой внешнеполитической стратегии Сталина, был радикальный пересмотр взглядов на мировую революцию и выработка стратегии превращения России в самодостаточную и мощную в военно-экономическом плане державу мира. Сталин имел как бы две ипостаси — облик последовательного революционера, стремившегося к ниспровержению капиталистического строя, и облик созидателя подлинно великого государства на обломках царской империи. В нем эти две ипостаси не то, что гармонично уживались, но как бы сосуществовали, действуя на параллельных курсах. Если же выделить главную, доминирующую, то это, безусловно, было государственное начало. Именно оно в конечном счете предопределяло его подход ко всем международным проблемам, лежало в качестве краеугольного камня в основе всей его внешнеполитической стратегии.

У меня нет намерения искусственно противопоставлять Сталина Ленину. Но констатировать чрезвычайно важные отличия в их подходах к проблемам исторического предназначения страны необходимо в интересах истины и в целях более полного и более глубокого понимания сущности внешнеполитической концепции Сталина. Согласно воззрениям Ленина, на первом плане стоят интересы развития мировой революции.

Именно с этих позиций он дает следующую интерпретацию содержания пролетарского интернационализма: «… Пролетарский интернационализм требует, во-первых, подчинения интересов пролетарской борьбы в одной стране интересам этой борьбы во всемирном масштабе; во-вторых, требует способности и готовности со стороны нации, осуществляющей победу над буржуазией, идти на величайшие национальные жертвы ради свержения международного капитала»[265].

Можно только строить предположения о мере и масштабах величайших национальных жертв, которые должна была принести Советская Россия на алтарь мировой революции. У Сталина же позиция прямо противоположная, хотя в открытую он не вступает в теоретический конфликт со своим учителем и на словах все еще повторяет риторику о мировой революции. Однако суть надо искать не в этой риторике, а в самой постановке вопроса о том, что, как говорится, первично, а что вторично. Вот его позиция, изложенная в августе 1927 года: «Интернационалист тот, кто безоговорочно, без колебаний, без условий готов защищать СССР потому, что СССР есть база мирового революционного движения, а защищать, двигать вперёд это революционное движение невозможно, не защищая СССР. Ибо кто думает защищать мировое революционное движение помимо и против СССР, тот идёт против революции, тот обязательно скатывается в лагерь врагов революции»[266].

Вся сталинская эпоха, особенно после образования стран народной демократии и расширения мирового влиянии СССР, была фактически окрашена в цвета интернационализма в сталинской интерпретации. Его формула стала оселком, на котором проверялась преданность делу социализма и коммунизма со стороны всех зарубежных коммунистов. Не говоря уже о руководителях союзных с СССР стран. Конечно, такое истолкование содержания интернационализма кое-кому представлялось проявлением национальной ограниченности или великодержавного шовинизма. Однако Сталина не пугали всякого рода ярлыки. Он главную свою задачу и как революционер, и как государственник видел во всемерном укреплении силы и могущества Советского Союза. Все другие соображения, какими бы важными они ни были, подчинялись именно этой задаче.

Возрастание удельного веса международных проблем в деятельности Сталина обусловлено было объективными причинами. Дело не сводилось только и главным образом к тому, что он стремился сам расширить поле своего влияния за счет включения международных вопросов в сферу своих непосредственных обязанностей. Сама логика международного развития в тот период выдвигала международные проблемы на первый план. Так называемая полоса признаний Советского Союза ведущими западными державами (за исключением США), имевшая место в середине 20-х годов, отнюдь не была равнозначна тому, что в корне изменилось отношение этих держав к СССР. Они не собирались отказываться и не отказались от проведения откровенной и целенаправленной антисоветской политики, хотя и изменили формы ее реализации.

В тот период ключевым элементом политики крупнейших западных держав стал курс на сколачивание антисоветского блока. В августе 1924 года на Лондонской конференции державы Антанты приняли «план Дауэса», который определял порядок выплаты Германией репараций и предусматривал предоставление ей крупных иностранных займов, главным образом американских. Помимо сугубо прагматических целей — подчинить экономику Германии, этот план имел отчетливо просматриваемую антисоветскую направленность. Восстанавливая экономический и военно-промышленный потенциал Германии, но не собираясь уступать ей своих рынков и сфер влияния, западные державы хотели направить экспансионистские устремления германского конкурента на Восток, против СССР.

Крупным шагом на пути сколачивания антисоветского фронта и вовлечения в него Германии были решения Локарнской конференции (октябрь 1925 г.). Итогом ее работы явилось заключение так называемого Рейнского пакта, который гарантировал неприкосновенность определенных Версальским договором границ Германии с Францией и Бельгией. Однако участники конференции отказались сделать то же самое в отношении границ Германии с Польшей и Чехословакией. Тем самым германским реваншистам как бы давалось понять, что свои экспансионистские планы они могут реализовать в восточных странах. При этом имелся в виду прежде всего Советский Союз.

Самыми активными инициаторами проведения антисоветского курса выступили английские консерваторы. В этот исторический отрезок в выступлениях Сталина постоянно присутствует проблематика англо-советских отношений, конфликта вокруг Англо-Советского акционерного общества (АРКОС), политики правящих кругов Лондона, направленной на обострение отношений между двумя странами. Словом, международное положение СССР в тот период было достаточно сложным. Но Москва, конечно, при самом активном, если не решающем влиянии генсека, предприняла целый ряд внешнеполитических акций, нацеленных на срыв попыток создания единого антисоветского блока.

Развернутую программу мер, направленных на укрепление мира, на оздоровление всей международной обстановки, Советский Союз подготовил к международной экономической конференции в Женеве в мае 1927 года. Эта программа предусматривала уничтожение системы протекторатов и мандатов и вывод войск империалистов из колоний; признание права всех народов на самоопределение; прекращение военной интервенции в Китае; отмену политического и экономического бойкота СССР; аннулирование всех военных долгов и предоставление Советскому Союзу кредитов; осуществление действительного и полного разоружения. Особое значение придавалось вопросу о признании равноправного сосуществования двух общественных систем. Противоположность этих двух систем, — подчеркивала Москва, — не исключает практических соглашений между СССР и буржуазными странами.

Под нажимом ведущих западных держав конференция отказалась обсуждать советские инициативы, отметая их как чисто пропагандистские. Вместе с тем они были вынуждены признать в резолюции конференции факт существования социалистической системы хозяйства и заявить об отказе от нападок на нее. И хотя признание это было лишь словесным, не подкрепленным какими-либо практическими соглашениями, оно явилось крупным успехом внешней политики Москвы.

В середине двадцатых годов Кремль выступил инициатором заключения договоров с отдельными капиталистическими государствами о ненападении и нейтралитете. Такие договоры приобретали особо важное значение в условиях, когда Англия, Франция и некоторые другие государства стремились вовлечь соседние с СССР страны в антисоветский блок. В 1926 году успешно завершились советско-германские переговоры. В результате между обеими странами был подписан договор о нейтралитете, в котором подчеркивалось, что основой взаимоотношений между СССР и Германией остается рапалльский курс. Вскоре было достигнуто соглашение о предоставлении Германией СССР кредита в 300 миллионов марок для финансирования советских заказов. Это был самый большой кредит, когда-либо предоставлявшийся Советскому Союзу иностранным государством.

Заключенный договор имел важное значение для сохранения мира в Европе. С его помощью удалось в известной степени лишить Локарнские соглашения их антисоветского содержания, парализовать попытки толкнуть Германию на путь активной антисоветской борьбы. На женевском совещании министров иностранных дел Англии, Франции, Германии, Японии, Италии и Бельгии в 1927 году министр иностранных дел Германии Густав Штреземан не поддержал идею Чемберлена о «крестовом походе» против СССР.

Проводя курс на срыв планов создания антисоветского фронта, СССР стремился не только нормализовать, но и углубить свои отношения с соседними государствами. Был заключен договор между СССР и Литвой о дружбе и нейтралитете, предпринимались попытки улучшить отношения с Польшей, но они наталкивались на противодействие воинственно настроенных кругов в Варшаве.

С более весомыми результатами завершились наши усилия расширить и углубить отношения дружбы и добрососедства с восточными соседями. В 1925 году был заключен договор о дружбе и нейтралитете между СССР и Турцией, в 1926 году — договор о гарантии и нейтралитете и взаимном ненападении с Афганистаном, в 1927 году — договор о нейтралитете с Персией.

В конце 20-х годов во многом благодаря воздействию внешней политики Советской России в международных отношениях обозначилась, хотя и в общих декларативных формах, тенденция к поиску путей укрепления стабильности в мире. Отражением этой тенденции явился пакт Бриана — Келлога. Еще в апреле 1927 года министр иностранных дел Франции Бриан предложил США заключить договор о «вечной дружбе». Таким путем Франция рассчитывала обеспечить себе поддержку американского правительства в борьбе со своими противниками и конкурентами. В ответ государственный секретарь США Келлог выступил с инициативой заключить не франко-американский пакт, а многосторонний договор. Соединенные Штаты надеялись занять главенствующее положение в этом договорном объединении и тем самым усилить свое влияние в Европе и во всем мире.

В августе 1928 г. в Париже представителями США, Франции, Великобритании, Германии, Италии и других стран (всего 15 государств) был подписан пакт Бриана — Келлога, в котором констатировалось, что его участники «отказываются в своих взаимоотношениях от войны в качестве орудия национальной политики», а возникающие между ними разногласия и конфликты должны разрешать «только мирными средствами»[267]. Советский Союз в соответствующих дипломатических документах констатировал отсутствие в пакте обязательств по разоружению, являющихся важнейшим элементом гарантии мира, неопределенность самой формулировки о запрещении войны и наличие ряда оговорок, могущих служить оправданием войны и «имеющих своей целью заранее устранить даже подобие обязательств по отношению к делу мира»[268]. Вместе с тем, стремясь ослабить попытки изолировать нашу страну на международной арене, советское руководство заявило о готовности нашей страны присоединиться к пакту. По инициативе Москвы представителями СССР, Эстонии, Латвии, Польши и Румынии был подписан протокол о досрочном введении в действие пакта Бриана — Келлога. В том же году его подписали Турция, Иран и Литва, а затем и остальные участники пакта. Все это в целом способствовало росту международного престижа Советского Союза.

Можно заключить, что, если не по инициативе, то при самом активном участии Сталина был реализован целый комплекс мер, призванных укрепить международные позиции страны и нейтрализовать интервенционистские устремления держав Антанты. О том, что внешнеполитическая проблематика стала занимать в деятельности Сталина весьма заметное место, можно убедиться, знакомясь с томами его сочинений, охватывающими данный исторический период. Большой удельный вес заняла международная проблематика и в его политическом докладе на XV съезде партии. В нем были основательно рассмотрены вопросы общего мирового положения и сделаны попытки дать теоретический анализ этих проблем с вполне четко обозначившейся претензией на роль нового теоретика в международных вопросах. Нужно сказать, что международная часть доклада генсека была построена четко и осветила ключевые аспекты поставленной проблемы. Полагаю, что нет резона останавливаться на этом подробно, ибо все эти вопросы уже стали давно забытой страницей истории. Однако на некоторых моментах следует все-таки остановиться, имея в виду то, что они легли в основу долгосрочных и принципиальных установок Сталина в отношении международной проблематики. Следует учитывать, что эти вопросы были для него в такой постановке в каком-то смысле новыми, поскольку в них излагалась и формулировалась не просто его личная точка зрения или позиция, а общепартийная платформа и общегосударственное видение проблем под углом зрения прежде всего национальных интересов Советского Союза.

В центр внимания Сталин поставил вопрос о кризисе капитализма, внеся в трактовку этой весьма актуальной тогда проблемы определенные новации. В частности, он впервые сформулировал положение об общем кризисе капитализма как имманентной черте всего мирового развития капиталистических стран. Правда, сделано это было пока в самой общей форме. В дальнейшем на протяжении всей истории государственной и политической деятельности генсека тезис об общем кризисе капитализма выступал в качестве главного постулата при анализе мировой обстановки, и на этой базе делались соответствующие не только теоретические, но и практические выводы. Собственно, данный постулат служил своего рода теоретическим фундаментом сталинского курса в международных делах.

Сталин говорил, что «общий и основной кризис капитализма, наметившийся в результате победы Октябрьской революции и отпадения СССР от мировой капиталистической системы, не только не изжит, а, наоборот, всё более и более углубляется, расшатывая самые основы существования мирового капитализма»[269]. Весьма нетривиальным и даже, на первый взгляд, парадоксальным выглядит и сформулированный Сталиным тезис о том, что из стабилизации капитализма (а именно этим термином определялась в то время главная особенность развития капиталистического мира) вырастает неизбежность новых империалистических войн[270]. Казалось бы, сам процесс стабилизации в силу своей природы должен был смягчать внутренние противоречия капитализма, а генсек, опираясь на своеобразную большевистскую диалектику, доказывал прямо противоположное. Если оценивать этот вывод Сталина с точки зрения исторической ретроспективы, то нужно признать, что в долгосрочном плане его прогноз оказался верным и был подтвержден развитием мировых событий. Причем надо заметить, что в тот период, когда еще не минуло и десяти лет со времени окончания первой мировой войны, всерьез о неизбежности новой мировой войны не говорил ни один из государственных деятелей сопоставимого со Сталиным масштаба.

И отнюдь не случайным моментом является то, что на XV съезде одним из главных тезисов, касающихся международной обстановки, был тезис о нарастании военной опасности. «Усиление интервенционистских тенденций в лагере империалистов и угроза войны (в отношении СССР) есть один из основных факторов нынешнего положения»[271]. Об этой угрозе генсек начал говорить после разрыва Великобританией дипломатических отношений с Москвой и ряда других негативных для Советской России акций со стороны не только стран Запада, но и сопредельных с нею государств (Польша). В заметках на современные темы он более чем определенно утверждал: «Едва ли можно сомневаться, что основным вопросом современности является вопрос об угрозе новой империалистической войны. Речь идёт не о какой-то неопределённой и бесплотной «опасности» новой войны. Речь идёт о реальной и действительной угрозе новой войны вообще, войны против СССР — в особенности»[272].

Исходя из этого тезиса, Сталин сделал прогноз дальнейшего развития отношений с капиталистическими странами, который оказался несостоятельным, продиктованным не глубоким анализом главных тенденций международного развития, а скорее требованиями конъюнктуры. По его мысли, «если года два назад можно было и нужно было говорить о периоде некоторого равновесия и «мирного сожительства» между СССР и капиталистическими странами, то теперь мы имеем все основания утверждать, что период «мирного сожительства» отходит в прошлое, уступая место периоду империалистических наскоков и подготовки интервенции против СССР»[273].

Реальное развитие международной обстановки опрокинуло данный прогноз Сталина. Это говорит о том, что по части краткосрочного и среднесрочного прогнозирования в его арсенале были серьезные изъяны. Если в стратегических вопросах внешней политики он, как правило, отличался умением верно уловить ведущие тенденции и перспективы развития, то в части краткосрочных и среднесрочных прогнозов оказывался нередко несостоятельным. В дальнейшем, при рассмотрении кардинальных вопросов внешней политики в межвоенный период, и особенно в конце 30-х — начале 40-х годов, мы сможем на основе конкретных фактов убедиться в определенной обоснованности этого моего вывода.

Принципиально важное значение имело отстаивание Сталиным (пока что в самом общем, декларативном виде) концепции мирного сосуществования. Концепции, которая в послесталинском Советском Союзе стала едва ли не главным внешнеполитическим принципом СССР. Сталин подчеркивал: «Основа наших отношений с капиталистическими странами состоит в допущении сосуществования двух противоположных систем. Практика вполне оправдала её. Камнем преткновения является иногда вопрос о долгах и кредитах. Наша политика тут ясна»[274]. В подходе Сталина к проблеме мирного сосуществования следует отметить два принципиальных момента. С одной стороны, он прекрасно понимал, что слабый в то время Советский Союз не в состоянии на равных соперничать с западными державами, поэтому нашей стране, собственно, не оставалось иного выбора, кроме как выдвигать и отстаивать данный принцип. Иными словами, сосуществование выглядело не как проявление доброй воли и стремления к сотрудничеству, а как вынужденное, продиктованное требованиями объективной реальности, явление. Это ограничивало содержание самого принципа мирного сосуществования, делало его узким, лишало его универсальности. В политической философии Сталина всегда доминировали элементы борьбы и противоборства, и принцип мирного сосуществования не являлся здесь исключением.

Кое-кто скажет, что подобное толкование отношения Сталина к принципу мирного сосуществования является произвольным, не вытекающим из всей системы его внешнеполитических воззрений. Возможно, некоторые элементы вольного истолкования позиции Сталина действительно присутствуют в такой оценке, но в целом мне все же представляется правомерной мысль о том, что в арсенале его внешнеполитических постулатов мирному сосуществованию придавалось отнюдь не первостепенное значение. По меньшей мере не такое, которого оно заслуживало.

Вторым важным элементом сталинского подхода к мирному сосуществованию было то, что он органически увязывал его с необходимостью продолжения классовой борьбы на мировой арене. В таком виде мирное сосуществование выступало как специфическая форма этой классовой борьбы во всемирном масштабе. Здесь явно были налицо две как бы взаимоисключающие посылки: с одной стороны заверения в стремлении к мирному сожительству; с другой стороны — неизменное подчеркивание такого компонента как классовая борьба в мировом масштабе. Эта двойственность давала о себе знать на всем протяжении деятельности Сталина в качестве верховного руководителя Советского государства. Не исчезла она и после смерти Сталина, когда его преемники провозгласили мирное сосуществование основой советской внешней политики.

Но каковы бы ни были внутренние противоречия в целостной сталинской внешнеполитической концепции, они не лишали внешнюю политику необходимых ориентиров и на практике умело преодолевались. По крайней мере, они не сковывали активности и наступательного духа внешнеполитического курса Сталина как на начальном этапе, так и в последующем. Вообще говоря, любая внешнеполитическая концепция, какой бы строгой и продуманной она ни была, непременно содержит в себе внутренние противоречия. И это — не столько отражение противоречивости мышления ее автора, сколько выражение противоречивого характера и самой природы предмета, которому она посвящена. К тому же внешнеполитическую концепцию Сталина ни в коем случае нельзя рассматривать как некий свод заранее раз и навсегда сформулированных постулатов и догм, верных на все времена и во всех ситуациях. Его концепция складывалась на базе практики и эта практика постоянно вносила в нее коррективы, продиктованные реальными изменениями самой международной жизни и роли и места Советского государства в системе международных отношений. Иными словами, это была живая концепция, постоянно находившаяся в процессе эволюции, в процессе совершенствования.

В этом контексте нельзя обойти молчанием вопрос о том, что к выводу о примате национально-государственных интересов Советской страны над интересами всемирной революции, Сталин пришел не сразу. Более того, на определенном этапе он фактически разделял точку зрения, которую сам по прошествии нескольких лет подверг коренному пересмотру. Это явствует хотя бы из следующего его заявления, сделанного в июне 1925 года. Критикуя различного рода уклоны в мировом революционном движении, генсек к их числу отнес следующий. Я воспроизведу его слова, поскольку они лучше и полнее передают его мысль, чем мои комментарии: «…непонимание того элементарного требования интернационализма, в силу которого победа социализма в одной стране является не самоцелью, а средством для развития и поддержки революции в других странах.

Это есть путь национализма и перерождения, путь полной ликвидации интернациональной политики пролетариата, ибо люди, одержимые этой болезнью, рассматривают нашу страну не как частицу целого, называемого мировым революционным движением, а как начало и конец этого движения, считая, что интересам нашей страны должны быть принесены в жертву интересы всех других стран.

Подержать освободительное движение Китая? А зачем? Не опасно ли будет? Не рассорит ли это нас с другими странами? Не лучше ли будет установить нам «сферы влияния» в Китае совместно с другими «передовыми» державами и оттянуть кое-что от Китая в свою пользу? Оно и полезно, и безопасно… Поддержать освободительное движение в Германии? Стоит ли рисковать? Не лучше ли согласиться с Антантой насчёт Версальского договора и кое-что выторговать себе в виде компенсации?.. Сохранить дружбу с Персией, Турцией, Афганистаном? Стоит ли игра свеч? Не лучше ли восстановить «сферы влияния» кое с кем из великих держав? И т. д., и т. п.»[275].

Приведенное высказывание ясно показывает: путь Сталина к осознанию примата интересов Советского государства над химерой мировой революции был не так прост и естественен, как может показаться на первый взгляд. Поэтому едва ли правы те, кто, стремясь защитить Сталина от явно тенденциозных и облыжных обвинений, фактически становятся на путь его бездумной апологетики, изображая его поборником укрепления российской государственности и мощи чуть ли не изначально. Нет, его внешнеполитические воззрения прошли известную фазу развития, прежде чем в них выкристаллизовалась и приняла четкие формы национально-государственная составляющая как доминирующая черта его внешнеполитической концепции.

Вместе с тем ни в коем случае нельзя считать систему внешнеполитических воззрений Сталина суммой конъюнктурных подходов. Ошибочно представлять дело так, будто эти его воззрения стали своеобразным плодом внутрипартийной борьбы, что он в полемике со своими противниками из лагеря оппозиции вынужден был во имя достижения победы корректировать свои позиции. Разумеется, логика противоборства с оппонентами наложила свою печать на процесс формирования взглядов Сталина в этой области. Но в целом система его внешнеполитических установок с самого начала базировалась на определенных принципах, остававшихся в своей основе неизменными на протяжении всего времени. В этом смысле ее нельзя уподобить набору прагматических мер, имевших сугубо утилитарный характер. Хотя в историографии сталинской политической деятельности зачастую акцент делается на том, что в основе его политики (в данном случае внешней) всегда доминирующее положение занимали элементы прагматизма. Разумеется, прагматизм был, и было бы противоестественно, если бы его не было вообще. Но не он определял содержание и важнейшие качественные характеристики внешнеполитической концепции Сталина.

Критерием правильности и, по крайней мере практической состоятельности любой внешнеполитической концепции являются практические результаты внешней политики. А с точки зрения этого критерия сталинская внешняя политика даже в начальный период своего становления была достаточно эффективна. Сошлюсь на мнение Л. Шапиро, отнюдь не питавшего к Сталину каких-либо симпатий. Он в своей работе, посвященной истории КПСС, писал: «постепенное укрепление мощи Советского Союза, переговоры, направленные на расширение торговых отношений с капиталистическим миром, дипломатия, преследующая цель отвести угрозу войны от СССР, используя противоречия между отдельными державами, и прежде всего стремление завоевать путем пропаганды всю поддержку народов других стран, на какую Советский Союз рассчитывал, — все эти методы казались гораздо более перспективными с точки зрения конечной победы «мировой революции». Троцкий высмеивал Сталина, заявляя, что вся буржуазная печать, начиная с газеты «Нью-Йорк тайме», поздравляет его по поводу «государственной мудрости», проявленной им при подавлении левых элементов, стоявших за мировую революцию. Он не понял, что создание у западного мира иллюзии, будто подавление левой оппозиции означает отказ от ставки на мировую революцию, было одной из главных заслуг Сталина»[276].

Я думаю, что этот западный автор гораздо более объективен в свей оценке, чем многочисленные современные российские авторы различных книг о Сталине. Тем более, что речь идет в данном случае о такой деликатной материи, как внешняя политика Сталина, которую на Западе стараются изобразить чуть ли не как сплошную цепь коварных замыслов, хитроумных обманов и экспансионистских устремлений, якобы помешавших предотвратить роковое развитие мировых событий.

Для понимания сталинской внешнеполитической концепции большое значение имеет его статья, написанная в 1934 году и опубликованная лишь в 1941 году. В ней Сталин подверг основательной и убедительной критике оценки Ф. Энгельсом внешней политики русского царизма. Сталин отмечал, что Энгельс неправомерно обвиняет только царскую Россию в проведении завоевательной политики, в частности в вопросах черноморских проливов. Сталин подчеркивал, что «завоевательная политика со всеми её мерзостями и грязью вовсе не составляла монополию русских царей. Всякому известно, что завоевательная политика была также присуща — не в меньшей, если не в большей степени — королям и дипломатам всех стран Европы, в том числе такому императору буржуазной формации, как Наполеон, который, несмотря на своё не-царское происхождение, с успехом практиковал в своей внешней политике и интриги, и обман, и вероломство, и лесть, и зверства, и подкупы, и убийства, и поджоги»[277].

Попутно Сталин развенчивает заблуждение Ф. Энгельса о роли иностранцев в определении главных направлений русской внешней политики. При этом он, на мой взгляд, допускает слишком упрощенную, далекую от подлинной исторической правды, оценку деятельности такого крупнейшего российского дипломата, каким был князь Горчаков. «Можно подумать, — писал он, — что в истории России, в ее внешней истории, дипломатия составляла все, а цари, феодалы, купцы и другие социальные группы — ничего, или почти ничего. Можно подумать, что если бы во главе внешней политики России стояли не иностранные авантюристы, вроде Нессельроде или Гирса, а русские авантюристы, вроде Горчакова и других, то внешняя политика России пошла бы другим путем»[278]. Здесь генсек находится явно в плену узко понятых классовых интересов, упуская из виду то, что внешняя политика, вне зависимости от ее классового содержания, выражала и не могла не выражать прежде всего общенациональных интересов страны. В противном случае она бы даже не имела права именоваться внешней политикой суверенного государства. Вообще говоря, примат классового подхода уводил Сталина в сторону от адекватной действительности оценки некоторых международных и внешнеполитических событий крупного масштаба. И в этом, на мой взгляд, одна из слабых сторон внешнеполитической концепции Сталина. По крайней мере в том виде, как она реализовывалась примерно до середины 30-х годов.

Сталин подвергает анализу и некоторые другие основополагающие моменты в статье Энгельса, который фактически всю ответственность за нарастание военной угрозы в последней четверти XIX века возлагает на Россию, как бы снимая или принижая ответственность за это Англии и других западных держав. Он пишет: «В самом деле: если империалистическая борьба за колонии и сферы влияния упускается из виду, как фактор надвигающейся мировой войны, если империалистические противоречия между Англией и Германией также упускаются из виду, если аннексия Эльзаса-Лотарингии Германией, как фактор войны отодвигается на задний план перед стремлением русского царизма к Константинополю, как более важным и определяющим фактором войны, если, наконец, русский царизм представляет оплот общеевропейской реакции, — то не ясно ли, что война, скажем, буржуазной Германии с царской Россией является не империалистической, не грабительской, не антинародной войной, а войной освободительной, или почти что освободительной?»[279].

Весьма симптоматичным является следующий пассаж. Сталин замечает: «Характерно, что в своих письмах на имя Бебеля, написанных в 1891 году (через год после опубликования статьи Энгельса), где трактуется о перспективах надвигающейся войны, Энгельс прямо говорит, что «победа Германии есть, стало быть, победа революции», что «если Россия начнёт войну, — вперед на русских и их союзников, кто бы они ни были»[280].

В критике Сталина статьи Ф. Энгельса обращают на себя внимание несколько моментов. Во-первых, он не поостерегся «поднять руку» на самого Энгельса — одного из основоположников марксизма, что говорит о той значимости, которую он придавал правильному с исторической точки зрения истолкованию внешней политики царской России. Во-вторых, Сталин отнюдь не берет под безоговорочную защиту внешнюю политику царской России. Но вместе с тем вскрывает гораздо более зловещую роль Англии, Германии и других колониальных держав в подготовке приближения мировой войны. Приводя слова Ф. Энгельса, что «вся эта опасность мировой войны исчезнет в тот день, когда дела в России примут такой оборот, что русский народ сможет поставить крест над традиционной завоевательной политикой своих царей». Сталин лаконично, но более чем справедливо замечает: «Это, конечно — преувеличение». В третьих, позиция Сталина, изложенная в его критике статьи Энгельса, в каком-то смысле может рассматриваться как заявка на то, чтобы обосновать и взять под защиту те направления российской внешней политики при царизме, которые в своей основе отвечали российским национально-государственным интересам. Ведь только на том основании, что в России существовал царский режим, было неправомерно всю ее внешнюю политику представлять как непрерывную череду агрессивных актов и экспансионистских устремлений. При этом все другие виновники подготовки мировой войны, прежде всего колониальные державы, оставались как бы вне зоны критики, будто они ко всему происходившему не имели прямого отношения. И надо прямо сказать, что эта позиция Сталина была позицией государственника и патриота, для которого интересы своей страны — не пустой звук

Либеральные обличители Сталина в связи с критикой статьи Ф. Энгельса пытались и пытаются навесить на него ярлык защитника имперской политики царской России. Но для Сталина вопрос о содержании политики царизма в отношении национальных окраин не сводился только и исключительно к угнетению и подавлению. Хотя истины ради надо признать, что и в работах, и в его выступлениях содержалось немало преувеличений и суперлативов на этот счет. В первом томе я уже касался несостоятельности формулы о России — «тюрьме народов» как крайне однобокой и по существу тенденциозной, игнорировавшей колоссальное позитивное воздействие на национальные окраины со стороны русского народа. В каком-то смысле в этом вопросе Сталин стал заложником точки зрения, которую отстаивал Ленин. Но все-таки у него достало здравого смысла и чувства исторической ответственности, чтобы если не на словах, то на деле отказаться от этой пресловутой формулы.

Так что внешнеполитическая концепция Сталина складывалась не только из того, что он вносил нового в постановку коренных международных проблем, но и в пересмотре или корректировке ошибочных или явно односторонних положений и оценок, унаследованных от ортодоксального большевизма. Думается, что эту сторону проблемы нельзя недооценивать. Тем более если учесть реальную обстановку того времени, когда торжественные клятвы в верности традициям и постулатам большевизма были едва ли не самыми характерными атрибутами верности идеям социализма.

Одним из ключевых компонентов сталинской внешнеполитической концепции была вера в русский народ, в то, что он способен (и его история, в том числе и в период царизма, это убедительно доказывает) на созидательное творчество невиданного в истории масштаба. Ему претила расхожая мысль о мнимом превосходстве Запада над Россией и ее народом. Вполне определенно он выразил ее в беседе с немецким писателем Э. Людвигом, — «В Европе, — заметил Сталин, — существует много людей, чьи идеи о народе СССР являются старомодными: они полагают, что граждане СССР, во-первых, покорные, а во-вторых, ленивые. Это устарелая и совершенно неправильная идея. Она зародилась в Европе в те дни, когда русские помещики массами устремились в Париж, где они проматывали нажитые состояния и проводили время в безделье. Это были бесхребетные и никчемные люди… Это привело к выводам о «русской лени». Но это не может ни в коей мере быть применено к русским рабочим и крестьянам, которые зарабатывали и продолжают зарабатывать себе на жизнь своим собственным трудом»[281].

Основы сталинской внешнеполитической концепции, разумеется, включали в себя как важную составляющую и такой фактор, как выбор союзников в тех или иных международных ситуациях. Однако главный упор делался отнюдь не на какие-либо дипломатические комбинации и союзы, а на собственную силу. Об этом он говорил без всяких околичностей еще в 1925 году на одном из пленумов ЦК партии. Вот его слова: «… Война может стать, конечно, не завтра и не послезавтра, а через несколько лет неизбежностью… А новая война не может не задеть нашу страну Вопрос о нашей армии, о ее мощи, о ее готовности обязательно встанет перед нами при осложнениях в окружающих нас странах, как вопрос животрепещущий…

Это не значит, что мы должны обязательно идти при такой обстановке на активное выступление против кого-нибудь. Это неверно. Если у кого-нибудь такая нотка проскальзывает — то это неправильно. Наше знамя остаётся по-старому знаменем мира. Но если война начнётся, то нам не придётся сидеть сложа руки, — нам придётся выступить, но выступить последними. И мы выступим для того, чтобы бросить решающую гирю на чашку весов, гирю, которая могла бы перевесить.

Отсюда вывод: быть готовыми ко всему, готовить свою армию, обуть и одеть её, обучить, улучшить технику, улучшить химию, авиацию, и вообще поднять нашу Красную Армию на должную высоту. Этого требует от нас международная обстановка»[282].

В приведенном выше высказывании заложена мысль, которую Сталин впоследствии неукоснительно стремился реализовать на практике — мысль о том, что Советская Россия не будет служить инструментом в политических комбинациях ведущих западных держав. Более того, проводя полностью самостоятельную политику, продиктованную ее национально-государственными интересами, она в решающий момент сама будет определять, кого избрать своим союзником. Причем Сталин ведет речь не только о проблеме выбора союзников. Квинтэссенция его идеи состоит в том, чтобы Россия имела возможность сыграть решающую роль в войне, чтобы в конечном счете не ее союзники, а она сама могла сказать решающее слово при заключении мира и послевоенного урегулирования. Хочется особо оттенить одно существенное обстоятельство: такой стратегический подход Сталин сформулировал задолго до того, как он стал практически реализуем. Иными словами, отправные фундаментальные идеи, заложенные в сталинской внешнеполитической концепции, берут свое начало еще с середины 20-х годов, когда Советский Союз отнюдь не являлся великой державой в подлинном смысле этого понятия.

Кому-то, может быть, и покажется такая идея зримым проявлением коварства и отсутствия каких-либо принципов в международных делах. Мне же эта идея представляется выражением подлинного реализма и четкого прагматичного подхода к проблемам, связанным с международными отношениями вообще и конфликтами в особенности. Об этом в открытую руководители капиталистических стран предпочитали не говорить. Но действовали же они в полном соответствии с высказанной Сталиным линией поведения.

Как видим, еще в середине 20-х годов у Сталина сформировались ясные и четкие взгляды, которые затем нашли свое воплощение в его политическом курсе накануне второй мировой войны. Иными словами, сталинская внешнеполитическая концепция зарождалась и принимала вполне законченный вид как концепция активной, наступательной внешней политики, а не политики, шаги которой будут определять другие, тогда гораздо более мощные державы. Эта концепция, таким образом, была ориентирована не только на какой-то ограниченный отрезок времени, а на широкую историческую перспективу. И это придавало ей динамичность, столь необходимую для внешней политики государства, которому предстояло утвердить свое законное место в мире. Речь шла не о том, чтобы стать гегемоном в мировых отношениях, что было исключено самой международной обстановкой той поры. Цель заключалась в другом — стать полноправным членом в клубе великих держав. И в этом стремлении едва ли даже самый предвзятый человек способен узреть агрессивные и экспансионистские поползновения.

Суммируя, хочется оттенить следующую мысль: разработка Сталиным собственной внешнеполитической концепции, несомненно, служит доказательством того, что он являл собой тип незаурядного политического мыслителя не только в сфере социально-политических вопросов, но и в такой области, как международные отношения и внешняя политика. Его внешнеполитическая концепция не всегда отличалась стройностью и отсутствием в ней внутренних противоречий. Однако по своей направленности и своему духу она в полной мере отвечала потребностям той эпохи и — а это самое главное — национально-государственным интересам Советской России, которой предстояло еще доказать свое право на существование в сложном, противоречивом и взрывоопасном мире. Эта концепция явилась не плодом каких-то специальных теоретических изысканий, а итогом длительной внутренней борьбы с оппонентами из лагеря оппозиции. Что, естественно, не могло не наложить на нее своеобразного отпечатка.

Общая оценка политической деятельности Сталина, равно как и понимание сущности и наиболее важных особенностей его внешнеполитического курса в предвоенный, военный и послевоенный периоды, — все это в полной мере должно рассматриваться с учетом его внешнеполитической концепции в целом. Многие мысли и идеи, сформулированные в 20-е годы, легли в основу последующей практики советской внешней политики. Взгляд в прошлое, не затуманенный тенденциозностью, помогает понять и будущую политику Сталина, нацеленную на возвышение роли нашей страны в мировых делах.


2. Сталин устанавливает контроль над Коминтерном

В характере самой большевистской власти была имманентно заложена такая ее особенность, как всеобъемлющий контроль над всеми основными сферами жизни общества и государства. Естественно, что сюда входила и такая область, как деятельность Коммунистического интернационала, хотя по логике вещей и всем формальным критериям Коминтерн должен был являться вполне самостоятельной и независимой международной структурой. Задуманный как орудие осуществления идеи мировой пролетарской революции, он объединял в своих рядах коммунистические партии Запада и Востока, являвшиеся самостоятельными субъектами мирового революционного процесса. Однако все это касалось скорее теории, чем реальной практики. В действительности с самого начала Коминтерн был превращен, если не в придаток большевистской партии, то в инструмент реализации международных целей Советской власти.

Было бы неверным полагать, что такое положение стало результатом целенаправленной политики Сталина. Фундаментальные ее основы были заложены еще при жизни Ленина. Сталину принадлежит пальма первенства в том, что он такую систему довел до своего рода совершенства. Иными словами, сделал Коминтерн, а частично и входящие в нее партии, орудием реализации целей своей международной политики. Надо сказать, что такая трактовка роли и значения Коминтерна при Сталине отнюдь не равнозначна утверждению, будто во всем и по всем параметрам Коминтерн и входящие в него партии выступали как слепые и всегда послушные орудия его власти. Были здесь и трения, были здесь и серьезные проблемы и споры, прежде чем Сталину удалось установить свой контроль над Коминтерном.

Важной особенностью процесса «подминания» Коминтерна под власть Сталина являлось то, что сам этот процесс органически был связан с ходом и развитием внутрипартийной борьбы в коммунистической партии Советской России. С 1919 года, со времени основания Коминтерна, во главе его стоял Зиновьев. К середине 20-х годов, когда внутрипартийная борьба приняла особенно ожесточенные формы и по существу всеобъемлющий характер, Зиновьев стал считать себя чуть ли не вождем мирового революционного движения и крупнейшим теоретиком большевизма. В реальности, конечно, его подлинный вес и значение были абсолютно неадекватны его собственным представлениям о себе. Сталину предстояло, в числе прочих задач, не только развенчать авторитет Зиновьева в международном коммунистическом движении, но и в напряженной борьбе доказать несостоятельность политической линии, проводимой Зиновьевым в делах Коминтерна. Последний ревниво относился к тому, что генсек, начиная с 1923–1924 гг., стал проявлять самый пристальный интерес к вопросам Коминтерна. Зиновьев считал, что Сталин, не имея на то никаких оснований (ни в плане знания теории, ни в плане практического опыта в международных делах) вторгается в его вотчину. Однако по мере того, как генсек упрочивал свои позиции в высших эшелонах большевистской партии, у него появлялись вполне реальные шансы выступить в качестве активной — и отнюдь не второстепенной — фигуры на арене деятельности Коминтерна. Первые такие попытки относятся к периоду подготовки революции в Германии в 1923 году, оказавшейся на практике всего лишь политическим выкидышем.

Поражение германской революции и ряда выступлений в других странах не могло самым отрицательным образом не отразиться на репутации Зиновьева и тех, кто считал себя крупными специалистами по организации революционных выступлений (Радек и др.). Сталин умело использовал эти обстоятельства. В июле 1924 года он был избран членом Исполкома и Президиума Исполкома Коминтерна[283] (В скобках отмечу, что некоторое недоумение вызывает тот факт, что в биографии Сталина, написанной его секретарем И. Товстухой и опубликованной к 10-летию Октябрьской революции, это избрание автор относит к 1925 году. Хотя текст биографической справки был просмотрен самим генсеком[284]).

Пятый конгресс Коминтерна, состоявшийся в 1924 году, провозгласил курс на большевизацию коммунистических партий. Я не стану в деталях освещать смысл и цели этой кампании, поскольку из самой постановки вопроса вытекает и его истолкование. Скажу лишь, что Сталин был если не инициатором, то активным проводником процесса перестройки всей структуры и деятельности зарубежных компартий на манер российской партии. Цели при этом были очевидны, хотя и прикрывались благородными мотивами повышения революционного уровня компартий и обогащения их опытом РКП(б). Стоит упомянуть, что Сталин в тот период достаточно реалистично и даже, можно сказать, с долей либерализма характеризовал смысл большевизации. В частности, он подчеркивал: «Некоторые товарищи думают, что укрепить партию и большевизировать её — это значит вышибить из партии всех инакомыслящих. Это, конечно, неверно… Я решительно против вышибательской политики в отношении всех инакомыслящих товарищей. Я против такой политики не потому, что жалею инакомыслящих, а потому, что такая политика родит в партии режим запугивания, режим застращивания, режим, убивающий дух самокритики и инициативы. Нехорошо, если вождей партии боятся, но не уважают. Вожди партии могут быть действительными вождями лишь в том случае, если их не только боятся (выделено мной — Н.К.), но и уважают в партии, признают их авторитет. Создать таких вождей трудно, это дело длительное и нелёгкое, но абсолютно необходимое, ибо без этого условия партия не может быть названа настоящей большевистской партией, а дисциплина партии не может быть сознательной дисциплиной»[285].

