Электронная библиотека
Форум - Здоровый образ жизни
Саморазвитие, Поиск книг Обсуждение прочитанных книг и статей,
Консультации специалистов:
Рэйки; Космоэнергетика; Биоэнергетика; Йога; Практическая Философия и Психология; Здоровое питание; В гостях у астролога; Осознанное существование; Фэн-Шуй; Вредные привычки Эзотерика




Забытый фашизм: Ионеско, Элиаде, Чоран

Национальный вопрос особенно болезнен для стран, претерпевших национальное унижение. Таким унижением было поражение фашистской Румынии во Второй мировой войне. Одним из способов восстановления национального престижа является воздвижение на пьедестал исторических героев нации. Для Румынии ими стали выдающийся ученый М. Элиаде, известный публицист Э. Чоран и драматург с мировым именем Э. Ионеско.

Автор книги, не умаляя их профессиональных заслуг, сосредоточивает внимание на социально-политических взглядах, гражданской позиции в трагичные для страны годы фашизма. Доказывая на огромном фактическом материале их профашистские настроения, А. Ленель-Лавастин предостерегает современные поколения от некритической эйфории в отношении «великих румын», способной объективно привести к поддержке обретающего силу неофашизма.

Книга написана живым, ярким, нередко полемичным языком и предназначена для широкого круга читателей.



Борис Дубин
ТРИ ИНТЕЛЛЕКТУАЛА В БОРЬБЕ СО СВОИМ ВРЕМЕНЕМ

Книга французского историка, журналиста, переводчика Александры Ленель-Лавастин — обширное, обстоятельное и первопроходческое расследование, поэтому я не буду опережать российскую публику преждевременной публикацией его результатов. Пусть мои соотечественники сами оценят широту, новизну и содержательность привлекаемого автором исторического материала, обоснованность и последовательность выводов, многоплановую конструкцию целого. Скажу лишь, что книгу, которая сейчас у читателя перед глазами, сразу вслед за ее выходом в 2002 году отрецензировали все ведущие французские издания, обращенные к широкой публике. Кроме того, она стала предметом заинтересованного профессионального разбора, а по ряду моментов и критики, в большинстве изданий специальных — по истории, социологии, политическим наукам, гуманитарным дисциплинам. С тех пор, пожалуй, мало какая серьезная западная работа о соблазне нацизма для европейских интеллектуалов XX века обходится без обращения к фактам и соображениям настоящей книги.

Хорхе Семпрун причислил ее автора к «замечательным аналитикам культурных традиций «другой Европы»». Специальность Александры Ленель-Лавастин — восточно-европейская интеллектуальная история XX столетия. Ленель-Лавастин родилась в 1966 году, закончила Сорбонну, защитила там в 1996-м диссертацию, легшую в основу ее первой, написанной на румынском материале монографии «Национализм и философия: Парадокс Константина Нойки». Но еще раньше того, во второй половине 1980-х, она начала активно публиковаться в журнале «Новая альтернатива», который возглавил тогда видный чешский правозащитник, эмигрант Карел Бартошек. После 1989 г. Ленель-Лавастин подолгу работала как репортер в Праге и Бухаресте. Сегодня она преподает во Франции и Америке, постоянно сотрудничает с литературным приложением к газете «Монд» и радиопередачей «Новая Европа», готовит к французскому изданию трехтомную «Черную книгу» документов о преследованиях евреев в Румынии в 1940—44 гг. Кроме уже упомянутых трудов, она переводчик нескольких книг румынского философа Габриэля Лийчану, включая его биографическую работу о Чоране, автор монографий «Ян Паточка. Дух диссидентства» (1998) и «Европейские умы. О Чеславе Милоше, Яне Паточке, Иштване Бибо» (2005). Эта последняя[1], на страницах которой, кроме заглавных героев, сталкиваются идеи и скрещиваются судьбы Макса Вебера и Эдмунда Гуссерля, Артура Кестлера и Ханны Арендт, Германа Броха и Роберта Музиля, Шандора Мараи и Имре Кертеса, Милана Кундеры и Зигмунта Баумана, отмечена Европейской премией за эссеистику, которую присуждает швейцарский фонд Шарля Вейона (за последние тридцать лет этой авторитетнейшей премии, среди прочих, удостаивались Лешек Колаковский и Александр Зиновьев, Жан Старобинский и Эдгар Морен, Тимоти Гартон Эш и Дубравка Угрешич, Роже Каюа и Цветан Тодоров).