Приведенное высказывание весьма примечательно для понимания Сталина и всей его политической философии. Еще не будучи общепризнанным вождем, еще находясь на начальной стадии борьбы за то, чтобы стать таким вождем, Сталин в качестве органического элемента власти вождя выделяет то, что вождя нужно бояться, испытывать к нему не только уважение, но и определенное чувство страха. Что же, весьма красноречивое понимание роли вождя! Сталин говорил это, когда его еще не боялись, когда он не внушал своим оппонентам чувства страха. До наступления таких времен было еще сравнительно далеко. Но очень показательно, что подобная интерпретация роли вождя вполне логически укладывалась во всю систему сталинского политического мышления. В последующем она разовьется и примет такие формы и такие масштабы, которые позволили многим не только его противникам, но и вполне объективным наблюдателям характеризовать систему власти Сталина как личную диктатуру. В дальнейшем мне еще не раз придется касаться данного сюжета. Здесь же я считаю уместным обратить внимание читателя на истоки, так сказать, зародыши системы власти, получившей впоследствии название сталинизма. При этом, мне представляется, в интерпретации сталинизма как системы власти акцент на личную диктатуру далеко не является универсальным, поэтому многое невозможно объяснить, руководствуясь лишь данным критерием.

Но возвратимся к проблематике Коминтерна как составной части общей борьбы Сталина за утверждение своего лидирующего положения не только в большевистской партии, но и в более широких рамках — рамках мирового коммунистического и революционного движения в целом.

Сталин вел борьбу за укрепления своих позиций в Коминтерне не только для того, чтобы поставить этот в то время весьма влиятельный инструмент реализации международных целей Советской России под свой прямой или косвенный контроль. В каком-то смысле Коминтерн и его аппарат, подобранный Зиновьевым, претендовал на роль своего рода центра по выработке и осуществлению внешнеполитических задач Советской страны. Естественно, что генсек не мог мириться с этим по целому ряду принципиальных соображений. Во-первых, его не устраивало то, что во главе Коминтерна стоит один из его основных политических противников — Зиновьев. Во-вторых, — и это самое существенное — Сталин считал недопустимым существование какого-либо двоецентрия в системе создаваемой им власти. Исходя из этих соображений, он и развернул широкую и планомерную кампанию по дискредитации Зиновьева, тем более, что сделать это было несложно, поскольку сам Зиновьев к тому времени себя уже достаточно скомпрометировал не только в рамках собственной партии, но и в глазах Коминтерна и его видных деятелей. В конце концов в октябре 1926 года наступила развязка: Зиновьев, к тому времени утративший доверие и растерявший последние остатки прежнего, хотя и дутого, но все-таки реального авторитета, был вышвырнут с руководящего поста в Коминтерне. Объединенный пленум ЦК ВКП(б) и ЦКК по инициативе Сталина постановил: «Ввиду того, что Зиновьев не выражает линии ВКП(б) в Коммунистическом Интернационале и в силу своей руководящей фракционной работы в КИ лишился доверия со стороны ряда коммунистических партий (германской, английской, французской, американской и т. д.), заявивших об этом в своих решениях, ЦК и ЦКК не находят возможной дальнейшую работу Зиновьева в Коммунистическом Интернационале»[286].

Пост председателя Исполкома Коминтерна был вообще упразднен и введен пост Генерального секретаря Исполкома, на который был избран Бухарин. В тот период, вплоть до 1928 года, Бухарин был главным союзником Сталина и его назначение на вновь учрежденную должность было вполне логичным и понятным. Тем более, что он имел репутацию сильного теоретика и хорошо знал положение в коммунистическом движении, как и вообще несравненно лучше Сталина знал заграницу, поскольку ряд лет прожил в эмиграции. Некоторые советологи считают даже, что в период 1925–1927 гг. существовал так называемый дуумвират в составе Сталина и Бухарина. Мол, именно этот дуумвират и предопределял до некоторой степени принятие наиболее важных политических решений по вопросам внутренней жизни и международной политики.

В какой-то степени подобная точка зрения соответствует действительности, но, как мне думается, применительно к тогдашней ситуации в своем полном значении термин дуумвират должен использоваться с серьезными оговорками. Бухарину, в отличие от Сталина, не было присуще вождистское честолюбие и он совершенно не обладал организаторскими способностями, чтобы всерьез претендовать на место одного из двух лидеров партии. Да и по природе вещей в коммунистической партии не могло быть двух вождей. Возможны были всякого рода комбинации (вроде «тройки», «семерки»), но о реальной власти двух лидеров говорить едва ли правомерно.

Исходя из этого и ряда других соображений, Сталин считал, что вопросы Коминтерна не должны быть отданы, как говорится, на откуп одному Бухарину. Такое положение шло вразрез с долгосрочными политическими расчетами самого генсека. В силу этого мотива, а главное в силу объективных обстоятельств того времени, Сталин начал все более глубоко вникать в коминтерновские проблемы. Он принимает участие в работе ряда комиссий — германской, чехословацкой, югославской, китайской и т. д. Причем опубликованные выступления генсека на заседаниях комиссий характеризуют его отнюдь не как новичка и дилетанта: он демонстрирует знание конкретной ситуации в этих компартиях и странах, дает серьезный анализ проблем. Причем делает это не с позиций прагматизма и нужд конъюнктуры, а на базе теоретических обобщений, стремясь ввести конкретный подход к рассматриваемым вопросам в общее русло своей политической философии. В этом плане выступления Сталина, хотя и с исторической точки зрения выглядят как обращение в слишком далекое прошлое, представляют бесспорный интерес с методологических позиций.

Следует выделить еще один момент. Внутрипартийная борьба в верхах большевистской партии, конечно, не могла не отразиться самым прямым образом и на ведущих коммунистических партиях, входивших в Коминтерн. В их рядах нашлось немало сторонников «русской оппозиции», поэтому «русский вопрос» стал одним из перманентных пунктов в повестке дня заседаний Исполкома Коминтерна. Сталин и в борьбе против иностранных сторонников оппозиции использовал методы, успешно апробированные им во внутрипартийной борьбе в собственной партии. В конце концов и в рядах западных компартий была проведена соответствующая работа и они были «очищены» от всякого рода уклонистов и капитулянтов. Достаточно упомянуть группы Маслова — Рут Фишер, Брандлера и Тальгеймера в коммунистической партии Германии; Суварина — во французской компартии; Ловстона — в компартии США и т. д. Словом, выражаясь современным жаргоном, «политические зачистки» приняли широкие масштабы и в рамках Коминтерна, и в рамках его отдельных секций. Нельзя сказать, что этот процесс являл собой зеркальное отражение аналогичного процесса в большевистской партии. Все-таки условия были разные (прежде всего большевистская партия была правящей — и это предопределяло характер и методы внутрипартийной борьбы), однако общим выступало то, что оппозиционные движения в зарубежных компартиях искоренялись с присущей Сталину последовательностью, методично, этап за этапом, и с не меньшей решительностью. Он имел обыкновение декларативно рассуждать о необходимости компромиссов во внутрипартийной борьбе. В реальной же жизни такой подход был ему совершенно несвойственен: если он шел на компромиссы, то, как правило, под неумолимым давлением обстоятельств. Да и то в конечном счете рассматривал подобные компромиссы как временное и чисто тактическое средство, нацеленное на внесение раскола в стан своих противников и перетягивание на свою сторону колеблющихся.

В тот период в самом коммунистическом движении не было не только единства, но и элементарной ясности по многим животрепещущим вопросам международного развития в целом и перспектив так называемой мировой революции. Надежды на революционный подъем не оправдались, и нужно было искать как теоретическое, так и практическое объяснение подобного развития ситуации. Прежде всего речь шла о том, каковы перспективы стабилизации капиталистической системы, каковая (стабилизация) в тот период стала фактом данности.

О стабилизации капиталистической системы имелись в тот период разные представления, по этому поводу шли жаркие споры, осью которых был вопрос о природе самой стабилизации. От ответа на данный вопрос зависели как краткосрочные, так и долгосрочные прогнозы развития революционного процесса. Сталин придерживался реалистической точки зрения: «…Стабилизация, — говорил он, — не есть застой. Стабилизация есть закрепление данного положения и дальнейшее развитие. Мировой капитализм не только закрепился на основе данного положения. Он идёт дальше и развивается вперёд, расширяя сферу своего влияния и умножая свои богатства. Неверно, что капитализм не может развиваться… Стабилизация в условиях капитализма, усиливая временно капитал, обязательно ведёт вместе с тем к обострению противоречий капитализма: а) между империалистическими группами разных стран; б) между рабочими и капиталистами каждой страны; в) между империализмом и колониальными народами всех стран»[287].

В соответствии с такой оценкой характера стабилизации капитализма Сталин ставил и вопрос о перспективах развития революционного процесса как на Западе, так и на Востоке. Он отмечал, что революция развивается обычно не по прямой восходящей линии, в порядке непрерывного нарастания подъёма, а путём зигзагов, путём наступлений и отступлений, путём приливов и отливов[288]. В этом высказывании, собственно, не видно какой-то особой мудрости или прозорливости. Оно констатирует довольно банальную истину. Однако в тот период, когда бушевали политические страсти вокруг проблем революции и в среде коммунистов имелись многие горячие головы, требовавшие максимально быстрыми темпами стимулировать наступление революционной ситуации, осторожные и взвешенные сталинские оценки имели отнюдь не второстепенное значение. Это сейчас, с высоты многих десятилетий, все, что происходило тогда, кажется простым, закономерным и понятным. Тогда же это была своего рода terra incognita.

Если оценивать Сталина как политического прогнозиста, то здесь картина предстает довольно мозаичной. С одной стороны, он обладал такой сильной стороной, как умение правильно угадывать магистральные тенденции мирового развития. В большинстве случаев его анализ и оценки таких тенденций в дальнейшем подтверждались реальным ходом развития событий. С другой стороны, он нередко допускал промахи и серьезные ошибки в кратко- и среднесрочных прогнозах. Так, в начальный период стабилизации капитализма он совершенно правильно отмечал, что в развитии революционного движения наблюдается определенный откат и рассчитывать на скорый революционный взрыв не приходится. «Вместо периода прилива революционных волн, который мы наблюдали в годы послевоенного кризиса, мы теперь наблюдаем период отлива в Европе… Период подъёма революционных волн… — этот период подъёма еще впереди»[289].

И это была верная оценка.

Однако в условиях частичной стабилизации капитализма и под влиянием социал-демократии в ряде коммунистических партий усилился правый уклон. Это проявлялось в переоценке «прочности» капиталистической стабилизации, смазывании противоречий капиталистической системы, «хвостизме» по отношению к стачечному движению, недооценке военной опасности. На VI конгрессе Коминтерна (1928 г.) делегация ВКП(б) предложила внести в проект тезисов о международном положении и задачах Коммунистического Интернационала формулировку о том, что правый уклон при наличии относительно крепких социал-демократических партий является особенно опасным и борьба с ним должна быть поставлена на первый план. Конгресс принял это предложение[290]. Совершенно очевидно, что одобрение данного предложения вполне соответствовало общей стратегической линии Сталина.

В 1927 году под влиянием активизации выступлений рабочего класса в ряде стран (Австрия — кровавое побоище на улицах Вены), широкомасштабная волна протестов в связи с казнью в США Сакко и Ванцетги и других признаков оживления революционного движения у Сталина возникла иллюзорная мысль о том, что все эти факты служат предвестником нового революционного подъема. В декабре 1927 года он на XV съезде партии говорил: «Если года два назад можно было и нужно было говорить об отливе революционных волн в Европе, то теперь мы имеем все основания утверждать, что Европа явным образом вступает в полосу нового революционного подъёма. Я уже не говорю о колониальных и зависимых странах, где положение империалистов становится всё более и более катастрофическим»[291].

Европа явным образом не вступила в полосу нового революционного подъема. Больше того, она не вступила в такую полосу и позднее, когда разразился мировой экономический кризис (1929 г.) Напротив, наметились тенденции к росту правых сил в лице фашизма. Таким образом, факты однозначно свидетельствуют о том, что Сталин как прогнозист среднесрочных событий часто бывал не на высоте. Это, конечно, не может служить веским основанием для вывода о том, что вообще он не обладал способностью мыслить широко и угадывать вероятное развитие главных тенденций международного развития. К тому следует добавить, что политика — одна из тех областей деятельности, где ошибки и просчеты столь же закономерны и объяснимы, как и в других сферах человеческой деятельности.

Среди ряда принципиально важных вопросов, имеющих непосредственное отношение как к стратегии, так и тактике политических битв того времени, следует выделить два вопроса. По этим вопросам партия большевиков и Коминтерн в целом заняли позицию, оказавшуюся в корне неправильной и нанесшей огромный ущерб их собственному делу. Речь идет об отношении к социал-демократии и к фашизму. Здесь нет возможности в деталях рассмотреть данный вопрос. Я коснусь лишь тех его аспектов, которые имеют непосредственное отношение к Сталину.

Во-первых, Сталин, хорошо знакомый с меньшевизмом как российской разновидностью социал-демократии, всегда был ярым противником социал-демократии как таковой. Он рассматривал ее в основном через призму противоборства между большевиками и меньшевиками. Надо сказать, что это была отнюдь не идеальная призма. Более того, она искажала самым существенным образом историческое видение и понимание роли социал-демократии на различных разломах исторических событий. Но в политической философии Сталина место социал-демократии было определено раз и навсегда, и это место было в лагере если не главных врагов рабочего класса, то активных пособников капиталистов. Нечего говорить, что такая, по существу, вневременная, антиисторическая оценка не могла не повлечь за собой самых серьезных политических последствий. Она была закреплена в программе Коминтерна и возведена в ранг непогрешимого постулата, которому обязаны были следовать коммунисты всех стран.

Вот квинтэссенция этой позиции, закрепленная в документах Коминтерна: «Обслуживая интересы буржуазии среди рабочего класса и стоя целиком на почве классового сотрудничества и коалиции с буржуазией, социал-демократия бывает в известные периоды вынуждена переходить на положение оппозиционной партии и даже симулировать защиту классовых интересов пролетариата в его экономической борьбе только для того, чтобы, завоевывая на этом доверие части рабочего класса, тем постыднее предавать его длительные интересы, в особенности во время решающих классовых битв.

Основная роль социал-демократии заключается теперь в подрыве необходимого боевого единства пролетариата в его борьбе с империализмом. Раскалывая и разлагая единый фронт пролетарской борьбы с капиталом, социал-демократия является главной опорой империализма в рабочем классе. Международная социал-демократия всех оттенков… стала таким образом резервом буржуазного общества, его наиболее верным оплотом»[292].

Хотя Сталин и не являлся автором данной формулировки, вне всякого сомнения, он разделяет полную ответственность за то, что она превратилась в исторический бумеранг, нанесший колоссальный ущерб всему международному развитию в межвоенный период. Говоря о личной ответственности Сталина за то, что такое отношение к социал-демократии стало господствующим в мировом коммунистическом движении того времени, можно сослаться на его выступление в июле 1928 года на пленуме ЦК партии, где обсуждался проект программы Коминтерна. Вот что он говорил (дается по первоначальной записи стенограммы): «Чем вы объясняете некоторые неудачи, частичные неудачи в новой фазе мировой революции в ряде стран? Без социал-демократии здесь не обойтись. Поэтому здесь поставлен вопрос не структурный, а политический. Вы, очевидно, недооцениваете роли и значения социал-демократии, до чего она стала контрреволюционной, до чего она стала аитипролетарской, причем без обозначения ее роли обойтись в главе о контрреволюции и о ходе развития капитализма нельзя. Здесь я вижу недооценку роли и значения социал-демократии со стороны тов. Лозовского. В программе этот пункт тем и хорош, что он делает упор на социал-демократию внутри рабочего движения как на главного врага, в этом его сила, именно потому, что социал-демократия является врагом рабочего движения, врагом коммунизма, главным врагом пролетарской революции, основной социальной опорой, классовой опорой буржуазии. Мы поэтому и называем ее буржуазной рабочей партией»[293].

Именно на основе формулы о социал-демократии как главном враге рабочего класса, начиная с ранних 20-х годов, все многократно прокламируемые призывы коммунистов к созданию единого фронта борьбы против империализма и войны, а затем и против фашизма, оказались всего лишь лозунгами и призывами. На их базе, при сохранении такого отношения к социал-демократии, наивно было вообще рассчитывать на создание подлинного единого фронта в борьбе против военной опасности. И именно в этом состоит один из крупнейших политических просчетов Сталина.

Сейчас, конечно, можно строить различные гипотезы относительно корней происхождения этой ошибочной позиции Сталина. В какой-то мере можно согласиться с итальянским историком и публицистом Д. Боффа, который следующим образом охарактеризовал губительные последствия данной позиции: «Боязнь критики слева, которая могла раздаться со стороны Троцкого или его зарубежных сторонников, содействовала сползанию на экстремистские позиции. Еще более тяжким было другое последствие: отныне все правые или левые течения в других партиях стали расцениваться уже не по объективному содержанию их позиций, но главным образом в зависимости от того, чью сторону они могут поддержать в борьбе большевистских вождей»[294].

Еще более резкую, на мой взгляд, в данном случае в целом отвечающую историческим реальностям оценку отношения Сталина к социал-демократии, дает американский советолог С. Коен. В своем исследовании жизни и деятельности Бухарина он, в частности, пишет: «Химерическое представление о социал-демократии как о «социал-фашизме», выдвинутое в начале 20-х гг. Зиновьевым и превращенное Сталиным в политическую концепцию, приведет к особенно трагическим последствиям. В 1928 г фашизм был для коммунистов всего-навсего расплывчатым и малоизученным реакционным явлением, отождествлявшимся, главным образом, с Италией Муссолини. Опасность гитлеризма была еще очень далеко. В отличие от большинства коминтерновских новшеств идея о том, что социалисты состоят в некотором родстве с фашистами и представляют еще большее зло, по всей видимости, пришлась Сталину по душе задолго до этого. В 1924 г. он произнес фразу, которой было суждено сделаться ритуальным лозунгом коминтерновских провалов 1929–1933 гг.: «Социал-демократия есть объективно-умеренное крыло фашизма… Это не антиподы, а близнецы»[295].

Признавая справедливость критического запала С. Коена, необходимо вместе с тем внести и некоторые коррективы в его оценку. Не вполне отвечает истине, что для коммунистов, и Сталина в их числе, фашизм представлялся неким расплывчатым явлением, связанным прежде всего с именем Муссолини. Ведь еще в программе Коминтерна, принятой не без активного участия генсека, относительно фашизма говорилось следующее: «Главной задачей фашизма является разгром революционного рабочего авангарда, т. е. коммунистических слоев пролетариата и их кадрового состава. Комбинация социальной демагогии, коррупции и активного белого террора, наряду с крайней империалистской агрессивностью в сфере внешней политики, являются характерными чертами фашизма. Используя в особо критические для буржуазии периоды антикапиталистическую фразеологию, фашизм, упрочившись у руля государственной власти, все более обнаруживает себя как террористическая диктатура крупного капитала, теряя по дороге свои антикапиталистические побрякушки.

Приспособляясь к изменению политической конъюнктуры, буржуазия использует и методы фашизма и методы коалиции с социал-демократией, причем сама социал-демократия в моменты наиболее для капитализма критические нередко играет фашистскую роль. В ходе развития она обнаруживает фашистские тенденции, что не мешает ей при другой политической конъюнктуре фрондировать против буржуазного правительства в качестве оппозиционной партии»[296].

Как явствует из приведенной выше характеристики фашизма, коммунисты, и Сталин в том числе, отнюдь не рассматривали фашизм как какое-то маргинальное движение, неминуемо обреченное только лишь на историческое прозябание. Нет, и еще раз нет! Сталин даже в то время видел в фашизме серьезную угрозу, хотя, разумеется, не мог в полной мере оценить колоссальный масштаб этой угрозы. Для него фашизм представлял одну из опасностей, но не смертельную опасность, каковой тот оказался в действительности. Корень ошибочной позиции Сталина заключался в неадекватной реальности оценки связи между фашизмом и социал-демократией. Он оказался не в состоянии распознать того, что фашизм не только коммунистов, но и социал-демократов рассматривал в качестве своих непримиримых противников. И этот просчет имел не только и не столько тактический, сколько стратегический характер. Подчеркивая роковой характер исторического просчета Сталина в данном вопросе, я тем самым не хочу создать впечатление, что вообще вся политическая философия Сталина зиждилась на зыбком фундаменте. Речь идет о другом: даже политики крупного формата не могут быть застрахованы от ошибок, в том числе и исторического масштаба.

Завершая этот краткий и несколько схематический обзор деятельности Сталина в сфере Коминтерна, мне хотелось бы коснуться еще одной темы — о роли Сталина в выработке программы этой международной организации. В западной советологии и в новейшей российской историографии сталинизма широко и почти повсеместно утвердился миф о том, что чуть ли не единственным и, безусловно, главным творцом программы был Бухарин. При этом подчеркивается, что Сталин сыграл в разработке программы более чем скромную роль, выступая всего лишь в качестве некоего помощника Бухарина, которому принадлежат все главные положения программы. Такой взгляд на проблему мне представляется явно однобоким и тенденциозным, с явным уклоном в сторону преувеличения вклада Бухарина и в принижении роли Сталина. Конечно, Бухарин, как один из главных теоретиков тех лет, сыграл весьма существенную роль в разработке основополагающих положений программы Коминтерна.

Однако сам характер документа, его объем и предназначение таковы, что разработать программу одному человеку было явно не под силу. Как известно, работала над программой целая комиссия, включавшая в себя представителей многих партий, преимущественно, конечно ВКП(б). Сталин был одним из членов этой комиссии и уже в этом качестве несомненно играл отнюдь не бутафорскую роль при ее разработке. Кроме того, в этот период он уже фактически приблизился к тому, чтобы считаться основным лидером партии, и в силу этого его взгляды и позиции не могли не быть отраженными в программе.

Имеющиеся документы подтверждают мои умозаключения. Приведу, в частности, замечания Сталина на проект программы, представленный Бухариным. В нем генсек писал: «Признавая в основном правильными «заметки» Бухарина (обращает на себя внимание сам термин «заметки», в котором в завуалированной форме проглядывает мысль о том, что проект Бухарина — всего лишь материалы к программе — Н.К.), считал бы необходимым дополнить их следующими замечаниями.

1) Я думаю, что придется заново (выделено мною — Н.К.) написать программу, ибо проект программы, принятый за основу V конгрессом, нельзя считать удовлетворительным с точки зрения нынешних потребностей Коминтерна.

2) Имеющееся «Введение» к проекту программы V конгресса неудовлетворительно. Лучше было бы обойтись без «Введения». Если нельзя обойтись, можно дать такое «Введение», которое бы обосновывало идею необходимости общей программы КИ наряду с отдельными программами секций КИ.

3) Программу следовало бы, по-моему, начать (первый раздел) с анализа мировой капиталистической системы в ее империалистической фазе развития, а не капиталистического общества вообще, проводя этот анализ под углом зрения развивающегося кризиса мирового капитализма. Дело идет, конечно, не о том послевоенном кризисе 1919–1921 гг. который в основном уже изживается, а о том более серьезном кризисе мирового капитализма, который начался еще во время войны и который получил свое наиболее яркое выражение в факте образования советской системы хозяйства. Ясно, что этот кризис будет существовать и развиваться, несмотря на частичную стабилизацию капитализма, пока существует советская система, развивающаяся наряду и за счет мировой капиталистической системы. Под углом зрения этого кризиса и следует, по-моему, изложить анализ мировой капиталистической системы. При этом хорошо было бы дать характеристику экономической и политической неравномерности развития, вскрыть основные противоречия внутри мировой системы капитализма, с неизбежностью военных конфликтов, обосновать идею возможности победы социализма в отдельных странах и т. д. в духе «заметок» Бухарина»[297].

Из письма Сталина явствует, что он высказывает по проекту не какие-то мелкие замечания, а затрагивает фундаментальные теоретические и политические проблемы. Причем в письме не проглядывает и тень какого-либо пренебрежительного отношения к работе, проделанной Бухариным (за исключением разве того, что они называются заметками). О степени личного участия генсека в разработке программы косвенным образом свидетельствует и тот факт, что сам Бухарин в период борьбы против сталинской политики признавал: «Я ставил перед Кобой вопрос о том, чтобы он читал доклад о программе, — он предложил мне искать еще кого-нибудь»[298].

Трудно предположить, что Бухарин, как говорится, с бухты-барахты вносил такое предложение. Конечно, можно предположить, что он тем самым хотел как-то сгладить таким способом нараставшую отчужденность между ними и потрафить амбициям Сталина выступить в роли главного коммунистического теоретика. Но почему тогда Сталин отказался от предложения Бухарина? Из-за чрезмерной скромности? Таковой генсек никогда не страдал, хотя не раз в публичных выступлениях подчеркивал свою скромную роль и отсутствие амбициозных претензий. Значит, дело было в другом. В чем же именно?

Я не хочу строить каких-либо догадок и предположений, а предоставлю возможность, чтобы сами факты объяснили всю эту историю с программой. Правда, факты эти озвучены были самим Сталиным, но их достоверность выглядит вполне убедительной. Так вот что говорил Сталин позднее, в январе 1929 года на заседании Политбюро (кстати, цитируемая мною часть не вошла в собрание сочинений Сталина):

«Третье опровержение. Говоря о программе Коминтерна, Бухарин заявляет Каменеву: «Программу во многих местах испортил мне Сталин, он сам хотел читать доклад на пленуме о программе, я насилу отбился». Позвольте заявить, товарищи, что вся эта «тирада» тов. Бухарина представляет сплошное хвастовство и хлестаковщину. Насчет составления программы Коминтерна в архиве ЦК имеются документы, с которыми каждый член ЦК и ЦКК может познакомиться. Из этих документов любой из вас имеет возможность убедиться, что первый проект программы, составленный тов. Бухариным, был забракован Политбюро ЦК. Из этих документов видно, что Политбюро поручило Бухарину и Сталину составить новый проект программы, который был потом одобрен Политбюро. Из этих документов видно, что этот второй проект и был одобрен потом как программной комиссией Исполкома Коминтерна, так и VI конгрессом Коминтерна.

Молотов. Есть соответствующие документы в ЦК.

Сталин. Члены Политбюро не могут не помнить, что ни тов. Бухарин, ни кто-либо другой из членов Политбюро не выдвигал никаких, ровно никаких возражений против этого второго проекта программы. Более того, и Бухарин и Сталин защищали на июльском пленуме ЦК именно этот второй проект программы против нападок со стороны отдельных членов и кандидатов ЦК. Пусть любой из вас возьмет из архива ЦК первый и второй проекты и сличит их между собой, чтобы понять всю глубину хвастовства тов. Бухарина.

Еще более смехотворно заявление тов. Бухарина о том, что будто бы я «добивался доклада о программе на пленуме», а он, т. е. Бухарин, «насилу отбился». Члены Политбюро не могут не помнить, что дело происходило, как говорится, «как раз наоборот».

Голоса. Правильно!

Сталин. Члены Политбюро не могут не знать, что никто иной, как Бухарин, предлагал Сталину доложить пленуму о программе Коминтерна, а Сталин решительно отказался, заявив, что доклад о программе обязан прочесть тов. Бухарин как основной руководитель Коминтерна»[299].

Я склоняюсь к выводу, что Сталин достаточно объективно изложил историю разработки программы Коминтерна. Тем более, что на пленумах ЦК периода 1928–1929 гг., где Бухарин выступал с резкой критикой Сталина, не содержится никаких опровержений приведенных выше высказываний генсека. Основываясь на всем этом, полагаю, что идея о Бухарине как творце программы Коминтерна не вполне состоятельна. В ней чрезмерно преувеличивается его роль и априори принимается на веру то, что он чуть ли не единолично написал всю программу Коминтерна. Антипатия к Сталину как политическому деятелю не может служить основанием к тому, чтобы ставить под сомнение его роль в разработке указанной программы. Равно как не может служить основанием для преувеличения роли Бухарина во всем этом деле. Изложение исторических событий все-таки должно базироваться на фактах, а не на симпатиях и антипатиях.

Резюмируя все изложенное выше в данном разделе, можно сделать вывод, что деятельность Сталина в сфере Коминтерна носила исключительно активный и плодотворный характер. Она стала одной из составляющих того колоссального опыта в международных делах, который позволил ему впоследствии твердо и решительно направлять курс советской внешней политики в чрезвычайно сложных условиях. Этот опыт расширил политический и теоретический кругозор Сталина, без которого были бы немыслимы его дальнейшие успехи на поприще мировой политики. Именно Сталин превратил Коминтерн в инструмент советской внешней политики. И этот инструмент в целом ряде аспектов был особенно ценным и незаменимым. В конечном счете не идея мировой революции играла роль маяка, освещающего путь развития Советской России, а сама Советская Россия стала тем маяком, по которому сверяли свои маршруты все остальные отряды мирового коммунистического движения.

В качестве заключительного аккорда хочу привести слова самого Сталина, демонстративно скромно оценившего свои заслуги и свою роль в рассматриваемый период своей политической деятельности. «Должен вам сказать, товарищи, по совести, что я не заслужил доброй половины тех похвал, которые здесь раздавались по моему адресу. Оказывается, я и герой Октября, и руководитель компартии Советского Союза, и руководитель Коминтерна, чудо-богатырь и всё, что угодно. Всё это пустяки, товарищи, и абсолютно ненужное преувеличение. В таком тоне говорят обычно над гробом усопшего революционера. Но я еще не собираюсь умирать»[300].

Как говорили тогда, скромность украшает большевика. А Сталин считал себя настоящим, а не липовым большевиком. К тому же, такая показная скромность сама по себе не только не преуменьшала его авторитета и роли, а, напротив, способствовала их росту. То, что все это были красивые слова, покажет лишь будущее. А Сталину предстояло пройти еще через многие рубежи, прежде чем он из скромного вождя превратится в единоличного вершителя судеб многих миллионов.


3. Сталин и вопросы китайской революции

Общая картина деятельности Сталина на международно-политическом поприще была бы далеко не полной, если бы мы обошли вниманием его участие в разработке и осуществлении линии Советской России и Коминтерна в отношении национальной революции середины 20-х годов в Китае. Эта тема заслуживает внимания по ряду причин. Прежде всего она позволяет на конкретном примере раскрыть применение формировавшейся внешнеполитической концепции Сталина и показать процесс эволюции его взглядов по китайскому вопросу. Во-вторых, эта тема заслуживает специального внимания в силу того, что проблема Китая вообще и проблема политики Советского Союза в отношении Китая сами по себе относятся к числу важнейших не только внешнеполитических, но и геополитических проблем. Надо принимать в расчет не только ситуацию середины 20-х годов, но и то, какое место занял Китай вообще во внешней политике Советского Союза, особенно после образования КНР. Отнюдь не второстепенное место занимает и комплекс вопросов, связанных с отношением Сталина к компартии Китая и ее лидерам. В ретроспективном ключе этот период важен и для понимания отношения Сталина к Мао Цзэдуну впоследствии, когда последний стал во главе нового Китая. Короче говоря, китайская страница в политической биографии Сталина имеет огромное значение. И если рамки тома не позволяют достаточно подробно осветить все ее главные аспекты, то на наиболее существенных моментах остановиться необходимо, ибо без этого Сталин как политическая фигура выглядел бы обедненным и урезанным.

Разумеется, я не ставил перед собой задачу объять необъятное. Многое осталось за скобками или же обозначено лишь пунктиром. Центр тяжести я сосредоточил не столько на освещении тех или иных нюансов в формировании и эволюции воззрений Сталина на китайскую проблему, сколько на существе его позиции, на мотивах, определявших общее направление и цели его политики в китайском вопросе. Именно это в моем представлении имеет существенное значение и для понимания Сталина как политика более позднего периода, когда комплекс советско-китайских отношений в конце 40-х — начале 50-х годов превратился в один из важнейших геополитических узлов международной жизни.

Не предваряя общих выводов, подчеркну одну мысль: сам факт национальной революции в Китае, характер движущих сил, перспективы ее развития, а, следовательно, и отношение Советской России к событиям, происходившим на ее дальневосточных рубежах, Сталин определял прежде всего не на базе теории классовой борьбы, а на основе того критерия, как все это отразится на судьбах России, на ее международных позициях. Иными словами, здесь Сталин отдает предпочтение геополитическим, а не классовым соображениям. Что, конечно, нельзя понимать и истолковывать прямолинейно: так, будто он об этих целях говорил открыто и защищал свою точку зрения, приводя соответствующие геополитические аргументы. Напротив, реальная позиция Сталина не выражалась столь однозначно и без всяких околичностей. Она вуалировалась классовыми понятиями и выдержана в обычных для большевика-революционера тонах. Иначе и не могло быть. Однако стержневым элементом сталинской политики в китайском вопросе выступают именно геополитические расчеты, продиктованные не только и не столько потребностями текущего момента, а гораздо более долгосрочными интересам Советского государства.

Следует обозначить и еще один аспект позиции Сталина в китайском вопросе, имеющий, можно сказать, методологический характер. Речь идет о том, что Сталину его непосредственные оппоненты в период развертывания внутрипартийной борьбы, а затем исследователи его биографии впоследствии часто ставят в вину в качестве серьезного изъяна непоследовательность и определенные колебания. Так сказать, смену политических вех, от которой, мол, сильно отдает приспособленчеством и политическим флюгерством. На первый, поверхностный, взгляд такое впечатление действительно складывается, когда читаешь выступления генсека по китайскому вопросу. Это впечатление проистекает не только из самого факта пересмотра Сталиным некоторых своих позиций в ходе полемики вокруг китайской революции. А такой пересмотр был, и этого невозможно отрицать. Но корень таких колебаний или нюансировки в определении позиции объясняется не столько мнимым конформизмом генсека, а чрезвычайно сложным, стремительным и запутанным ходом самой китайской национальной революции.

Но были и другие причины. На одну из них указал М. Александров. Я позволю себе привести его оценку, хотя она, возможно, и несколько упрощает суть вопроса. Критикуя тех биографов Сталина (в частности, И. Дейчера), которые ставят ему в упрек то, что он на протяжении значительной части своей политической карьеры делал странные и неожиданные повороты то вправо, то влево, как бы в поисках какого-то компромисса, чтобы потом взорвать и уничтожить своих оппонентов, М. Александров пишет: «Неспособность Дейчера объяснить сущность сталинского «центризма» связана с тем, что он пытается сделать это в рамках марксистской теории. В действительности, политическая философия Сталина лежала в несколько иной плоскости, чем марксизм. С поразительной последовательностью и упорством он проводил в жизнь свою собственную доктрину, которая не была ни правой, ни левой, ни центристской, а просто была другой. Сложность, однако, состояла в том, что Сталину приходилось оперировать на поле, где преобладали люди, мыслящие в марксистских категориях и искать среди них союзников. Поэтому он был вынужден присоединяться к тем из них, чьи позиции в каждый конкретный момент совпадали с интересами его стратегического замысла. Когда же данный этап завершался, Сталин избавлялся от своих незадачливых попутчиков и присоединялся к другой группировке. Отсюда, впечатление о его метаниях и прочее. Внутрипартийные коалиции были нужны Сталину до того момента, когда он сосредоточил всю полноту власти в своих руках и мог более или менее спокойно приступить к реализации собственной программы»[301].

На мой взгляд, крайне односторонним является получающий все большее распространение старый миф о том, что Сталин и вовсе не был революционером и интернационалистом, что в основе всей его политики лежали идеи великодержавности и государственности. Еще в середине прошлого века крупный русский мыслитель крайне антикоммунистического толка Г. Федотов писал по этому поводу: «Сталин никогда не был интернационалистом по своей природе: всегда презирал европейского рабочего и не верил в его революционные способности. Добившись единоличной, неограниченной власти в величайшей стране мира, что удивительного, если он приносит в жертву этой власти (и стране, с нею связанной) остатки своих былых псевдорелигиозных убеждений? Интернациональный коммунизм для него, вероятно, значит не больше, чем православие для императорской дипломатии последних столетий: необходимый декорум для защиты национальных интересов»[302].

Сложность и противоречивость Сталина как политика мирового масштаба складывается из многих элементов. И одним из них выступает сочетание в нем революционера-ниспровергателя и государственника-созидателя. Оба эти качества были органически присущи Сталину, и было бы антиисторично не замечать или игнорировать это. Оба эти качества находились в сложном диалектическом взаимодействии и по-разному проявлялись на различных этапах его политической судьбы. На мой взгляд, одинаково неверно видеть в нем только революционера-разрушителя государственности или же только государственника-державника, которому, как сейчас говорят, революционные цели были до лампочки. Оба подхода неправильны и упрощенны. На примере позиции Сталина в китайском вопросе это отчетливо видно.

К проблемам Китая Сталин был причастен еще при жизни Ленина, выполняя обязанности члена Политбюро и Генерального секретаря. Об этом свидетельствуют факты: в частности, именно по рекомендации Сталина политическим советником при лидере китайской национальной революции Сунь Ятсене был назначен М. Бородин[303]. В августе 1923 года Сунь Ятсен направил в СССР для изучения советского опыта и ведения переговоров по военно-политическим вопросам делегацию во главе с Чан Кайши, сыгравшим в дальнейшем большую, но весьма одиозную роль в судьбах Китая. В течение трех месяцев делегация знакомилась со структурой партийных органов, включая ЦК РКП(б), изучала работу советов, посещала воинские части, встречалась с руководящими деятелями СССР. По просьбе китайской делегации и с ее участием Президиум ИККИ обсудил политическую платформу реорганизуемого гоминьдана и 28 ноября 1923 г. принял резолюцию по вопросу о национально-освободительном движении в Китае и о партии гоминьдан, которая была вручена Чан Кайши. В этом документе Коминтерн предлагал гоминьдану последовательную революционную программу единого антиимпериалистического и антифеодального фронта, новую революционную трактовку «трех народных принципов» Сунь Ятсена. По всей вероятности, Сталин как Генеральный секретарь имел к визиту Чан Кайши прямое отношение и, возможно, лично встречался с ним. Однако в его биографической хронике этот вполне возможный факт не нашел отражения. Но в конце концов был ли Сталин лично знаком с Чан Кайши не имеет принципиального значения, хотя и представляет интерес сам по себе.

Сталин, считая себя знатоком национального вопроса, испытывал особый, можно сказать, даже повышенный интерес к китайской проблематике. Здесь ему представлялось обширное поле, чтобы на практике проявить свои познания в национальной проблематике и в особенности в вопросах развития национально-освободительного движения. Однако опираться на общетеоретические знания было недостаточно. Нужно было знать конкретную ситуацию в Китае, без чего любые теоретические и стратегические построения выглядели зыбкими и базировались как бы на песке. Сталину в начальный период явно не хватало конкретной и достоверной информации о положении в Китае, в гоминьдане и даже в самой компартии Китая. Об этом свидетельствует письмо заведующего Дальневосточным отделом ИККИ Г. Войтинского полномочному представителю СССР в Китае Л. Карахану в апреле 1925 года, в котором он, в частности, сообщал: «На днях во время продолжительного разговора со Сталиным выяснилось, что в его представлении коммунисты растворились в гоминьдане, не имеют самостоятельной организации и держатся гоминьданом «в черном теле». Тов. Сталин, выражая свое сожаление по поводу такого зависимого положения коммунистов, считал, по-видимому, что в Китае такое положение пока исторически неизбежно. Он очень удивился, когда мы ему объяснили, что компартия имеет свою организацию, более сплоченную, чем гоминьдан, что коммунисты пользуются правом критики внутри гоминьдана, и что работу самого гоминьдана в большой степени проделывают наши товарищи. В защиту своего представления о положении коммунистов в гоминьдане Сталин ссылался как на газетную, так и вообще на нашу информацию из Китая. Действительно можно полагать, что для тех, кто не бывал в Китае и не знаком с положением вещей там, сводки Бородина создали бы именно такое представление»[304].

Ставить под сомнение приведенное выше свидетельство нет никаких оснований. Но и предъявлять к генсеку завышенные требования также не вполне правомерно. Он в своих суждениях опирался на поставляемую ему информацию, а эта информация, видимо, зачастую была однобокой и неполной. Но по мере развития событий, по мере того, как Сталин углублялся в китайскую проблематику, он все больше овладевал знанием конкретной ситуации, без чего, конечно, его общестратегические положения относительно китайской революции могли просто повиснуть в воздухе. Пополняя свои познания в китайской проблематике, генсек — и это вполне естественно — в центре своего внимания держал ключевые вопросы. В этом плане приоритетное значение для Сталина имело определение характера китайской революции и ее главных движущих сил, а также увязка этих вопросов с интересами Советского Союза и его внешней политики.

Существовало несколько подходов к оценке китайской революции: один из них рассматривал ее прежде всего и главным образом как социальную революцию, в которой в качестве пружины, приводящей в движение все процессы, выступала классовая борьба. Прежде всего, борьба пролетариата против буржуазии и крестьянства против остатков феодализма. Предполагалось, что на почве совпадения коренных интересов рабочих и крестьян возможен их союз, призванный стать движущей силой китайской революции. К национальной буржуазии и к компрадорской буржуазии имелись разные подходы. Но в целом буржуазия рассматривалась, если не как противник национальной революции, то как ее ненадежный попутчик.

Другой принципиальный подход исходил из того, что китайская революция по своей природе имеет прежде всего национально-освободительный характер, поскольку ее главные цели заключались в том, чтобы объединить разрываемую различными милитаристскими группировками на независимые удельные княжества страну. Это — первая цель. Вторая заключалась в том, чтобы ликвидировать путы полуколониальной зависимости Китая от империалистических держав и добиться не формальной, а подлинной независимости.

Разумеется, от того, как оценивать характер китайской революции, зависело многое: и выработка ее стратегии и тактики, и ставка на те или иные социальные силы и слои общества, определение движущих сил этой революции и многое другое. Причем надо подчеркнуть, что только лишь в чистой теории, в абстрактном виде, можно проводить абсолютно четкое различие в подходах, поскольку в реальной жизни все факторы внутреннего развития страны переплетались, часто нарушая все заранее выбранные шаблоны и принципы. Отсюда вытекали и сложность анализа, частая смена лозунгов революции, классовые перегруппировки, смена позиций отдельных социальных групп и т. д. Словом, на практике в подходах к китайской революции возникало множество самых сложных и внутренне противоречивых проблем.

Сталин, если его позицию характеризовать общими мазками, придерживался второго подхода. Его противники из оппозиции в лице Троцкого, Зиновьева и др. исходили из первого подхода. Таким образом, водораздел проходил прежде всего по вопросу об оценке характера китайской революции, что с неизбежностью влекло за собой и принципиальные различия не только в общих вопросах, но и по всей сумме конкретных проблем развития китайской революции. Одним из центральных вопросов являлся вопрос об отношениях между компартией Китая и гоминьданом.

Китайский вопрос стал одним из главных международных вопросов, вокруг которых развертывалась и внутрипартийная борьба в верхах большевистской партии. Причем надо заметить, что внутрипартийная борьба в ВКП(б) наложила свою печать и на ход и перипетии событий в Китае. Следует подчеркнуть, что Советский Союз был непосредственно вовлечен практически во все важные процессы, происходившие в Китае: там находилось большое число советских политических и военных советников (главным военным советником был, например, будущий маршал Советского Союза В. Блюхер), активно вмешивавшихся в события и пытавшихся направить их развитие в соответствие с указаниями, поступавшими из Москвы. Нередко указания из Москвы были противоречивыми, а то и слишком запоздалыми — стремительное развитие событий часто превращало «советы из Москвы» в анахронизмы.

Возвращаясь к позиции Сталина, нужно сказать, что он очень высоко оценивал значение и шансы развития революционной борьбы в Китае и предостерегал против недооценки революционного потенциала национально-освободительного движения китайского народа. Причем основной акцент генсек делал на национально-освободительном характере китайской революции, и это вполне соответствовало тогдашним историческим реалиям. Для Сталина было важно, чтобы на восточных рубежах нашей страны существовал независимый и дружественный нам Китай, а не марионетка ведущих западных держав, которую последние могли использовать как своеобразную карту в борьбе против Советской России. Тем более что империалистическая и агрессивно настроенная Япония не могла не тревожить самым серьезным образом советское руководство. Поэтому иметь на Востоке дружественную державу в лице объединенного, проводящего самостоятельную независимую политику Китая — было равнозначно серьезному укреплению общих международных позиций Советского Союза. Этот стратегический расчет Сталина был ориентирован не только на настоящее, но и на будущее. В данном подходе Сталина четко проявляется его способность мыслить широкими геополитическими категориями, а не какими-то временными, преходящими и даже конъюнктурными интересами. Попутно стоит обратить внимание на одно существенное обстоятельство: генсек, выступая в тоге рачительного хозяина, решительного противника расточительства государственных средств, не упускал из вида и, так сказать, материальную цену той или иной политической линии. Это видно из следующего его заявление, которое, кстати, вообще говоря, приложимо и к оценке внешнеполитической концепции Сталина в целом. Вот как он расценивал материальную (в смысле финансовых издержек) сторону внешней политики:

«Нам говорят, что политика дружбы, проводимая нами в отношении зависимых и колониальных народов Востока, чревата некоторыми уступками с нашей стороны и, стало быть, некоторыми издержками для нас. Это, конечно, верно. Но всякая другая политика была бы для нас неприемлемой не только с точки зрения принципиальной, но и с точки зрения издержек по внешней политике. Что мы здесь принципиально не можем проводить иной политики, кроме политики дружбы, это вытекает из самой природы Советской власти, разбившей оковы империализма и построившей на этом свою мощь. Поэтому я не буду распространяться об этом.

…Но допустим, что отношения с этими странами были бы у нас не дружескими, а враждебными, как это имело место в период русского самодержавия. Мы были бы вынуждены тогда держать на этих границах несколько армий, вооружённых с ног до головы, и целый ряд военных кораблей на Дальнем Востоке, как это делают теперь некоторые империалистические государства. А что значит держать несколько армий на этих границах и соответствующий флот? Это значит расходовать ежегодно на эти армии и флот сотни миллионов рублей народных денег. Это тоже была бы восточная политика. Но это была бы самая нерасчётливая, самая расточительная и самая опасная политика из всех возможных политик. Вот почему я думаю, что наша политика на Востоке есть самая правильная в принципиальном отношении, самая верная с точки зрения политических результатов и самая экономная (выделено мною — Н.К.) из всех возможных политик на Востоке»[305].

Надо подчеркнуть, что в тех условиях, когда у страны не хватало средств даже на удовлетворение самых насущных потребностей, а впереди стояла задача скорейшего подъема всего народного хозяйства, столь существенный критерий, как экономность внешней политики, стоял не в последнем ряду критериев, на основании которых можно было выносить суждение о ее эффективности и обоснованности.

Перспективный и основанный на реализме подход Сталина к китайской проблематике базировался на трезвом анализе фундаментальных особенностей китайской революции. Именно это давало возможность предугадать основное русло, в котором будет развиваться эта революция. Я позволю себе привести довольно обширную выдержку из высказываний Сталина. Сформулированная в свойственном ему лаконичном и несколько катехизисном виде, эта позиция сводилась к следующим трем положениям:

«Первая особенность состоит в том, что китайская революция, будучи революцией буржуазно-демократической, является вместе с тем национально-освободительной революцией, направленной своим остриём против господства чужеземного империализма в Китае. Этим она отличается, прежде всего, от революции в России в 1905 году. Дело в том, что господство империализма в Китае проявляется не только в его военном могуществе, но прежде всего в том, что основные нити промышленности в Китае, железные дороги, фабрики и заводы, копи, банки и т. д. находятся в распоряжении или под контролем чужеземных империалистов. Но из этого следует, что вопросы борьбы с чужеземным империализмом и их китайскими агентами не могут не играть серьёзной роли в китайской революции. Тем самым китайская революция непосредственно смыкается с революциями пролетариев всех стран против империализма.

Вторая особенность китайской революции состоит в том, что крупная национальная буржуазия до последней степени слаба в Китае, что она несравненно слабее русской буржуазии периода 1905 года. Это и понятно. Ежели основные нити промышленности сосредоточены в руках чужеземных империалистов, то крупная национальная буржуазия в Китае не может не быть слабой и отсталой. В этом отношении замечание Мифа (один из видных сотрудников аппарата Коминтерна, занимавшийся китайскими проблемами — Н.К.) насчёт слабости национальной буржуазии в Китае, как одного из характерных фактов китайской революции, является совершенно правильным. Но из этого следует, что роль инициатора и руководителя китайской революции, роль вождя китайского крестьянства должна неминуемо попасть в руки китайского пролетариата и его партии, — подчеркивал Сталин.

Не следует также забывать о третьей особенности китайской революции, состоящей в том, что рядом с Китаем существует и развивается Советский Союз, революционный опыт которого и помощь которого не может не облегчить борьбы китайского пролетариата против империализма и против феодально-средневековых пережитков в Китаев»[306].

Бесспорно, в заслугу Сталина надо поставить и то, что он выдвинул и обосновал тезис об особой форме интервенции, которую условно можно назвать косвенной, непрямой, но тем не менее весьма эффективной формой агрессии. Такая агрессия весьма часто использовалась империалистическими державами, порой сочетаясь с методами непосредственной, прямой агрессии. Было бы явным преувеличением утверждать, что тезис генсека об особой форме агрессии против Китая являлся каким-то открытием или новацией в анализе международных проблем. Но тем не менее акцент, сделанный Сталиным на этом виде агрессии, заслуживает пристального внимания и должной оценки. Вот что он говорил по поводу этой особой формы агрессии: «...Дело не только, или даже не столько в вводе чужеземных войск, а в той поддержке, которую оказывают империалисты всех стран контрреволюции в Китае. Интервенция чужими руками — в этом теперь корень империалистической интервенции.

Поэтому империалистическая интервенция в Китае есть несомненный факт, против которого и направлена своим остриём китайская революция.

Поэтому, кто обходит или недооценивает факт империалистической интервенции в Китае, тот обходит или недооценивает самое главное и самое основное в Китае»[307].

Предметом самой острой политической борьбы как в самом Китае, так и в верхах ВКП(б), выступал вопрос о сотрудничестве между гоминьданом и компартией. Компартия в начале революции вошла в состав гоминьдана, чтобы тем самым усилить его революционное крыло. Однако как в самом гоминьдане, так и в КПК, были силы, противившиеся такому альянсу. Тем более что после смерти Сунь Ятсена и прихода к руководству гоминьдана Чан Кайши в этой партии резко усилилось влияние откровенно антикоммунистических сил. Шла постоянная и непримиримая борьба, которая в конце концов должна была привести к какому-то логическому завершению. Попытка Чан Кайши в марте 1926 года изгнать коммунистов из гоминьдана была первой серьёзной попыткой национальной буржуазии обуздать революцию. Известно, что Сталин уже тогда считал, что «необходимо вести линию на сохранение компартии в составе гоминьдана», что нужно «вести дело к уходу или исключению правых из гоминьдана»[308]. Сталин исходил из того, что это была линия на дальнейшее развёртывание революции, на тесное сотрудничество левых и коммунистов внутри гоминьдана и в составе национального правительства, на укрепление единства гоминьдана и одновременно — на разоблачение и изоляцию правых в ГМД. В ноябре 1926 года на заседании китайской комиссии ИККИ он утверждал: «Выход китайских коммунистов из гоминьдана в настоящее время был бы глубочайшей ошибкой. Весь ход китайской революции, её характер, её перспективы с несомненностью говорят о том, что китайские коммунисты должны остаться в гоминьдане и усилить там свою работу.

Но может ли китайская компартия участвовать в будущей революционной власти? Не только может, но и должна участвовать. Ход революции в Китае, её характер, ее перспективы красноречиво говорят о том, что китайская компартия должна участвовать в будущей революционной власти Китая»[309].

Обращает на себя внимание одно обстоятельство. В той же речи генсек выдвинул еще одно положение, которое к тому времени воспринималось уже как анахронизм, как отзвук вчерашнего дня: «Учащаяся молодёжь (революционные студенты), рабочая молодёжь, крестьянская молодёжь, — всё это такая сила, которая могла бы двинуть революцию семимильными шагами, если её подчинить идейному и политическому влиянию гоминьдана»[310]. Не случайно, что при публикации этой речи в собрании сочинений содержалось на той же странице следующее примечание, нацеленное на то, чтобы задним числом оправдать высказанную Сталиным мысль: «В тогдашних условиях такая политика была правильна, так как гоминьдан представлял тогда блок коммунистов и более или менее левых гоминьдановцев, проводивший антиимпериалистическую революционную политику. Впоследствии эта политика была отменена, как не соответствующая больше интересам китайской революции, так как гоминьдан отошёл от революции и в дальнейшем превратился в центр борьбы против революции, а коммунисты вышли из гоминьдана, порвав с ним»[311].

Поправка задним числом, конечно, ничего не меняет. Позиция Сталина по вопросу участия коммунистов в гоминьдане, за которую он довольно долго боролся, в конечном счете оказалась бесперспективной и привела к серьезным провалам в деле развития революции в Китае.

Коалиция революционных сил вокруг гоминьдана была разношерстной и внутренне исключительно неустойчивой в силу коренной противоположности целей, преследовавшихся ее участниками. После освобождения Шанхая весной 1927 года противоречия внутри революционной (тогда уже с большим знаком вопроса!) коалиции приняли чрезвычайно острый и открытый характер. В военно-политических столкновениях весны, лета и осени 1927 года., по сути дела, решался вопрос о том, какие элементы этой широкой антиимпериалистической социальной коалиции под эгидой гоминьдана займут доминирующие позиции и будут определять социальную природу формировавшейся власти. Именно в это время складывается блок гоминьдановской военщины, помещиков и крупной буржуазии, которые рассматривали гоминьдан как удобный политический рычаг для утверждения своего господства и вместе с тем как ту социальную организацию, опираясь на которую они могли рассчитывать довести до конца национальную революцию в тех рамках и в тех пределах, в которых они были заинтересованы и считали для себя возможными[312].

Переворот, совершенный Чан Кайши в апреле 1927 года, расставил все точки в незавершившейся еще национальной революции. Коммунисты начали подвергаться жестоким репрессиям и о каком-либо едином национальном фронте уже смешно было даже заикаться, а не то, чтобы всерьез вести речь. Изгнание коммунистов из гоминьдана, распад единого фронта, начало вооруженной борьбы между гоминьданом и компартией Китая, утверждение гоминьдановской государственности как власти правонационалистической коалиции, стремящейся к решению национально-освободительных задач путем реформ, выгодных буржуазии (в том числе компрадорской), знаменовали завершение национальной революции 1925–1927 гг. как одного из важнейших этапов национально-освободительной революции в Китае.

Казалось бы, ситуация прояснилась до прозрачности и стала совершенно определенной, не терпящей каких-либо половинчатых оценок. Было очевидно, что в тактических вопросах — продолжение сотрудничества коммунистов и гоминьдана, выдвижение всякого рода лозунгов, явно не отвечавших реальной обстановке и многое другое — политика Сталина в китайском вопросе потерпела провал. Но Сталин не был бы Сталиным, если бы прямо и открыто признал свою неправоту в важных вопросах китайской революции. Он продолжал еще некоторое время отстаивать некоторые положения своей прежней тактической линии. Так, его реакцией на принципиально новый разворот событий в Китае явилось выдвижение следующей установки: «Переворот Чан Кайши знаменует собой отход национальной буржуазии от революции, нарождение центра национальной контрреволюции и сделку правых гоминьдановцев с империализмом против китайской революции…. Но из этого следует, что политика сохранения единства гоминьдана, политика изоляции правых внутри гоминьдана и использования их для целей революции уже не отвечает новым задачам революции. Эта политика должна быть заменена политикой решительного изгнания правых из гоминьдана, политикой решительной борьбы с правыми, вплоть до полной их политической ликвидации, политикой сосредоточения всей власти в стране в руках революционного гоминьдана, гоминьдана без правых его элементов, гоминьдана, как блока между левыми гоминьдановцами и коммунистами»[313].

Читатель даже из этого довольно схематичного и несколько сумбурного обзора событий национально-освободительной революции в Китае, очевидно, сделает правомерный вывод о том, что Сталин в ряде серьезных вопросов допустил крупные политические промахи. Это было действительно так. И это несмотря на то, что он, может быть, глубже других тогдашних руководящих деятелей партии понимал необходимость безусловного учета реальных особенностей положения в Китае. На этот счет можно было бы привести немало высказываний генсека, но я приведу лишь одно, в обобщенном виде выражающее его точку зрения.

«Несмотря на идейный рост нашей партии, у нас в партии существует еще, к сожалению, известный сорт «руководителей», которые искренне верят, что можно руководить революцией в Китае, так сказать, по телеграфу, на основе известных, всеми признанных общих положений Коминтерна, не считаясь с национальными особенностями китайской экономики, китайского политического строя, китайской культуры, китайских нравов, традиций. Эти «руководители» тем, собственно, и отличаются от настоящих руководителей, что у них всегда имеются в кармане две-три готовые формулы, «пригодные» для всех стран и «обязательные» при всяких условиях. Для них не существует вопроса об учёте национально-особенного и национально-специфического в каждой стране. Для них не существует вопроса об увязке общих положений Коминтерна с национальными особенностями революционного движения в каждой стране, о приспособлении общих положений Коминтерна к национально-государственным особенностям отдельных стран»[314].

Как видим, генсек выдвигал учет национальных особенностей страны на первый план в числе условий, необходимых при выработке общего курса. И тем не менее на практике это удавалось делать отнюдь не всегда. Сам Сталин нередко попадал в положение тех руководителей, которых он же сам критиковал и высмеивал.

Однако констатировать это и поставить здесь точку или многоточие было бы неверно. Может сложиться впечатление, что правы были оппозиционеры во главе с Троцким, критиковавшие китайскую политику Сталина как предательскую, льющую воду на мельницу международного империализма. В своих мемуарах он писал: «Руководство эпигонов в Китае означало попрание всех традиций большевизма. Китайская коммунистическая партия была, против ее воли, введена в состав буржуазной партии гоминьдан и подчинена ее военной дисциплине. Создание Советов было запрещено. Коммунистам рекомендовалось сдерживать аграрную революцию и не вооружать рабочих без разрешения буржуазии. Задолго до того, как Чан Кайши разгромил шанхайских рабочих и сосредоточил власть в руках военной клики, мы предупреждали о неизбежности этого исхода. С 1925 г. я требовал выхода коммунистов из гоминьдана. Политика Сталина — Бухарина не только подготовляла и облегчала разгром революции, но, при помощи репрессий государственного аппарата, страховала контрреволюционную работу Чан Кайши от нашей критики. В апреле 1927 года Сталин на партийном собрании в Колонном зале все еще защищал политику коалиции с Чан Кайши, призывая доверять ему. Через пять-шесть дней после того Чан Кайши утопил шанхайских рабочих и коммунистическую партию в крови»[315].

Сталин, хотя и не мог не видеть некоторых своих просчетов, тем не менее решительно и категорически отвергал платформу Троцкого и его сторонников в китайском вопросе. Он подчеркивал, что основная ошибка оппозиции состоит в непонимании характера революции в Китае, в непонимании того, какой этап проходит ныне эта революция, в непонимании нынешней международной обстановки в целом и тогдашнего международного положения Китая в особенности.

Сталин подчеркивал, что в настоящее время (весна 1927 г.) дать лозунг создания советов в Китае и борьбы протии гоминьдана — «это значит, наконец, не понимать того, какой этап проходит революция в Китае в данный момент. Это значит дать врагам китайского народа новое оружие в руки для борьбы с революцией, для создания новых легенд о том, что в Китае происходит не национальная революция, а искусственное пересаживание «московской советизации»[316]. Аргументация Сталина не просто выдерживает критику, но и вполне убедительна. Она основывалась на понимании глубоких национальных интересов Советской страны, а не на попытках искусственно советизировать процесс китайской революции, к чему фактически и сводилась точка зрения Троцкого и его соратников по оппозиции.

Специальный вопрос касается отношения Сталина к руководству компартии Китая. Рассмотрение всех главных составляющих этого отношения выходит за круг задач моей работы. Думаю, что достаточно выделить лишь самое существенное, а именно — резко критическую оценку генсеком деятельности как самой китайской компартии, так и в особенности ее руководства. Причем свою разносную критику генсек не высказывал публично, очевидно, опасаясь получить в ответ упреки в грубом вмешательстве в дела другой, пусть и родственной, но тем не менее формально самостоятельной партии. В письме Молотову и Бухарину в июле 1927 года Сталин выдвинул ряд серьезных обвинений в адрес компартии (в письме она сокращенно именуется ККП — китайская коммунистическая партия — Н.К.). В частности, он указывал:

«…Нынешний ЦК (его верхушка) выковался в период общенациональной революции, он получил свое крещение в этот именно период, и он оказался совершенно неприспособленным к новой, аграрной фазе революции. ЦК ККП не понимает смысла новой фазы революции. В ЦК нет ни одной марксистской головы, способной понять подоплеку (социальную подоплеку) происходящих событий. ЦК ККП не сумел использовать богатый период блока с ГМД для того, чтобы повести бешеную работу по открытой организации революции, пролетариата, крестьянства, революционных воинских частей, по революционизированию армии, по противопоставлению солдат генералам. Целый год сидел ЦК ККП на шее у ГМД, пользовался свободой работы, свободой организации и ничего не сделал для того, чтобы превратить конгломерат элементов (правда, довольно боевых), неправильно называемых партией, в действительную партию…

Вот почему я боялся пустить раньше времени такую партию в свободное плавание по «океан-морю» (разобьется, не успев окрепнуть…)

Вот почему вопрос о партии считаю я теперь основным вопросом кит[айской] революции.

Как лечить этот конгломерат, неправильно называемый у нас китайской компартией? Отзыв Чендусю или Танкинчяна (Чэнь Дусю тогда был генеральным секретарем ЦК компартии; Тан Пиншань являлся одним из влиятельных членов тогдашнего руководства партии — Н.К.) тут не поможет, конечно, хотя я не возражаю против того, чтобы вызвать их и кой-чему их научить. Нужны другие меры. Нужно создать на кит[айском] языке хорошую марксистско-ленинскую литературу, основательную, а не из «прокламашек», отдав на это без колебаний нужную сумму… Далее. Мы слишком много занимались организацией системы советников при армиях в Китае (причем эти советники оказались политически не на месте, т. к. никогда не умели вовремя предупредить нас о перебежке своих «шефов»). Пора заняться теперь по-настоящему организацией системы партсоветников при ЦК ККП, при отделах ЦК, при областных организациях в каждой провинции, при отделах этих облорганизаций, при комсомоле, при крестотделе ЦК (отдел по работе среди крестьян — Н.К.), при военотделе ЦК, при ЦО, при федерации профсоюзов Китая. Нужно вычистить из Китая и Бородина, и Роя, и всех тех оппозиционеров, которые мешают там работе. Нужно посылать обычно в Китай не тех, кого нам не нужно, а хороших работников. Нужно поставить дело так, чтобы все эти партсоветники составляли одно целое в своей работе, направляемое главным советником при ЦК (он же представитель КИ). Эти «няньки» необходимы на данной стадии ввиду слабости, бесформенности, политической аморфности и неквалифицированности нынешнего ЦК ЦК будет учиться у партсоветников. Партсоветники будут восполнять громадные недочеты ЦК ККП и его областных верхушек. Они же послужат (пока что) гвоздями, скрепляющими нынешний конгломерат в партию»[317].

Надо отметить, что критика Сталина в своей основе была справедливой, хотя и указывала отнюдь не лучший выход из создавшегося положения. Ведь причины поражения революции коренились не только и даже не столько в ошибках руководства компартии, сколько в первую очередь в самом объективном течении общественного процесса китайского общества в тот период. Расклад социально-политических сил в стране был таков, что он с логической закономерностью предопределил роковой исход национально-освободительной революции в Китае.

С точки зрения общих законов развития общественных процессов, в том числе и революций, данный вывод выглядит достаточно убедительным. Однако его нельзя причислить к истинам в последней инстанции. По поводу действительных причин поражения китайской революции существует немало различных точек зрения. Одну из них выразил бывший лидер компартии Китая Чэнь Дусю через пару лет после своего отстранения от руководства. Вот как он оценивал реальные причины поражения:

«С того времени, как я последовал призыву организовать китайскую коммунистическую партию в 1920 году, я искренно выполнял в дальнейшем оппортунистическую политику лидеров Интернационала, Сталина, Зиновьева, Бухарина и других, которая привела китайскую революцию к постыдному и ужасному поражению. Хотя я тяжко работал день и ночь, однако, мои ошибки перевешивают мои заслуги. Я отнюдь не хочу подражать лицемерной исповеди некоторых древних китайских императоров, провозглашавших: «Я один ответствен за все грехи народа», — нет, я не собираюсь брать на свои плечи все ошибки, приведшие к поражению; с другой стороны, однако, я считаю постыдным поведение тех ответственных товарищей, которые критикуют прошлые ошибки оппортунизма только для того, чтоб исключить из них себя самих…

Я категорически признаю, что объективные причины поражения прошлой китайской революции имеют второстепенное значение, и что главной причиной поражения являются ошибки оппортунизма, т. е. ложность всей нашей политики по отношению к буржуазному гоминьдану…»[318].

Можно соглашаться или не соглашаться с точкой зрения, высказанной бывшим генсеком китайской компартии. На этот счет есть и серьезные сомнения, поскольку он явно старался переложить вину с себя на руководство Коминтерна, в том числе и на Сталина лично. Однако полностью проигнорировать его свидетельство также нельзя. Оно в определенной степени проясняет вопрос о соотношении объективных и субъективных факторов, обусловивших поражение китайской революции. А потому и представляет несомненный исторический интерес.

Возвращаясь к критическим замечаниям Сталина, надо сказать, что они не остались гласом вопиющего в пустыне. Это был не тот голос, который можно было не услышать. Буквально через несколько недель они нашли свою политическую и организационную реализацию в соответствующих решениях Исполкома Коминтерна и самой коммунистической партии Китая. В августе 1927 года состоялось чрезвычайное совещание ЦК КПК, получившее в истории КПК название «августовское совещание». Оно официально отстранило от руководства партией Чэнь Дусю и его сторонников, выдвинув против них обвинение в совершении грубых правооппортунистических ошибок в критический период революции 1925–1927 гг., выразившихся прежде всего в отказе выполнить директивы ИККИ о немедленном развертывании аграрной революции и создании собственных вооруженных сил. Перед партией и всеми ее организациями была выдвинута задача очиститься от правого оппортунизма идеологически и организационно. Совещание избрало Временное Политбюро, в состав которого вошли, в частности, Мао Цзэдун (как кандидат в члены ПБ) и Чжоу Эньлай (как член ПБ)[319]. В будущих судьбах Китая одному из них — Мао Цзэдуну — суждено будет сыграть роль в немалой степени аналогичную роли Сталина в истории Советского Союза.

В прямом соответствии с критическими замечаниями Коминтерна (а они отражали в главных своих положениях взгляды Сталина) августовское совещание проанализировало ситуацию в стране и следующим образом обобщило причины поражения компартии и ее политического курса: «Победа буржуазно-милитаристской реакции, увлекшей за собой и некоторые слои городской мелкой буржуазии (преимущественно из рядов интеллигенции и служащих), была бы совершенно невозможна в таком крупном масштабе, если бы руководство коммунистической партии Китая и до апреля 1927 г., и в особенности после апреля, не проводило капитулянтской и ликвидаторской по отношению в массовому движению линии вместо революционной, большевистской тактики. Острый кризис, через который проходит теперь китайская революция, имеет своей причиной поражение революционного массового движения, направленного под руководством коммунистической партии Китая по совершенно ложному пути. Одним из основных условий преодоления этого кризиса является правильная революционная тактика коммунистической партии Китая, исходящая из классовых интересов пролетариата и ставящая перед собой объективно разрешимые задачи на каждом этапе борьбы»[320].

Из приведенных выше примеров с достаточным на то основанием можно сделать вывод, что Сталин как Генеральный секретарь непосредственно занимался выработкой не только общестратегических, но и чисто тактических вопросов, связанных с осуществлением китайской национально-освободительной революции. Именно в этот период он приобрел немалый опыт в китайских делах, что впоследствии сослужило ему хорошую службу, когда он вплотную столкнулся с китайской проблематикой уже не столько в качестве деятеля революционного движения, сколько в качестве руководителя Советского Союза. Причем, как мне кажется, приобретенный им в рассматриваемый период опыт сослужил ему не только хорошую, но и плохую службу. Поскольку он отражал не только верное понимание ключевых моментов китайской революции, но и заблуждения и ошибки, присущие Сталину в подходе к китайской проблематике. В особенности надо иметь в виду прежде всего нелестные филиппики в отношении того, что в ЦК китайской компартии «нет ни одной марксистской головы», а также о роли «нянек-полисоветников» и т. д.

Суммируя, можно сделать заключение, что Сталин в вопросах китайской революции в целом придерживался правильной стратегической линии, что, однако не могло гарантировать его от ошибок тактического порядка. Да, собственно, косвенно он и сам признал это. Правда, в весьма своеобразной форме: «Оппозиция объясняет временное поражение революции политикой Коминтерна. Но так могут говорить лишь люди, порвавшие с марксизмом. Только люди, порвавшие с марксизмом, могут требовать, чтобы правильная политика вела всегда и обязательно к непосредственной победе над противником… Правильная политика вовсе не должна вести всегда и обязательно к непосредственной победе над противником. Непосредственная победа над противником определяется не только правильной политикой, но и, прежде всего и главным образом, соотношением классовых сил, явным перевесом сил на стороне революции, распадом в лагере противника, благоприятной международной обстановкой»[321].

И в качестве финального аккорда хочу привлечь внимание к одному, на мой взгляд, немаловажному моменту. Сталина многие его политические противники, а впоследствии и биографы, презрительно называли «азиатом», вкладывая в это понятие всю гамму самых негативных качеств человека как политика. Я не стану здесь полемизировать и ставить под вопрос то, что ему действительно были присущи такие черты, которые в обиходе называют азиатчиной. Кстати, в первом томе приводилось соответствующее высказывание на этот счет Ленина. В данном случае речь идет о чем-то более широком, нежели личные черты Сталина как политика. В 1925 году Сталин ответил на вопросы одного японского корреспондента. Этот корреспондент предварил свои вопросы общим заявлением о том, что «японский народ, являясь самым передовым из народов Востока, более всех заинтересован в успехах освободительного движения народов Востока. Он бы охотно стал союзником СССР в этом великом деле — в деле освобождения порабощённых народов Востока из-под ига империализма западных держав. Однако Японии, являющейся в то же время капиталистическим государством, приходится иногда идти против этого движения, став в рядах на одном фронте с западными державами». Далее он спросил: «У нас, у японского народа, есть лозунг — «Азия для азиатов». Не находите ли Вы общность между нашим стремлением и вашей революционной тактикой по отношению к колониальным странам Востока?»

Сталин дал следующий ответ: «Вы спрашиваете: нет ли общности между лозунгом «Азия для азиатов» и революционной тактикой большевиков в отношении колониальных стран Востока?

Поскольку лозунг «Азия для азиатов» означает призыв к революционной войне с империализмом Запада, постольку — но только постольку — общность тут несомненно имеется.

Но лозунг «Азия для азиатов» захватывает не только эту сторону дела. Он содержит в себе ещё два составных элемента, совершенно несовместимых с тактикой большевиков. Во-первых, он обходит вопрос о восточном империализме, как бы считая, что восточный империализм лучше западного, что с восточным империализмом можно и не бороться. Во-вторых, он, этот лозунг, прививает рабочим Азии чувство недоверия к рабочим Европы, отчуждает первых от вторых, разрывает интернациональную связь между ними и подрывает, таким образом, самые основы освободительного движения.

Революционная тактика большевиков направлена не только против западного империализма, но против империализма вообще, в том числе и восточного»[322].

Несмотря на всю свою «азиатчину», а может быть, именно благодаря ей, Сталин четко понимал необходимость учитывать опасность японского экспансионизма и создавать условия, при которых натиск на Россию со стороны Японии (а он шел по нарастающей) был бы ослаблен всеми средствами. Объединенный же Китай как раз и был своеобразным стратегическим резервом Советского Союза в минимализации подобной угрозы. Именно данное соображение — а оно не только стратегического, но и геополитического свойства — по существу, и лежало в основе политики Сталина в китайском вопросе.


Глава 6
РАЗГРОМ СТАЛИНЫМ ПРАВОЙ ОППОЗИЦИИ


1. Истоки и сущность противоборства между Сталиным и группой Бухарина

Разгром объединенной троцкистско-зиновьевской оппозиции не стал финалом внутрипартийной борьбы, на окончание которой рассчитывали многие не только в руководстве страны, но и в широких партийных массах, а также в стране в целом. Крах очередной оппозиции стал для Сталина трамплином для начала нового раунда схватки со своими реальными и потенциальными противниками. Он чувствовал себя победителем, но победа его не была полной, а тем более окончательной пока в руководстве партии оставались люди, способные бросить ему вызов в связи с проведением намеченного им курса. Внутрипартийные разногласия, конечно, явление вполне естественное в каждой партии, особенно в той, которая прокладывала пути в неизведанное будущее. Но чрезвычайно серьезным и тревожным симптомом стала закономерная и неизбежная трансформация таких разногласий в противоборство не на жизнь, а на смерть. С точки зрения обыденной человеческой логики такой феномен воспринимался с большим трудом и порождал массу сомнений: почему с какой-то зловещей закономерностью на смену одной оппозиции приходит новая? Почему, наконец, по мере упрочения позиций Советской власти внутрипартийная борьба не только не затухает, но и обретает все большие масштабы и все большую остроту?

Эти и ряд других не менее важных вопросов вызывали тревогу в умах и сердцах партийных масс и требовали ясного и четкого ответа на них. В их сознании еще не сформировалась ставшая впоследствии аксиомой идея, согласно которой по мере упрочения позиций социализма, по мере достижения новых успехов в строительстве нового общества, классовая борьба не только не сужает свой размах и свои рамки, но, напротив, обостряется. Сталин нуждался в теоретическом обосновании с позиций марксистско-ленинского идеологического арсенала факта не только продолжения, но и ужесточения внутрипартийной борьбы. Ему нужно было доказать, что борьба в партийных верхах имеет не личную окраску, а носит объективно обусловленный классовый характер. Что она сама по себе выступает как отражение и выражение классовой борьбы в советском обществе, строящем новый строй. Этим положениям следовало придать характер объективной закономерности, обусловленной реальным развитием событий в стране, возвести их в своего рода непреложный постулат.

Было бы упрощением исходить из посылки, что генсек чисто умозрительно пришел к выводу об обострении классовой борьбы. В период, о котором идет речь (а это конец 20-х годов), конечно, не являл собой некую идиллию в классовых отношениях, не представлял собой эталон классовой стабильности и классового сотрудничества всех социальных сил тогдашнего советского общества. Страна переживала полосу серьезных экономических трудностей и потрясений, сталкивалась с тяжелейшими проблемами практически во всех сферах жизни.

Ниже в самых общих чертах будет охарактеризована сложившаяся к тому времени ситуация, поскольку без знакомства с нею трудно понять мотивацию и аргументацию развернувшейся в партии в 1928–1929 гг. ожесточенной борьбы с так называемым правым уклоном. Главным политическим и идейным выразителем этого уклона выступил Бухарин. Наряду с Бухариным ведущими фигурами этого уклона стали председатель Совнаркома Рыков, лидер советских профсоюзов Томский и руководитель московской организации ВКП(б) Угланов. Первые трое являлись членами Политбюро, Угланов был кандидатом в члены ПБ. В дальнейшем по ходу изложения материала представится возможность дать краткие характеристики этих ведущих деятелей правой оппозиции. Здесь же уместно сделать лишь одно замечание, так сказать, основополагающего плана.

На первый взгляд кому-то может показаться, что разгром Сталиным троцкистско-зиновьевской оппозиции сделал его позиции совершенно неуязвимыми, а его лидирующее положение в партийных верхах абсолютно незыблемым. Мол, достигнутая победа стала залогом того, что против него никто не возвысит своего голоса и что ему остается только почивать на лаврах. Такое предположение не соответствовало реальной действительности. Да, Сталин обеспечил и упрочил свое место как первый среди равных. Но в этом как раз-то и коренился источник будущей неотвратимой схватки, ибо он пока еще был лишь одним из тех, кто определял главное направление политики страны. Но он не был единственным, кто обладал таким правом. Он не мог не считаться с мнением своих вчерашних соратников по разгрому Троцкого и его сторонников. Он не мог игнорировать при принятии важных решений позиции и точки зрения таких фигур, как фактический руководитель Коминтерна Бухарин, глава правительства Рыков и лидер профсоюзов Томский,

Сталину нужна была не просто власть как таковая (он ею обладал в достаточной степени в качестве Генерального секретаря), но власть единоличная, власть верховная, такая власть, где его голос при любом раскладе сил в партийной верхушке всегда будет решающим. Разумеется, он никогда ни единым словом не мог говорить об этом, поскольку подобная вещь считалась абсолютно несовместимой с фундаментальными принципами партийной жизни, как они были закреплены в Уставе. Естественно, что в своих выступлениях Сталин всегда ратовал за коллегиальность в руководстве, что, однако, на деле не мешало ему превращать этот принцип в пустую формальность, в своего рода мантию прикрытия его единовластия. Не случайно — и это весьма показательно — весь процесс утверждения своего единовластия в партии он провел под флагом строгого и неукоснительного соблюдения утвержденных норм партийной жизни.

Для Сталина было совершенно очевидным фактом, что до тех пор, пока в высшем партийном руководстве будут находиться его потенциальные противники и оппоненты его политического курса в лице Бухарина, Рыкова и Томского, ни о каком единовластии генсека не может идти речи. Поскольку в любой момент они могли выступить против него и, при соответствующем стечении обстоятельств, оказаться победителями в борьбе с ним.

Кое-кто из биографов Сталина держится точки зрения, что поражение оппозиции правых (как и прежде левых) было предрешено с абсолютной неизбежностью. Так, например. Р. Пэйн пишет: «Горстка лидеров, сформировавших оппозицию, являла собой людей, которые пережили свое время. Все из них предавали революцию, все были скомпрометированы. Даже Бухарин, единственный из них, кто обладал тонким интеллектом и способностью ввести революцию в новое и более надежное русло, был так глубоко скомпрометирован, что не мог предпринимать самостоятельных действий. Его власть ускользнула от него. И он уже напоминал собой жертву, предназначившую себя на заклание»[323].

Такое фатально-категорическое утверждение представляется несколько упрощенным, игнорирующим реальное положение вещей в тот период жизни страны. Повторяясь, замечу, что положение Сталина было прочным, но не абсолютно гарантированным: любой серьезный кризис в стране мог обернуться для него непредсказуемыми последствиями, поскольку существовала возможность его отстранения от власти вполне законными и легальными средствами, Правда, это утверждение носит скорее предположительный, нежели безоговорочно категорический характер. Многие исследователи, тот же Р. Пэйн, полагают, что в рассматриваемый период не существовало иного пути отстранения Сталина от власти, кроме как с помощью силы[324].

Бесспорный интерес в этом плане представляет свидетельство одного из наиболее активных участников политических баталий той поры А. Микояна. Это мнение А. Микояна в целом верно отражает исторические реалии, связанные с возможностью или невозможностью легитимного отстранения Сталина с поста Генерального секретаря в тот период. А. Микоян писал: «В последний раз мы могли его убрать в 1927 г. Как он делал несколько раз и раньше, Сталин предложил свою отставку, когда отдельные ведущие члены Политбюро оказывались против него. Но он всегда точно рассчитывал момент и соотношение сил. Будущие его жертвы оставляли его на месте Генсека, считая, что он еще понадобится им для сведения счетов между собой»[325].