Если формулировать в самом общем виде, тема книги Ленель-Лавастин о трех «великих парижских румынах», видных французских интеллектуалах второй половины XX века — контрмодернизационные тенденции и явления в идейной жизни европейских стран прошлого столетия. Говоря еще короче — ответственность интеллектуалов в условиях и перед лицом тоталитарной диктатуры. По материалу книга биографическая, по проблематике — историко-социологическая.

Одна ее, условно говоря, половина связана с довоенной Европой, Бухарестом конца 1920-х — начала 1940-х годов, и годами второй мировой войны. Воссоздавая этот европейский контекст, Александра Ленель-Лавастин привлекает, зачастую — впервые, широкий пласт материалов, многие из которых стали доступны вне Румынии лишь после падения Берлинской стены и свержения режима Чаушеску. Тут и предвоенные, долгое время не переиздававшиеся сочинения Элиаде, Чорана и Ионеско на румынском языке, и современная им румынская газетная и журнальная публицистика, затерянные в тогдашней прессе публикации их идейных учителей и соратников, документы государственных и частных архивов Румынии, Франции, Великобритании, Португалии, Израиля, дневники и переписка самих героев, их друзей и знакомых. В числе этих последних документов выделю не известные за пределами Румынии дневниковые записи литератора того же бухарестского круга Михаила Себастьяна, близко знавшего всех трех наших героев, но прежде всего дневник, который Элиаде вел в салазаровской Португалии в 1941—45 гг. и который до нынешнего дня не опубликован ни в Румынии, ни во Франции (он печатался в Испании на испанском языке).

Автор скрупулезно документирует тяготение Элиаде и Чорана к лозунгам и символам румынского фашизма и германского нацизма, последовательную дискредитацию ими, ярыми нонконформистами, яркими ораторами и публицистами, несомненными лидерами своего поколения, демократических идей и институтов современной Европы (в этом пункте Ионеско, столь же радикальный критик современной Румынии, решительно разошелся со своими друзьями и сверстниками). Подчеркну лишь одно существенное обстоятельство. Все это происходит в условиях, когда редкие оппоненты наших героев и их наставников либо физически уничтожаются поднимающими голову фашистами, либо их так или иначе вынуждают покинуть публичную сферу.

Открытая поддержка Чораном и особенно Элиаде агрессивной идеологии и ксенофобской практики легионеров «Железной гвардии» Костантина Кодряну на протяжении нескольких лет фактически приучала образованную часть страны к насилию против любых инакомыслящих, любых чужаков, но прежде всего, понятно, евреев, как инструменту политики и норме повседневной жизни. Автор связывает фашизоидность чувств и мыслей Чорана и Элиаде с тяжелым переживанием ими — вчерашними провинциалами, интеллектуалами в первом поколении, блестящими представителями бухарестской молодежи — комплексов отсталости и второсортности своей страны, с их одержимостью призраками внешнего заговора, взвинченной верой в «духовное возрождение» нации, героизацией «вождя», и неизбежностью «очистительного насилия». Замечу, что при общем стратегическом сходстве двух мыслителей их конкретные установки и взгляды могут заметно разниться. Скажем, чорановская ненависть к прошлому и деревенской архаике не имеет ничего общего с идеализацией их у Элиаде, как и эйфорическое переживание варварства у Элиаде, его зачарованность мистикой самопожертвования и смерти — с сознанием своего одиночества и обреченности, тотальным пессимизмом Чорана.

Непохожи друг на друга и жизненные траектории трех протагонистов в период Второй мировой войны. Начиная с 1940-го, Элиаде проводит все ее годы на дипломатической службе фашистского румынского государства в Великобритании, а после разрыва в феврале 1941 г. отношений между двумя странами — в Португалии, он — деятельный главный советник по печати и пропаганде румынского посольства. Чоран в течение трех месяцев 1941 г. занимает совершенно не подходящий ему по человеческому складу пост советника по культуре посольства Румынии в вишистской Франции, а затем уходит со службы, перебирается в оккупированный Париж и ведет там, как все последующие годы вплоть до кончины, жизнь затворника и маргинала. Ионеско (по материнской линии — еврей) избирает, как он выразился позднее, тактику «побега из тюрьмы в форме охранника». Ему удается вырваться из страны как раз перед массовой депортацией и уничтожением сотен тысяч румынских евреев, добившись через влиятельных друзей поста секретаря по делам печати и пропаганды того же румынского посольства в Виши, где он остается до октября 1945 г. Иными словами, все три героя книги, констатирует автор, в определенной мере сотрудничают с фашистской властью (и румынской, и французской, а Элиаде — португальской). Но делают это в разное по длительности время, в разной форме и с разным смыслом, как и с разными чувствами. И оценивать их в этом плане нужно, конечно же, по-разному, что не всегда делает Александра Ленель-Лавастин; эти моменты ее книги вызвали критику и во Франции, и в Румынии, где она была в 2004 г. переведена.