Современные биографы Сталина, независимо от их отношения к Сталину, вряд ли имеют какую-либо документальную базу для подтверждения или опровержения гипотезы о возможности в законном порядке отстранения его от должности Генерального секретаря. Обсуждать данную проблему можно в рамках умозрительных предположений, однако любые выводы, какими бы убедительными они не представлялись, так и останутся всего лишь возможными вариантами развития событий. Вот почему свидетельство А. Микояна является особенно ценным и важным — оно ведь исходит из уст непосредственного участника тех событий, а не простого их свидетеля. Сам Микоян, как явствует из многочисленных документов, принимал деятельное участие во внутрипартийных баталиях той поры. Не было, пожалуй, ни одного сколько-нибудь важного форума, обсуждавшего внутрипартийные вопросы, на котором не была бы документально зафиксирована его активная роль. Порой своей напористостью и резкостью постановки вопросов он значительно превосходил других, в то время не менее авторитетных партийных деятелей. Хотя здесь, видимо, уместно сказать, что Сталин с известной долей высокомерной снисходительности относился к тогдашнему своему соратнику. В письме Молотову и Бухарину в 1927 году о Микояне он высказался так: «А Микоян утенок в политике, способный утенок, но все же утенок. Подрастет поправится»[326].

Возвращаясь к основной нити нашего изложения, хочу акцентировать внимание читателя на одном принципиально важном моменте. Когда мы обсуждаем возможные варианты гипотетического развития событий в связи с просьбами Сталина о своей отставке в тот период (с аналогичными его просьбами мы не раз будем еще встречаться в дальнейшем, вплоть почти до самой смерти генсека), нельзя оставлять вне поля зрения соображение первостепенной важности. Ведь принять отставку Сталина с поста генсека в тот период, когда одобряемая и съездами, и пленумами ЦК политика не только органически и неразрывно была связана с именем Сталина, но и фактически олицетворялась в нем, — принять его отставку в такой обстановке значило не больше не меньше, как признать несостоятельность этой политики в целом. Равно как и несостоятельность других ведущих партийных лидеров, одобрявших эту политику. Проще говоря, для тех же Бухарина и Рыкова голосовать за отставку Сталина, например, в 1927 году было равнозначно признанию своей собственной политической несостоятельности, ибо они в одной упряжке со Сталиным вели линию на разгром объединенной троцкистско-зиновьевской оппозиции. И устранение Сталина в такой момент с поста генсека ставило под большой знак вопроса вообще весь политический курс партии и ее ЦК и Политбюро. Словом, вопрос о Сталине как Генеральном секретаре концентрировал в себе сумму других первостепенной важности политических проблем. Поэтому его нельзя рассматривать главным образом через призму личной борьбы за власть. Такой подход неизбежно приводит к аберрации исторического зрения, к односторонней оценке фундаментальных проблем, стоявших перед советским обществом в данный исторический период.

Теперь наступил черед коснуться одной из главных причин, приведших к новой фазе внутрипартийной борьбы, на этот раз против правого уклона. Речь идет о НЭПе, причем не столько чисто в экономическом ключе, сколько в разрезе перспективного развития Советского Союза. Из истории хорошо известно, что переход большевиков к новой экономической политике явился мерой не добровольной, а вынужденной, продиктованной обстоятельствами экономического и политического положения страны. Родственник Рыкова Б. Николаевский, о котором уже не раз шла речь и на свидетельства которого в томе есть неоднократные ссылки, был весьма осведомлен в делах большевиков, в том числе и о взаимоотношениях в самых высших эшелонах власти. Можно сослаться на его письмо от 1956 года Н. Валентинову, — а последний был в свое время видным деятелем социал-демократического движения, имел отношения с Лениным, в годы Советской власти находился на хозяйственной работе в ВСНХ СССР, а затем стал невозвращенцем и опубликовал ряд книг, в том числе мемуарного профиля. Б. Николаевский, не называя источника своей информации — а это, по всей вероятности был не кто иной, как Рыков — утверждал: «Я знаю, что Политбюро отклонило первое предложение Ленина о НЭПе и уступило только после его ультиматума, что он уйдет»[327]. Уже на следующий год после введения НЭПа Ленин, как известно, заявлял о том, что период отступления кончился, что необходимо переходить к наступлению на капиталистические элементы города и деревни.

Словом, двойственное отношение Ленина к НЭПу является довольно банальной истиной, и об этом едва ли есть нужда распространяться. С одной стороны, он говорил, что пора отступления завершилась, с другой стороны, что НЭП — это всерьез и надолго. Повторяю, позиция достаточно двойственная, и в ней превалируют, конечно, моменты отрицательного отношения к НЭПу по той простой причине, что он вел с железной закономерностью к возрождению и развитию капиталистических элементов во всей структуре советского общества. В первую очередь, разумеется, в сфере экономики.

Сталин, и это естественно вытекало из всей природы его мировоззрения, также никогда в глубине души не был не только фанатичным защитником новой экономической политики, но даже его твердым сторонником. Он, как и Ленин, считал НЭП явлением временным, на смену которому при соответствующей обстановке, когда положение власти укрепится, неизбежно должна прийти принципиально иная политика. И критическое отношение Сталина к НЭПу нисколько не ставится под вопрос его многочисленными высказываниями, обосновывающими правомерность проведения НЭПа на определенных этапах развития советского общества. Несколько упрощая картину, отношение большевиков к НЭПу можно уподобить своеобразному политическому браку по расчету. А такие браки — вопреки уверениям его приверженцев — в силу самой своей сущности не могут быть прочными и долговечными.

В позднесоветский период в нашей стране в отношении оценок исторического значения НЭПа преобладали в основном две точки зрения. Одни, как например, экономист В. Селюнин, придерживались мнения, что НЭП был великим успехом. В подтверждение своей точки зрения он приводил официальные статистические данные, согласно которым довоенный уровень экономики был восстановлен к 1925 или 1926 году, а к 1928 году объем промышленного производства был на 32 процента и сельскохозяйственного — на 24 процента выше, чем в 1913 году. Другие — таких было меньшинство — полагали, что НЭП обернулся провалом: по их подсчетам в 1928 году национальный доход был на 12 процентов меньше, чем в 1913 г.[328], а накопление было столь незначительным, что позволило бы увеличивать национальный доход немногим более чем на 2 процента в год, то есть темпами, едва достаточными для соответствия темпам роста населения[329].

Сейчас не время и не место вести спор о том, какая из этих двух точек зрения ближе к истине. По крайней мере, некоторые западные специалисты, занимавшиеся изучением данной проблемы, приходят к заключению, что обе эти точки зрения страдают серьезными изъянами и не отвечают реальностям той эпохи. Английский экономист У. Дэвис, около 40 лет занимавшийся изучением проблем советской экономики, высказался на этот счет так: «Хотя в экономическом отношении НЭП был динамичен, из этого не следует, что его ликвидация была результатом исключительно произвола сталинского режима и что никакие экономические факторы не способствовали ликвидации нэпа. На мой взгляд, в 20-е годы советская экономика столкнулась с несколькими весьма трудными проблемами. Во-первых, ликвидация помещичьих хозяйств и снижение по сравнению с 1913 годом богатства зажиточных крестьян сузили коммерческий сектор сельского хозяйства. Объем продажи сельскохозяйственной продукции был гораздо ниже, чем до войны. Это привело как к нехватке сырья для промышленности, так и к резкому сокращению внешней торговли: экспорт упал до менее чем 40 процентов от довоенного уровня, импорт сократился в той же пропорции. Хотя проблема продажи сельскохозяйственной продукции была усугублена неуклюжей политикой преемников Ленина, в сущности, она была порождена структурными изменениями, вызванными в экономике революцией. Во-вторых, массовая безработица среди городского населения стала серьезной и обостряющейся социальной проблемой — гораздо более серьезной, чем до революции. Ни одна из соперничавших группировок середины 20-х годов не выдвинула удовлетворительных предложений по устранению этого бедствия.

Третья серьезная проблема НЭПа, возможно, самая значительная. В международной перспективе советская экономика занимала еще более слабые позиции, нежели экономика царской России накануне первой мировой войны. Разрыв в уровнях производства между СССР и развитыми капиталистическими государствами оставался столь же широким, как и прежде, а по сравнению с США даже увеличился. Технологический же разрыв оказался значительнее, нежели разрыв в уровнях производства. В конце 20-х годов советская промышленность опиралась преимущественно на довоенное оборудование, пострадавшее к тому же от десятилетия небрежения. А на Западе после войны шло широкое строительство новых предприятий, создавались новые отрасли промышленности»[330].

Оценка английского ученого, как мне представляется, позволяет приблизиться к пониманию серьезных проблем, сопряженных с осуществлением новой экономической политики в 20-е годы, а также — что еще важнее — дает возможность глубже уяснить причины, приведшие в конечном счете к свертыванию НЭПа. При объяснении фундаментальных проблем нашего исторического прошлого, конечно, проще и легче всего находить самые простые объяснения. Вроде того, что злая воля Сталина положила конец НЭПу и подвигла страну к рубежу невероятных страданий и катаклизмов. Но столь откровенно субъективное и весьма легковесное объяснение серьезных экономических и политических процессов, происходивших в тот период, не выдерживает сопоставления с реальными фактами и самой логикой исторического развития нашей страны в 20-е годы.

Из поля нашего зрения не должен выпадать еще один отнюдь не второстепенный момент. Некоторые советские историки в период перестройки, когда поднялась мощная волна критики Сталина и был по существу дан старт всесторонней дискредитации всего советского периода истории, обращали внимание на одно обстоятельство. На то, что уже в недрах НЭПа, по существу, зрело его отрицание. Эта гегелевская терминология призвана была доказать, что пресловутая командно-административная система, бывшая якобы монстром, погубившим советскую экономику, как раз и зародилась в недрах проводившейся в 20-е годы новой экономической политики[331]. В принципе такая постановка вопроса правомерна, если ее расшифровать более полно и более конкретно. А именно — в самой природе новой экономической политики были заложены все необходимые элементы ее самоотрицания. Ибо строить новый общественный строй, причем в условиях враждебного окружения, полагаясь прежде всего на рыночные инструменты, которые, мол, сами собой, почти в автоматическом режиме, раскроют блестящие перспективы экономического роста, было если не благим заблуждением, то серьезной политической наивностью.

Историческая ретроспектива развития нашей страны после распада Советского Союза более чем убедительно доказала, что упования либералов от экономики на всемогущую регулирующую роль рынка, этого демиурга в их экономических построениях, в реальной жизни, на деле оказались несостоятельными. Рынок даже в самых высокоразвитых странах играет эффективную роль, когда он сочетается с мерами государственного регулирования. Что же касается созидательной роли свободного разгула рыночной стихии, то это больше похоже на сказки для дебилов младенческого возраста или, скорее всего, целенаправленный обман. Я не стану распространяться на эту тему, ибо она имеет лишь чисто касательное отношение к предмету нашего разговора. Но сделать данное замечание был обязан, поскольку при оценке отношения Сталина к НЭПу мы, хотя бы в подсознании, должны принимать во внимание и наш новейший исторический опыт. А история, как известно, служит материальным отражением неразрывности связи времен в бытии человечества как единого целого.

Итак, поставим главный вопрос — мог ли НЭП быть фундаментальной основой того общего стратегического курса развития страны на длительную историческую перспективу, который Сталин намеревался осуществить? Причем не просто осуществить, а осуществить в исторически кратчайшие сроки. Иными словами, могли ли рыночные механизмы ведения хозяйства стать надежным и эффективным инструментом реализации сталинской политики в сфере экономики страны?

Не только прежние, но и современные критики Сталина утверждают, что дальнейшее проведение новой экономической политики открывало перед страной блестящие перспективы развития не только промышленности, сельского хозяйства, науки и культуры, но и обеспечивало, мол, предпосылки для создания демократических структур правового государства на манер западных демократий. Подобная интерпретация самого НЭПа и достижений, которые он якобы неизбежно нес с собой, мягко говоря, слишком абстрактна, внеисторична, не отвечает требованиям реальной оценки существовавшего тогда положения в стране и в мире в целом. В вину Сталину ставится то, что он насильственно прекратил проведение новой экономической политики и тем самым повел страну в исторический тупик. Можно было бы долго перечислять обвинения, высказываемые в адрес генсека в связи с тем, что он свернул НЭП и лишил нашу страну возможности чуть ли не под одобрение «всего цивилизованного мира» вступить в сообщество передовых западных демократий. Но в реальной жизни суть проблемы состояла в том, что на путях проведения новой экономической политики нашу страну ожидали неведомые и непредсказуемые проблемы, решить которые в русле продолжения НЭПа было невозможно.

В качестве главного средства упрочения Советской власти, ликвидации ее отсталости по сравнению с другими странами в условиях враждебного окружения Сталин взял курс на создание не просто развитой экономики, но экономики мобилизационной по своему характеру. Такая экономика должна была развиваться быстрыми темпами и вместе с тем обладать рядом существенных преимуществ перед обычной экономикой. Главное из них заключалось в способности концентрации средств (как материальных, финансовых, так и людских ресурсов), позволявшей ей быстро и оперативно решать задачи, которые перед нею ставились. В определенном смысле эта экономика, будучи по своему характеру мирной, должна была обладать и чертами военной экономики, т. е. способностью в максимально короткие сроки перейти на военные рельсы.

Экономическая же система, базировавшаяся на принципах НЭПа, не позволяла реализовать эту ключевую задачу. Кроме того, будучи строго централизованной, твердо управляемой государством, такая экономика обладала способностью концентрировать усилия на тех или иных ключевых областях хозяйства порой даже в ущерб интересам развития других, также имевших отнюдь не второстепенное значение. В совокупности именно эти принципиальные соображения и предопределили курс на постепенное свертывание НЭПа и замену его совершенно иной моделью экономического развития. Строго говоря, отказ от новой экономической политики был продиктован не только чисто экономическими, но и целым рядом причин политического и военно-стратегического порядка.

В связи с вопросом о НЭПе неизбежно встает и вопрос о принципиальном отношении Сталина к рынку как таковому. Было бы неверно полагать, что Сталин выступал принципиальным противником рынка как инструмента экономической политики. На этот счет имеются его высказывания, доказывающее обратное. Так, в 1928 году он говорил: «Организовать хозяйство в порядке нэпа — значит организовать его через рынок. Организовать хозяйство путем военного коммунизма, если поставить себе такую задачу, это значит организовать его без рынка, в порядке прямого продуктообмена. Вот в чем заключается основная разница… Я бы хотел, чтобы принципиальные основы нэпа и военного коммунизма не были спутаны. Они — антиподы. При военном коммунизме организуется хозяйство, социалистическое хозяйство помимо рынка, в порядке прямого продуктообмена. При нэпе хозяйство организуется при помощи инструментов буржуазного хозяйства: при помощи рынка, денег, товара». И далее: «Без рынка тут не обойтись никак, ни в смысле возможности поглотить в промышленности весь освободившийся от средств производства средний слой населения, ни в смысле налажения аппарата между городом и деревней, между данной страной и другими внешними странами, в которых имеется экспорт и импорт. Вот почему нэп является неизбежной фазой на другой день после взятия власти в каждой империалистической стране, как бы она ни была капиталистически развитой… Нэп есть налаживание торговли на основе рынка. Пролетарское государство берет некоторые инструменты организации хозяйства у буржуазии»[332].

Короче говоря, Сталин в принципе признавал важную и незаменимую роль рынка на определенном этапе экономического развития страны. Однако — и это подтверждается всей дальнейшей эволюцией экономических воззрений Сталина — к становлению и расширению рыночных отношений в советской России его отношение было скорее отрицательным, чем положительным. Иными словами, его декларации в пользу рынка как такового, признание неизбежности рыночных отношений были продиктованы прежде всего тогдашним состоянием хозяйства, а отнюдь не преклонением перед рыночными механизмами как основными регуляторами экономики. Поэтому правомерно констатировать безусловную двойственность и внутреннюю противоречивость позиции Сталина по данному вопросу. Кстати сказать, она была присуща генсеку не только в рассматриваемый период, но и на протяжении всей его деятельности во главе государства.

С введением НЭПа государство серьезно ограничивало действия рынка во взаимоотношениях между тяжелой и легкой промышленностью. Взаимоотношения между рабочими и администрацией на заводах и фабриках регулировались не работой на конечный результат, не хозрасчетными формами, например, коллективного подряда, а традиционной системой норм, тарифов и расценок. В результате была слаба материальная заинтересованность рабочего в конечных результатах, да и у самого коллектива предприятия заинтересованность носила специфический характер, потому что его прибыль обезличивалась в едином балансе треста. Не чувствуя новую экономическую политику непосредственно на производстве, рабочий класс не стал той социальной силой, которая решительно и категорически выступала за продолжение новой экономической политики, за действие чисто рыночных механизмов. Хотя НЭП улучшил материальное положение рабочих, но не проник вглубь, на производство. И как результат всего этого основная масса рабочих не питала какую-то особую тягу к НЭПу и основанных на его принципах методах хозяйствования. Рабочие не были заинтересованы в том, чтобы уровень их материального положения зависел от рыночной стихии. Не рыночные механизмы, а как раз государственное регулирование создавало для рабочих систему не высоких, но более или менее надежных социальных гарантий.

Не более чем грубым упрощением является и бытующее представление, согласно которому крестьянство как класс в целом было весьма заинтересовано в дальнейшем проведении НЭПа. Более одной трети крестьян были освобождены от уплаты сельхозналога, что было результатом действия не НЭПа, а как раз наоборот — отступлением от его принципов хозяйствования. Льготы и определенные классовые гарантии и привилегии, дарованные части сельского населения государством, являлись итогом непосредственного вмешательства государства, а не плодом НЭПа. Кроме того, при слабом развитии легкой и тяжелой промышленности периодически наступал диспаритет цен на промышленные и сельскохозяйственные продукты, в результате чего серьезно страдали крестьяне, в основном богатые, имевшие возможность продавать излишки своей продукции.

Указанные выше моменты описывают лишь некоторые из проблем, порождавшихся проведением новой экономической политики в радикально изменившихся исторических условиях. Нельзя также полностью игнорировать и реставраторские тенденции, которые порождались НЭПом. Конечно, нет оснований сильно преувеличивать опасность таких тенденций, полагать, что они чуть ли не напрямую ставили под вопрос дальнейшее существование Советской власти. Но и отметать с порога потенциальную угрозу этих тенденций также нет никаких резонов. В данном контексте весьма интересный прогноз сделал в 1926 году один из крупных экономистов-эмигрантов С. Прокопович. Не без некоторых оснований он писал: «Время, когда можно было их безгранично эксплуатировать, прошло безвозвратно. Ни путем реквизиций и обложения, ни путем торговли у них не отберешь продукты их труда. Применению насильственных мер к крестьянам помешает Красная Армия, после восстановления всеобщей воинской повинности ставшая крестьянской армией. Недаром Троцкий как-то сострил: Красная Армия похожа на редиску, она красна только снаружи. Поэтому советская власть должна отказаться от мысли развивать государственную промышленность за счет избытков, производимых в крестьянских хозяйствах. При таком характере социальных отношений внутри СССР дальнейшее сохранение нэпа грозит создать совершенно невыносимое для советской власти положение (здесь и далее в цитате выделено мной — Н.К.). Крестьянское хозяйство будет крепнуть и расти, быстро умножая свои капиталы; крупная промышленность замрет на нынешнем низком уровне, работая с изношенными и устарелыми машинами. Но экономическая мощь рано или поздно приведет к овладению политической властью. Политические и экономические требования идущего к власти класса могут быть осуществлены двумя путями. Или путем приспособления, или путем революции»[333].

Одним из ключевых пунктов, по которым проходил глубокий водораздел между Сталиным и группой Бухарина, явились принципиальные разногласия по вопросу об обострении классовой борьбы по мере продвижения к социализму. Я уже вскользь касался этой проблемы ранее. Здесь же необходимо сделать несколько существенных дополнений. В плане политической философии тезис об обострении классовой борьбы стал важным, если не самым главным аргументом в обосновании сталинской политики чрезвычайных мер, а в дальнейшем и широкомасштабных репрессий, затронувших не только реальных классовых врагов, но и всех действительных и потенциальных противников генсека. В более широком аспекте этот тезис превратился в некое подобие теоретического обоснования чисток, или «большого террора», как называют некоторые авторы политику Сталина во второй половине 30-х годов. Без сколько-нибудь внятного и хотя бы в какой-то степени мотивированного теоретическими постулатами трудно было объяснить как масштабы репрессий, так и поистине всеобъемлющий их масштаб.

Сталинский постулат об обострении классовой борьбы был сформулирован генсеком как раз в разгар противостояния между ним и группой Бухарина. Правда, некоторые зачатки этой идеи просматривались и в более ранних выступлениях Сталина. Вообще надо отметить, что весь в целом наступательный дух сталинской политической философии как бы органически предполагал его ставку на перманентную борьбу. И чтобы оправдать и обосновать эту ставку, нужны были определенные теоретические доводы. Разумеется, базирующиеся на догматах марксистской теории. А поскольку на этот счет не имелось каких-либо четких и ясных указаний в трудах классиков марксизма, то Сталин счел необходимым восполнить этот пробел, тем более что повседневная практика советской жизни была насыщена фактами естественного, а чаще всего искусственного нагнетания классового противоборства.

В 1928 году Сталин следующим образом обосновал свой тезис об обострении классовой борьбы: «…По мере нашего продвижения вперёд, сопротивление капиталистических элементов будет возрастать, классовая борьба будет обостряться, а Советская власть, силы которой будут возрастать всё больше и больше, будет проводить политику изоляции этих элементов, политику разложения врагов рабочего класса, наконец, политику подавления сопротивления эксплуататоров, создавая базу для дальнейшего продвижения вперёд рабочего класса и основных масс крестьянства….

Не бывало и не будет того, чтобы отживающие классы сдавали добровольно свои позиции, не пытаясь сорганизовать сопротивление. Не бывало и не будет того, чтобы продвижение рабочего класса к социализму при классовом обществе могло обойтись без борьбы и треволнений. Наоборот, продвижение к социализму не может не вести к сопротивлению эксплуататорских элементов этому продвижению, а сопротивление эксплуататоров не может не вести к неизбежному обострению классовой борьбы»[334].

Правые в лице прежде всего Бухарина как главного теоретика и пропагандиста их блока не без веских на то оснований увидели в сталинском тезисе серьезные изъяны. Эти изъяны были связаны с тем, что практика ужесточения классового противостояния на каком-то определенном этапе развития советского общества обобщалась и возводилась в ранг всеобщей истины, пригодной для целого исторического этапа построения социализма. Довольно убедительную критику теории Сталина дал Бухарин. Его аргументация в своей доказательной части сводилась к следующему:

«Полное право гражданства в партии получила теперь пресловутая «теория» о том, что, чем дальше к социализму, тем больше должно быть обострение классовой борьбы и тем больше на нас должно наваливаться трудностей и противоречий. Ее (эту теорию) наметил на июльском Пленуме тов. Сталин… Я считаю, что эта «теория» смешивает две совершенно разные вещи. Она смешивает известный временный этап обострения классовой борьбы — один из таких этапов мы сейчас переживаем — с общим ходом развития. Она возводит самый факт теперешнего обострения в какой-то неизбежный закон нашего развития. По этой странной теории выходит, что, чем дальше мы идем вперед в деле продвижения к социализму, тем больше трудностей набирается, тем больше обостряется классовая борьба, и у самых ворот социализма мы, очевидно, должны или открыть гражданскую войну, или подохнуть с голоду и лечь костьми…

Таким образом, теория… провозглашает такой тезис, что, чем быстрее будут отмирать классы, тем больше будет обостряться классовая борьба, которая, очевидно, разгорится самым ярким пламенем как раз тогда, когда никаких классов уже не будет! (Смех.) Это тоже относится к одному из многочисленных теоретических «открытий», которые делаются за последнее время и которые, к сожалению, так или иначе определяют нашу политику…»[335].

Признавая в целом убедительность критики данной теории генсека Бухариным, нельзя тем не менее не испытывать определенную раздвоенность мыслей и чувств. С одной стороны, в пользу Бухарина говорит логика и простой здравый смысл. С другой стороны, нельзя отмахнуться и от аргументов Сталина, если на них взглянуть под более широким историческим углом зрения. Ведь историческая ретроспектива развития Советского Союза вплоть до его развала как раз и говорит в пользу того, что внутренние социально-экономические, политические и иные причины шаг за шагом, медленно, но неуклонно готовили почву для появления в рамках советского общества тех социальных сил, которые и готовили смертельный удар по единому советскому государству и создавали экономические, социальные, психологические и иные предпосылки для отказа от социализма и перехода на путь капитализма. Не берусь категорически утверждать, что высказанная мною мысль абсолютно бесспорна. Но зерно истины в ней все-таки содержится. Так что в теории Сталина об обострении классовой борьбы по мере укрепления социализма, очевидно, содержалась и немалая доля исторического предвидения. Если мы сталинскую теорию в качестве некоей кальки наложим на последовавшую после его смерти эволюцию советского общества, то убедимся, что определенное провиденциальное начало в его теории было. Ведь развал Советского Союза невозможно объяснить ссылками на преимущественно внешние факторы и некоторые другие обстоятельства, где важную роль играли личные качества лидеров страны. В конечном счете зарождение и постепенное укрепление в советском обществе определенных сил, враждебных социализму как строю, и предопределило его историческое поражение.

Причем представляется, что не столь уж важно, каким понятием мы определим эти силы — назовем его новым классом, как делает это М. Джилас — известный исследователь эволюции социалистического общества в направлении его перерождения — или же иным термином. Фундаментальный факт заключается в том, что социалистическое общество на каком-то этапе вступает в фазу таких радикальных изменений в своей классовой сущности, что под вопрос ставится его существование как такового. В недрах его постепенно вызревают и оформляются силы, несущие крушение самого этого строя. Характерной чертой выступает то, что эти силы, как правило, формируются из рядов созидателей самого этого общества. Как это ни звучит парадоксально, но исторический опыт убедительно подтверждает это явление. Вопрос в том, насколько закономерен и исторически неизбежен такой процесс. Но то, что он отражает реальные явления общественной жизни — вряд ли вызывает сомнения. Чтобы эти рассуждения не показались голословными, выделим один факт фундаментального значения: в своем подавляющем большинстве сторонниками капиталистического выбора в современной России, как и в других бывших союзных республиках, оказались представители партийно-государственной номенклатуры. Бывшие первые секретари обкомов и ЦК компартий республик в роли новоявленных президентов стран, «строящих» капитализм, — это не столько злая ирония нашей истории, сколько исторический феномен, ждущий своего обстоятельного исследования и объяснения.

Разумеется, не следует думать, будто Сталин, выдвигая свою теорию обострения классовой борьбы, мог так далеко заглянуть в будущее и предвидеть столь своеобразный разворот событий. Его теория имела прежде всего прикладной характер, опираясь на которую он мог бы обосновать свою политическую линию в период борьбы с правыми. Однако сейчас, по прошествии многих десятков лет, бросая ретроспективный взгляд на ход и итоги общественного развития в СССР, можно сказать, что его теория содержала в себе и элементы долгосрочного прогноза. Констатировать это — отнюдь не значит приписывать ему какой-то необычный и уникальный дар исторического предвидения. Но то, что он умел смотреть вперед и мыслить категориями не только текущего времени — это, по мнению многих его биографов, — объективный факт.

Конечно, в более поздний период своего правления Сталин, как политик-реалист, не мог не задумываться над глобальными судьбами нового общественного строя в СССР. Об этом речь пойдет в дальнейшем. Здесь же мне хочется оттенить одну мысль — проблема классовой борьбы в социалистическом обществе выступала в качестве важного органического элемента, под непосредственным воздействием которого формировалась вся его политическая философия.

Но я несколько отвлекся от основной нити нашего изложения. Замечу, что кроме перечисленных выше коренных разногласий между Сталиным и группировкой правых, существовали и многие другие, часто диаметрально противоположные точки зрения на фундаментальные вопросы созидания нового общественного уклада. Но все они прямо или косвенно связаны с главными проблемами, обозначенными выше. В частности, одним из ключевых, если не самым центральным вопросом, был вопрос об отношении к кулаку. Вообще этот вопрос на многие годы стал оселком, на котором проверялась Сталиным верность генеральной линии партии. Особенно в период, рассматриваемый в данной главе. В 1925 году, когда генсек вместе с Бухариным составляли ядро руководства Политбюро, Сталин довольно мягко подверг критике знаменитый лозунг Бухарина «обогащайтесь», обращенный к деревне (имелись в виду прежде всего зажиточные слои сельского населения). Мягкость критики данного лозунга со стороны генсека диктовалась чисто конъюнктурными соображениями, поскольку тогда в эпицентре политической схватки стояли вопросы борьбы с троцкистско-зиновьевской оппозицией.

По прошествии всего двух-трех лет его подход к лозунгу Бухарина приобрел совершенно иной характер. Этот лозунг был подвергнут Сталиным испепеляющей критике как самое яркое выражение классовой позиции правого блока, обвинявшегося в поддержке кулацких элементов. Воспользовавшись в качестве предлога письмом Фрумкина (работавшего тогда заместителем наркома финансов), в концентрированном виде содержавшим главные положения экономической программы правого блока, Сталин буквально по косточкам разобрал все тезисы платформы правых. Нанося удар по Фрумкину, генсек, конечно, целил в Бухарина и других лидеров правых. В частности, по вопросу об отношении к кулаку генсек отмечал: «Фрумкин говорит, что «мы не должны мешать производству кулацких хозяйств». Что это значит? Это значит не мешать кулаку развивать своё эксплуататорское хозяйство. Но что значит не мешать кулаку развивать своё эксплуататорское хозяйство? Это значит развязать капитализм в деревне, дать ему волю, дать ему свободу. Получается старый лозунг французских либералов: «лессе фер, лессе пассе», т. е. не мешайте буржуазии делать своё дело, не мешайте буржуазии двигаться свободно.

Этот лозунг выставляли старые французские либералы во время французской буржуазной революции, во время борьбы с феодальной властью, которая стесняла буржуазию и не давала ей развиваться. Выходит, что мы должны теперь перейти от социалистического лозунга — «всё возрастающее ограничение капиталистических элементов» (см. тезисы о контрольных цифрах) к буржуазно-либеральному лозунгу — не стеснять развития капитализма в деревне. Что же, неужели мы думаем превратиться из большевиков в буржуазных либералов?»[336], — патетически вопрошал Сталин.

В дальнейшем в ходе развертывания противостояния с правыми Сталин идейно-политическим и практическим разногласиям с лидерами блока попытался придать характер столкновения диаметрально противоположных политических линий, взаимно исключавших друг друга. В такой постановке, конечно, содержалось определенное зерно истины, но надо прямо сказать, что многие политические ярлыки навешивались правым незаслуженно. Это уже диктовалось самой логикой разгоравшейся борьбы, где, по мысли Сталина, все средства были приемлемы, коль в конечном счете речь шла о губительном с его точки зрения общем политическом курсе. В этом контексте генсек особенно часто подвергал осмеянию формулу Бухарина «о врастании кулака в социализм». По своему реальному смыслу тезис Бухарина означал, что в условиях проведения социалистических преобразований кулацкие хозяйства так или иначе вынуждены будут трансформироваться, будут испытывать на себе мощное и всестороннее воздействие социалистических отношений, утверждавшихся в общественном укладе жизни, и уже в силу этого и ряда других обстоятельств подвергнутся коренной трансформации. С точки зрения логики экономических и социальных процессов такая перспектива была отнюдь не утопичной и не несла в себе элементов заведомой капитуляции перед кулацкими элементами. Конечно, — и это вопрос первостепенной важности — Бухариным фактически игнорировался фактор времени. А он, этот фактор, в условиях враждебного международного окружения и возможности военного нападения на СССР, имел исключительное значение, игнорирование которого способно было повлечь непредсказуемые последствия. Так что развенчание генсеком теории Бухарина имело под собой объективную основу. Вместе с тем нельзя не отметить, что Сталин сознательно и целенаправленно использовал эту фразу Бухарина прежде всего для его политической дискредитации, изображая последнего защитником интересов кулацкого слоя. Едва ли есть необходимость подчеркивать, что подобный вид политической полемики никак не укладывался в рамки партийной дискуссии.

Возвращаясь к нашему непосредственному сюжету, полагаю, что есть все основания утверждать — целый набор причин, и прежде всего социально-классовых, стал побудительным мотивом пересмотра главных принципов НЭПа. Судьба новой экономической политики в том ее виде, в каком она проводилась в Советском Союзе, начиная с 1921 года и вплоть до 1928 года, фактически была предрешена. Вокруг этих вопросов и развернулась борьба сталинской группировки с представителями так называемого правого уклона в партии. Как мог убедиться читатель, речь шла о проблемах не только власти, но — что гораздо важнее — о проблемах выбора магистрального пути дальнейшего развития государства не только в экономическом плане, но и в более широком — историческом плане.


2. Как Сталин готовил удар против правых

Катализатором борьбы Сталина и его сторонников против правой оппозиции в лице прежде всего Бухарина и Рыкова стал кризис хлебозаготовок в конце 1927 года. Нельзя сказать, что этот кризис был первой ласточкой, предвещавшей наступление подобного рода кризисов с такой же закономерностью, как смена времен года. Подобного рода кризис был и зимой 1925–26 гг., из-за чего пришлось несколько сократить масштабы развертывания промышленного строительства. В 1926 году сельское хозяйство дало заметный прирост хлебной продукции, перекрыв плановый недобор предыдущего года и обеспечив возможность действительно высоких темпов развития индустрии. Уже в 1927 году объем промышленного производства превысил довоенный уровень на 23,7 процента.

Сбои в поступлении зерновых на рынок и связанный с этим быстрый рост цен на хлеб обнаружились в ходе заготовительной кампании 1927 года. Бедняцкие и маломощные середняцкие хозяйства к тому времени уже реализовали свой хлеб. Кулацкие же хозяйства, товарный потенциал которых был несравненно выше, чем у бедняцких и середняцких хозяйств, напротив, стали воздерживаться от продажи своих хлебных запасов. Государственные заготовки зерна к январю 1928 года оказались недовыполнены на 128 млн. пудов. Поскольку к тому времени снабжение городов хлебом и обеспечение экспортных операций было поставлено на рыночные основания, проблема хлебозаготовок оказалась связанной уже не только с размерами урожая, но прежде всего с тем, в какой мере удастся заинтересовать крестьян в быстрой продаже зерна. До 1924 года значительная часть хлеба поставлялась государству по налогу, а не через посредство чисто рыночных механизмов. Проблема усложнилась тем, что в связи с широко распространявшимися тогда слухами о неизбежности нападения на СССР товарные запасы были в значительной мере израсходованы. В этой ситуации основным продавцам товарного хлеба, которыми являлись крупные кулацкие хозяйства, было выгодно дождаться более высоких хлебных цен — продавать его немедленно, как того требовали интересы государства и создавшееся положение, было для них крайне невыгодно.

А необходимыми хлебными ресурсами государство не обладало. Можно было пойти на увеличение цен на хлеб, как поступили в предыдущем, 1926 году, но это было чревато неизбежным нарастанием инфляционных процессов и усилением товарного голода. В конечном счете было принято решение о введении в 1928 году карточек, что само по себе свидетельствовало о чрезвычайной серьезности положения. Введение карточек не решало и не могло решить хлебной проблемы. Нужны были какие-то чрезвычайные меры, и партийное руководство в начале 1928 года приняло решение о применении фактически принудительных мер: за сокрытие хлебных излишков кулаки привлекались к суду, решением которого хлеб конфисковывался. При этом четверть конфискованного хлеба передавалась деревенской бедноте в ссуду. При проведении хлебозаготовок применялся метод самообложения. Крестьянам предоставлялось право самим разверстывать план хлебозаготовок между отдельными хозяйствами. Таким способом преследовались две цели: решалась зерновая проблема и на селе разжигалась классовая борьба. А что такая борьба имела место, едва ли приходится сомневаться. Причем не следует думать, будто она была спровоцирована чисто искусственными методами, по указаниям сверху. Кулаки, производившие пятую часть товарного хлеба, чувствовали свою силу и не собирались сдаваться без сопротивления: они всяческими средствами вредили колхозам, поджигали хлебные ссыпные пункты, убивали из-за угла партийных и советских работников в деревне.

Конечно, в тот период заострение внимания на классовой борьбе в деревне было составной частью общей политики, на проведении которой настаивал Сталин. Отсюда проистекало и искусственное нагнетание этой борьбы во многих регионах страны. Но на этом основании неправомерно делать общий вывод, что классовая борьба на селе являлась всего лишь результатом прежде всего целенаправленных действий центра. Она имела место в реальной жизни и отражала живое, а не выдуманное столкновение интересов различных социальных слоев на селе.

В целом же хлебозаготовительный кризис обнажил всю сложность ситуации и поставил в порядок дня вопрос о том, какие радикальные меры должны быть приняты для того, чтобы подобные кризисы не стали перманентным явлением советской экономической жизни. Кстати сказать, представители оппозиции также голосовали за принятие первых чрезвычайных мер, рассматривая этот шаг в качестве не системы, которая будет практиковаться на постоянной основе, а лишь в качестве единовременного акта.

Сталина возникшая ситуация не могла не встревожить самым серьезным образом. Тем более что с каждым днем нарастал спектр разногласий и противоречий между ним и его сторонниками, с одной стороны, и представителями правых, с другой. Ранее уже отмечалось, что в 1925 году генсек фактически под давлением обстоятельств, а не по доброй воле был вынужден выступить с критикой Бухарина в связи с выдвижением последним лозунга «Обогащайтесь!», адресованном, как тогда считали в партии, прежде всего кулакам. Сталин сделал это сразу же после выдвижения этого лозунга, хотя в тот период Бухарин являлся его главным политическим союзником в противоборстве с троцкистско-зиновьевской оппозицией. Кризис 1927 года лишь обнажил разногласия Сталина с лидерами правых и придал им характер принципиальной политической борьбы.

Сталин в начале развития хлебного кризиса решил самолично убедиться в том, как обстоят дела на местах и в чем коренятся возникшие проблемы. С этой целью он в январе — феврале 1928 года совершил инспекционную поездку в Сибирь, чтобы, с одной стороны, разобраться в причинах невыполнения неоднократных грозных директив ЦК о форсировании выполнения планов хлебозаготовок, а с другой стороны — путем личного нажима на партийные инстанции на местах сдвинуть дело с мертвой точки. Эта командировка генсека стала одной из немногих, которую он на протяжении своей политической карьеры совершил по стране. В одной из директив, подписанной генсеком, с явной тревогой констатировалось: «Темп работы местных организаций недопустимо медленный, спячка еще продолжается. Низовой аппарат еще не раскачался. Кооперация не выполняет своих элементарных обязанностей. Рычаги власти и партии не приведены в движение, промтоварная масса не поставлена на службу хлебозаготовкам. Крестьяне-коммунисты, советский и кооперативный актив не продали всех своих излишков, совхозы и колхозы также не весь товарный хлеб вывезли, причем есть случаи продажи ими хлеба частникам. Несмотря на наступление сроков платежей крестьянства государству, не взысканы еще сельхозналог, страховые сборы, семссуды и срочные платежи по сельскохозяйственному кредитованию, что свидетельствует о расхлябанности партийных, советских и кооперативных органов и слабости их влияния в деревне.

Из этих вопиющих упущений исходил ЦК, когда он в своих директивах от 14/XII и 24/XII обязал вас организовать решительный перелом в деле хлебозаготовок. С того времени прошло более 3 недель, а перелома нет никакого.

Все это говорит о совершенно недопустимом забвении вами в этом деле основных революционных обязанностей перед партией и пролетариатом.

Констатируя эти факты, ЦК обязывает вас добиться решительного перелома в хлебозаготовках в недельный срок со дня получения настоящей директивы, причем всякие отговорки и ссылки на праздники и т. п. ЦК будет считать за грубое нарушение партийной дисциплины»[337].

Из подписанной генсеком директивы явствует, кроме всего прочего, и то, что основной упор он делает на административный нажим. Причем вопреки всей серьезности и сложности проблемы полагал, что она может быть решена в считанные недели. Это, конечно, свидетельствует о том, что Генеральный секретарь явно впал в административный раж и в какой-то мере утратил чувство реальности. Поездка по местам была для него своего рода холодным душем, приняв который, он начал более полно и глубже оценивать ситуацию и различные варианты выхода из нее. Во время поездки Сталин неоднократно выступал с речами, в них он твердо и последовательно формулировал свои принципиальные подходы к решению вопросов дальнейшего развития деревни и классовых отношений на селе. Вот некоторые из наиболее существенных положений, высказанных им в период поездки по восточным районам страны.

«…Можно развивать дальше сельское хозяйство двумя путями: либо по линии развития единоличных крупных хозяйств, либо по линии развития коллективных крупных хозяйств. Третьего пути нет. Если бы даже кое-кто из нас захотел втихомолку повести дальше сельское хозяйство по линии усиления единоличных крупных хозяйств, кулацких хозяйств, то все равно ничего бы не вышло, потому что весь режим советского строя, все наше законодательство, все финансовые мероприятия, все мероприятия по снабжению деревни сельскохозяйственными машинами, — все они идут по линии ограничения единоличного крупного сельского хозяйства. Факт это или нет? Даже середняк, который хочет развертывать хозяйство, при таком режиме и условии лишен всяких перспектив двигаться дальше и пользуется различными мерами ограничения экономического характера. Застрянуть на одном месте для хозяйства невозможно, идти вниз он не хочет,? и середняк остается без перспектив»[338].

Лейтмотивом выступлений Сталина по вопросам долгосрочных путей развития сельского хозяйства — а в тот период это был вопрос всех вопросов — стал призыв к скорейшему созданию и развитию коллективных хозяйств. Причем акцент делался не на какие-то побочные формы кооперации — снабженческо-сбытовую, кустарную и т. д. — а прежде всего на производственную, поскольку именно колхозы являлись формой производственной кооперации. «Бесспорно, что мы вплотную подошли к вопросу о поднятии сельского хозяйства, о поднятии производства на высшую ступень развития, — а его — это поднятие — никак нельзя повести без объединения мелких и мельчайших крестьянских хозяйств в крупные коллективные хозяйства»[339] — такова была главная мысль, которую Сталин стремился внедрить в сознание своих слушателей.

Было бы упрощением представлять Сталина в виде этакого простачка, не отдававшего себе отчета в том, что его новый курс в политике в деревне едва ли будет встречен всеми чуть ли не бурными аплодисментами. Он понимал, что радикальный поворот натолкнется не только на сопротивление тех, кого он непосредственно задевал, но и довольно широких кругов населения в стране вообще. Это видно из следующего пассажа его выступления в Сибири. «Очевидно, надо держаться такой политики, которая никого не обижает, а такой политики никогда не бывает, как бы правильна эта политика ни была. Мы не должны останавливаться перед тем, что одна часть середняков будет обижена, если мы на кулака нажмем, не только как на выпускающего свой товар, но и как на скупщика… Такой политики нет, одна часть середняков будет обижена, и не скоро они поймут, да даже не только середняки, но и наши коммунисты не скоро поймут нашу линию. Им разъясняешь, а они шарахаются в разные стороны: сначала в одну крайность, потом в другую крайность, потому что опытных руководителей по управлению страной у нас мало. При таких условиях требовать, чтобы у рабочих было полное понимание, чтобы они все сразу поняли всю нашу линию, нельзя. 300 лет крестьяне были под гнетом управителей… Можно только удивляться, что рабочий класс, владея властью всего 10 лет, выделил лучших людей из своей среды в качестве управителей, причем надо удивляться, что, хотя мы и допускали здесь немало ошибок, но все же с этим делом справились, все же надо помнить, что не только середняцкая часть не понимает нашей политики, но и наши братья коммунисты не всегда понимают. Чему тут удивляться? Стало быть, нет такой политики в природе, которая сразу была бы понята на все 100 процентов нашими ребятами-коммунистами, которая не вызывала бы никакого недовольства. Будет недовольство и в среде коммунистов. Могут быть недовольные в одной части середняков, и этого недовольства надо ожидать. Останавливаться перед этим нельзя»[340].

И Сталин, конечно, не останавливался. Сталин не был бы Сталиным, если бы полагался только на средства убеждения. Хотя и этой стороне вопроса он уделял необходимое внимание, поскольку в конечном счете победа его линии не могла быть обеспечена без соответствующей идеологической подготовки кадров всех звеньев, в особенности на селе. Но отнюдь не второстепенное значение генсек придавал мерам государственно-репрессивного порядка. Тем более что в ходе своей поездки он имел возможность лично убедиться не только в наличии, но и достаточно широком распространении разного рода антисоветских настроений среди крестьян. Соответствующую информацию он повседневно получал и в Москве, где ОГПУ суммировало сводки с мест о характере и масштабах антисоветских выступлений.

Однако линия на применение мер уголовного воздействия в отношении кулаков, не желавших продавать хлеб, вызывала открытые возражения и среди части партийного актива. С этим Сталин столкнулся лично во время поездки в Сибирь. Так, один из участников партийных совещаний, проведенных Сталиным, направил специальное письмо генсеку с выражением своих глубоких сомнений. В нем он, в частности, подчеркивал: «Может быть, я ошибаюсь, но я твердо убежден в том, что основная масса середняка и бедноты расценит привлечение кулака к суду только за непродажу хлеба не иначе как возврат, в той или иной форме, к временам военного коммунизма, периоду продразверстки. Ссылка на закон, какая бы то агитация, иного мнения у мужика не создадут. Я не говорю уже о том, что кулак на почве этих фактов разовьет усиленную агитацию против нас; это — дело относительно второстепенное. Основное заключается в том, что осуждение кулака только за «невыпуск» хлеба приведет середняка к убеждению, что рано или поздно очередь дойдет и до него, как держателя известной части хлебных излишков. Первое, с чем мы столкнемся в результате проведения намеченных мероприятий, будет заключаться в повышении ценности хлеба в глазах самой деревни, а отсюда в дальнейшем сокращении предложения его на рынке»[341].

Давая ответ на эти и аналогичные им критические высказывания, Сталин, по существу, выступил рьяным апостолом применения чрезвычайных мер. Вот его аргументация: «Вы говорите, что применение к кулакам 107 статьи есть чрезвычайная мера, что оно не даст хороших результатов, что оно ухудшит положение в деревне. Особенно настаивает на этом т. Загуменный. Допустим, что это будет чрезвычайная мера. Что же из этого следует? Почему применение 107 статьи в других краях и областях дало великолепные результаты, сплотило трудовое крестьянство вокруг Советской власти и улучшило положение в деревне, а у вас, в Сибири, оно должно дать якобы плохие результаты и ухудшить положение?» И далее:

«Предлагаю:

а) потребовать от кулаков немедленной сдачи всех излишков хлеба по государственным ценам;

б) в случае отказа кулаков подчиниться закону, — привлечь их к судебной ответственности по 107 статье Уголовного Кодекса РСФСР и конфисковать у них хлебные излишки в пользу государства с тем, чтобы 25 процентов конфискованного хлеба было распределено среди бедноты и маломощных середняков по низким государственным ценам или в порядке долгосрочного кредита.

Что касается представителей ваших прокурорских и судебных властей, то всех негодных снять с постов и заменить честными, добросовестными советскими людьми.

Вы увидите скоро, что эти меры дадут великолепные результаты…»[342].

Сталин взял курс не только на применение чрезвычайных мер для выполнения плана хлебозаготовок, но и призвал к решительной борьбе против тех советских и партийных работников, которые будут проявлять колебания или сомнения в проведении новой линии. Во время сталинской инспекционной поездки были сняты с работы и подвергнуты наказаниям, вплоть до исключения из партии, многие местные работники — за «мягкотелость», «примиренчество», «срастание» с кулаком и т. п. Волна замены партийных, советских, судебных и хозяйственных работников прокатилась тогда по всем районам. На Урале за январь — март 1928 года были отстранены более тысячи работников окружного, районного и сельского аппарата. Все это создавало обстановку нервозности и административного произвола. Началось закрытие рынков, проведение обысков по крестьянским дворам, привлечение к суду владельцев не только спекулятивных хлебных запасов, но и довольно умеренных излишков в середняцких хозяйствах. Суды выносили решения о конфискации как товарных излишков хлеба, так и запасов, необходимых для производства и потребления. Аресты в административном порядке и тюремные заключения по приговорам судов довершали картину. Именно с этой поры на селе стала широко распространяться практика привлечения к уголовной ответственности за так называемую контрреволюционную пропаганду. Понятно, что под эту статью при желании можно было подвести не только действительных врагов Советской власти, но и вообще всех кого заблагорассудится. В целом можно констатировать, что в ходе развертывания кампании против кулачества на селе в массовом масштабе допускались нарушения не только существующего законодательства, но даже тех довольно крутых инструкций, которые издавались в центре. К кулакам зачастую причислялись середняки, подвергавшиеся соответствующим мерам экономического нажима и даже репрессиям. Все это рассматривалось всего лишь как искривление партийной линии, хотя в действительности носило более глубокий характер. Страна начала вступать на путь, открывавший самый широкий простор для применения репрессивных методов в решении вопросов экономического характера.

Я написал последнюю фразу и задумался: а можно ли рассматривать эти проблемы в качестве чисто экономических? Конечно, в своей основе они носили экономический характер, но не только. В сущности они органически переплетались с вопросами регулирования классовых отношений в еще не сформировавшемся до конца советском обществе. И Сталин здесь, конечно, усматривал прямую взаимосвязь и взаимообусловленность, ибо считал, что решая народнохозяйственные задачи, большевики одновременно решают и вопросы классового порядка. Трудно выделить, что выдвигалось им на первый план в качестве приоритетной задачи — экономические или классовые цели. Скорее всего, разжигание классовой борьбы в деревне преследовало двоякую цель — скомпрометировать кулаков в глазах средних и бедных слоев сельского населения, посеять между ними вражду и даже ненависть и таким способом подготовить предпосылки (как экономические, так морально-психологические) для постановки в скором будущем вопроса о ликвидации кулачества как класса. Это была стратегия дальнего прицела и истоки ее лежали в общей концепции строительства социализма в одной стране. Причем методы такого строительства всегда определялись в соответствии с текущим положением дел.

В данном контексте едва ли можно оспорить вывод, содержащийся в биографии Сталина, написанной Р. Такером: «Эта стратегия увенчалась успехом, но не без борьбы в партии. Рассматриваемый период был долгим и одним из самых трудных в карьере Сталина. Ему приходилось неоднократно идти на попятный, когда в партии начинались колебания по вопросу о том, стоит ли мериться силами с зажиточными слоями крестьянства, в том числе с середняками, игравшими жизненно важную роль в народном хозяйстве, и с кулаками. Умеренные во главе с Бухариным, Рыковым и Томским вели упорную закулисную борьбу, а также (по мере возможности) борьбу в партийной печати за то, чтобы помешать движению политического маятника в крайнее, требуемое Сталиным, положение»[343].

Здесь уместно сделать одно общее замечание относительно процесса эволюции сталинской политики и его мышления как главного руководителя Советского Союза. Направление этой эволюции — все более явный переход от методов убеждения к методам принуждения. И чем большей становилась власть генсека, тем более заметным становился примат методов принуждения над методами убеждения. Хотя на словах Сталин по-прежнему выступал в тоге ревнителя соблюдения демократических норм партийной жизни и развертывания широкой инициативы масс. Возникает вопрос: была ли такая эволюция случайной? Отражала ли она, так сказать, личные антипатии генсека к демократическим методам и его уже хорошо известную склонность к авторитарному стилю руководства? Иными словами, определялась ли она в первую очередь и главным образом личными качествами Сталина как политика?

Ответ на эти вопросы не так прост, как может казаться на первый взгляд. Есть веские основания для вывода, что личные качества Сталина, конечно, сыграли важную, а отнюдь не второстепенную роль в такой эволюции. Однако объяснять все только и главным образом личными качествами генсека — значит серьезно упрощать дело. Избранный Сталиным курс на создание мобилизационной экономики и форсированное развитие страны с железной закономерностью диктовал необходимость перехода именно к таким методам. Иными, а именно демократическими методами, осуществить этот стратегический курс на практике было невозможно. Данное утверждение ни в коей мере не означает, что речь идет об априорном оправдании методов Сталина и выдаче ему своего рода политической индульгенции. Суть не в этом, а в том, что цели, поставленные им, в значительной степени предопределяли и методы их достижения. Конечно, отсюда не вытекает вывод, будто верна истина, что цель оправдывает средства. Цель не оправдывает средства, а лишь определяет их выбор. И если именно под этим углом зрения, в такой плоскости расценивать действия Сталина, то они не представляют собой какого-то уникального явления. В истории, да и в современной политической жизни, мы на каждом шагу сталкиваемся с подобными явлениями.

Вообще тема соотношения цели и средств ее достижения не только окрашена в политические тона, но и носит прежде всего философский характер. Злободневной она стала не со времен сталинского правления, а была таковой извечно. По крайней мере с тех пор, как появилась такая сфера человеческого бытия, как политика. История жизни Сталина и его деятельности лишь привнесла в эту проблему свои особенности и некоторые черты личности этого действующего лица политической сцены.

Но я несколько отвлекся в сторону от главной нити нашего изложения. Хотя, на мой взгляд, проблема заслуживает такого отклонения. Ибо в дальнейшем мы еще не раз будем сталкиваться с вопросом, — что в конечном счете мотивировало те или иные действия Сталина как политика и государственного руководителя? И какого-то однозначного или шаблонного ответа на него нет — в каждом конкретном случае роль играли определенные причины и политические соображения и расчеты (или просчеты). Политическая философия Сталина безусловно накладывала на его деятельность во всех сферах свою неизгладимую печать. И эта печать во многих случаях носила зловещий оттенок. Вместе с тем сама политическая философия Сталина была не только выражением и отражением его личных качеств как политика. Она была и выражением и отражением фундаментальных черт эпохи, в которую развертывалась его политическая деятельность. Данная констатация, разумеется, не должна истолковываться как попытка оправдать или преуменьшить масштабы целой череды ошибок, политических просчетов, масштабных репрессий или откровенно жестоких акций, связанных с именем Сталина

То, что эта проблема затронута в данном разделе, исторически вполне правомерно, поскольку в связи с борьбой по вопросам дальнейшего развития села во всей своей наглядности раскрылись многие фундаментальные черты Сталина как политика. Конечно, это был все тот же Сталин, что и прежде, но он никогда не оставался одним и тем же. На всем протяжении своей деятельности Сталин, оставаясь в принципе всегда самим собой, никогда не был одинаков, равен во всем самому себе. Каждый крутой поворот событий раскрывал в нем новые черты и качества. По крайней мере, с точки зрения стратегии и тактики реализации задуманных им целей.

Прежде чем перейти непосредственно к освещению истории противостояния Сталина и блока правых во главе с Бухариным, Рыковым и Томским, есть, очевидно, веский резон если не дать политический портрет этих трех незаурядных фигур большевистского руководства (что явно выходит за рамки моей темы), то хотя бы оттенить некоторые их качества как политических деятелей. Это важно, чтобы понять, что генсеку приходилось вести борьбу с фигурами крупного масштаба, а не с политической шантрапой. Едва ли стоит вести полемику с теми, кто, начиная с периода перестройки, когда стали кардинально пересматриваться прежние исторические и идеологические оценки, при освещении сталинского периода правления допускал явные перекосы в оценке указанных выше деятелей. Они не нуждаются в такой переоценке уже по той причине, что играли важную роль в истории большевистской партии и в начальный период советского государства. Однако все познается в сравнении: в сопоставлении со Сталиным они оказались фигурами гораздо менее масштабными и их место в истории не стоит преувеличивать.

Для характеристики этих фигур можно воспользоваться свидетельствами В. Молотова, поскольку он, что называется, знал этих людей как облупленных, проработав бок о бок с ними длительное время. Конечно, к оценкам Молотова следует подходить критически, принимая во внимание его общие политические и идеологические позиции и тот факт, что он являлся одним из тех, кто наряду со Сталиным, не только убрал их с политической арены, но из жизни вообще. Видимо, стоит привести его высказывания, дающие их общую характеристику и в этой своей части не противоречащие общеизвестным историческим фактам.

О Бухарине Молотов говорил: «Близкие отношения у Ленина были с Бухариным — в последние годы. Нет, пожалуй, в первые годы ближе были. Он часто и запросто был на квартире у Ленина в Горках, обедал в семье. Наиболее квалифицированный теоретически, выше Зиновьева, тот больше оратор-журналист, а этот — теоретик. Но оба с гонором были. Бухарин очень самоуверенно себя вел, хотя был крайне неустойчивым политически. Ленин назвал его «любимцем всей партии», но тут же сказал, что «его теоретические воззрения очень с большим сомнением могут быть отнесены к вполне марксистским». Вот вам и любимец! Да и до этого Ленин его бил нещадно. А так Бухарин — добродушный, приятный человек.

Ленин хорошо относился к Бухарину, но не мог, конечно, никак быть с ним в близкой дружбе, поскольку Бухарин был для него ясен в философском и в политическом отношении. Бухарина Ленин ценил… О Бухарине сказал, что это великий путаник И это видел не только Ленин, но и многие другие. Чувствуется, что Ленин его жалеет, но не может ничего ему уступить в идейной области»[344].

И далее: «Бухарин — ученый, литератор, по любым вопросам он выступал с большей или меньшей уверенностью, был авторитет, нельзя отрицать. Обращение ЦК партии после смерти Ленина действительно хорошо написано — Бухарин писал.

…Он был наиболее подготовлен в теоретическом отношении, но вот идеологически тянул не туда. Со всем этим приходилось считаться.

— А как человек какой он был?

— Очень хороший, очень мягкий. Порядочный, безусловно. Идейный.

— Достоин уважения?

— Достоин. Как человек — да. Но был опасный в политике»[345].

И еще «…Бухарин наиболее подготовленный. Длительная борьба шла. На страницах прессы, прямо на глазах у всех. Бухарин был с нами до XVI съезда. Втроем — Бухарин, Сталин и я — все время вместе писали документы. Он был главный писатель.

Сталин Бухарина называл «Бухарчик», когда были хорошие отношения.

— Томский послабее?

— Он в теории не очень… Томский — хороший массовик, мог говорить с рабочими…»[346].

Интересны оценки Молотовым Рыкова. Отметив такую деталь, как склонность Рыкова к выпивке, Молотов продолжал: «У Рыкова всегда стояла бутылочка «Старки». «Рыковская» водка была — этим он славился. Ну мы все в компании выпивали, так, по-товарищески. В молодости крепко мог выпить. Сталин — само собой». И далее: «Рыков со мной из одной слободы. Из одной слободы, да. Умный был, но, я бы сказал, ум этот… Рыков всегда был оппортунистом, и Ленин говорил: «Вот оппортунист последовательный, а очень умный человек!» Виднейший большевик, Ленин его очень хорошо знал, ценил, как хорошего организатора. Но он часто выступал против Ленина еще до революции…

После смерти Ленина, когда остались три его заместителя — Цюрупа, Рыков и Каменев, мы обсуждали вопрос, кого назначить Председателем Совнаркома. Были сторонники Каменева, но Сталин предпочитал Рыкова, потому что тот хоть и был за включение в правительство меньшевиков и эсеров, но против Октябрьской революции не выступал открыто, как Каменев. К тому же играло роль и то, чтобы во главе правительства стоял русский. В то время евреи занимали многие руководящие посты, хотя составляли невысокий процент населения страны»[347].

Приведенные характеристики, как их ни оценивать с точки зрения исторической достоверности, все-таки рисуют портреты Бухарина, Рыкова и Томского не только как политических деятелей, но и просто как людей, со свойственными им достоинствами и недостатками. В период перестройки преобладали оценки уже идеологически ориентированные, говорящие сами за себя. Вот, например, обобщенная характеристика Рыкова, принадлежащая перу автора его биографии: «…Рыков явился именно тем политическим деятелем, который воплотил преемственность ленинского руководства правительством. Его отставка в декабре 1930 года с поста председателя Совнаркома СССР приобрела этапное значение. Она обозначила грань между двумя периодами в руководстве высшей исполнительной властью страны первых послеоктябрьских десятилетий: временем Ленина, а также Рыкова, продолжившего ленинскую линию политики правительства, и временем Молотова — Сталина, говоря обобщенно, сталинщины, в иерархии которой преемник Рыкова на посту председателя Совнаркома занял положение «второго лица»[348].

В дальнейшем я по ходу изложения материала подробнее остановлюсь на взаимоотношениях между Сталиным и Бухариным — центральными фигурами исторической схватки, вошедшей в анналы большевизма как борьба против правого уклона. Но — подчеркну еще раз — как бы ни складывались личные отношения между противоборствовавшими лидерами, неоспоримо одно: смысл и содержание этого противостоянии определяли принципиально разные политические позиции фигурантов этой борьбы. Бесспорно, Бухарин представляет собой не только одну из наиболее колоритнейших личностей большевизма, но и, вне всякого сомнения, пожалуй, наиболее трагическую фигуру в его истории. Полная и основательная оценка этой личности выходит за рамки моей темы. Поэтому тех, кто интересуется ею, можно отослать к биографии Бухарина, написанной С. Коеном. Его книга — это солидное, хорошо документированное издание. Хотя автор в целом дает более чем завышенную историческую оценку Бухарину и в ряде случаев проявляет определенную тенденциозность. Впрочем, аналогичный упрек можно предъявить и в адрес пишущего эти строки.

Основная борьба между Сталиным и его оппонентами из блока правых развернулась на объединенных пленумах ЦК и ЦКК, поскольку со времен Ленина в Политбюро существовал такой порядок; если у кого-либо из членов ПБ были возражения или замечания по обсуждавшимся вопросам, то окончательное решение не принималось до достижения согласия или же вопрос передавался для дальнейшей проработки на комиссии, которую назначало то же Политбюро. Поскольку в составе ПБ в то время из 9 его членов только 6 являлись сторонниками Сталина, включая его самого (некоторые источники сообщают, что один из них — Калинин — по вопросам политики на селе порой склонялся к позиции правых), то окончательного решения по чрезвычайно важным и в то же время спорным вопросам добиться не удавалось. Заседания Политбюро превратились в настоящее поле битвы между двумя лагерями. В конце концов эти вопросы выносились на решение пленумов. В 1928–1929 гг. состоялось несколько пленумов, полные стенограммы которых опубликованы и имеются в распоряжении исследователей. Так что существует возможность более или менее точно и достаточно полно, на основании документов, воспроизвести картину порой драматических политических баталий, которые являли собой заседания пленумов ЦК той поры.

Еще до апрельского (1928 г.) пленума обстановка в Политбюро настолько накалилась, что Рыков поставил вопрос о своей отставке с поста главы правительства. В письме на имя Сталина, Молотова и Бухарина от 7 марта 1928 г. он писал:

«За последнее время был целый ряд признаков, говорящих за то, что большинство Политбюро недовольно руководством СНК и СТО. Сегодня разыгрываются разногласия по крупнейшему вопросу — о резолюции по плану промышленности на текущий год. Из всего этого необходимо сделать вывод. Работа может идти только в том случае, если расхождений в крупных, основных вопросах в руководстве СНК и СТО с мнением Политбюро нет. Я в качестве председателя СНК и СТО работать больше не буду. Предлагаю сделать такую расстановку сил, чтобы на ближайшем пленуме и сессии ЦИК сделать необходимые перемещения, а меня наметить на Урал.

А.И. Рыков»[349].

Адресаты ответили категорическим отказом. Вот мотивировка их отказа:

«Считаю в корне неправильной постановку вопроса т. Рыкова. Считаю, что никто не может ставить вопроса о смене т. Рыкова, т[ак] к[ак] это явная нелепость и безусловная нецелесообразность. В том числе мне и в голову никогда такая глупость не приходила, т. к. Рыков лучше кого бы то ни было выполнял и выполняет работу преда СНК. Но считаю свое выступление безусловно законным. От этого права говорить на политбюро и резко критиковать решения наркоматов и СНК ни в коем случае не могу отказаться. Разногласия не в основном (тут есть необходимое единомыслие), а в отдельных, хотя и крупных практических вопросах. Это неизбежно и тут я не вижу ничего плохого. Поэтому весь вопрос т. Рыкова поставлен неправильно. В. Молотов».

«Я считаю, что такие вопросы, как об индустрии и т[ак] д[алее] лучше предварительно ставить на повестке. А то мы на повестке спорим о всякой (относительно) ерунде, а не предупреждаем таких сцен, как сегодня. Я сам не мог говорить, чтобы не драться при всех, хотя считаю, что индустриализацию и ее темп правильнее высчитывать по капитальным затратам, а не по валовой продукции (о чем не раз говорил) [Бухарин]».

«Присоединяюсь к Молотову и Бухарину. Ошибка состоит в том, что мы не провентилировали вопрос до Политбюро. Сталин»[350].

Если прокомментировать эту переписку, скорее похожую на перепалку, то первое, что приходит на ум — это явная неготовность Сталина к кардинальному решению вопроса именно в тот момент. Разница в позициях обозначилась, но не был виден подлинный масштаб водораздела, пролегавшего между Сталиным и его сторонниками, с одной стороны, и группой Бухарина. Генсек еще не подготовил почву для решающего сражения, а как хороший стратег и тактик он считал, что преждевременное сражение часто несет в себе зерна будущего поражения. Он проявлял выдержку и терпение и порой демонстрировал (иногда даже чрезмерно) свою готовность к нахождению компромисса с правыми.

Следует не упускать из поля зрения еще одно немаловажное обстоятельство. Только что закончился съезд, завершившийся разгромом объединенной оппозиции, и вот в руководстве партии снова самые серьезные разногласия. Этого в тот период многие не могли ни понять, ни объяснить даже самим себе. Атмосфера в партии и стране была такова, что новый раунд внутрипартийной борьбы мог быть расценен не как политическое противостояние вокруг вопроса о генеральном направлении дальнейшего развития, а как откровенная схватка верхов за власть. Генсек это прекрасно понимал, поэтому он и не гнал лошадей. Косвенным отражением господствовавших тогда настроений не только в партийной массе, но и в руководстве партии, может служить письмо одного из наиболее близких соратников Сталина — в то время председателя ЦКК Орджоникидзе, адресованное Рыкову. Вот что он писал:

«Без невероятно жестоких потрясений в партии не пройдет никакая дальнейшая драка. Надо исходить из этого. Я глубоко убежден, что изживем все. По хлебу и другим подобным вопросам можно спорить и решать, но это не должно вести к драке. Разговор с тобой и другими (Стал[ин]) меня убеждает, что коренных разногласий нет, а это главное. По этому вопросу — сегодня не за что драться. По другим вопросам единодушие будет полное. А драку на всякий случай для предупреждения будущих возможных разногласий вам партия не даст. Я тебя прямо-таки умоляю взять на себя примирение Бухарина] со Стал[иным]. Совершенно не согласен с тобой. Решительно нельзя допускать никаких разговоров о каких бы то ни было перемен[ах] в ИККИ, ВЦСПС и т. д. Смешно, конечно, говорить о твоей «смене», Бух[арина] или Том[ского]. Это прямо было бы сумасшествием. По-видимому, отношения между Ст[алиным] и Бух[ариным] значительно испортились, но нам надо сделать все возможное, чтобы их помирить. Это возможно. Ты прав, что у всех у вас некоторая настороженность за будущее»[351].

Из всего этого четко следует вывод: Сталину нужно было время, чтобы подготовить верхушку партии и партию в целом к новому витку внутрипартийной борьбы. Деликатность положения осложнялась еще и тем обстоятельством, что теперь приходилось скрестить мечи с теми, кто еще несколько месяцев назад плечо к плечу с генсеком вел борьбу против объединенной оппозиции. В этом смысле новый раунд был сложнее и труднее, поскольку лидеры правого блока, хотя и имели в своей политической репутации некоторые темные пятна, все же воспринимались в качестве верных соратников Ленина.

Все эти факторы Сталин не мог не принимать в расчет. А он, как еще отмечал его заклятый враг Троцкий, был тонким дозировщиком. Кстати сказать, это качество генсека во многом помогло ему выйти из всех внутрипартийных баталий бесспорным победителем. Да и вообще в политике умение правильно дозировать свои действия никак не может быть истолковано как изъян, а тем более порок.

В свете сказанного не случайными оговорками или тактическими ошибками следует считать такие, например, заявления генсека, как сделанное им в ноябре 1928 года, когда противостояние с блоком правых стало не просто свершившимся фактом, но и в значительной мере необратимым явлением. Он, в частности, заявил:

«Заканчивая своё слово, я хотел бы, товарищи, отметить ещё один факт, о котором здесь не говорили и который имеет, по-моему, немаловажное значение. Мы, члены Политбюро, предложили вам свои тезисы о контрольных цифрах. Я в своей речи защищал эти тезисы, как безусловно правильные. Я не говорю об отдельных исправлениях, которые могут быть внесены в эти тезисы. Но что в основном они правильны и обеспечивают нам правильное проведение ленинской линии, — в этом не может быть никакого сомнения. И вот я должен заявить вам, что эти тезисы приняты нами в Политбюро единогласно. Я думаю, что этот факт имеет кое-какое значение ввиду тех слухов, которые то и дело распространяются в наших рядах всякими недоброжелателями, противниками и врагами нашей партии. Я имею в виду слухи о том, что будто бы у нас, в Политбюро, имеются правый уклон, «левый» уклон, примиренчество и чорт знает еще что. Пусть эти тезисы послужат ещё одним, сотым или сто первым доказательством того, что мы все в Политбюро едины»[352].

Это заявление генсека интерпретируется некоторыми исследователями не просто как тактический маневр или вынужденный шаг, а как явное проявление его политического лицемерия. Ведь буквально в той же речи он акцентировал внимание на опасности правого уклона и необходимости борьбы против него. Вот его буквальные слова: «…Правая опасность является в данный момент главной опасностью в нашей партии. Борьба с троцкистскими тенденциями, и притом борьба сосредоточенная, идёт у нас вот уже десяток лет. Результатом этой борьбы является разгром основных кадров троцкизма. Нельзя сказать, чтобы борьба с открыто оппортунистическим уклоном велась за последнее время столь же интенсивно. А не велась она особенно интенсивно потому, что правый уклон находится у нас еще в периоде формирования и кристаллизации, усиливаясь и нарастая ввиду усиления мелкобуржуазной стихии, выросшей в связи с нашими хлебозаготовительными затруднениями. Поэтому главный удар должен быть направлен против правого уклона»[353].

Политическая лабильность (вернее сказать, политическая гибкость, граничащая порой с беспринципностью) генсека была не просто проявлением его характера как человека (а эта черта выражалась в самых различных формах и при самых разных обстоятельствах на протяжении всей его карьеры). Она служила средством борьбы с политическими противниками, проявлявшими зачастую поразительную доверчивость и наивность. Выше я уже привел образчики такого, мягко говоря, неэтичного поведения Сталина, его неразборчивости в выборе средств достижения своих целей. К этому же ряду относится и его заявление по вопросу отсутствия разногласий в Политбюро. В апреле 1929 года на пленуме ЦК Н. Угланов — один из видных представителей группы Бухарина свидетельствовал: перед Сталиным прямо был поставлен вопрос: «есть ли теперь разногласия в Политбюро, я чувствую по речам, что есть, не выйдет ли чего-нибудь?» Тов. Сталии ответил: до составления резолюции разногласия были, теперь их нет, — и высказал мысль, которая была сказана довольно твердо, что если в этом Политбюро, которое подобрано не случайно, произойдут разногласия, тогда я первый пойду в Туруханку. Так говорил тов. Сталин. Он говорил, что это Политбюро сложилось так, что у нас теперь ничего не может быть»[354].

На самом деле генсек и не думал о своем возвращении в Туруханку, где он когда-то провел, возможно, самые суровые годы своей жизни. Скорее наоборот, в Туруханку, а, может быть, и куда-нибудь и подальше он намеревался в конце концов отправить своих соперников. Времена ведь изменились! Неузнаваемо изменились.

Уже в период развертывания борьбы с группой Бухарина в речах Сталина невооруженным взглядом можно было заметить явные противоречия и несостыковки. Ведь странно как-то читать, что в Политбюро господствует единство, и в то же время главную опасность представляет правый уклон. Какие же мифические силы его олицетворяют? Ибо в политике серьезные действия — и это считается аксиомой — как правило, персонифицированы. Впрочем, странным это выглядит лишь на поверхностный взгляд. Если оттенить мысль Сталина, что правый уклон находится пока еще в стадии формирования и кристаллизации, то это может служить не только видимым оправданием его заявления о единстве в Политбюро, но и своего рода политической заявкой на неотвратимость в ближайшем будущем открытой борьбы против правого уклона. Так оно и произошло. Под разговоры о единстве в Политбюро генсек проводил тщательную подготовку к открытому противоборству со своими оппонентами из блока правых. К тому времени он уже обладал не просто богатым, а можно сказать, уникальным и непревзойденным опытом борьбы за политическое уничтожение противников своей генеральной линии.


3. Кульминация борьбы и ее финал

Борьба против правого уклона стала последним открытым противостоянием между Сталиным и его политическими оппонентами. Она, по существу, явилась финальной схваткой, победа в которой открывала перед Генеральным секретарем путь к установлению его не только неоспоримой, но и единоличной власти в партии и стране. Возможно, это обстоятельство и придало ей особую ожесточенность, когда позиции сторон обозначились во всей своей непримиримости. Серьезным политическим преимуществом Сталина в этот период выступало то, что он приобрел уже ореол последовательного борца против любых отклонений от намеченного еще Лениным стратегического курса. Хотя в действительности речь шла уже не о продолжении политики, завещанной усопшим вождем, а о совершенно новой линии в строительстве социалистического общества. Ленинские заветы и указания играли роль лишь прикрытия для мотивации новой политики. Обильные ссылки генсека на Ленина нужны были Сталину для подтверждения своего нового курса. Парадоксален на первый взгляд еще один момент: его противники также постоянно ссылались на Ленина, отстаивая диаметрально противоположные позиции. Словом, мысли и идеи, высказанные по тому или иному вопросу Лениным, часто применительно к совершенно иной исторической обстановке, возводились в ранг своего рода Нового завета большевистского толка. Широкой массе членов партии было трудно разобраться во всех этих хитросплетениях. Но чем проще и понятнее выражалась та или иная точка зрения, тем больше было шансов на то, что именно ее поддержат партийные массы. И в этом отношении Сталин явно и неоспоримо превосходил своих оппонентов — он обладал чрезвычайно важной, особенно в условиях открытой публичной полемики, способностью выражать свои мысли просто, ясно и доступно для понимания малосведущих и зачастую малообразованных партийцев.

К политическим преимуществам Сталина следует отнести и безупречную его репутацию как человека, никогда не замеченного в каких-либо оппозиционных шатаниях. Не случайно он при всяком удобном и даже неудобном случае подчеркивал это обстоятельство. Мол, критические высказывания в его адрес со стороны Ленина касались исключительно лишь личных качеств, но никак не политической линии. Это не могло не сказываться на самом характере противостояния с правыми, видные представители которых имели несомненные грешки по части политической репутации.

Но дело не сводилось к разного рода политическим грехам и прегрешениям лидеров оппозиции в отношении так называемой генеральной линии партии. Хотя — подчеркну еще раз — данное обстоятельство играло в аргументации Сталина против них роль мощного оружия, поскольку именно в тот период в партии формировалась весьма своеобразная морально-психологическая атмосфера. Безусловная безупречность политической биографии, отсутствие всякого рода компрометирующих моментов в личной жизни, неизменная преданность принятым решениям и многое другое постепенно превращалось в мерило, определявшее отношение к личности того или иного партийного функционера. Даже просто формальное участие в какой-либо фракционной деятельности в прошлом (а фракции до 1921 года официально не запрещались уставом партии) вменялось в вину.

Фундаментальную слабость правых, их, так сказать, ахиллесову пяту, отметил в своей работе Р. Даниельс. В первую очередь он указывает, что правое крыло в партии никогда не представляло собой четко сложившуюся группу со своей организационной структурой и некоей суммой принципов, на которые они могли бы опираться в своей борьбе против партийного руководства. Он пишет далее, что эта слабость правых в историческом их сравнении с левыми оппозиционерами (троцкистско-зиновьевская оппозиция) имела и обратную, положительную сторону, поскольку служила неким основанием их сопротивляемости и прочности: они всегда при наступлении очередного кризиса готовы были использовать этот свой потенциал[355]. Отсутствие четко зафиксированных принципов и каких-либо организационных структур давало им свободу действий.

Но Сталин как раз и раскусил не только сильные, но и слабые стороны оппозиции. Сильные их стороны он сумел превратить в слабые, а слабые в еще более слабые. Ему не составляло большого труда отсутствие принципов охарактеризовать как беспринципность (что порой было недалеко от истины), а отсутствие каких-либо организационных структур представить как полный политический вакуум, отчужденность от интересов широких масс партийцев. В сталинской постановке вопроса именно таким образом была своя железная логика. Особый нажим генсек делал на то, что вчера еще решительные борцы против троцкизма сегодня переходят фактически на позиции своего вчерашнего противника. И здесь, как говорится, крыть было нечем.

Борьба с правыми, конечно, не могла быть для генсека легкой, а тем более кратковременной кампанией: она растянулась на два года — 1928 и 1929 гг. Нарастание ее шло по восходящей линии, хотя и случались отдельные периоды некоторого подобия замирения, когда казалось, что начинают вырисовываться контуры приемлемого для обеих сторон политического компромисса. Но это были всего лишь эпизоды политических иллюзий со стороны правых. На компромиссы Сталин шел всегда с одной лишь целью — еще лучше подготовить почву для решительного контрудара. А до поры до времени он нередко демонстрировал готовность к соглашению и поиску взаимоприемлемых договоренностей по спорным вопросам. Обращает на себя внимание, что на первых этапах противостояния с правыми генсек главный упор делал на методы прежде всего идейной борьбы: «основным методом борьбы с правым уклоном должен быть у нас на данной стадии метод развёрнутой идеологической борьбы. Это тем более правильно, что среди некоторых членов нашей партии имеется обратная тенденция — начать борьбу с правым уклоном не с идеологической борьбы, а с организационных выводов»[356]. (В скобках заметим, что выделенные Сталиным слова — на данной стадии — звучали не просто как скрытая угроза в адрес лидеров правых, но и как своеобразная подготовка общественного мнения в самой партии, а также и в стране к организационным выводам в отношении лидеров правого блока. Сталин вел против них борьбу по всем правилам военно-политической стратегии, знатоком которой он себя считал.)

Этапами противоборства стали объединенные пленумы ЦК и ЦКК, прошедшие на протяжении двух указанных лет. Если на апрельском пленуме 1928 года обе стороны старались всячески приглушить разногласия, то в рамках Политбюро разыгрывались перманентные схватки и взаимные препирательства, принимавшие подчас чуть ли не скандальный характер. Выше уже приводились выдержки из письма Орджоникидзе, в котором он выражал надежду на политическое примирение между Сталиным и Бухариным. Такое примирение не состоялось, да и не могло состояться в силу очевидных причин — генсека с лидером правых разделяли не просто политические разногласия, а настоящая политическая пропасть. И с течением времени эта пропасть становилась все глубже и шире. Так что надежда Орджоникидзе, человека искреннего и горячего, на возможность установления мира между Сталиным и Бухариным ни на чем не основывалась, разве только на желаниях самого Орджоникидзе. Чтобы в этом убедиться, достаточно прочитать записки, которыми обменивались (на разных этапах противостояния) Бухарин и Сталин. В августе 1928 года Бухарин писал Сталину:

«Коба,

Я пишу тебе, а не говорю, так как мне и слишком тяжело говорить, и — боюсь — ты не будешь слушать до конца. А письмо ты все же прочтешь…

Ну скажи, для чего все это? Я тебе заявил, что драться не буду и не хочу. Я слишком хорошо знаю, что может означать драка, да еще в таких тяжких условиях, в каких находится вся страна и наша партия. Я тебя прошу обдумать сейчас одно: дай возможность спокойно провести конгресс: не делай лишних трещин здесь, не создавай атмосферы шушуканий (не помогай этому такими вещами, как нетерпеливой отсылкой Слепкова). Кончим конгресс (и кит) (имеются в виду конгресс Коминтерна и обсуждение китайского вопроса — Н.К.) и я буду готов уйти куда угодно без всяких драк, без всякого шума и без всякой борьбы.

Н. Бухарин»[357].

Упреки были взаимными. Бухарин, видимо, тоже не оставался в долгу и часто, как сказали бы сегодня, «доставал» Сталина. Вот одна из записок генсека Бухарину: «Ты меня не заставишь молчать, или прятать свое мнение выкриками о том, что я «всех хочу поучать». Будет ли когда-либо положен конец нападкам на меня?»[358].