Вторая половина монографии посвящена послевоенным стратегиям трех мыслителей, живущих теперь уже во Франции (Элиаде в 1957 г. переезжает в США), по их отношению к собственному прошлому, которое угрожает раскрыться. Элиаде избирает в жизненном поведении и публичных «Воспоминаниях» линию последовательной утайки и выстраивания новой биографии — тем не менее, он как персона нон грата так и не получает разрешения на въезд в Израиль, равно как остаются безуспешными его усилия организовать внушительную мировую поддержку для получения Нобелевской премии (отдельный сюжет — напряженные отношения Элиаде с американскими интеллектуалами, ставшие, среди прочего, сюжетной основой последнего романа Сола Беллоу «Рэвелстайн»). Чоран очень глухо, в сильно затушеванной форме и чаще всего в письмах или записях для себя, напрочь отрекается от довоенных лет; он запрещает публикацию своих «румынских» книг во Франции, смягчаясь лишь в самом конце жизни, но и тогда дав согласие на перевод пылкого памфлета «Преображение Румынии» лишь в отредактированном виде (наиболее яростные антисемитские выпады автором были опущены). Ионеско — кроме всего прочего, в 1946 г. заочно приговоренный румынскими властями к 11 годам тюрьмы как коллаборационист, — вымещает свои переживания и наблюдения предвоенной и военной поры в формах абсурдистской драмы (в 1950 г. он пишет «Лысую певицу», в 1952-м — «Стулья», в 1959-м — «Носорога»).

Общий и важный для всех троих момент: с конца 1940-х годов к румынскому языку они больше никогда не возвращаются, кроме как в частной переписке и приватных разговорах с соотечественниками. Однако и отношение к собственному прошлому ни один из них так и не находит нужным (или возможным?) выразить развернуто и публично. Стоит отметить, что Ионеско — многие годы сохраняя критическую дистанцию по отношению к Чорану и, особенно, к Элиаде, помирившись с прежними друзьями лишь ко второй половине 1970-х — ни в газетно-журнальной публицистике, ни в интервью, ни в мемуарах ни словом не заикается об их политической позиции предвоенных и военных лет[2].

Критическое отношение французских и, шире, европейских интеллектуалов к не до конца раскрытому прошлому Элиаде, Чорана и, в определенной мере, Ионеско сдерживается характерной расстановкой сил с начала 1960-х и едва ли не до конца 1980-х годов. Все три автора занимают резкую антикоммунистическую позицию, а в этих обстоятельствах публичное разоблачение профашистских моментов в их прошлом, по логике тотального противостояния, «играло бы на руку коммунистическим силам» и проч.[3] Работа по реконструкции ампутированных исторических обстоятельств с осторожностью начинается лишь в девяностые годы. Но теперь ей мешает другой, можно сказать, противоположный политический момент: борьба с наследием режима Чаушеску в Румынии толкает часть румынских интеллектуалов к известной идеализации досоциалистических порядков в странах Восточной Европы. Отсюда — пусть условная и частичная, но все же «реабилитация» в Румынии диктатуры Иона Антонеску, а в еще больше степени — всей предвоенной эпохи и склада жизни, что и подтолкнуло тогда, среди прочего, к переизданию старых румынских книг сначала на его бывшей родине, а следом и во Франции.

Воспроизводя и учитывая все эти стороны жизни своих героев, Александра Ленель-Лавастин не соглашается признать поступки и труды трех мыслителей в 1930-е годы всего лишь «грехами молодости» (такая самооценка, надо сказать, присутствует в дневниковых записях Чорана шестидесятых годов[4]). Напротив, она ставит задачей показать связь между политическими взглядами и поступками своих героев в 1930-е годы и основными темами мысли Чорана, Элиаде, Ионеско после войны. В определенной мере — оценить это смогут сами читатели — исследовательнице удается эту связь убедительно реконструировать и подтвердить. Но, стоит признать, нередко Ленель-Лавастин заранее постулирует подобную причинную логику и лишь иллюстрирует исходные тезисы некоторыми частными сопоставлениями. Их, как представляется, можно истолковать иначе, более того — в ряде случаев можно и вовсе усомниться в правомерности таких сопоставлений. Кажется, автор лишает своих героев даже возможности измениться, стать другими — а уместно ли при отсутствии подобной свободы говорить об этике?