Как видим, неприязненные личные отношения между Сталиным и лидерами правых стали достаточно красочным фоном, на котором развертывались различные фазы их политической борьбы. Надо сказать, что в этой борьбе Сталин умело использовал любой, даже самый малейший промах в стратегии и тактике оппозиционеров. А таких промахов, причем очень серьезных по тогдашним политическим меркам, у лидеров оппозиции было немало. Одним из самых серьезных явился факт встречи и переговоров Бухарина с Каменевым, ранее исключенным из партии решением XV съезда. Встреча состоялась в июле 1928 года во время пленума ЦК и носила тайный характер. Однако, по всей вероятности, ее содержание по каналам ОГПУ стало известно генсеку сразу же или вскоре после того, как она произошла. В дальнейшем Сталин ссылался на то, что об этом партия узнала из публикаций зарубежной эмиграции. Но суть не в том, откуда генсеку стало известно обо всем этом. Его не столько встревожил, сколько, надо полагать, обрадовал сам факт такой конспиративной встречи. Теперь можно было напрямую вести атаку на правых, используя в качестве неотразимого и мощного оружия сам факт попытки сговора лидера правых с представителями разгромленного блока объединенной оппозиции.

Нет необходимости в деталях рассматривать весь ход переговоров Бухарина с Каменевым. Остановимся лишь на ключевых моментах.

Прежде всего Бухарин информировал Каменева об обострении ситуации в Политбюро. Причем он не исключал, что Сталин вынужден будет обратиться за помощью к представителям троцкистско-зиновьевской оппозиции, поэтому сделал как бы упреждающий шаг, обратившись к ним первый. Каменев спросил: «Да серьезная ли борьба-то?» Бухарин: «Вот об этом я и хотел поговорить. Мы считаем, что линия Сталина губительная для всей революции. С ней мы можем пропасть. Разногласия между нами и Сталиным во много раз серьезнее всех бывших у нас разногласий с Вами. Я, Рыков и Томский единогласно формулируем положение так «было бы гораздо лучше, если бы мы имели сейчас в ПБ вместо Ст[алина] — Зиновьева и Каменева». Об этом я говорил с Р[ыковым] и Т[омским] совершенно откровенно. Я со Сталиным несколько недель не разговариваю. Это беспринципный интриган, который все подчиняет сохранению своей власти. Меняет теории ради того, кого в данный момент следует убрать. В «семерке» мы разругались с ним до «врешь», «лжешь» и пр. Он теперь уступил, чтобы нас зарезать. Мы это понимаем, но он так маневрирует, чтобы нас выставить раскольниками»[359].

Каменев поинтересовался: «Каковы же Ваши силы?» Бухарин ответил:

«Я + Р[ыков] + Т[омский] + Угл[анов] (абсолютно). Питерцы вообще с нами, но испугались… Андреев за нас. Его снимают с Урала. Украинцев Сталин сейчас купил, убрав с Украины Кагановича. Потенциальные силы наши громадны, но 1) середняк-цекист еще не понимает глубины разногласий, 2) страшно боятся раскола. Поэтому, уступив Сталину в чрезв[ычайных] мерах, [середняк-цекист] затруднит наше нападение на него. Мы не хотим выступать раскольниками, ибо тогда нас зарежут. Но Томский в последней речи на пленуме показал явно, что раскольник — Сталин. Ягода и Трилиссер (заместители председателя ОПТУ — Н.К.) наши… Ворошилов и Калинин изменили нам в последний момент. Я думаю, что Сталин держит их какими-то особыми цепями. Наша задача постепенно разъяснить гибельную роль Ст[алина] и подвести середняка-цекиста к его снятию. Оргбюро наше».

Каменев: «Пока он снимает Вас». Бухарин: «Что же делать? Снятие сейчас не пройдет в ЦК. По ночам я иногда думаю: «А имеем ли мы право промолчать? Не есть ли это недостаток мужества?» Но расчет говорит: надо действовать осторожно… Может быть, нужен еще удар, чтобы партия поняла, куда он ее ведет»[360].

Апелляция правых к своим бывшим антагонистам, попытка установить с ними не просто политический контакт, а организовать нечто вроде союза против Сталина не имели под собой серьезной основы, чтобы оказаться успешными. Во-первых, позиции разбитой троцкистско-зиновьевской оппозиции были чрезвычайно слабы в партии. Они в значительной мере принадлежали уже истории, нежели представляли собой реальную силу в стране. А, во-вторых, у них самих еще не прошло озлобление против правых, в особенности против Бухарина, которого тогда считали одним из самых главных разоблачителей троцкизма. Данная оценка подтверждается письмом Зиновьева, перехваченном агентами ОГПУ. В этом письме он излагал свое отношение к попыткам Бухарина сформировать нечто вроде общего фронта против Сталина:

«1. Можем ли мы в какой-либо мере связывать свою судьбу с группой Бухарин — Рыков — Томский — Угланов?

Единственное прогрессивное дело, которое могла бы выполнить эта группа — это: снять Сталина с генсеков. Не знаю, дано ли это ей? Скорее — нет! Думаю, что шансов у нее за это не более 25%. Но и то: ведь снятие Сталина было бы благом лишь в том случае, если его заменит (согласно завещанию Ленина) ленинец, но без минусов Сталина. На деле же снятие Сталина этой группой означало бы то, что на место Сталина ставится правый… В нашем положении самое опасное отдаться во власть чувства. Если руководиться чувством, то, конечно, надо действовать по формуле: с чертом и его бабушкой — только бы спихнуть Сталина. Эта «тактика» не для нас…

И, тем не менее, если есть шансы спасти дело (а они есть) без троцкистской судороги, задержать распад — так это перегруппировка сил внутри ЦК (и партии) сейчас и комбинация (в основном): мы плюс Сталин. Предположить осуществление этого трудно, но, во всяком случае, не невозможно»[361].

И далее, рассмотрев возможные варианты действий остатков объединенной оппозиции, Зиновьев перечислил ряд из них:

«в) Пойти с группой Бухарина — Рыкова на «новейшую» оппозицию.

г) Пойти в «рабство» к Сталину.

д) Искать союза со Сталиным на приемлемых (и целесообразных для партии) условиях.

По-моему, мы должны твердо стать только на последний путь»[362].

Из приведенных пассажей складывается следующая картина. Бухарин явно преувеличивал силы правых. Он желаемое выдавал за действительность. Такие члены руководства, как Ворошилов, Калинин и Андреев, конечно, могли в чем-то проявлять колебания, но в принципе они были на стороне Сталина. Да и степень их возможных колебаний весьма относительна, если не сказать настолько незначительна, что ею можно пренебречь в серьезной политической схватке. Констатировать это и поставить здесь точку, конечно, нельзя. Необходимо сделать одно существенное дополнение. Оно сводится к следующему. Сталин скрупулезно фиксировал промахи, а тем более колебания своих сторонников, чтобы использовать такого рода факты не только для компрометации в нужный момент своих не вполне лояльных соратников, но и для их шантажа. Характерен в этом плане эпизод с Калининым, который в 1930 году дал внутреннюю информацию о внутрипартийных делах Кондратьеву — одному из фигурантов будущего политического процесса — (об этом пойдет речь в дальнейшем). Сталин, находившийся тогда на отдыхе, направил письмо Молотову. В нем он писал: «Что Калинин грешен, — в этом не может быть сомнения. Все, что сообщено о Калинине в показаниях — сущая правда. Обо всем этом надо обязательно осведомить ЦК, чтобы Калинину впредь не повадно было путаться с пройдохами»[363].

Что же касается видных руководителей ОГПУ, упомянутых Бухариным, то они фактически являлись если не людьми генсека, то в высшей степени зависели от его благорасположения. Кроме того, обладая полнотой информации, в том числе и о настроениях в партии и в ее верхах, они не могли не понимать простой истины — шансов на победу у правых было не просто мало, а очень мало. И они, конечно, не могли делать ставку на слабейших. Эта констатация, разумеется, не означает, что на первоначальном этапе борьбы, когда ее исход еще не был предрешен на все сто процентов, люди типа Ягоды могли проявлять определенные колебания между позицией генсека и правой оппозицией. Как свидетельствуют факты, такие «шатания» были присущи ряду руководящих функционеров ОГПУ. Причин здесь несколько, но на них специально останавливаться нет необходимости. Замечу лишь, что подобные колебания, в частности, могли быть мотивированы тем, что эти деятели чуть ли не ежедневно получали тревожную информацию о недовольстве и даже открытых выступлениях против жесткой линии центра в лице Сталина. И им могло показаться, что генсек силой обстоятельств вынужден будет пойти на уступки лидерам правых. Иными словами, они стремились как бы подстраховаться на всякий пожарный случай. В целом же такая их позиция отнюдь не свидетельствовала со всей определенностью, что они выступят в поддержку правых в их противоборстве со Сталиным.

Так что общий анализ ситуации и прогноз Бухарина не дают никаких оснований характеризовать его как дальновидного политика. Особенно в сопоставлении со Сталиным. И, наконец, весьма опрометчивыми и иллюзорными были расчеты Бухарина на создание блока с представителями бывшей левой, т. е. зиновьевской оппозиции, поскольку последние в большей мере ориентировались на возможность достижения соглашения со Сталиным. При этом они ошибочно исходили из посылки, что Сталин для победы над группой Бухарина не сможет обойтись без их поддержки. Но Сталину не нужен был даже кратковременный союз с разгромленными оппозиционерами. Вообще он всегда внутренне презирал побежденных, хотя и считал в порядке вещей использовать их в своих политических играх.

Не случайно генсек контакт Бухарина с Каменевым сделал центральным пунктом среди всех других обвинений в адрес правого блока. Он в своих выступлениях не оставил камня на камне от оправдательного лепета Бухарина. Вердикт, который выносил генсек, был безапелляционен:

«Тов. Бухарин уверяет, что он не имел намерения строить политический блок со вчерашними оппозиционерами против большинства Политбюро. Но какие имеются основания верить тов. Бухарину? Не вернее ли будет сказать, что тов. Бухарин говорит в данном случае явную неправду? Ибо, если тов. Бухарин не имел намерения насчет блока, почему он конспирировал против ЦК, почему он скрывал от большинства ЦК свои переговоры с тов. Каменевым? Чем объяснить, например, слова тов. Бухарина, обращенные к тов. Каменеву во время беседы: «Не нужно, чтобы кто-нибудь знал о нашей встрече. Не говори со мной по телефону, подслушивают. За мной ходит ГПУ и у тебя стоит ГПУ. Хочу, чтобы была информация, но не через секретарей и посредников. О том, что я говорил с тобой, знают только Рыков и Томский. Ты тоже не говори никому, но скажи своим, чтобы не нападали на нас». Не ясно ли из этих слов, что тов. Бухарин сознавал всю преступность своих переговоров с Каменевым и вынужден был поэтому всячески скрывать от ЦК все, что только может касаться этих переговоров, прикрывая свое преступление заявлениями насчет единства Политбюро и отсутствия в нем разногласий? Не ясно ли, что если бы это была простая беседа, тов. Бухарин не стал бы так строго конспирировать от ЦК? Как назвать подобное поведение тов. Бухарина?»[364].

Весьма любопытен также такой эпизод, также ставший известным из беседы Бухарина с Каменевым. В этом эпизоде генсек предстает как человек, не брезгующий никакими средствами, чтобы добиться своей цели. Вот как излагает этот эпизод Бухарин: «Пишу Ст[алину] письмо и требую общего обсуждения. Он прибегает ко мне: Бухарин, ты можешь даже слону испортить нервы, но на обсуждение не соглашается. Я пишу второе письмо — он зовет меня к себе. Начинает: мы с тобой Гималаи. Остальные — ничтожества»[365].

Столь оскорбительная оценка Сталиным своих коллег по Политбюро, конечно, могла сыграть роль бомбы, подложенной под кресло генсека. Ведь даже самым верным его приверженцам такая характеристика была не просто проявлением неуважения, но и актом презрения к ним. А это — при известных обстоятельствах — могло обернуться для Генерального секретаря самыми тяжелыми последствиями. Видимо, и сам Сталин понял свою оплошность и вынужден был на апрельском пленуме в 1929 года давать своеобразное объяснение такому обвинению. Игнорировать его он просто не мог. И Сталин дал следующее объяснение (говоря о Бухарине):

«Не понимает, на какой вышке сидит. Не понимает он этого. Я ему говорил как-то: мы с тобой стоим на большой вышке. Поэтому каждое наше слово расценивается как политика. А он понял это так, что мы с тобой Гималаи, а другие почти ничего не стоят. Вот и говори с ним после этого, но он не понимает, на какой вышке он стоит. Ты член Политбюро. Ведь каждого из нас по косточкам разбирают и рабочие, и крестьяне, и интеллигенты, по косточкам. Каждый наш шаг расценивается как политика. Этого Бухарин не понимает»[366].

Из этого довольно невнятного объяснения Сталина явствует лишь одно — о политических Гималаях речь действительно шла. И, видимо, как раз в том контексте, о котором говорил Бухарин. Вообще в рассматриваемый период в партийных верхах с подачи Троцкого стали все чаще говорить о бонапартистских устремлениях генсека. Сам термин бонапартизм в приложении к Сталину, конечно, можно употреблять, но с известными оговорками. Ведь реальное историческое содержание бонапартизма, связанное с именами Наполеона и Луи Бонапарта, определяется прежде всего как тактика лавирования между различными социальными силами с целью сохранения своей власти. При этом, как известно, бонапартизм сочетает социальную демагогию с активной шовинистической пропагандой и агрессией, с политикой удушения демократических свобод и революционного движения путём широкого использования полицейско-бюрократического аппарата. Именно такое содержание вкладывал в сталинский бонапартизм его злейший враг Троцкий. По Ленину же «бонапартизм есть форма правления, которая вырастает из контрреволюционности буржуазии в обстановке демократических преобразований и демократической революции»[367].

Оппозиционеры в рассматриваемый период также выдвигали (хотя и в весьма осторожной форме) обвинение генсека в бонапартизме. На этот счет имеются некоторые свидетельства, зафиксированные в материалах ноябрьского пленума 1929 года. При разборе дела одного из партийных функционеров он говорил, что встречался с Углановым и они вели разговоры о том, что «бывали подчас разговоры в стиле троцкистской оппозиции, насчет бонапартизма Сталина, насчет того, что он будто бы собирается сосредоточить в своих руках еще большую власть тем, что якобы предполагает после ухода т. Рыкова быть выдвинутым на пост председателя Совета народных комиссаров»[368]. И далее: «Что толковали о руководителях партии? Обыкновенно, если в совокупности брать мысли, которые на этот счет высказывались, говорили о том, что если будут отколоты тт. Бухарин, Рыков, Томский, то руководство будет слишком слабо в Политбюро, что Сталин фактически превратится в диктатора, что там лиц, могущих самостоятельно теоретически мыслить, нет, что все остальные члены Политбюро подчиненную роль имеют, что единственным более или менее самостоятельным человеком в Политбюро является Молотов, но что в дальнейшем произойдут обострения отношений между Сталиным и Молотовым»[369].

Если вдуматься в приведенные выше высказывания, то нельзя не согласиться с главными выводами, сделанными относительно Сталина. Конечно, он не собирался играть роль новоявленного российского Бонапарта — и время было иное, и обстановка другая, не только международная, но и внутренняя. К тому же Сталин вполне справедливо оценивал бонапартизм не как выражение сильной политики, а как лавирование между различными силами, что отвечало исторической истине. В политической философии Сталина лавированию как методу реализации своих целей, разумеется, отводилось свое, причем достаточно видное место. Но в целом вся его стратегия опиралась на вполне определенные социальные силы и в широком историческом разрезе роль лавирования в классовых отношениях была второстепенна, производна от его общего политического курса. Это, конечно, не распространяется на сферу международных отношений и внешней политики, где элементы лавирования подчас выступали на передний план и зачастую определяли не только тактические, но и стратегические шаги Сталина.

Но возвратимся непосредственно к политическим баталиям, развернувшимся на пленумах ЦК и ЦКК. Главным полем битвы, конечно, были не личные моменты, хотя они имели, как было показано выше, отнюдь не второстепенное значение. Лидеры правого блока ставили вопрос ребром — сталинский курс и вообще вся его политика по отношению к путям дальнейшего развития деревни, включая и классовые аспекты, тупиковая, она не способна вывести страну на путь эффективного развития народного хозяйства и чревата угрозой классовых антагонизмов между рабочими и крестьянами в целом. Бухарин без всяких обиняков говорил: «Сейчас у нас положение таково: действительно, экономика у нас стала дыбом, когда лошади едят печеный хлеб, а люди в некоторых местах едят мякину; когда часть крестьянства вынуждена покупать хлеб в близлежащих городах, когда аграрная страна ввозит хлеб, а вывозит продукты промышленности. Ясно, что эта стоящая дыбом экономика может поставить дыбом и классы, а чтобы этого не случилось, чтобы эта экономика не поставила дыбом классы, необходимо исправить эту стоящую дыбом экономику. И здесь я должен сказать то, с чего я начал и чем я кончу.

Когда мы говорим, выдержали ли мы экзамен реконструктивного периода, мы должны ответить: очень плохо выдержали. Нам недостает культурности для решения задач этого периода»[370].

Представители правых в эпицентр полемики со Сталиным поставили вопрос о чрезвычайных мерах. Следует подчеркнуть, что сам генсек подходил к использованию чрезвычайных мер отнюдь не догматически. Он не абсолютизировал их, как может показаться на первый взгляд. И даже призывал оценивать их целесообразность и границы применения в широкой исторической перспективе. Вот его позиция: «Нельзя рассматривать чрезвычайные меры, как нечто абсолютное и раз навсегда данное. Чрезвычайные меры необходимы и целесообразны при известных, чрезвычайных, условиях, когда нет у нас в наличии других мер для маневрирования. Чрезвычайные меры не нужны и вредны при других условиях, когда мы имеем в наличии другие, гибкие меры для маневрирования на рынке. Неправы те, которые думают, что чрезвычайные меры плохи при всяких условиях. С такими людьми надо вести систематическую борьбу. Но неправы и те, которые думают, что чрезвычайные меры всегда необходимы и целесообразны. С такими людьми необходима решительная борьба»[371].

Из приведенной цитаты следует, что принципиальная позиция Сталина по вопросу о чрезвычайных мерах отличалась гибкостью. По крайней мере такое впечатление остается, когда читаешь его выступления. Однако одно дело слова, а совсем иное — реальная практика. Факты говорят о том, что генсек в своей практической политике главный акцент все-таки делал на применении чрезвычайных мер. В свете этой констатации совершенно не случайным выглядит заявление Бухарина на пленуме ЦК: «Экстраординарные мероприятия», которые были неизбежны, потому что не было другого выхода, и которые для известного периода получили свое оправдание, в настоящее время развивают автоматически тенденцию к перерастанию в систему военно-коммунистической политики. Их узкая хозяйственно-политическая роль (получка хлеба) становится ничтожной; их отрицательная политическая роль становится весьма большой. Они изжили себя и превращаются в собственную противоположность, в средство ссоры с крестьянством, исчезновение товаров, громадного вздутия «нелегальных» вольных цен и т. д. и т. п»[372].

Сталин, со своей стороны, не только решительно отметал подобные упреки, но и, учитывая принципиальную значимость поставленной проблемы, стал говорить о более широком аспекте вопроса — о допустимых мерах уступок со стороны государства крестьянству. Причем надо подчеркнуть, что его подход таил в себе явно выраженное недоверие к крестьянству. В частности, он сказал:

«Политика перманентных уступок не есть наша политика.

Плохи были бы наши дела, если бы наши резервы ограничивались резервами уступок. Мы оказались бы тогда целиком в плену у мелкобуржуазной стихии, особенно если придерживаться политики непрерывных уступок. Взять, например, некоторые, говоря мягко, чрезмерные требования крестьянства. Известные слои крестьянства требуют не только некоторого повышения цен на хлеб. Они, поощряемые кулацкими элементами, требуют еще полной свободы торговли, отмены регулирующей роли государственных органов, отмены заготовительных цен и т. д. Вы знаете, что большинство крестьян не возражает против такого требования. Что ж, может быть, пойти на уступки и объявить теперь полную, неограниченную свободу торговли? Но тогда пришлось бы отменить нэп и ввести капиталистическую систему, ибо нэп означает ограниченную регулирующей ролью пролетарского государства свободу торговли… Наконец, крестьяне могут потребовать от нас свободу организации «крестьянского союза». Вы знаете, что значительные слои крестьянства, поощряемые кулацкими элементами, несколько раз выдвигали это требование. Что ж, может быть, пойти на уступки? Но тогда нам пришлось бы объявить свободу политических партий и заложить основы для буржуазной демократии»[373].

Приведенная цитата красноречивее всяких комментариев. И все-таки я позволю себе сделать одно замечание. Конечно, есть все основания упрекать генсека в проведении чрезвычайно жесткой линии в вопросах хлебозаготовок и вообще в отношении к крестьянству. Вместе с тем нельзя игнорировать и другую сторону проблемы: сама объективная логика общественного процесса в те времена привела бы и к постановке вопроса о свободе политических партий. Поскольку неумолимая тенденция перманентных уступок не только не исключала подобного варианта развития событий, но и, скорее всего, предполагала именно такой их разворот. Сталин смотрел далеко вперед, и уже в силу этого не мог согласиться с доводами правых. В конце концов речь шла не больше и не меньше, как о генеральном направлении всего развития советского общества. И, зная сущность политической философии Сталина, трудно было ожидать от него какого-либо иного выбора, чем тот, который он сделал. Можно придерживаться различных точек зрения относительно правомерности и целесообразности данного выбора. Однако бесспорно одно — стратегический курс развития советского государства, защищаемый Сталиным, как раз и предопределял именно такой выбор.

Именно здесь коренится источник противостояния между генсеком и правым блоком. По существу речь шла о взаимоисключающих вариантах общей политической и экономической стратегии. И едва ли вообще был возможен в тех исторических условиях какой-то промежуточный вариант компромиссного типа. Тогда картина не представлялась столь очевидной в своей логической завершенности. И данный вопрос рассматривался в рамках внутрипартийной дискуссии и полемики, что, по мнению оппозиции, вполне укладывалось в нормы не только устава партии, но и большевистских традиций.

По этой причине лидеры правых с решительностью и, можно сказать, с яростью, протестовали против попыток Сталина вывести развертывавшуюся схватку за рамки чисто внутрипартийной полемики и изобразить ее как противостояние правильной генеральной линии и правого уклона в партии. Об этом горячо говорил на одном из пленумов ЦК и ЦКК один из лидеров блока М. Томский: «…Нужно иметь при каждом случае, в каждый затруднительный момент, при каждом серьезном вопросе, ставшем перед партией, общее желание разобраться по-товарищески во всей обстановке и всех вопросах, стоящих перед нашей партией, не приклеивая друг другу ярлыки: «паникер», «правый уклон», «сбивание к кулаку» и т. п. милые эпитеты. Если мы так будем поступать, как иногда поступаем теперь, это будет плохо; наоборот, если мы будем в своей партии, внутри своего ЦК, терпимо и по-товарищески исправлять отдельные ошибки, я допускаю даже колебания, ей-ей они нам не будут опасны и мы, наоборот, достигнем максимально дружной работы»[374].

По мере углубления и обострения борьбы методы ее становились все более изощренными как со стороны Сталина, так и со стороны представителей правого блока. И отнюдь не случайно снова возник вопрос о том, что совет Ленина заменить Сталина на посту Генерального секретаря не только не утратил своей актуальности, но и стал еще более неотложным. Об этом прямо говорили представители группы Бухарина. По их словам, события, которые произошли после смерти Ленина, показывают, что его опасения за целость и единство руководства имели под собой большие основания, и все то, что предвидел Владимир Ильич перед своей смертью, сбывается в большей степени, чем все мы этого ожидали[375].

Особенно представителей оппозиции возмущали такие факты, как открытые нападки генсека на отдельных членов партийного руководства. Разумеется, из числа лидеров блока. Весьма примечательна в этом плане речь на апрельском пленуме 1929 года Томского. Кстати, его выступления были чрезвычайно эмоциональны и носили особенно острый характер. Вот что он сообщил по этому поводу:

«Тов. Сталин, после моего выступления на июльском пленуме, делает два выступления на бюро Московского комитета по просьбе последнего и, вероятно, по соответственной просьбе на бюро Ленинградского комитета. На этих бюро тов. Сталин первый и впервые дает оценку личности отдельных членов Политбюро: кто нервничает, кто вдается в панику и т. д. Ну, товарищи, а что если бы было обратное? Если бы кто-нибудь из нас стал на подобном собрании давать характеристику тов. Сталину? А что если бы кто-либо из других членов Политбюро вышел на какую бы то ни было партийную ячейку с подобной речью об остальных своих коллегах?

Микоян. Каменев — не партийная ячейка!

Томский. Дай мне сказать, что я думаю. Я не могу говорить, что вы думаете, я говорю только то, что я думаю. (Это мое мнение, и если об этом не говорить, то нам вообще разговаривать не о чем.)

Что было бы, если бы кто-нибудь другой, если бы Рыков стал бы давать оценку личностям — что представляет собою тов. Сталин, что представляет тов. Молотов и т. д.? Это по меньшей мере сочли бы за нетоварищеский поступок. Не дано ни одному члену Политбюро перед партийной организацией давать какие-то оценки своим товарищам по работе без их ведома об этом. Кто и кого уполномочивал быть над Политбюро, давать оценку отдельным членам Политбюро? Вот когда моя кандидатура будет голосоваться в ЦК или еще куда-либо, тогда каждый товарищ может дать мне оценку. Но почему на этих бюро была сделана тов. Сталиным такая оценка?»[376].

Сталин, разумеется, не мог оставить такого рода критику в свой адрес без внимания. И он ответил. Правда, не сам лично, а устами своих приверженцев. Так было и удобнее, и вроде внешне демократичнее. Один из перешедших на сторону генсека сторонников Бухарина Стецкий выполнил отведенную ему роль рупора Сталина. На том же пленуме он заявил: «Вы знаете, что в течение ряда лет я тесно был связан с тов. Бухариным и его группой и разошелся с ними в силу политических разногласий. Эти политические разногласия, в так называемой «новой школе», стали накапливаться после XV съезда, в связи с проблемами развития сельского хозяйства, с проблемами индустриализации и самокритики. Эти разногласия привели меня (и ряд других товарищей) к полному разрыву с тов. Бухариным, когда он в «Заметках экономиста» поставил большущий знак вопроса над политикой индустриализации. Нам пришлось, как ни тяжело это было, порвать эти отношения, потому что речь шла о главном — о партии и ее линии. Так вот, в том кругу, о котором я сказал, во время июльского пленума (1928 г. — Н.К.) ставился вопрос о тов. Сталине, о замене Генерального секретаря. И мало того, что ставился этот вопрос, назывались и некоторые кандидатуры на пост Генерального секретаря. В этот момент как раз Томский, который здесь разыгрывал роль невинного агнца, как раз Михаил Павлович Томский…

Голос. Это ново!

Стецкий. Томский усиленно припоминал, что т. Ленин когда-то предлагал ему пост Генерального секретаря.

Голос. Ему? (В зале движение.)

Стецкий. Да, ему. Я, товарищи, говорю это не с целью произвести сенсацию, а для того, чтобы расчистить почву для изложения принципиальных разногласий»[377].

Заявление, что и говорить, весьма и весьма примечательное! Оно примечательно не только с точки зрения характеристики накала происходившей политической схватки. Интересно оно и тем, что проливает свет на вопрос, бывший на протяжении многих лет неясным, относительно ленинской кандидатуры на могущий стать вакантным пост Генерального секретаря. До сих пор в литературе о Сталине данная тема была и осталась в эпицентре внимания. Но считалось, что Ленин так и не сделал своего окончательного выбора, поэтому вопрос о замене генсека как бы оказался в подвешенном состоянии. Приведенное свидетельство несколько проясняет вопрос. Однако — и это я постарался показать в первом томе — оставление Сталина на посту генсека объясняется целой совокупностью важных причин. И среди этих причин первостепенную роль сыграли не личные качества Сталина или того или иного претендента на его пост, а более веские основания.

В феврале 1929 года лидеры правого блока обратились с обширным заявлением, адресованным Политбюро ЦК. В нем они в систематическом виде и весьма обстоятельно сформулировали весь спектр своих разногласий со Сталиным и большинством ЦК. Документ содержал и ряд острых высказываний лично в адрес Сталина. Бухарин, Рыков и Томский обвиняли генсека в серьезных извращениях политики в области сельского хозяйства и промышленности. Особый акцент был сделан на том, что Сталин по существу навязал партии курс на военно-феодальную эксплуатацию крестьянства. Что, по мнению авторов заявления, чревато самыми тяжелыми последствиями для экономики государства, отношений с крестьянством и вообще для социально-политической стабильности в стране. Не менее серьезными были и обвинения в бюрократизации и попрании принципов демократии в партийной жизни. Лидеры оппозиции с достаточным на то основанием отмечали, что принимаемые партийные решения «ставит рядом тов. Сталина и партию, как равновеликие величины, или же прямо заменяет тов. Сталина Центральным Комитетом, а ЦК — тов. Сталиным»[378].

И, наконец, как ключевой пункт, был поставлен вопрос о ленинском завещании.

Поскольку разногласия в высшем эшелоне партийного руководства стали уже секретом Полишинеля, о них в партии знали многие, повсеместно шли разговоры, рождались всякого рода домыслы и слухи, Сталин счел целесообразным и выгодным для себя вынести их на широкое обсуждение в партийных организациях. На собраниях и активах местных парторганизаций развернулось не сколько обсуждение, сколько осуждение позиции правых. Партийный аппарат, по существу полностью, за исключением верхушки московской организации, был под контролем генсека и ему не приходилось опасаться за исход такой, с позволения сказать, партийной дискуссии. Но дело было не только в создании видимости соблюдения демократических норм, в своеобразном декоруме, призванном продемонстрировать честность и открытость политической борьбы. Такой шаг был нацелен еще и на, чтобы укрепить в местных организациях престиж и ведущее положение Сталина. Страна и партия должны были еще раз воочию убедиться в том, кто является главной фигурой на партийном Олимпе, кто играет роль мотора, приводящего в движение локомотив под общим названием советское общество. В такой обстановке попытки лидеров правых снова вытащить на свет вопрос о выполнении ленинского завещания выглядели не столько как серьезный акт политической борьбы, а скорее как акт политического отчаяния.

Если политике правых в целом вообще была свойственна двойственность, противоречивость, чрезмерное обилие всякого рода недомолвок и недоговоренностей, то в постановке вопроса о ленинском завещании все это выражалось почти в обнаженном виде. С одной стороны, авторы заявления утверждали, что с тех пор, как были написаны ленинские строки, «необъятная власть» стала еще более «необъятной», настолько необъятной, что, например, вопреки прямому решению партийного 15-го съезда до сих пор не опубликовано ни завещание Ленина (кроме бюллетеней съезда, раздававшихся делегатам), ни другие документы, относящиеся к тому же периоду. Казалось бы, что из этого последует вывод о необходимости вернуться к выполнению завета вождя и освободить Сталина от его поста.

Однако, руководствуясь своей противоречивой и непоследовательной логикой, лидеры правых заявляли: «Из этого вовсе не вытекает, что мы требуем ухода Сталина и т. п., каковое требование нам хотят навязать. Мы думаем лишь, что тов. Сталину нужно учесть совет (очень мудрый), данный Лениным, и не отступать от коллективности в руководстве. Мы считаем, что т. Сталина, как и каждого другого члена Политбюро, можно и должно поправлять, не рискуя за это быть превращенным во «врага партии». Обеспечить подобные элементарные условия для работы членов Политбюро — вот задача ЦК и ЦКК.

Мы проходим мимо личных нападок и вытаскивания старых ошибок Бухарина. Это завело бы нас слишком далеко, если бы мы стали рассказывать о всех ошибках Сталина, которые мы покрывали, оберегая его авторитет»[379].

Желая сместить Сталина с его поста, лидеры правого блока вместе с тем не имели мужества заявить об этом открыто. Они попросту юлили, о чем свидетельствует приведенный выше пассаж из их заявления. Конечно, могут возразить, что обстановка не позволяла им ставить вопрос, что называется, в лоб. Однако такой своей непоследовательностью и постоянными виляниями они сами себя загоняли в угол и давали в руки Сталину оружие для их сначала политического, а затем и организационного разгрома. Словом, желая вырыть яму Сталину, они рыли политические могилы сами себе. Столь очевидные, бросающиеся в глаза противоречия в политическом поведении лидеров правых, ловко использовались Сталиным — не просто мастером, а гроссмейстером такого рода политических игр. И читая стенограммы пленумов, где развертывалась эта борьба, не приходится удивляться тому, что генсеку удавалось наносить по своим оппонентам неотразимые удары. Поскольку на его стороне была, если не вся правда, то большая ее доля, подкрепленная убедительной логикой.

То, что вопрос о завещании Ленина снова всплыл в качестве актуального и, может быть, самого важного в той обстановке, говорит о многом. Прежде всего о том, что с именем Сталина стала ассоциироваться принципиально новая стратегическая линия в политике партии. И смена генсека означала бы не что иное, как смену политического курса. Личные моменты в той обстановке, хотя и не утратили полностью своего значения, тем не менее отступили на второй план. Ибо бесспорно одно — политика того или иного политического лидера всегда имеет приоритет перед самой этой личностью. Она важнее и значимее. Впрочем, нельзя также искусственно отрывать, а тем более противопоставлять политику — личности. Ведь в самой политике как раз и выражается личность. Это приложимо не только к Сталину, но и имеет всеобщий характер. Поэтому в период наиболее ожесточенной борьбы с правыми многие сторонники генсека рьяно выступили в его защиту, мотивируя это тем, что защищают не только лично Сталина, но прежде всего курс, который с полным правом на то ассоциировался с его именем.

Один из малоизвестных партийных деятелей, полемизируя с правыми, заявил, что их интересует прежде всего вопрос о руководстве. «Вот с этого вы бы и начинали. Это для вас является решающим. Нет, товарищи, это дело у вас не пройдет и вам никакими средствами не удастся свалить Сталина… Современное руководство, которое возглавляет тов. Сталин, шельмуют больше, чем всех трех вас вместе взятых (имеются в виду Бухарин, Рыков и Томский — Н.К.). Мы считаем, что Сталин не может уйти, должен работать и должен дальше руководить нашей партией. Почему вы этот вопрос ставите, чего вы хотите? Вы хотите изменить партийное руководство. Еще раз повторяю: не пройдет это.

Если бы вы на это дело пошли, то вы совершили бы величайшую, глубочайшую политическую ошибку против человека, за которым ничего плохого не было, кроме некоторой грубости. Другого вы ничего не можете привести… Поэтому все нанизывать против тов. Сталина из-за того, что он грубоват, но ведет правильную линию, — это по меньшей мере недобросовестно.

Я думаю, что тут надо прямо поставить вопрос, что никакого изменения в партийном руководстве быть не должно. Оно отвечает духу Ленина, духу нашей партии, и тов. Сталина нужно максимально поддержать, чтобы он и дальше продолжал вести нашу партию на основе коллективного творчества, коллективным путем во всей дальнейшей, сложной и ответственной работе»[380].

Возможно, я несколько и злоупотребляю цитатами и ссылками на источники, но мне кажется, что это помогает лучше представить реальную обстановку, в которой проходила борьба против правого блока. В дополнение к этому приводимые материалы позволяют судить и о том, как проходил начальный этап формирования культа Сталина. Вначале как образцового лидера, опиравшегося в своей работе прежде всего на принцип коллегиальности, учитывавшего мнение своих коллег по руководству партией. Впоследствии как единоличного вождя. Словом, как из Сталина первого среди равных постепенно вырастал Сталин как первый и единственный вождь.

В завершение данного сюжета приведу отрывок из речи Ворошилова на том же пленуме ЦК. Здесь в концентрированном виде изложены главные аргументы в поддержку Сталина и его политики.

«Борясь с ЦК, надо бить по его Генеральному секретарю. Тов. Сталин, нравится ли это Томскому или нет, — стал фигурой в Политбюро. Этого отрицать мы не станем. Нужно бить по нему для того, чтобы можно было выдвинуть других людей и изменить соотношение сил в Политбюро и тем самым линию ЦК.

…Чего же хотят наши критики — тт. Томский и Бухарин? Они отнюдь не ограничиваются требованием свободы мнений, а добиваются того, чтобы они были в особом положении, чтобы их выступления и предложения воспринимались ЦК как нечто обязательное. Это, конечно, совершенно недопустимо. Между тем никаких таких претензий нет у Сталина. Члены Политбюро знают (пусть кто-нибудь это опровергнет), сколько раз мы проваливали Сталина по весьма крупным вопросам, пусть мне кто-либо скажет, что Сталин не подчинялся принятым решениям и не проводил их в жизнь. Я мог бы привести примеры по нескольким крупнейшим вопросам, когда мы отклоняли предложения Сталина. Ну что же, он подчинялся и больше не вспоминал о своих предложениях. Почему же все-таки на Сталина нападают? Я сказал, что он является крупной фигурой в Политбюро, выдающейся личностью среди нас. Почему? Да потому, что он не хуже, а лучше Рыкова, Бухарина и других ориентируется в сложнейших вопросах нашей работы»[381].

Можно принять как факт уверения Ворошилова, что Сталин не раз встречал оппозицию своим предложениям в Политбюро и они отклонялись. Иными словами, он нес некоторые политические потери. Однако такого рода явления были исключениями и их нельзя отнести к разряду стратегических проигрышей генсека. Это были всего-навсего проигрыши тактического плана, не оказывавшие сколь-нибудь значительного влияния на его доминирующее положение в партийном руководстве. Да, кроме того, Сталин имел обыкновение довольно умело играть роль этакого демократа. Послушного воле большинства. Правда, чувство меры (особенно в годы его самовластия) частенько изменяло ему и он, как говорится, переигрывал.

В этом ключе следует, видимо, рассматривать и некоторые пассажи из его речи на пленуме, где он, в частности, заявил, что борьба правых против него прежде всего преследует цель отстранения с поста генсека: «Да, товарищи, в этом теперь вопрос. Что же, пожалуйста. Но тогда ставьте вопрос прямо и открыто, как подобает большевикам, а не прячьтесь трусливо. Для этого и приведена у вас цитата из письма Ленина насчет грубости Сталина. Да, я действительно груб. Я этого не отрицал и не отрицаю. Я ведь несколько раз подавал заявление об освобождении меня от ныне занимаемого поста. Не кто иной, как вы, любезные товарищи, противодействовали моему освобождению. Я постараюсь повторить это свое заявление на ближайшем пленуме ЦК и ЦКК. Я постараюсь это сделать для того, чтобы выбить оружие из рук оппортунистов, пытающихся злоупотреблять письмом Ленина и прикрыть «грубостью» Сталина свой отход в сторону оппортунизма. Злоупотребляли письмом Ленина троцкисты. Злоупотребляете им теперь вы, любезные товарищи, потащившись в хвосте за троцкистами. Что же, пожалуйста. Посмотрите только, какая оригинальная картина получается. Если, например, Рыков, Бухарин и Томский клевещут на партию, обвиняя ее в политике «военно-феодальной эксплуатации крестьянства», то это не есть грубость, это — мягкость. А если Сталин возражает против такой клеветы и разоблачает ее как недостойный выпад против партии, то это, конечно, грубость, грубость Сталина. Если, например, тов. Бухарин и его друзья ведут закулисные махинации со вчерашними оппозиционерами для организации фракционного блока против ЦК, то это, конечно, не есть грубость, это — мягкость. А если Сталин разоблачает эти фракционные махинации и выступает против них — это, конечно, грубость, грубость Сталина. Очень убедительно»[382], — саркастически заключил генсек.

Надо подчеркнуть, что Сталин весьма искусно вел полемику со своими оппонентами, отнюдь не страдавшими отсутствием ораторских способностей. Иногда юмором и иронией он ставил их в смешное положение. Приведу характерный эпизод, раскрывающий эту черту Сталина как полемиста. Один из сторонников Бухарина, Розит, с места бросил генсеку реплику, что тот в своем выступлении искажает взгляды Бухарина. Сталин реагировал на эту реплику мгновенно: «Я вижу, что тов. Розит поклялся услужить тов. Бухарину. Но услуга у него получается медвежья, ибо он, желая спасти Бухарина, на самом деле топит его без остатка. Недаром сказано: «услужливый медведь опаснее врага». (Общий хохот)

Голоса. Нет, не так, ты русских пословиц не знаешь.

Сталин. Я знаю русские пословицы, но не хочу быть «грубым», дорогие товарищи. (Общий смех.)»[383].