Но, скажу еще раз, пусть это решает для себя каждый читатель. Я же вижу более общий смысл данной книги — особенно для России и стран Восточной Европы сегодня — в том, чтобы в полный рост поднять вопрос о месте интеллектуалов в социально-политических перипетиях XX века, об их историческом выборе и ответственности за этот выбор, включая его последствия. Календарный век завершился. Однако у нас в стране данный комплекс проблем истекшего столетия, иначе как в частных обличительно-оправдательных разборках у телевизионных «барьеров» или и в форме организованного «слива» компрометирующей информации на страницы бульварных газет компетентными органами, можно сказать, всерьез даже не поставлен.

Между тем, «случай» Элиаде, Чорана и — с очень значительными оговорками — Ионеско входит, конечно, в более широкий контекст правоконсервативных политических и идейных движений прошлого столетия. Страницы их биографии конца 1920-х — первой половины 1940-х годов ложатся рядом с соответствующими материалами из жизни Мартина Хайдеггера и Карла Шмитта, Кнута Гамсуна и Карла Юнга, Эзры Паунда и Луи Селина, Эрнста Юнгера, Мориса Бланшо и, увы, многих еще. Кое-какие из этих явлений уже сравнительно хорошо описаны западными историками (применительно к Франции назову хотя бы основополагающие труды 1980-х годов израильского исследователя Зеева Стернхилла и Пьера-Андре Тагиеффа[5]), хотя по-прежнему почти не известны в России. С другой стороны, здесь нельзя избежать сопоставления с зеркально-подобными им настроениями и взглядами радикально-левых интеллектуалов Европы в те же десятилетия.

В этом плане, подытоживая сказанное, обращу внимание читателей лишь на один характерный момент. Многие левые интеллектуалы 1930-х годов уже с самого начала пятидесятых выступают с ревизией коммунистической идеи и практик ее тоталитарного воплощения (напомню хотя бы прогремевший в 1950 году сборник статей Андре Жида, Артура Кестлера, Игнацио Силоне и других «Бог, потерпевший крах» и вышедший тремя годами позже памфлет Чеслава Милоша «Порабощенный разум»). Далее этот процесс активно развивался после 1956-го и 1968-го годов. Однако со стороны «правых» — включая героев книги Ленель-Лавастин — ничего хотя бы близкого к подобным шагам так и не последовало. Дело не в бичевании себя и не в разоблачении других, равно как не в очернении-обелении чьего бы то ни было прошлого. Речь идет о коренном деле интеллектуалов — рационализации собственного и чужого опыта для извлечения из него общего смысла.


Введение
ЛИКИ МИФА

Сегодня Эмил Чоран, Мирча Элиаде и Эжен Ионеско считаются признанными классиками французской и европейской культуры второй половины XX в. Все они родились в Румынии с интервалом в 2 года (Элиаде — в 1907 г., Ионеско — в 1909-м, Чоран — в 1911-м) и, пройдя непростой путь, стали неоспоримыми мэтрами каждый в своей области. Чоран приобрел славу как эстет Апокалипсиса и «Ларошфуко XX столетия»; Элиаде, как утверждалось в большинстве некрологов в 1986 г., был «одним из ведущих историков религий нашего времени»; Ионеско стал первым французским писателем, чьи произведения были опубликованы в «Плеяде» прижизненно.

Нет ничего удивительного в том, что благодаря подобным успехам румынский период их биографий в течение длительного времени не то чтобы совершенно не интересовал исследователей их творчества, но явно считался второстепенным, не особенно интересной «предысторией» послевоенного восхождения. Следует сразу отметить, что подобный подход во многом определялся тем стремлением «полностью стереть прошлое и начать с нуля», которое очень рано было продемонстрировано Чораном и Ионеско. Международное признание Элиаде сегодня также представляется результатом длительной и терпеливой деятельности по затушевыванию тех одновременно исторических и идеологических условий, которые определили выбор основных тем его творчества в 1920—1930-е годы. Однако факт рождения и воспитания под сенью Карпат представлялся весьма необычным, привносил некоторый привлекательный элемент экзотики. Он достаточно удачно встраивался в миф, в значительной мере основанный на том образе франкоговорящего и космополитического Бухареста — «маленького балканского Парижа межвоенных лет», которым столь охотно воспользовался Поль Моран. В издательских резюме, публикуемых на обложках их книг, Чоран, Элиаде и Ионеско стали постоянно именоваться «тремя великими парижскими румынами».