Несомненный интерес с точки зрения использования Сталиным откровенно демагогических приемов в вопросе об отставке с поста Генерального секретаря может служить и следующий его, чуть ли не прямой, призыв к правым: «Ставьте прямо вопрос о ваших оргвыводах насчет Сталина. Разве это не факт, что не кто иной, как тов. Сталин ставил несколько раз вопрос об освобождении его от секретарских обязанностей? Разве это не факт, что не кто иной, как тт. Рыков и Бухарин настояли отклонить просьбу т. Сталина? Все это хорошо известно товарищам. Если теперь дела у вас изменились и вы считаете нужным напомнить еще раз об известном письме т. Ленина, то почему бы не поставить вопрос прямо и открыто, без экивоков и без трусливых намеков? Могу заверить вас, товарищи из новой оппозиции, что это будет один из тех немногих вопросов, в котором я обещаю вам полную поддержку. И я обещаю вам в этом полную поддержку не потому, что считаю вашу постановку вопроса правильной. Нисколько. Наоборот, я считаю, что вы в этом деле плететесь в хвосте за троцкистами, которые так же, как и вы, пытались прикрыть свой отход от партийной линии именем Ленина, злоупотребляя его письмом. Я обещаю вам поддержку в этом деле только для того, чтобы отнять у вас возможность злоупотреблять письмом Ленина, отнять у вас возможность прикрывать именем Ленина свой отход от ленинской линии нашей партии»[384].

В свете приведенных пассажей бесспорный интерес представляет комментарий Рыкова по поводу многократных демонстративных заявлений Сталина об отставке с поста генсека. Окрашенные в черный политический юмор слова Рыкова вызвали даже смех среди участников пленума, что может быть истолковано как их косвенное согласие со сказанным: «Если отставка сама по себе измена, то подача в отставку — это попытка совершить измену. Тов. Сталин подавал неоднократно. Одна из его записок об отставке (от 27 декабря 1926 г.) у меня в руках и гласит так:

«Прошу освободить меня от поста генсека ЦК. Заявляю, что не могу больше работать на этом посту, не в силах больше работать на этом посту. И. Сталин».

Голос. Не освободили и работал.

Голос. А он подчинился ЦК или нет?

Рыков. Меня спрашивают, подчинился ли он ЦК или нет. Ну, я думаю, он для того и подавал в отставку, чтобы «подчиниться». (Смех)

Голос. Это слишком, Алексей Иванович.

Каганович. Это остроумно, но неумно»[385].

Вопрос о политических отставках возник в связи с тем, что лидеры правых Бухарин, Рыков и Томский, начиная с 1928 года неоднократно высказывали пожелание уйти в отставку со своих постов, поскольку условия для продолжения работы они считали невыносимыми в связи с постоянными нападками на них, необоснованными обвинениями в их адрес, распространением всякого рода слухов и измышлений и явным стремлением добиться их личной дискредитации. Наконец, в начале 1929 года они демонстративно выступили с коллективной отставкой со своих постов. Этот демарш, конечно, носил несколько показной характер, ибо они и сами рассчитывали на то, что их просьба будет отклонена. И такой расчет был небезоснователен. Сталин и его сторонники еще не успели создать все необходимые предпосылки для того, чтобы отставка сразу трех членов Политбюро (причем ведущих членов ПБ) не вызвала политической бури или не стала источником серьезных потрясений, способных дестабилизировать общую обстановку в стране. На фоне нараставших конфликтов в деревне и осложнения положения со снабжением в городах такая коллективная отставка могла нанести позициям Сталин существенный урон. Ему нужно было еще некоторое время, чтобы подготовить почву не для добровольного ухода лидеров правых со своих постов, а для их устранения как противников правильной партийной линии. Генсек, конечно, знал историю с легендарным конем и не хотел выступать в роли простодушного троянца. Ему необходимы были не политическая отставка Бухарина и его соратников, а их политическое поражение, их полная и безоговорочная капитуляция.

Нельзя сказать, что оппоненты генсека не понимали его замыслов и выступали в амплуа наивных политических простаков, попавших в ловко расставленные сети. Нет, они хорошо знали Сталина, его характер, методы борьбы и, разумеется, его конечные цели. Характеризуя эти цели, один из лидеров оппозиции Рыков прямо заявил: «Предложенная резолюция в современной обстановке не может не явиться своеобразным инструментом для уничтожения нас как политических деятелей, для дальнейшей кампании против нас»[386].

Некоторое недоумение вызывает еще одно обстоятельство. Лидеры оппозиции почему-то полагали, что большинство членов ЦК, если не вполне открыто, то втайне сочувствуют им и разделяют их взгляды. Это явствует, например, из заявления Рыкова на ноябрьском (1929 г.) пленуме: «…Мне очень трудно говорить на этом пленуме, хотя я лично и убежден в том, что если не весь пленум, то подавляющая часть его не верит в правильность всех тех обвинений, которые выдвигаются против меня, Томского и Бухарина»[387]. Вместо комментария на память приходят слова Яна Гyca, когда тот, видя как одна старушка подбрасывает дрова в костер, на котором его сжигали, воскликнул: «О, sancta simplicitas!» (О, святая простота!).

Впрочем для таких самоубаюкивающих надежд у лидеров правых были определенные резоны. Весьма примечательно, что даже сестра Ленина М.И. Ульянова обратилась к пленуму ЦК с письмом фактического протеста. Она писала: «Я считаю заслугой т.т. Рыкова, Томского и Бухарина, что они ставят перед партией… большие вопросы, а не замалчивают их. Я считаю, что иная точка зрения, замалчивающая или затушевывающая трудности и опасности, а также чрезмерные восторги перед достижениями будут проявлением ограниченного самодовольства и комчванства. Поэтому, протестуя против самой постановки вопроса о выводе троих товарищей из Политбюро и против недопустимой и вредной для партии дискредитации их, я прошу довести до сведения Пленума, что я голосую против вывода этих троих товарищей или кого-либо из них порознь из Политбюро, против их осуждения и дискредитации»[388].

Но никакие протесты даже таких авторитетных лиц, как сестра Ленина, не могли повлиять на ситуацию и изменить намеченный ход событий и их финальный исход.

Лидеры правых перед лицом своего неумолимого поражения все же старались хоть в какой-то степени спасти свое политическое лицо. Однако и в этом проявляли поразительную двойственность, граничившую иногда с политической наивностью. В своем заявлении на том же пленуме они констатировали вещи, как бы взаимно исключающие друг друга.

С одной стороны они констатировали, что у них «была известная ошибочная недооценка тех могущественных рычагов воздействия на деревню, которые в конечном счете начали перекрывать отрицательные стороны чрезвычайных мер»[389]. С другой стороны, решительно и категорически отклоняли главные политические обвинения, которые предъявлял им Сталин. В их заявлении говорилось: «Несмотря на совершенно необоснованное обвинение нас во фракционности, которому не может верить ни один из авторов этого обвинения, и недопустимые методы борьбы против нас, мы заявляем, что при всяких условиях и совершенно независимо от тех решений, которые пленум ЦК вынесет относительно нас, мы всюду и везде будем дисциплинированно выполнять решения партии и никому не позволим толкнуть себя на путь групповой или фракционной борьбы. Мы решительно протестуем и будем бороться против всякой попытки использовать наши имена для борьбы против линии партии. Мы, с другой стороны, решительно протестуем против гнусной клеветы, которая связывает наши имена в каком-либо смысле с нелегальными листовками»[390].

В подобной двойственности была заложена одна из главных причин их крушения. Если вещи называть своими именами, то они сами, в сущности, превратились в невольных, а порой и добровольных заложников старой большевистской традиции, согласно которой партия всегда права. Права даже тогда, когда она совсем не права! Слепое преклонение перед дисциплиной было, очевидно, для них выше интересов истины. В этом, кстати сказать, и коренились истоки многих личных трагедий старых большевиков. Сталин же умело использовал данное обстоятельство, хотя сам, по своим убеждениям, был гораздо более твердым и последовательным политиком и не гнушался переступать через нормы морали и партийные принципы, когда это диктовалось его стратегическими интересами. Но все же не эти чисто моральные категории предопределили исход борьбы. Главное заключалось в том, что линия, которую отстаивал Сталин, в широкой исторической перспективе более соответствовала интересам страны, чем та, которую защищали представители правого блока.

В конце концов ноябрьский (1929 г.) пленум фактически поставил точку в затянувшейся на два года борьбе. Пленум постановил:

«1) т. Бухарина как застрельщика и руководителя правых уклонистов вывести из состава Политбюро;

2) предупредил тт. Рыкова и Томского, а также т. Угарова, не отмежевавшегося от правых уклонистов и примиренчества с ними, что в случае малейшей попытки с их стороны продолжить борьбу против линии и решений ИККИ и ЦК ВКП(б) партия не замедлит применить к ним соответствующие организационные меры»[391].

В сущности это был последний акт политической трагедии (или фарса — в зависимости от того, кому какое слово больше импонирует). Правда, оставалось втихомолку и постепенно в организационном плане разрешить оставшиеся проблемы. Но все это уже происходило скорее за кулисами политической сцены, чем на самой сцене непосредственно. Нужно было убрать Рыкова с поста главы правительства и задвинуть в политическое небытие Томского — главу профсоюзов. Сделано это было без особого шума, после тщательной предварительной подготовки, проведенной генсеком. Еще в сентябре 1929 года он в письме Молотову, Ворошилову и Орджоникидзе писал: «Я узнал, что Рыков продолжает у вас председательствовать по понедельникам и четвергам (речь идет о председательствовании на заседаниях Политбюро — Н.К.). Верно ли это? Если верно, почему вы допускаете эту комедию? Кому и для чего она нужна? Нельзя ли покончить с этой комедией? Не пора ли покончить?»[392].

Очевидно, с этой, как назвал ее Сталин, комедией быстро покончили. Но Рыков все еще оставался номинальным главой правительства. И это уже трудно было назвать комедией, хотя по существу она таковой и являлась. В сентябре 1930 года (опять во время своего отпуска на юге) генсек обращается к Молотову с письмом. В нем содержалось уже конкретное предложение: «1) Мне кажется, что нужно к осени разрешить окончательно вопрос о советской верхушке. Это будет вместе с тем разрешением вопроса о руководстве вообще, т. к. партийное и советское переплетены, неотделимы друг от друга. Мое мнение на этот счет:

а) нужно освободить Рыкова и Шмидта (последний работал тогда замом Рыкова — Н.К.) и разогнать весь их бюрократический консультантско-секретарский аппарат;

б) тебе придется заменить Рыкова на посту Председателя СНК и Председателя СТО. Это необходимо. Иначе — разрыв между советским и партийным руководством. При такой комбинации мы будем иметь полное единство советской и партийной верхушек, что несомненно удвоит наши силы…»[393].

Что имел в виду генсек, когда писал об удвоении сил, не нуждается в расшифровке. Конечно, он имел в виду собственные позиции, поскольку ни Молотов, ни кто-либо другой из когорты его сторонников, не составляли и не могли составить ему какой-либо конкуренции.

Оставляя за скобками некоторые, порой весьма существенные, детали борьбы Сталина против правого блока, стоит привести одну любопытную оценку всей этой, ставшей достоянием истории, эпопеи. Она содержится в официальной биографии вождя, поэтому, надо полагать, выражала и его личную оценку событий того времени. «Подобно тому как победа Великой социалистической революции в октябре 1917 года была бы невозможна без разгрома капитулянтов и штрейкбрехеров, меньшевиков и эсеров, точно так же невозможна была бы победа социализма в деревне без разгрома правых капитулянтов в 1928–1929 годах… В боях против правых Сталин сплотил всю партию и повел ее на штурм последнего оплота капиталистической эксплуатации в нашей стране. Гений Сталина, его непоколебимая воля и мудрая прозорливость обеспечили поднятие революции на новую, более высокую ступень»[394].

В самом факте сопоставления борьбы против правых с Октябрьской революцией отчетливо просматривается то колоссальное значение, которое лично Сталин придавал этой борьбе. Если отвлечься от всяких суперлативов и чрезмерных преувеличений заслуг Сталина — этих непременных атрибутов той эпохи, — то трезвый взгляд на вещи приводит к следующему выводу. Реальная историческая значимость победы Сталина над правыми действительно была велика. Она далеко выходила за рамки борьбы за власть, хотя и была таковой. Эту сторону нельзя игнорировать. Поскольку исход этой борьбы в конечном счете предопределял пути и перепутья дальнейшего социально-экономического развития советского общества на целую историческую эпоху. Именно тогда фактически был предрешен вопрос о принципиально новом курсе в сфере экономического, политического и духовного продвижения вперед. То, что этот курс восторжествовал, не было случайностью. Сказать, что его победа являла собой глас самой судьбы — значит впадать в какой-то мистицизм. Но по трезвому размышлению приходишь к заключению, что правые не смогли представить стране действительно продуманный, взвешенный, учитывающий суровые реальности эпохи, альтернативный план, следуя которому можно было в кратчайшие сроки решить непомерно сложные задачи экономического подъема, научно-технического и культурного прогресса государства. Даже резко критически настроенные по отношению к Сталину критики времен перестройки признавали это. Один из них в статье «Альтернативы и кризисы в период НЭПа» констатировал: «Была ли социально-экономическая альтернатива осуществленному курсу, приведшему к возникновению «командной экономики»? Проведенный анализ, думается, позволяет заключить: реально приемлемого «альтернативного» варианта в партии предложено не было. В течение 20-х годов невооруженным глазом виден все ускоряющийся дрейф «влево» партийного корабля»[395].

Политический и организационный разгром правого блока можно с полным правом рассматривать в качестве важного переломного этапа в политической биографии Сталина. Ибо тем самым не только значительно укреплялась его и без того громадная личная власть, но и создавались благоприятные условия для реализации намеченных им социально-экономических переворотов в общественном развитии страны. Страна вступала в полосу новых свершений, а тем самым и новых потрясений.


Глава 7
ИНДУСТРИАЛИЗАЦИЯ: СУРОВЫЙ ИМПЕРАТИВ ИСТОРИИ


1. Безальтернативный выбор

Если рассматривать всю политическую биографию Сталина в целом, причем в широком, подлинно историческом контексте, а не через призму отдельных, пусть даже и важных этапов его жизни, то, на мой взгляд, его вклад в дело индустриализации страны должен быть поставлен на первое место. И по своему реальному значению, и по последствиям, которые она имела для судеб нашей страны на всем протяжении XX века. Сейчас, по прошествии многих десятилетий, имеется достаточно значительная временная дистанция, чтобы в должной мере оценить этот его вклад в строительство будущего величия России. В сущности, если говорить лапидарно, превращение Советской России в подлинно великую державу, под мощным и непосредственным воздействием которой формировались и набирали силу многие ведущие тенденции международного развития, оказалось бы не более чем красивой мечтой, если бы не была осуществлена такая грандиозная задача, как превращение страны из аграрной в индустриальную. Тривиальная истина, что история не знает сослагательного наклонения сама по себе применима лишь к ходу исторического процесса. Но она никак не может быть отнесена к самому исследованию этого исторического процесса, поскольку научная логика диктует необходимость рассматривать различные альтернативы и варианты возможного развития и поворота событий, открывавшихся перед страной. Поэтому достаточно только поставить вопрос — что сулил нашей стране исторический рок, если бы она не сумела в поражающий воображение короткий по меркам истории отрезок времени преодолеть свою вековую отсталость и встать вровень с ведущими мировыми державами? Сам вопрос уже содержит в себе ответ на него. И здесь нет надобности пускаться в долгие рассуждения и приводить какие-то дополнительные аргументы.

Причем, очевидно, однозначный ответ на данный вопрос не должен по логике вещей проходить по водоразделу — с каких позиций тот или иной исследователь оценивает роль и место в истории нашей страны самого Сталина. В данном случае решающее значение приобретает сам факт превращения нашей страны в великую мировую державу. Разлом мнений может идти по другим параметрам: насколько велика была цена индустриализации, можно ли было добиться тех же самых результатов с меньшими издержками и вообще стоила ли вся эта затея колоссальных потрясений, сопряженных с ее воплощением в жизнь. Но это уже другие аспекты проблемы, на которые я постараюсь в пределах своих возможностей дать более или менее ясный и определенный ответ. Естественно, сообразуясь с реальными условиями реального времени, а не с гипотетическими вариантами, порожденными игрой ума или, хуже того, просто воображения.

Общий взгляд на политическую биографию нашего главного фигуранта убеждает в том, что он занял бы достойное место в истории нашей страны даже если бы не добился ничего существенного, кроме индустриализации страны. Конечно, мысль эта, сформулированная предельно упрощенно, может быть многими воспринята как чисто апологетическая, оторванная от морально-психологических аспектов, а потому и однобокая, и неубедительная. И дело здесь не в личных симпатиях или антипатиях к Сталину. Вся последующая советская история, особенно периода Великой Отечественной войны и послевоенного развития, служит веским тому доказательством. Если Советская страна не была бы превращена в индустриальную державу, если бы не было индустриализации, осуществленной под руководством Сталина с такой жестокой, порой бесчеловечной напористостью и решимостью, то СССР не выстоял бы в смертельной схватке с фашизмом. Иной оборот принял бы и ход общего мирового развития. И тогда историкам пришлось бы писать совершенно иную историю минувшего столетия.

В моих рассуждениях нет и тени фатализма, навеянного некими историческими гипотетическими построениями того, что могло бы случиться, если бы… Если бы! Да, именно если бы! Анализ прошлого не должен игнорировать и вероятных последствий того, как сложилась бы общая мировая ситуация в случае, если бы Советский Союз был не в состоянии противостоять гитлеровскому фашизму. Поэтому сослагательное наклонение в данном случае не только допустимо, но даже необходимо для действительно всесторонней и объективной оценки свершений, о которых идет речь в данной главе.

Возможно, я несколько увлекся общими рассуждениями. Но таковые не кажутся мне излишними, ибо они помогают более объективно, более трезво и без налета конъюнктурных соображений подойти к оценке как самого характера, так и хода индустриализации нашей страны, осуществленной по инициативе и под твердым руководством Сталина. Чтобы отвести от себя возможные упреки в пристрастности и тенденциозности, я позволю себе сослаться на мнение такого видного ученого, как Э. Карр. Уж его-то едва ли можно заподозрить в симпатиях к Сталину и его политике. Цитата из его работы довольно обширна, но она стоит того, чтобы ее привести без купюр. Вот что он писал:

«Было бы несправедливо изображать Сталина как человека, которым двигало лишь стремление к личной власти. Он направлял всю свою неутомимую энергию на превращение примитивной крестьянской России в современную индустриальную державу, способную выступать на равных с крупными капиталистическими государствами. Необходимость «догнать и перегнать» капиталистические страны стала навязчивой идеей Сталина, именно она вдохновила его на яркие пассажи, столь редкие в его бесцветной прозе. Это она водила его пером, когда в ноябре 1929 года он писал патетическую концовку своей юбилейной статьи «Год великого перелома»: «Мы идем на всех парах по пути индустриализации — к социализму, оставляя позади нашу вековую «расейскую» отсталость…»

Удивительное сочетание преданности идее индустриализации и модернизации экономики, которая пришлась по сердцу убежденным марксистам, видевшим в этом жизненно важный шаг на дороге к социализму, и идее возрождения мощи и престижа русского народа, которая была по душе армии, бюрократической и технократической верхушке, всем поступившим на службу к новому строю, уцелевшим представителям старого режима, дало Сталину несокрушимую власть над партией, правительством и другими органами управления страной. Было бы ошибкой приписывать все это только политической мудрости Сталина или же умению его аппарата, или же жесткости, с которой подавлялось инакомыслие. Не только те, кто в 1928–1929 годах отрекся от оппозиции, считали, что несгибаемая решимость Сталина в достижении издавна намеченных целей оправдывала жестокие методы, которые он использовал, чтобы силой навязать проведение своей политики. Некоторые утверждали, что иным путем достичь намеченных целей нельзя; другие считали, что для этого необходима сильная власть Сталина и поэтому нужно терпеть неприятные стороны его характера. Тот факт, что это была революция сверху и что она обрушила самую тяжелую ношу на плечи именно тех классов, ради которых, как громогласно заявлялось, она и была совершена, мало кого смущал. Нужно совершить большой скачок — этой грандиозной задачей были захвачены многие члены партии и те, кто так или иначе был занят осуществлением великого плана. Ко всему остальному эти люди были равнодушны. Это было общество, которое привыкло отождествлять правительство с угнетением и считать его неизбежным злом»[396].

Нет нужды комментировать приведенное выше высказывание, поскольку оно говорит само за себя. Хочу лишь оттенить два момента. Первое. Э. Карр — в отличие от многих западных и современных российский биографов Сталина — отнюдь не считает, будто главным движущим мотивом его действий выступало неудержимое, граничащее почти с патологией, стремление к утверждению личной власти. Ведь в конечном счете для политиков поистине мирового масштаба власть никогда не являлась самоцелью, а служила прежде всего орудием достижения определенных целей. В противном случае на долю таких политиков никогда не выпадала бы участь стать политиками мирового масштаба. Сама узость и ограниченность цели низводили бы их с железной закономерностью до уровня в лучшем случае ловких политиканов. Только величие цели дает в руки политика средство открыть свою собственную заветную дверь, чтобы войти в анналы истории. Думается, что опыт не только нашей страны, но и общий исторический опыт говорит в пользу такого вывода.

Второе замечание, связанное с мыслями, высказанными маститым английским историком, сводится к следующему. Он понимал, что стремление осуществить индустриализацию не было лишь честолюбивой мечтой Сталина, а являлось отражением и выражением общенациональных устремлений. Я, конечно, пользуюсь собственной терминологией, но именно эта мысль просматривается во всем содержании высказывания Э. Карра. И отметить данное обстоятельство совершенно необходимо, поскольку именно через призму его можно объективно и с учетом реалий той эпохи дать объяснение и обоснование многих фактов и явлений, которые и прежде, и вплоть до наших дней, находятся в эпицентре споров специалистов, а попутно и разного рода дилетантов.

Высказанные мною общие соображения, конечно, не исчерпывают всего круга проблем, имеющих непосредственное отношение к исторической оценке такого эпохального явления, как индустриализация Советского Союза. В дальнейшем еще не раз придется затрагивать те или иные аспекты исторической значимости и объективной необходимости превращения страны в индустриальную державу. Сама по себе рассматриваемая тема настолько многопланова и многомерна, что ее невозможно охватить даже в самых главных моментах. Поэтому вполне оправдано стремление ограничить рамки рассмотрения ее преимущественно аспектами, затрагивающими непосредственную деятельность Сталина. Но сложность состояла в том, что было просто невозможно, даже противоестественно, обойти многие общественно значимые моменты, связанные как с борьбой вокруг проблемы индустриализации, так и с противостоянием политических сил в связи с этим коренным поворотом в жизни страны.

Было бы недопустимым упрощением, а вернее сказать, искажением истины, приписывать все заслуги в деле индустриализации Советской России одному Сталину. Но не менее ошибочно и недооценивать его решающего вклада в это всемирно-историческое дело. Сейчас можно строить только разного рода предположения, какими путями пошло бы развитие советского общества, не прояви Сталин поистине железной воли и настойчивости в отстаивании своей линии в вопросах индустриализации. Его личный вклад в это дело неоспорим вне зависимости от того, как мы оцениваем всю его политическую деятельность в целом.

Теперь рассмотрим некоторые узловые проблемы, связанные с данной темой.

Прежде всего следует сказать, что неправомерно приписывать Сталину заслугу в постановке самого вопроса об исторической необходимости преодоления страной вековой отсталости и превращения ее в индустриальное государство. Эта проблема самой жизнью, логикой процесса исторического развития страны была поставлена в повестку дня в качестве первоочередной задачи. Сталин как политик широкого кругозора, конечно, не мог не понимать всей значимости данной проблемы не только для успешного социалистического строительства, но и для всей исторической судьбы России. Не будучи экономистом, он сумел увидеть в индустриализации магистральный путь превращения нашего государства в могучую державу, способную не на словах, а на деле играть исторически предопределенную ей роль в системе международных отношений. Кстати, весьма любопытно, что ближайший его соратник на протяжении многих десятилетий В. Молотов в своих кратких заметках, написанных много лет спустя после смерти вождя, счел необходимым подчеркнуть слабость Сталина как экономиста. «…Мне кажется, — писал он — Сталин недостаточно разобрался в экономических вопросах. Этот недостаток сказывался, например, в вопросах капитального строительства, в государственном планировании. Нередко этот недостаток сказывался в таком вопросе, как цены на товары, в частности в ценах при заготовках сельскохозяйственных продуктов (особенно в конце 30-х годов + в «Экономических проблемах социализма в СССР» — например, в рассуждениях о ценах на хлопок и т. д.). Недостаток понимания экономических вопросов иногда толкал и Сталина к грубому, необоснованному, а то и прямо вредному администрированию»[397].

У меня, да и всякого объективного исследователя, нет оснований ставить под сомнение эту оценку Сталина. Однако хочется заметить, что от Сталина трудно было требовать того, чтобы он хорошо разбирался во всех тонкостях экономической науки и экономики вообще. Хотя, конечно, его ни в коем случае нельзя считать чуть ли не профаном в экономической области. Для деятеля его масштаба важны были не тонкости экономической науки и знание деталей экономической политики в той или иной сфере народного хозяйства. Это было делом узких специалистов. Для него же принципиальное значение имели такие проблемы, как понимание коренных, узловых проблем перспективной и текущей экономической политики, умение определить магистральные ее направления, способность мобилизовать энергию и волю миллионов на выполнение намеченных экономических планов. А это уже имеет прямое отношение не к чисто узкой экономической сфере, а к системе политической философии. Но как раз именно эта область — область политической философии и политической стратегии — и составляла одну из важнейших составляющих его сильных сторон как государственного деятеля.

Попутно замечу: упрек Молотова в адрес своего патрона по части слабого знания проблем экономики, как мне представляется, во многом был продиктован тем, что у самого Молотова в последние годы жизни Сталина имелись некоторые существенные разногласия с ним по экономическим вопросам. Но об этом более подробно будет сказано в главах, касающихся последнего периода жизни Сталина.

Сейчас же обратимся непосредственно к теме нашего изложения.

Экономическая отсталость России вообще и Советской России, в частности, по сравнению с высокоразвитыми государствами мира была фактом очевидным. В 1913 г. Россия производила промышленной продукции в 8 раз меньше, чем США, примерно в 3,5 раза меньше, чем Германия, в 3 раза меньше, чем Великобритания, и в 1,5 раза меньше, чем Франция. Доля России в мировой промышленной продукции в 1913 г. составляла 4%. В 1917–1918 гг. промышленность была в основном национализирована. В результате разрушительных последствий первой мировой войны, Гражданской войны и военной интервенции 1918–1920 гг. промышленный потенциал страны значительно упал: в 1920 г. объем продукции крупной промышленности снизился по сравнению с 1913 г. в 7 раз. После окончания Гражданской войны началось восстановление промышленности. В 1926 году промышленность была практически восстановлена, а в 1927 году общий объём промышленной продукции превысил объём продукции, произведённой в 1913 г. К 1929 г. было восстановлено и вновь построено более 2 тыс. крупных государственных промышленных предприятий[398].

Но все это были лишь первые шаги в деле подъема экономики (носившие скорее подготовительный характер), а отнюдь не реализация целостной и четкой программы индустриализации. Проблема ликвидации отсталости страны в силу объективных исторических условий, по существу, превратилась в проблему ее выживания. И какой-либо разумной альтернативы курсу на индустриализацию не было и не могло быть. Впоследствии, уже в разгар широкомасштабного промышленного строительства, Сталин предельно четко и ясно сформулировал выбор, стоявший перед Советской Россией. Эти его слова часто цитируются как сторонниками, так и противниками социализма. Причем каждый вкладывает в них свой смысл. Сталин тогда сказал:

«Задержать темпы — это значит отстать. А отсталых бьют. Но мы не хотим оказаться битыми. Нет, не хотим! История старой России состояла, между прочим, в том, что её непрерывно били за отсталость. Били монгольские ханы. Били турецкие беки. Били шведские феодалы. Били польско-литовские паны. Били англо-французские капиталисты. Били японские бароны. Били все — за отсталость. За отсталость военную, за отсталость культурную, за отсталость государственную, за отсталость промышленную, за отсталость сельскохозяйственную. Били потому, что это было доходно и сходило безнаказанно. Помните слова дореволюционного поэта: «Ты и убогая, ты и обильная, ты и могучая, ты и бессильная, матушка Русь». Эти слова старого поэта хорошо заучили эти господа. Они били и приговаривали: «ты обильная» — стало быть, можно на твой счёт поживиться. Они били и приговаривали: «ты убогая, бессильная» — стало быть, можно бить и грабить тебя безнаказанно. Таков уже закон эксплуататоров — бить отсталых и слабых. Волчий закон капитализма. Ты отстал, ты слаб — значит ты неправ, стало быть, тебя можно бить и порабощать. Ты могуч — значит ты прав, стало быть, тебя надо остерегаться. Вот почему нельзя нам больше отставать»[399].

Такая постановка вопроса руководителем партии коммунистов, помимо всего прочего, выражала не только чисто классовые устремления и цели большевиков по строительству социалистического строя. Она носила гораздо более широкий, поистине универсальный характер, а потому под ней могли подписаться без всякого насилия над своими убеждениями даже противники советской власти. Именно в универсальности постановки вопроса о ликвидации отсталости страны состояла сила сталинской позиции. В конце концов вопрос о том, что большевики делали это, стремясь упрочить свой строй и свою власть, отодвигался на второй план по сравнению с общеисторической значимостью решения данной проблемы для государства в целом. Сталин сумел соединить классовые цели своей партии с общенациональными целями и устремлениями многонационального населения всего советского государства. Именно в этом заключался главный источник жизненной силы такого курса.

Здесь не место вдаваться во все нюансы соотношения классовых и общегосударственных начал и целей во всей сталинской политической философии. Об этом будет идти речь в соответствующих главах. Но именно здесь уместно подчеркнуть, что это был один из первых и, пожалуй, наиболее существенный шаг на пути органического сочетания классовых и общенациональных задач, решению которых генсек посвятил свою жизнь. Можно, конечно, высказывать всякого рода спекулятивные замечания относительно правомерности самой возможности такого сочетания. Но то, что оно было реализовано на практике — лучшее доказательство того, что это вполне возможно и осуществимо.

Думается, что есть смысл сослаться на мнение советских специалистов по данному вопросу, которые в разгар перестройки взялись за новое прочтение и интерпретацию политики Сталина в годы индустриализации. Ссылка на них интересна в том ключе, что и они, несмотря на, мягко говоря, довольно одностороннюю, а прямо сказать, конъюнктурную оценку деятельности Сталина в рассматриваемый период, вынуждены были все-таки признать некоторые вполне очевидные истины. Так, историки Г. Бордюгов и В. Козлов в обширной статье, опубликованной в «Правде» в двух номерах, писали: «Сами по себе цели провозглашенной им политики интересам рабочего класса не противоречили. Именно поэтому его концепция форсированной индустриализации встретила такую поддержку и в рабочем классе, и в партии, и в ЦК. Но сталинские методы достижения исторически прогрессивных целей интересам рабочего класса не отвечали. Порочные методы «зодчего» деформировали здание, вели к отклонению от первоначального проекта, от социалистического идеала»[400].

Широкий государственный подход к проблеме индустриализации Сталин продемонстрировал на XIV съезде партии в 1925 году, заявив: «Превратить нашу страну из аграрной в индустриальную, способную производить своими собственными силами необходимое оборудование, — вот в чём суть, основа нашей генеральной линии. Мы должны поставить дело так, чтобы помыслы и стремления хозяйственников были направлены в эту именно сторону, в сторону превращения нашей страны из страны, ввозящей оборудование, в страну, производящую это оборудование. Ибо в этом основная гарантия хозяйственной самостоятельности нашей страны. Ибо в этом гарантия того, что наша страна не будет превращена в придаток капиталистических стран»[401].

Читатель без труда уловит главную, основополагающую мысль Сталина, связанную с индустриализацией советской России, а именно — обеспечение экономической самостоятельности страны, создание предпосылок для того, чтобы она не на словах, а на деле была подлинно суверенной державой. Иными словами, только надежный экономический фундамент может обеспечить не фиктивную, а реальную независимость государства. Если же мы примем во внимание тогдашнюю международную обстановку, когда наша страна находилась фактически в кольце враждебных ей государств, стремившихся ликвидировать установившийся в России новый социально-экономический строй, то совсем не трудно понять, что факторы внешнего плана играли исключительно важную роль во всех дебатах, связанных с проблемой индустриализации. Следует четко и ясно подчеркнуть: капиталистическое окружение не было пропагандистским изобретением большевиков. Оно было реальным фактом, накладывавшим суровую печать на все планы и действия советского руководства.

Возможно, я несколько перебарщиваю по части цитирования Сталина, но ведь речь идет о его политической биографии, и поэтому лучше и надежнее источника, чем его собственные оценки и мысли, для объективного описания его жизненного пути и изложения позиции по тем или иным вопросам просто нет. Хотя, конечно, его высказывания нередко не только не отражали реальную картину происходившего, но часто бывали тенденциозными, имели своей целью оправдать определенные шаги и политические действия. В каждом конкретном случае я буду стараться делать соответствующие комментарии, чтобы, по возможности, прояснить истинные мотивы высказываний и действий Сталина.

Вообще нужно отметить, что генсек на протяжении ряда лет много раз и по разным поводам затрагивал проблемы индустриализации. Это было естественно, ибо данная проблема находилась в эпицентре всей жизни страны. Вместе с тем частое обращение генсека к теме индустриализации отражало наличие серьезных разногласий в самом большевистском руководстве не только по вопросам магистральных направлений индустриализации, но и главным образом относительно прежде всего ее темпов. Сталин, в частности, говорил: «Некоторые товарищи думают, что индустриализация представляет вообще развитие всякой промышленности. Есть даже такие чудаки, которые полагают, что еще Иван Грозный, который когда-то создавал некоторый зародыш промышленности, был индустриалистом. Если идти по этому пути, тогда Петра Великого надо назвать первым индустриалистом. Это, конечно, неверно. Не всякое развитие промышленности представляет собой индустриализацию. Центр индустриализации, основа её состоит в развитии тяжёлой промышленности (топливо, металл и т. п.), в развитии, в конце концов, производства средств производства, в развитии своего собственного машиностроения. Индустриализация имеет своей задачей не только то, чтобы вести наше народное хозяйство в целом к увеличению в нём доли промышленности, но она имеет ещё ту задачу, чтобы в этом развитии обеспечить за нашей страной, окружённой капиталистическими государствами, хозяйственную самостоятельность, уберечь её от превращения в придаток мирового капитализма. Не может страна диктатуры пролетариата, находящаяся в капиталистическом окружении, остаться хозяйственно самостоятельной, если она сама не производит у себя дома орудий и средств производства, если она застревает на той ступени развития, где ей приходится держать народное хозяйство на привязи у капиталистически развитых стран, производящих и вывозящих орудия и средства производства. Застрять на этой ступени — значит отдать себя на подчинение мировому капиталу»[402].

Выше была предпринята попытка в самом общем виде показать историческую неизбежность индустриализации нашей страны, отсутствие реально приемлемых альтернатив этому курсу. С высоты нашего времени эта проблема видится четче и яснее, чем она представлялась в ту эпоху. Я стремился в общих чертах и оценить роль Сталина во всем этом грандиозном историческом преобразовании. Однако объективность требует подчеркнуть, что в сталинские времена буквально все свершения в сфере индустриального развития страны связывались исключительно и только с именем Сталина. Так, например, в официальной его биографии утверждалось: «Ни одна область, ни один вопрос индустриализации не ускользали из поля зрения Сталина. Сталин — инициатор создания новых отраслей промышленности, развития и реконструкции ранее отсталых отраслей. Сталин — вдохновитель создания второй угольно-металлургической базы в нашей стране, строительства Кузбасса. Сталин — организатор и руководитель социалистических строек. Сталинградский тракторострой, Днепрострой, Магнитострой, Уралмашстрой, Ростовский сельмашстрой, Кузнецкстрой, Турксиб, Саратовский комбайнстрой, строительство автомобильных заводов в Москве и Горьком и ряд других строек, — все они связаны с именем Сталина»[403].

Здесь что ни фраза, то чрезмерный перебор. Едва ли подобная апологетика отвечала интересам и самого Сталина. Ведь в конечном счете его историческая заслуга в твердом проведении курса на индустриализацию страны была столь же бесспорна, сколь и очевидна. Неумеренные восхваления и дифирамбы скорее играли отрицательную роль, поскольку возникали сомнения: если так беззастенчиво возвеличивают заслуги в индустриализации, то, значит, было немало и ошибок, способных поставить под вопрос методы проведения индустриализации.

Кстати сказать, после смерти Сталина большинство западных исследователей советской истории сошлось во мнении, что сталинские методы индустриализации были исторически неоправданными. Поскольку, мол, главный аргумент в пользу ускоренных темпов ее проведения базировался на ложной, искусственной посылке — а именно на спекулятивных измышлениях о неминуемости войны против СССР. В качестве иллюстрации приведу мнение Л. Шапиро, который в своей книге по истории КПСС писал буквально следующее: «Мотивы, побудившие Сталина именно в это время принять решение об индустриализации страны ускоренными темпами и не считаясь с последствиями, могли быть различными. Разумеется, определенную роль сыграла соблазнительная возможность избавиться от серьезных политических соперников, которая всегда появляется при смене курса. Менее убедительным представляется довод, часто приводившийся Сталиным и усиленно подчеркивавшийся после германского вторжения 1941 года. Смысл этого довода в том, что ускоренная индустриализация была дальновидным политическим курсом, рассчитанным на предотвращение угрозы войны путем создания базы для оборонной промышленности. Но в 1928 году не было оснований опасаться какого-либо вторжения. Учитывая тяжкие последствия сверхбыстрой индустриализации и коллективизации, мы смело утверждаем, что к 1941 году в СССР можно было бы достигнуть по меньшей мере такого же уровня промышленного развития с помощью менее крутых методов»[404].

В последующем изложении я еще коснусь вопроса об исторической цене индустриализации, о том, что пришлось заплатить за нее, если брать за основу не чисто экономические показатели, а человеческое измерение. Хотя само по себе такое разделение вообще представляется мне довольно умозрительным. Но тем не менее оно существует и его нельзя игнорировать. Здесь же следует обратить внимание на следующее обстоятельство. Когда Сталин и вообще советское руководство вели речь об опасности войны и неминуемости военного нападения на Советский Союз, они отнюдь не оперировали какими-то конкретными годами, скажем, 1928 или 1929 годом. Имелась в виду историческая перспектива и она не втискивалась в прокрустово ложе строго определенного времени. Впрочем, порой в чисто пропагандистских целях сознательно нагнеталась военная истерия и дело изображалось так, будто не сегодня-завтра Советский Союз станет объектом агрессии. Такие искусственные нагнетания имели место в конце 20-х годов. Что, однако, не означает, будто Сталин и впрямь исходил из мысли о неминуемости военного нападения на Советский Союз в тот период. Исходя из соображений внутреннего порядка, он полагал необходимым держать население страны в состоянии готовности к нападению и отражению такого нападения.

Но нельзя ставить знак равенства между чисто пропагандистскими шагами и действительными стратегическими расчетами. А последние как раз и ориентировались на неизбежность военного нападения на Советский Союз, а, значит, и на необходимость заблаговременно готовиться к отражению такого нападения. Ведь за год-другой невозможно было, как бы по мановению волшебной палочки, создать серьезную оборонную промышленность и вооружить армию и флот соответствующими средствами ведения войны. Так что упреки Л. Шапиро в чисто спекулятивном характере разговоров о подготовке страны к обороне как инструменте, оправдывавшим высокий темп индустриализации, едва ли можно считать убедительными. В данном случае Л. Шапиро проводит знак равенства между подготовкой к непосредственному военному нападению и заранее спланированной, рассчитанной на сравнительно долгий отрезок времени, широкомасштабной и всесторонней подготовкой страны к отражению неизбежного вооруженного нападения. Ход событий подтвердил не только разумность и обоснованность такого курса. Он подтвердил и отсутствие сколько-нибудь реально обоснованных альтернатив этому курсу.