«ТРИ ВЕЛИКИХ ПАРИЖСКИХ РУМЫНА»: ДВЕ МОМЕНТАЛЬНЫХ ФОТОГРАФИИ

Этот образ, ставший частью мифа, был увековечен символическим фотоснимком. Его сделал в 1977 г. Луи Монье, в Париже, на площади Фюрстенберга; члены знаменитого трио обмениваются на нем понимающими улыбками. Во Франции принято улыбаться; но причина еще и в том, что общее происхождение навеки связало их дружбой. Это фото как бы соединило две основных части мифа. Луи Монье вспоминает о радушной атмосфере, царившей вовремя фотосъемки, к большому удовольствию Пьера Бельфона, который ее и организовал. Главные действующие лица встретились за час до ее проведения в его издательстве, а затем направились на площадь Фюрстенберга. Место было выбрано не случайно. В записи в дневнике Мирчи Элиаде, датированной 20 декабря 1977 г., объясняется, что ранее он говорил Клоду Боннефуа, что «именно там мы все трое (Элиаде, Чоран, Ионеско) встретились впервые после долгой разлуки» — вскоре после его приезда из Португалии. Возвращаясь к настоящему, Элиаде продолжал: «Фотограф сделал много клише, снимая нас в разных позах — разговаривающими друг с другом, смотрящими друг на друга, Эжена — смеющегося, разглагольствующего, воздевающего руки к небу; Чорана — пассивного, безропотного, вежливого и меланхоличного. Потом Эжен ушел, потому что очень торопился на рабочее заседание в Академии». А Элиаде и Чоран направились отогреваться в кафе «Мартиникез» на бульваре Сен-Жермен. Чоран заказал чай с вербеной, Элиаде — кофе. Вспоминая об этом, он добавляет: «Удивительно, почему в тот день... нам не пришло в голову вспомнить те невероятные времена в Париже — первые послевоенные годы, когда все мы были бедны, непризнанны и, однако, полны решимости, не строя иллюзий и по разным причинам — но остаться тем, чем мы были в Румынии: писателями»[6].

В противоположность приведенному здесь рассказу Элиаде, знаменитая фотография 1977 г. до настоящего дня остается в высшей степени загадочной, как и то взаимопонимание, которое, если по ней судить (а впрочем, и на самом деле), существовало между тремя изображенными на ней людьми. Три десятилетия ранее никто не мог бы предугадать, что такое взаимопонимание когда-либо возникнет. Все, напротив, свидетельствовало в пользу того, что оно не установится никогда.

Вернемся к началу истории. Нам поможет в этом другая фотография, сделанная в 1945—1946 годах. По правде говоря, тогда Ионеско еще колебался, поселиться ли ему во Франции: как и многие другие в то время, он верил в способность своей страны порвать с ужасами прошлого. До поворота, приведшего 23 августа 1944 г. к ликвидации режима, Румыния, под водительством кондукатора маршала Иона Антонеску, прошла всю войну в качестве верной союзницы нацистской Германии. Ионеско винил в этом прежде всего национализм. Эти обвинения основывались на той политической проницательности, которая была ему присуща с 1930-х по 1980-е годы и заставляла постоянно обличать абсурдность коллективизма, вне зависимости от принимаемых им обличий. Поэтому в 1945 г он считал, что единственный выход из положения должен состоять в радикальном уничтожении того абсолютного зла, каким для него являлся национализм. «Нацистская болезнь, навязчивая идея об этнической особости, ненависть к общечеловеческому — все это должно быть выкорчевано», — писал он 19 сентября 1945 г в длинном письме к философу Тудору Вяну[7]. Публикация этой переписки в Бухаресте в 1994 г. произвела эффект разорвавшейся бомбы, поскольку благодаря ей достоянием гласности стало крайне негативное мнение Ионеско о его бывших товарищах, скомпрометированных связями с фашизмом — начиная с Эмила Чорана и Мирчи Элиаде! Эта тайна прежде тщательно хранилась семьей (отсюда и ее острая реакция на публикацию), а также стыдливо замалчивалась историком Марком Фумароли в речи, произнесенной 25 января 1996 г. при его избрании во Французскую академию вместо Ионеско, скончавшегося в 1994 г. Легенды опровергать не стоит.

Убежденный демократ еще с 1920-х годов, будущий автор «Носорога» писал Тудору Вяну, что ему не приходится себя упрекать в принадлежности к фашизму. Напротив, применительно к интеллектуалам его поколения, «такой упрек может быть брошен почти каждому из них». Ужасный результат. «Чоран здесь, его выслали, — отмечает Ионеско. — Допускает, что в молодости ошибался. Мне трудно его простить». Уточним, что еще в 1938—1939 годах, когда оба они находились в Париже в качестве стипендиатов бухарестского Французского института, Ионеско уже отказывался общаться с Чораном, чьи постоянные выступления с поддержку национал-социализма начиная с 1933 г. представлялись ему столь же недопустимыми, как и в 1945 г. О «молодости» Чорана здесь, несомненно, упоминается с известной долей иронии. Чоран поддерживал Железную гвардию, одну из наиболее жестоких и антисемитских правых организаций Европы 1930-х годов, вплоть до начала 1941 г. Потому что, как будет показано ниже, Чоран до этого времени пребывал в Бухаресте; его окончательный переезд во Францию в 1937 г. также был выдумкой.

«Мирча Элиаде то ли уже приехал сюда, то ли вот-вот приедет», — продолжал Ионеско в упомянутом письме. Историк и вправду должен был приехать из Португалии, где с 1941 г. занимал дипломатический пост в посольстве Румынии. Находясь в Лиссабоне, он выпустил в свет в 1942 г. работу, воспевающую португальского диктатора Антониу ди Оливейра Салазара — длинное славословие в честь «салазаровского тоталитарного и христианского государства». Эта работа, никогда не переводившаяся на французский язык, создавалась одновременно с первым томом его знаменитой «Истории религиозных верований и идей». В то же время он писал и дневник, французского перевода которого также пока не существует. С его страниц предстает Элиаде, ввергнутый в отчаяние возможностью победы «англо-большевиков», осенью 1942 г. его раздражают «дискуссии с англофилами, которых радует вероятное поражение немцев»[8]. И строки письма Ионеско к Тудору Вяну, посвященные Элиаде, следует рассматривать в свете настроений последнего. «Для Элиаде все потеряно с победой коммунистов». «И он, и Чоран», и многие другие «стали жертвами этого жуткого Нае Ионеску, ныне покойного» (однофамильца Эжена Ионеско. — Авт.). Нае Ионеску, профессор метафизики в Бухарестском университете, автор теории органичного национализма, яростный антисемит, авторитетный идеолог Железной гвардии с 1933 г., на самом деле оказал огромное влияние на их поколение. Элиаде был у него ассистентом в университете в 1934—1938 годах и выказывал ему глубокое уважение даже десятилетиями спустя. И Чоран продолжал настаивать на «благотворном влиянии» Ионеску еще в начале 90-х годов[9]. Благодаря Нае Ионеску «они все стали фашистами, — продолжал Ионеско в 1945 г. — Он создал реакционную, тупую и наводящую страх Румынию. После него наибольшую ответственность несет Элиаде... Он повел за собой часть коллег, принадлежавших к нашему поколению, и всю литературную молодежь. Нае Ионеску и Мирча Элиаде пользовались непревзойденным авторитетом. Невозможно даже себе представить, что бы произошло, если бы эти люди были хорошими учителями... Я их все время ненавидел; я с ними боролся; они тоже меня ненавидели»[10].

Позиция Ионеско остается неизменной и несколько месяцев спустя. 7 января 1946 г., в письме к еще одному своему бухарестскому другу, эссеисту Петру Комарнеску, он отмечает: «Что же до Элиаде и Чорана, видеть их не могу. Конечно, хотя они утверждают, что «они больше не легионеры», они не могут отказаться от принятых раз и навсегда обязательств; они все равно остаются легионерами, хотят они того или нет. Они заставляют меня почувствовать, что я отношусь к тому человеческому сообществу, для которого они — гиены; (и я для них тоже гиена, вне всякого сомнения); мы друг для друга гиены, это чем дальше, тем яснее, и это никогда не изменится, что бы ни случилось в истории и даже за ее пределами»[11].