2. Борьба за утверждение сталинского курса индустриализации

Необходимость превращения страны из аграрной в индустриальную среди большевиков никогда не вызывала никаких споров. Вещь была настолько очевидная, что спорить по поводу ее могли лишь недоумки или заведомые идиоты. Большевики не принадлежали к числу ни тех, ни других. Но одно дело понимать необходимость индустриализации отсталой страны и превращения ее в высокоразвитое государство, другое дело — как, какими путями, средствами, методами и темпами осуществлять такой поистине революционный переворот в исторических судьбах страны. Здесь было обширное поле для самых острых столкновений и самой ожесточенной борьбы. И это не случайно, поскольку речь фактически шла о выборе магистрального развития Советской России на длительную историческую перспективу. Даже по менее важным вопросам в среде большевистского руководства развертывались настоящие политические баталии, в чем читатель мог убедиться из чтения предыдущих глав. Так что с точки зрения элементарной политической логики сам факт ожесточенной борьбы вокруг проблем индустриализации нельзя квалифицировать в качестве своего рода политического склочничества, якобы органически свойственного большевистским вождям. И в других странах, в странах с совершенно иной классовой структурой и идеологией, борьба по вопросам стратегии экономического развития не представляет собой чего-то экстраординарного, выходящего за рамки допустимых норм политической жизни.

В Советской России эта борьба приобрела особую степень ожесточенности не только в силу значимости проблемы. На нее накладывала свою неповторимую печать и личное противоборство между ведущими фигурами большевистской партии. В известном смысле исход противостояния по вопросам индустриализации как бы предопределял и результаты личной борьбы за власть. Так что этот последний элемент не должен оставаться вне поля нашего внимания, когда мы рассматриваем перипетии схваток вокруг путей и темпов индустриализации. Однако в основе все-таки лежали не личные мотивы, не соображения борьбы за власть как таковую. Характер и особенности этого противостояния обуславливались более глубокими причинами, нежели только проблемами власти как таковой. На мой взгляд, исследователи, рассматривающие основные этапы борьбы вокруг индустриализации преимущественно сквозь призму личной борьбы между тогдашними ведущими политическими фигурами, допускают непозволительное упрощение. И в итоге вся картина рисуется в искаженном историческом свете.

История выработки подходов к проведению индустриализации противоречива, как и противоречива была в тот период и вся экономическая политика большевиков. Первые, более или менее продуманные шаги, содержащие в себе некоторые зародыши системного подхода, начались с апреля 1926 года, когда объединенный пленум ЦК и ЦКК рассмотрел хозяйственные вопросы. Участники пленума вынуждены были признать, что индустриализация страны и увеличение товарной массы промышленных изделий, при достигнутом уровне развития промышленности, наталкивается в настоящий период на специфические трудности. Промышленность почти полностью использовала унаследованный от буржуазной эпохи основной капитал и упирается в своем дальнейшем развитии в переоборудование предприятий и новое фабрично-заводское строительство, что, в свою очередь, целиком зависит от размера тех накоплений, которые можно будет вложить в дело расширения промышленности.

В решении пленума звучала и оптимистическая нотка, когда речь зашла о реальных возможностях изыскать источники финансирования индустриального развития. Они в виделись в том, что экспроприация непроизводительных классов (буржуазии и дворянства), аннулирование царских долгов, сосредоточение доходов от промышленности, госторговли (внутренней и внешней) и всей кредитной системы в руках государства и т. п. — сами по себе дают возможность такого накопления внутри страны, которое обеспечивает необходимый для социалистического строительства темп развития индустрии[405]. Сталин исходил из того, что темпы индустриализации в немалой степени зависели от экспортно-импортных операций. Поэтому он особый акцент делал на то, чтобы увеличивать ввоз из-за границы оборудования и сырья и в то же время уделять особое внимание тем отраслям хозяйства, развитие которых обеспечивало экономическую независимость СССР. Решение этих и сопряженных с ними задач требовали дальнейшего укрепления планового начала и внедрения плановой дисциплины в работу государственных органов. Совершенно необходимым элементом было то, чтобы любые затраты на новое строительство согласовывались с общим хозяйственным планом, так как стихийность в этом деле вела к распылению и неэкономному расходованию средств. Усиление централизованного планирования органически дополнялось развитием инициативы местных организаций и отраслевых ведомств, строек и предприятий. Ускоренное создание накоплений, плановое и целесообразное использование материальных и финансовых средств — вот те вопросы, которые на самом первоначальном этапе процесса индустриализации стояли в центре внимания государства.

Политическая борьба вокруг проблем индустриализации как бы распадалась на два фронта — один фронт борьбы концентрировался на противостоянии с троцкизмом, другой фронт — на противостоянии с представителями правых. Положение Сталина облегчалось тем обстоятельством, что на начальном этапе дискуссий вокруг индустриализации его активно поддерживали правые в лице Бухарина, Рыкова и Томского. Нельзя сказать, что концепция перевода страны на индустриальные рельсы, отстаиваемая генсеком, во всем совпадала со взглядами на эту проблему правых. Однако в своих существенных аспектах их позиция и позиция Сталина в то время совпадали. Необходимо подчеркнуть, что объединяющим элементом выступало общее противодействие политическому курсу Троцкого и его сторонников. В дальнейшем пути Сталина и правых разошлись по многим направлениям, в том числе и по проблеме методов и темпов осуществления курса на индустриализацию. Однако в 1925–1927 годах поддержка со стороны правых сыграла отнюдь не второстепенную роль в том, что Сталин оказался победителем в борьбе против объединенной троцкистско-зиновьевской оппозиции.

Итак, на первоначальном этапе линии генсека противостояли Троцкий и его сторонники, выступавшие за сверхбыстрые темпы индустриализации. В 1926 году Сталин подверг вполне обоснованной критике троцкистов за их попытки «выдавать собственное нетерпение за действительность», отрицание частичной стабилизации капитализма и «сверхчеловеческие», «героические» прыжки и вторжения как в область внутренней политики (сверхиндустриализация), так и в область внешней политики («ультралевые» фразы и жесты). Он высмеивал, явно утрируя, «требование индустриализировать нашу страну чуть ли не в полгода»[406]. При этом следует особо подчеркнуть, что в борьбе против троцкистской позиции генсек увязывал процесс индустриализации с одной из главных ее целей, а именно с вопросом о повышении материального уровня жизни населения страны. С явным ехидством он констатировал, что «Троцкий, видимо, не признаёт того положения, что индустриализация может развиваться у нас лишь через постепенное улучшение материального положения трудовых масс деревни»[407].

Платформа троцкизма по вопросу об индустриализации несла в себе черты, с одной стороны, популизма, а с другой, — явного экстремизма. Троцкий и его сторонники выступали за то, чтобы бремя индустриализации было возложено прежде всего на деревню. Это, естественно, подрывало основы всего курса на смычку города и деревни. Генсек, конечно, выступал против такой линии. По крайней мере, на первых этапах споров вокруг концепции индустриализации, темпов ее осуществления и источников покрытия расходов. Сошлемся для подтверждения этих утверждений на самого Троцкого. В 1926 году он говорил: «Мы считаем, что индустриализация — основа социализма — идет слишком медленно, и что это бьет крестьянина… Ускорение индустриализации, в частности путем более высокого обложения кулака, даст большую товарную массу, которая понизит розничные цены, и это выгодно как для рабочих, так и для большинства крестьянства»[408]. В дальнейшем эта основополагающая установка неоднократно подтверждалась в программных декларациях троцкистской группировки. В следующем, 1927 году, они утверждали: «Несмотря на значительные успехи в области промышленности, электрификации и транспорта, индустриализация далеко не достигла того развития, какое необходимо и возможно. Проводимый ныне и намечаемый на ближайшие годы темп индустриализации явно недостаточен.

Нет и не может быть, разумеется, такой политики, которая позволила бы одним ударом справиться со всеми трудностями и перескочить через длительный период систематического подъема хозяйства и культуры. Но именно наша хозяйственная и культурная отсталость требует исключительного напряжения сил и средств, правильной и своевременной мобилизации всех накоплений, правильного использования всех ресурсов в целях скорейшей индустриализации страны…

Недостаточный темп развития промышленности приводит, в свою очередь, к задержке роста сельского хозяйства. Между тем никакая индустриализация невозможна без решительного поднятия производительных сил сельского хозяйства и увеличения его товарности»[409].

Сталин в этот период резко критиковал троцкистскую установку на ускорение темпов индустриализации. Достаточно характерны в этом отношении следующие его мысли: «У нас любят иногда строить фантастические промышленные планы, не считаясь с нашими ресурсами. Люди забывают иногда, что нельзя строить ни промышленных планов, ни тех или иных «широких» и «всеобъемлющих» предприятий без известного минимума средств, без известного минимума резервов. Забывают об этом и забегают вперёд. А что значит забегать вперёд в деле промышленного планирования? Это значит строить не по средствам. Это значит раскричать о широких планах, привлечь в производство новые тысячи и десятки тысяч рабочих, поднять шумиху, а потом, когда обнаружится недостаток в средствах, распустить рабочих, рассчитать их, терпя на этом колоссальные убытки, внося в дело строительства разочарование и создавая политический скандал. Нужно ли нам это — Нет, товарищи, этого нам не нужно. Нам не нужно ни отставать от хода развития индустрии, ни забегать вперед. Нам нужно идти в уровень с развитием, нам нужно двигать вперед индустрию, не отрывая её от ее базы»[410]. В свете этого откровенно популистскими выглядели неоднократные предложения троцкистов повысить в 1926 и 1927 годах заработную плату рабочим. Это было явно не по силам экономике страны. И Сталин открыто разоблачал эти, в сущности спекулятивные, но, конечно, пользовавшиеся популярностью в народе предложения.

Было бы неправильно представлять дело так, будто в логике и аргументации троцкистской оппозиции все было безнадежным и откровенным враньем. Нет, во многих своих критических замечаниях, особенно в анализе крупных недостатков в развитии промышленности и сельского хозяйства, на их стороне была своя доля истины. Разумеется, не вся правда, поскольку они концентрировали свои нападки на линию Сталина, сознательно оставляя в тени объективные причины, порождавшие эти недостатки. К тому же, как известно, критиковать всегда легко. А Троцкий был великолепным полемистом и умело использовал этот свой талант в политической борьбе против генсека. Так, отвечая на упреки в том, что оппозиция демонстрирует пессимизм в вопросах экономического строительства, он говорил: «Оппозиция доказывала, я в том числе, что реальная опасность, перед которой мы стоим, это — опасность отставания государственной промышленности от народнохозяйственного развития в целом. Мы указывали на то, что диспропорция при той политике в области распределения национального дохода, которая проводилась, угрожает нам дальнейшим возрастанием. Это называли почему-то «пессимизмом». Товарищи, арифметика не знает ни пессимизма, ни оптимизма. Экономическая статистика не знает ни оптимизма, ни пессимизма, ни маловерия, ни капитуляции. Цифры суть цифры»[411].

Так что лидеры оппозиции в борьбе со Сталиным отнюдь не представляются какими-то баранами, обреченными генсеком на политическое заклание. Они вели острую и непримиримую борьбу против сталинской политики и вообще против сталинской группировки в партийном руководстве. И чем более безнадежными становились их шансы на успех в этом противоборстве, тем большее ожесточение обретало это противоборство.

Сталин в своих многочисленных выступлениях довольно детально обосновал возможность и необходимость индустриализации. Причем во главу угла ставились вопросы источников накоплений для ее осуществления и самих темпов процесса перевода страны на рельсы промышленного развития. Генсек подчеркивал, что методы капиталистической индустриализации, — а именно обезземеливание крестьянства как источник первоначального накопления капитала, колониальные захваты, военные контрибуции и другие аналогичные средства — для нас непригодны в принципе. Он не раз указывал на то, что главным и основным средством индустриализации являются внутренние ресурсы страны, социалистические источники накопления, позволяющие ставить в практической плоскости проблему индустриализации.

Во главу угла генсек ставил проблему активизации усилий всего населения страны и прежде всего рабочего класса. А этого достичь было невозможно без демократизации жизни в стране и в партии. Вот что он говорил в связи с этим: «Нужно, чтобы сама партия твердо и решительно стала на путь внутрипартийной демократии, чтобы наши организации втягивали в обсуждение вопросов нашего строительства широкие массы партии, творящие судьбу нашей партии. Без этого нечего и говорить об активизации рабочего класса»[412].

Второй не менее важной задачей являлась подготовка необходимого числа квалифицированных кадров, без чего все разговоры о ликвидации экономической и культурной отсталости страны повисали в воздухе и оставались лишь благими пожеланиями. Проблема подготовки большого отряда квалифицированных кадров в выступлениях Сталина звучала постоянным рефреном. «Для того, чтобы провести директиву партии об индустриализации нашей страны, необходимо, кроме всего прочего, создать кадры новых людей, кадры новых строителей индустрии… Никакая задача, а особенно такая большая задача, как индустриализация нашей страны, не может быть проведена без живых людей, без новых людей, без кадров новых строителей… Поэтому задача состоит в том, чтобы создать многочисленные кадры строителей индустрии из рядов рабочих и советской интеллигенции, той самой советской интеллигенции, которая связала свою судьбу с судьбой рабочего класса и которая строит вместе с нами социалистический фундамент нашего хозяйства.

Задача состоит в том, чтобы создать такие кадры и выдвинуть их на первый план, оказывая им всемерную поддержку»[413].

Сталин не ограничивался общими рассуждениями о необходимости и возможности осуществления программы индустриализации. Он конкретизировал ее ключевые задачи, выдвинув следующие основные положения, которые должны были лечь в основу линии на превращение Советской России в индустриальное государство.

«Во-первых, мы должны двигать вперёд индустрию нашей страны, как основу социализма и как руководящую силу, ведущую вперёд народное хозяйство в целом.

Во-вторых, мы должны создать новые кадры строителей индустрии, как прямых и непосредственных проводников курса на индустриализацию.

В-третьих, мы должны ускорить темп нашего социалистического накопления и накоплять резервы для нужд нашей промышленности.

В-четвёртых, нужно поставить правильное использование накопляющихся резервов и установить строжайший режим экономии»[414].

Таковы, если говорить в самых общих чертах, были отправные пункты программы перевода страны на индустриальные рельсы. Однако ограничиться сказанным нельзя, если мы обойдем вопрос о том, в чем сам Сталин усматривал главную цель индустриализации. Иными словами, что сулила населению страны индустриализация и был ли для него смысл прилагать неимоверные усилия для ее осуществления? Вот как сам генсек определял эти цели: «В чём состоит основной плюс социалистического метода индустриализации? В том, что он ведёт к единству интересов индустриализации и интересов основных масс трудящихся слоев населения, в том, что он ведёт не к обнищанию миллионных масс, а к улучшению материального положения этих масс, не к обострению внутренних противоречий, а к их сглаживанию и преодолению, в том, что он неуклонно расширяет внутренний рынок и подымает ёмкость этого рынка, создавая, таким образом, прочную внутреннюю базу для развёртывания индустриализации.

Отсюда прямая заинтересованность основных масс крестьянства в социалистических путях индустриализации»[415].

Как видим, по своим стратегическим целям и методам осуществления индустриализация по Сталину выглядела более чем привлекательным проектом. Причем проектом настолько грандиозным и настолько жизненно необходимым, что, казалось бы, у любого здравомыслящего человека не могло быть сомнений на этот счет. Ведь он по своим замыслам отвечал чаяниям не только трудящихся масс населения, но и в принципе был по душе истинным патриотам страны, не разделявшим идеологию большевизма. Однако все это было лишь в идеале, так сказать, в чисто абстрагированном виде. В процессе же практической реализации проекта Сталина в него были внесены существенные коррективы, которые в конечном счете и предопределили разрыв союза с правыми и начало открытой борьбы с ними. О чем уже шла речь в предыдущей главе.

Платформа троцкизма относительно источников индустриализации исходила из того, что деревня должна стать своего рода дойной коровой всего этого процесса, т. е средства, необходимые для развития промышленности страна должна получать прежде всего за счет деревни. Сталин вместе с Бухариным и Рыковым категорически отвергли данный постулат, таивший в себе чрезвычайно опасные, даже роковые, последствия для союза между рабочим классом и крестьянством в целом. Ссылки на то, что перекачка средств на промышленные цели будет осуществляться главным образом за счет богатых крестьянских хозяйств не выдерживала серьезной критики, поскольку общий объем производства зерна так называемыми кулаками не позволял рассчитывать на приток необходимых объемов средств.

В дальнейшем, уже после окончательного разгрома троцкизма как враждебного сталинскому курсу политического течения, генсек внес существенные коррективы в свою концепцию изыскания более или менее достаточных средств для финансирования промышленного строительства. Это был серьезный поворот в позиции Сталина. Элементарные расчеты показывали, что без выкачки средств из деревни все грандиозные планы индустриализации повисали в воздухе. За счет внешних займов покрыть эти расходы не представлялось возможным, поскольку западные державы отнюдь не были заинтересованы в том, чтобы с их помощью ковалась экономическая мощь Советской России. К тому же на пределе возможного находились и ресурсы, получаемые от внешней торговли.

В такой ситуации генсек пошел не просто на корректировку, а на коренной пересмотр всей стратегии изыскания средств для осуществления индустриализации. Он достаточно откровенно мотивировал свою новую позицию в июле 1928 года. Вот его аргументация:

«Прежде всего о «ножницах» между городом и деревней. Речь шла о том, что крестьянин всё еще переплачивает на промышленных товарах и недополучает на продуктах сельского хозяйства. Речь шла о том, что эти переплаты и недополучения составляют сверхналог на крестьянство, нечто вроде «дани», добавочный налог в пользу индустриализации, который мы должны обязательно уничтожить, но которого мы не можем уничтожить теперь же, если не думаем подорвать нашу индустрию, подорвать известный темп развития нашей индустрии, работающей на всю страну и двигающей наше народное хозяйство к социализму.

Кое-кому это не понравилось. Эти товарищи, по-видимому, боятся признать правду. Что ж, это дело вкуса. Одни думают, что не следует говорить всю правду на пленуме ЦК. А я думаю, что мы обязаны говорить на пленуме ЦК своей партии всю правду. Не следует забывать, что пленум ЦК нельзя рассматривать, как массовый митинг. Конечно, слова «сверхналог», «добавочный налог» — неприятные слова, ибо они бьют в нос. Но, во-первых, дело не в словах. Во-вторых, слова вполне соответствуют действительности. В-третьих, они, эти неприятные слова, для того именно и предназначены, чтобы они били в нос и заставляли большевиков взяться серьёзнейшим образом за работу по ликвидации этого «сверхналога», по ликвидации «ножниц».

А как можно ликвидировать эти неприятные вещи? Путём систематической рационализации нашей промышленности и снижения цен на промтовары. Путём систематического подъёма техники и урожайности сельского хозяйства и постепенного удешевления сельскохозяйственных продуктов. Путём систематической рационализации наших торговых и заготовительных аппаратов. И т. д., и т. п.

Всего этого не сделаешь, конечно, в один — два года. Но сделать мы это должны обязательно в течение ряда лет, если мы хотим освободиться от всякого рода неприятных вещей и бьющих в нос явлений»[416].

Как потом ни выкручивался Сталин, он не смог серьезно опровергнуть обвинения в свой адрес, выдвигавшиеся представителями правых. А их упреки формулировались довольно четко и категорично: Сталин выступает в защиту военно-феодальной эксплуатации крестьянства, поскольку сам термин «дань», как его не истолковывай, содержит вполне определенное содержание. Троцкий и его сторонники открыто заговорили о том, что Сталин, первоначально выступавший против их тезиса о привлечении средств за счет деревни, фактически перешел на их позиции. Иными словами, генсека обвиняли в том, что он заимствовал у троцкизма его экономические концепции, и одновременно продолжает выступать с критикой троцкизма и его экономической платформы.

И надо признать — подобные обвинения были не голословными, они имели под собой почву. Здесь возникает такой деликатный вопрос: допустимо ли в политике использовать то, что когда-то предлагали его собственные противники и что прежде отвергалось, что называется с порога? Надо полагать, что подобная политическая метаморфоза, совершенная Сталиным, не представляет собой какое-то уникальное и абсолютно недопустимое явление. В жизни мы на каждом шагу встречаемся с тем, что политические оппоненты нередко заимствуют, а порой и просто перехватывают лозунги и идеи своих противников. Как это ни прискорбно, но такова реальность самой жизни, и от этого никуда не уйти. Хотя, конечно, остается открытым вопрос о моральных принципах такого рода политики. Но в приложении к Сталину моральные соображения играли отнюдь не первую роль при принятии им тех или иных решений. Особенно решений, имеющих первостепенное стратегическое значение.

Политический публицист времен перестройки А. Ланщиков в одной из своих статей непосредственно затронул вопрос о заимствовании Сталиным идей у Троцкого и высказал следующее соображение: «Мне доводилось слышать такую концепцию: Сталин в личной конкуренции за власть разгромил Троцкого при помощи его противников, а затем присвоил себе его же платформу. Это неверно. Разумеется, у Сталина и Троцкого было немало общих точек зрения, но ведь и Ленин в чем-то сходился с Троцким, в чем-то сходился со Сталиным, в чем-то — с Бухариным, а Бухарин в свою очередь в чем-то сходился с каждым из них. А иначе как бы они не один год работали вместе да еще в такой напряженнейший период?…

Сталин считал, что в нашей стране, независимо от общей революционной ситуации, социализм построить можно и для этого нужна длительная мирная передышка. Меньше всего Сталина прельщали лавры Бонапарта, здесь ему больше импонировали другие исторические личности. Сходился он с Троцким в вопросе сверхиндустриализации и в отношении к крестьянству, но до поры до времени всех карт своих не раскрывал, выжидал. Открыл свои карты Сталин лишь тогда, когда Троцкий был выслан за пределы страны»[417].

Соображения, приведенные выше, мне представляются разумными и с ними в основном можно согласиться. Они дают возможность понять и объяснить логику политического поведения Сталина в рассматриваемый период. Эту логику — повторю еще раз — нельзя в полной мере интерпретировать только на основе морально-этических принципов. Следует напомнить, что вся мировоззренческая основа политической философии Сталина базировалась не на принципах абстрактной морали как таковой, а на том, что он считал выгодным для утверждения нового общественного строя. Написав эти строки, я подумал, что читатель вправе истолковать их так, будто Сталин исповедовал аморальность как принцип политической деятельности. Но такое истолкование будет слишком прямолинейным и однобоким. Тем более, если оно не будет учитывать суровые реалии эпохи, о которой мы ведем речь.

Цитировавшийся выше А. Ланщиков высказал в связи с затронутой проблемой здравую мысль, с которой нельзя не солидаризироваться: «Конечно, Сталин был великим государственным деятелем, и лично я стою на той точке зрения, что именно благодаря Сталину наша страна в очень короткий срок превратилась в могучую индустриальную державу и сыграла решающую роль в победе над фашизмом, хотя я и не рискну связывать величие или, сказать точнее, великость Сталина с идеями гуманизма и не какого-нибудь там абстрактного, а именно классового, рабоче-крестьянского, только не в той его распространенной форме, когда от имени рабочих и крестьян попираются их же конституционные права и жизненные интересы, а в его истинном смысле, когда равнодостоинство каждого гражданина не только провозглашается, но и имманентно вытекает из всей практики общественной, политической и экономической жизни…»[418].

Теперь обратимся непосредственно к вопросу о первом пятилетнем плане, открывавшем первый — а потому и самый важный этап индустриализации. Проект пятилетнего плана был опубликован в конце декабря 1928 года. Он составлялся в двух вариантах — отправном («минимальном»), на случай неурожая или внешних осложнений, и «оптимальном», рассчитанном на более благоприятные условия, полную мобилизацию всех резервов и возможностей, заложенных в новом общественном строе. Задания «оптимального» варианта превышали отправной примерно на 20 процентов. Это означало, что оптимальный вариант пятилетки в случае неблагоприятных условий можно было бы осуществить примерно за шесть лет.

При обсуждении проекта пятилетнего плана в высших правительственных органах в марте — апреле 1929 года в преддверии XVI партийной конференции, на которой предстояло обсудить и утвердить план, большинство выступило за принятие оптимального варианта в качестве единого государственного плана. За это предложение высказался и глава правительства Рыков. Однако тогда же он предложил наряду с пятилетним составить и двухлетний план для «ликвидации несоответствия в развитии сельского хозяйства с потребностями страны». Сосредоточение усилий первых двух лет пятилетки на развитии сельского хозяйства и в первую очередь его частного сектора, как это предлагал Рыков, на практике привело бы к снижению темпов промышленного строительства и всей социалистической реконструкции.

Острой критике подверглись также тезисы доклада Рыкова о пятилетнем плане на комиссии Политбюро, занятой подготовкой материалов к XVI конференции ВКП(б). После отказа Рыкова переделать их они были подготовлены комиссией и 15 апреля вынесены на утверждение Политбюро ЦК. При обсуждении тезисов с поправками выступил Бухарин, предложивший включить пункт о решительной борьбе с троцкизмом. Это преследовало цель отвлечь внимание партии от борьбы с правым уклоном. Поправки Бухарина, поддержанные Рыковым и Томским, были отклонены большинством членов Политбюро. Все трое в свою очередь воздержались при голосовании по тезисам докладов о пятилетнем плане[419].

Центральной задачей первого пятилетнего плана было создание мощной тяжелой индустрии, оснащенной передовой техникой, способной обеспечить техническую реконструкцию народного хозяйства, укрепить экономическую самостоятельность и обороноспособность страны. Планом предусматривалось затратить на капитальное строительство в социалистической промышленности (включая электрификацию) 19,5 миллиарда рублей, или в четыре раза больше, чем за предшествующие пять лет. 78 процентов этой суммы направлялось в тяжелую индустрию. Намечалось создание ряда новых отраслей промышленности. При росте валовой продукции всей промышленности в 2,8 раза производство средств производства должно было увеличиться в 3,3 раза, в том числе машиностроение — в 3,5 раза и сельскохозяйственное машиностроение — в 4 раза. Задания пятилетки значительно превосходили наметки плана ГОЭЛРО, рассчитанные на 10–15 лет. Так, пятилетним планом намечалось сооружение 42 государственных районных электростанций вместо 30 по плану электрификации.

В соответствии с курсом национальной политики, направленной на ликвидацию экономического и культурного неравенства народов нашей страны, пятилетний план предусматривал более высокие темпы индустриализации экономически отсталых национальных республик. Если основные фонды промышленности за пятилетие в целом по СССР возрастали на 289 процентов, то в республиках Средней Азии — на 494, а в Казахской АССР — на 549 процентов.

В области сельского хозяйства пятилетний план ставил задачу, на базе кооперирования бедняцко-середняцких хозяйств, дальнейшей коллективизации и строительства совхозов добиться подъема сельскохозяйственного производства. Намечалось охватить сельскохозяйственной кооперацией до 85 процентов крестьянских дворов, вовлечь в колхозы до пяти-шести миллионов хозяйств, или 20 процентов их числа; доля колхозов и совхозов в товарной продукции зерна должна была подняться к концу пятилетки до 43 процентов.

План предусматривал значительно улучшить материальные условия жизни широких слоев населения, полностью осуществить переход предприятий и учреждений на семичасовой рабочий день, увеличить ассигнования на жилищное строительство. Большие средства отпускались на культурное строительство.

Выполнение пятилетки должно было привести к крупным социально-экономическим преобразованиям в стране. Удельный вес социалистического сектора в основных фондах возрастал с 52,7 до 68,9 процента, в валовой продукции промышленности — с 80 до 92 процентов, сельского хозяйства — с 2 до 15, в розничном товарообороте — с 75 до 91 процента[420].


3. История еще не знала такого

Модернизация всех структур советского общества, ключевым звеном которой явилась индустриализация, бесспорно, стала переломным рубежом в историческом развитии нашей страны. Я уже походя касался некоторых оценок исторической значимости этого перелома и разноречивых оценок того, стоила ли эта модернизация жертв, принесенных во имя экономического прогресса. Можно было бы продолжить перечень доводов как в защиту, так и против этого. Таких оценок поистине бесконечное число, но в целом их можно подразделить на два диаметрально противоположных подхода. Первые, признавая всю жесткость и суровость методов осуществления индустриализации и сопряженных с этим негативных последствий, склонны считать, что игра, как говорится, стоила свеч. Ибо в конечном счете вопрос сводился к выбору исторической судьбы страны. Другие полагают, что цель в данном случае не оправдывала средств и что лекарства, с помощью которых лечили больной организм страны, было хуже самой болезни.

Возможно, наиболее типичным для взглядов сторонников второй точки зрения может служить вывод, принадлежащий уже не раз упоминавшемуся мной Р. Даниельсу. Вот как он сформулировал этот вывод: «Индустриализация была самым бесспорным достижением сталинского режима, позволившим СССР выиграть войну с Германией и выдержать соревнование с США в гонке вооружений в период «холодной войны». Но ее успех был куплен слишком дорогой ценой. Она не только стоила невероятных человеческих страданий, что и деформировала структуру советского общества так, что следствия этого продолжают сказываться до сих пор. В основе сталинского подхода к модернизации не было ничего современного — это было в сущности восстановление крепостного права. Этим он напоминает Петра Великого, чьи реформы, предпринятые во имя европеизации, основывались не на уменьшении, а на увеличении принуждения и несвободы»[421].

В приложении к политической биографии Сталина поставленный вопрос не имеет простого, а тем более однозначного ответа. Я исхожу из того непреложного положения, что только скрупулезный учет всех фактов и факторов, которыми он руководствовался, осуществляя курс на форсированную индустриализацию, а также и коллективизацию, дает основание для окончательного вердикта. Впрочем, в истории окончательных вердиктов, как правило, не бывает. Слишком много объективных условий и обстоятельств должны быть приняты во внимание, чтобы любой вердикт — положительный или отрицательный — был признан достаточно обоснованным. Главное же — оценка должна базироваться на анализе объективных исторических реальностей, определявших в конечном счете деяний любой фигуры такого масштаба, как Сталин.

Но вернемся к основной нити нашего изложения.

На XVI партийной конференции (апрель 1929 г.) какого-либо серьезного противостояния между Сталиным и его противниками по вопросам индустриализации не наблюдалось. Объясняется это никак не отсутствием разногласий, а другими обстоятельствами. Прежде всего тем, что на предшествующих этапах правые если и не потерпели полного поражения, то были близки к нему. Их платформа не встретила достаточной поддержки ни в партийных верхах, ни в массе членов партии. Уже не просто чувствовалось, но и пронизывало всю атмосферу явное превосходство Сталина. Ведь не из соображений простого бахвальства, а реально взвешивая обстановку, генсек еще в тот период, когда обсуждался вопрос о пресловутой встрече Бухарина с Каменевым в июле 1928 года, заметил по поводу лидеров правых: «теперь они в гробу, и все, что нам нужно — это вырыть могилу»[422]. Иными словами, их политический крах был неотвратим и приближался с каждым месяцем. Однако Сталин не спешил, — он умел проявлять выдержку — ибо прекрасно отдавал себе отчет в том, что широким партийным массам уже надоели бесконечные внутрипартийные стычки и перманентная грызня. Ведь, несмотря на все усилия пропаганды, основными рычагами которой управлял Сталин и его сторонники, среди партийцев не было твердой уверенности в том, что борьба носит идейный характер, касается не вопросов личной власти и престижа, а коренных направлений всего политического курса. Поэтому генсек и не форсировал события. Напротив, он старался лишний раз продемонстрировать свое миролюбие и готовность прийти к взаимоприемлемому компромиссу. Однако это была тактика политической борьбы, а никак не искреннее стремление генсека утихомирить внутрипартийные бури.

Докладчиком по основному вопросу о пятилетнем плане на конференции был Рыков. Выбор этот как раз и преследовал цель продемонстрировать наличие единства и отсутствие фундаментальных разногласий. Его доклад выдержан в соответствующих обстановке тонах. Прежде всего он фактически принял тезис Сталина об обострении классовой борьбы, что было своего рода капитуляцией. И тем не менее в некоторых моментах обозначалось — хотя бы пунктиром — различное отношение к ряду принципиальных моментов. В частности, в докладе отражена тревога и нервозность, охватывавшие партийные массы. Рыков, в частности, заявил: «Наше строительство все время шло и идет в условиях классовой борьбы, которая на данной стадии принимает обостренные формы. Пятилетний план является планом большого наступления пролетариата на остатки буржуазных классов города и деревни. Вместе с тем он является планом начала широкой, социалистической переделки бедняцко-середняцких крестьянских хозяйств путем кооперирования и коллективизации их.

Материальные и организационные предпосылки, которые заключены в пятилетнем плане, те перспективы, которые открывает этот план перед рабочими и крестьянскими массами, — все это должно явиться важнейшим фактором организации рабочих и крестьян на борьбу с трудностями, встречающимися на пути социалистического строительства. Это должно вместе с тем уничтожить проскальзывающие иногда в рядах рабочего класса и партии настроения нервности или даже паники перед этими трудностями. Пятилетний план, являющийся результатом блестящей предыдущей работы нашей партии, намечает широкую перспективу развития республики Советов и борьбы рабочего класса за социалистическое общество и должен явиться базою сплочения всех сил партии и рабочего класса на пути построения нового, бесклассового, социалистического общества»[423].

С докладами по пятилетнему плану выступили, кроме Рыкова, также Кржижановский и Куйбышев. В докладе последнего не были обойдены молчанием скептические высказывания, раздававшиеся на Западе в связи с грандиозными начинаниями советского режима. Куйбышев, в частности, привел такие высказывания. Экономист Дезен писал: «Как можно принимать всерьез эти темпы развития, когда даже в период бурного экономического роста, какой, например, переживала Россия в 1900–1913 гг., рост физического объема продукции и рост национального дохода не достигали того темпа, который намечен по пятилетнему плану («Экономическое обозрение» № 5 за 1927 г.)

В «Вестнике финансов» (№ 7 за 1927 г.) А.А. Никитский писал:

«Пятилетний народнохозяйственный и финансовый план сильно преувеличен по темпу… Доводы в пользу принятых в плане темпов бьют почти всегда мимо цели. Необходим более осторожный и реальный вариант плана».

Другой автор, А. Вайнштейн, в «Экономическом обозрении» (№ 7 за 1927 г.) писал: «Основным пороком пятилетки является проектировка развития всех отраслей народного хозяйства слишком быстрым темпом… и непосильным и нереальным»[424].

С критическими замечаниями (как позитивной, так и негативной направленности) выступали не только западные специалисты и журналисты. На самой конференции звучали голоса, в ряде случаев подвергавшие критике отдельные моменты как самих принципов планирования, так и методов его осуществления. Известный в партийных кругах как оратор, всегда подвергавший что-либо сомнению, Ю. Ларин такими словами охарактеризовал недостатки планирования: главный из них «заключается в том, что разработка пятилетки в Госплане велась таким путем, что основное хорошее, что в этой пятилетке есть, — это обеспечение крупного темпа роста индустриализации, обеспечение крупного темпа роста коллективизации и т. п., — вносилось в пятилетку фактически не столько разработкой самого Госплана, сколько под давлением партийного общественного мнения и соответствующих решающих органов. Сама же разработка пятилетки в Госплане в те последние годы, в которые она велась, давала картину, как известно из опубликованных материалов Госплана, беспомощного топтания на одном месте. Этим местом было то обстоятельство, что до последнего времени делавшиеся в Госплане проектировки пятилетки принимали темп так называемой потухающей кривой, т. е. принималось, что с каждым годом рост промышленности будет идти все более медленным темпом»[425].

Из слов Ларина явствует одно: не Госплан на основе своих расчетов определял основные параметры плана, а партийное руководство. И, конечно, прежде всего Сталин, выступавший за максимально высокие темпы роста производства. И это — несмотря, а скорее вопреки своим прежним призывам не забегать вперед, проявлять должную расчетливость и осторожность, соизмерять плановые наметки с реальными возможностями страны. Иными словами, именно генсек играл роль локомотива, тянувшего страну к невиданно высоким темпам индустриализации. И сейчас его уже не сдерживали какие-либо препятствия в лице оппозиции.

На конференции довольно четко обнажилось недовольство слабой проработкой плановых заданий со стороны ученых-экономистов. Не стану утруждать читателя излишними деталями и приведу лишь одно, но весьма характерное выступление делегата конференции из разряда среднего партийного звена. Вот что он говорил по данному вопросу:

«…партия ставит на ближайшие годы задачу ликвидации товарного голода, и мне думается, что нельзя согласиться с постановками разрешения вопроса о ликвидации товарного голода в ближайшие годы, которые выдвигает в частности т. Струмилин. (С. Струмилин был одним из ведущих в ту пору советских экономистов, стоявших у истоков разработки пятилетнего плана — Н.К.) Тов. Струмилин считает, что эту задачу мы сможем разрешить таким образом: «Если мы, — пишет он в брошюре «Социальные проблемы пятилетки», — не можем ускорить в желаемом темпе товарное предложение, то должны замедлить в соответствующей мере рост платежеспособного спроса», и дальше «Конкретно это сводится к проектировке повышающихся темпов накопления в балансе производства и распределения народного дохода, а в балансе спроса и предложения товаров на широкий рынок к такой проектировке цен, зарплаты, налогов и прочих изъятий, при которых реальный платежеспособный спрос не превысил бы возможного предложения» (стр. 71). Что значит политикой цен сдерживать платежеспособный спрос? Это значит вести политику повышенных цен, в то время как партия ведет большую работу по снижению себестоимости»[426].

Читая такого рода высказывания, складывается впечатление, что экономическая наука довольно молодого большевистского режима скорее играла роль тормоза, нежели эффективного инструмента реализации принятых экономических планов. Впрочем, с нею, как видно, вообще мало считались, а она, в свою очередь, подгоняла свои теоретические построения под нужды партийного руководства, т. е. того же генсека.

В этой связи позволю привести весьма показательный обмен репликами во время выступления Д. Рязанова — давнего оппонента Сталина, который остановился на прорехах в управлении народным хозяйством. Итак, Рязанов говорит:

«что самый скверный министр путей сообщения это тот министр, который сам управлял паровозом. Самый скверный министр промышленности это тот министр, который умеет сам чинить свои замки.

Артюхина. А кто же будет управлять?

Рязанов. Тов. Артюхина думает, что… Ну, т. Артюхина, я с вами частным порядком поговорю. (Смех.)

Аралов. А что сказал Ленин?

Рязанов. Ленин, т. Аралов, сказал, что «каждая кухарка должна научиться управлять государством».

Артюхина. А что т. Рязанов говорит?

Рязанов. А Рязанов говорит, что пока этого не случилось, но что кое-кто из наркомов управляет государством, как повар. (Смех)»

Закончил он свое выступление констатацией того бесспорного факта, что «у нас хуже всего поставлено экономическое образование. Вместо того, чтобы иметь в своем распоряжении армию людей, которая умеет организовать социалистическое хозяйство, которая умеет управлять техникой и спецами, мы имеем самый тончайший слой этих образованных экономистов. Ведь факт, что в нашей системе высшего образования мы изгнали слово «социально-экономический». У нас экономические науки укрываются в недрах каких-то этнологических факультетов»[427].

Достойно упоминания и ставшее знаменитым замечание Рязанова, сделанное на этой конференции, что «в Политбюро марксисты не нужны»[428]. В дальнейшем в западной и современной российской историографии либерального толка это замечание стало широко цитироваться как свидетельство того факта, что Сталин и его сторонники в своей политике полностью отошли от принципов марксизма и предали их забвению. Мол, Сталин и его соратники использовали ссылки на Маркса и Ленина лишь тогда и в том случае, если высказывания последних можно было приспособить к собственным политическим целям и оправдать проводившийся курс и все зигзаги, которые перманентно были присущи этому курсу.

Стоит, пожалуй, отметить и еще один чрезвычайно важный аспект пятилетнего плана. Речь идет о оборонном компоненте этого плана. По данному вопросу не раз высказывался и сам генсек, обосновывая насущную необходимость максимальных темпов индустриализации и коллективизации. На XVI конференции эту сторону проблемы специально затронул в своей речи И. Уншлихт — один из тогдашних ведущих военных руководителей Красной армии. Он, в частности, сказал: «Во-первых, пятилетка требует известного пересмотра, известных изменений с точки зрения вопросов обороны. Должны быть учтены целиком и полностью потребности нашей обороны, должен быть полностью увязан план строительства вооруженных сил с пятилетним планом развития народного хозяйства. Во-вторых, нужно максимально подтянуться всей нашей промышленности, нужно добиться того, чтобы промышленность в отношении выполнения военных заказов работала бесперебойно, в первую очередь военная промышленность, которая должна служить примером того, как в установленные сро