ОТ МИФА К ИСТОРИИ: ПОЛИТИЧЕСКИЕ ГОДЫ

Самое меньшее, что можно сказать по этому поводу, это то, что реальные отношения Ионеско с Чораном и Элиаде в 1945 г. были безмерно далеки от искренней дружбы и товарищества. И «невероятный Париж» был тоже впоследствии придуман Элиаде. На самом деле «невероятный Париж» периода Освобождения, как мы увидим ниже, держал Элиаде и Чорана в постоянном страхе разоблачения их политического прошлого. А оно было весьма сложным, так что их опасения на много лет быть изгнанными с парижской интеллектуальной сцены представлялись отнюдь не беспочвенными. Поэтому можно предположить, что Элиаде сам был очень удивлен оказанным ему хорошим приемом. Ведь он еще в 1942 г. предвидел грядущие неприятности. Вот запись в его португальском дневнике от 23 сентября 1942 г. В преддверии возможной победы союзников он трезво оценивает ситуацию: «Новый англо-советский мир не примет в свое лоно таких людей, как я».

Нелицеприятные строки, написанные Ионеско в 1945—1946 годах, вместе с признанием в вечной ненависти, отделены пропастью от отношений 1977 г. — мирного сотрудничества, искренней привязанности, которые объединяли этих трех людей до самой их смерти и подтверждались многими различными фактами. Как же все это объяснить? С этой тайной мы и столкнемся в настоящей работе. В этой связи предстоит прежде всего вразумительно объяснить, почему выдвинутые Ионеско обвинения носили столь непримиримый характер. Эти обвинения были неразрывно связаны с ужасом, который ему неизменно внушала крайняя политическая и идеологическая жестокость, царившая в Румынии до 1945 г. «Я воочию видел демона садизма», — писал он впоследствии по этому поводу. Элиаде и Чоран во многом способствовали возникновению этой атмосферы. Во-вторых, нужно будет объяснить причины, которые впоследствии привели этих трех человек к необходимости заключить между собой своего рода договор молчания по поводу прошлого. Этими причинами были обстоятельства холодной войны, солидарность эмигрантов, а также слухи и недоразумения.

Восстановить их румынское прошлое — означает исследовать долгий период, начало которого придется искать в Бухаресте 1920—1930-х годов. Мы расскажем о встрече трех молодых публицистов в конце 1920-х годов, об объединявших их радикальном протесте и нонконформизме, о превращении Элиаде в 1927 г. в неоспоримого вождя Молодого поколения и о последующем присоединении к нему Чорана и Ионеско. Вскоре они стали одними из самых известных членов этой группы писателей и художников, которых до 1933 г. объединяла общая неприязнь к старому порядку вещей и к отсутствию сомнений, свойственному позитивизму. Рассказ о них даст нам повод поговорить о малоизвестном нам Бухаресте того времени, погрузиться в споры его интеллектуалов, посетить их кружки, посидеть в бухарестских кафе, послушать лекции на филологическом факультете университета, полистать издававшиеся тогда толстые журналы, познакомиться с харизматическими личностями и постичь идеологический настрой этого времени с необходимостью выбора между самобытностью и модернити. И на всех этих сценах три блестящих молодых человека уже исполняют главные роли. Но Бухарест был еще и городом, где все больше сгущалась атмосфера нетерпимости и антисемитизма и где постоянно росла популярность ультранационалистических организаций — в том числе и среди интеллигенции.

Процесс политической радикализации и стал главной причиной разрыва, происшедшего между главными действующими лицами в 1930-е годы (впоследствии мы расскажем о нем подробно). Ионеско, все больше ощущающий отчаяние и одиночество, в ужасе наблюдает обращение Чорана и Элиаде в фашизм. Эти переживания потом лягут в основу его пьесы «Носорог». В настоящей работе мы попытаемся, опираясь на документальные источники, объяснить причины упомянутого обращения и рассмотреть его этапы, выявить степень приверженности фашизму. На наш взгляд, обращение Чорана и Элиаде нельзя считать неким мимолетным отклонением, источником которого являлись бы конъюнктурные соображения или неожиданный приступ безумия. Для этого оно, во-первых, было слишком продолжительным (длилось более десятилетия), во-вторых, выглядело хорошо обоснованным и аргументированным. Все работы обоих авторов на политические темы столь же продуманны, сколь и другие их произведения. Затем мы исследуем военные годы; об этом периоде своей жизни все трое авторов распространялись меньше всего. Частично они провели его в Бухаресте. Чоран, остававшийся там до конца февраля 1941 г., неизменно выражал поддержку легионерам — и это в тот момент, когда они развернули в стране беспрецедентный террор. Ионеско находился в румынской столице до июня 1942 г., постоянно чувствуя, что пребывание на этом «чудовищном острове» представляет для него смертельную опасность. Иногда он отправлялся в другие европейские страны в качестве сотрудника румынских дипломатических миссий. Чоран и Ионеско парадоксальным образом столкнулись в Виши. Элиаде, в свою очередь, спасся бегством в Англию, где Министерство иностранных дел, сочтя его подозрительным элементом, установило за ним слежку. Затем он был назначен на должность атташе по делам печати и пропаганды в Португалию, где у него создалась репутация пламенного сторонника диктаторского режима Иона Антонеску. Мы попытаемся, в частности, оценить воздействие военного периода на сознание и ценности Чорана, Элиаде, Ионеско. Далее мы последуем за ними в Париж, в румынскую эмигрантскую среду. Здесь трое наших героев, бывшие друзьями в 1920-е годы и превратившиеся в заклятых врагов — в 1930-е, пережили мучительные годы безвестности. Для Элиаде и Чорана этот период, непосредственно следовавший за десятилетием позорной и бесчестящей их деятельности, явился особенно болезненным.

Ход этого расследования привлечет на страницы книги многих современников наших героев. Это, в частности, Панаит Истрати, румынские писатели еврейского происхождения Михаил Себастьян и Паул Челан (вся его семья погибла в 1942 г. в Транснистрии, находившейся тогда под управлением Румынии; а в 1953 г. он перевел произведения Чорана на немецкий язык); Беньямин Фондане, который уехал из Румынии в 1920-е годы и которого в 1944 г. Чоран попытался вытащить из французского концлагеря Дранси, действуя совместно с Жаном Поланом (тем самым Поланом, чье место во Французской академии унаследует затем Ионеско в 1970 г.). Мы встретимся также с Альфонсом Дюпроном, Солом Беллоу, Гершомом Шолемом, социологом Сержем Московичи, Карлом Шмиттом, Юлиусом Эволой и многими другими.

Хотелось бы подчеркнуть, что одна из основных задач настоящей книги — опровергнуть сложившееся мнение, в соответствии с которым румынский период не имел для трех авторов серьезного значения, а настоящее начало творческой деятельности пришлось на годы пребывания во Франции или во Франции и США (для Элиаде). Данное мнение представляется ошибочным. Прежде всего, на начальный этап их деятельности приходится немалая часть их жизни; точности ради отметим, что этот этап далеко не полностью соотносится с их молодыми годами. К концу 1940-х годов Элиаде, Чорану, Ионеско — под сорок лет, это вполне зрелые люди. Это также вполне сложившиеся ученые; в активе у каждого из них — многочисленные произведения, зрелость и последовательность которых позволяет отнести авторов к разряду настоящих мыслителей. У Чорана 5 опубликованных книг. У Элиаде их не меньше 25, многие переведены на иностранные языки; в 1949 г., перейдя 40-летний рубеж, он считается одним из наиболее выдающихся специалистов по истории религий. Кроме того, румынский период оказал решающее влияние на все последующее творчество героев этой книги. Речь идет не только о непосредственном воздействии (полученное образование, сложившиеся склонности, следы разнообразных воздействий, стойкость унаследованных культурных стереотипов), но и о подспудных факторах, действующих на содержание произведений через повторное усвоение (r?appropriation) — неотвязно, двусмысленно и тревожаще.

Подобное соединение румынского прошлого и французского настоящего прежде всего доказывает неверность тезиса об «ошибках молодости». Оно позволяет также вести рассказ как бы в двух ракурсах, излагать историю на двух уровнях. Отсюда и два направления развития событий в этой книге: в ходе путешествия «туда» рассказывается о румынском периоде, в ходе путешествия «обратно» — об истории сложных отношений трех героев со своим прошлым в послевоенные десятилетия. Но, поскольку их личная история переплелась с Историей вообще, особенно с историей Холокоста, все, что они вспомнили или забыли, определялось отнюдь не только внутренними компромиссами и внутренней борьбой. У Элиаде и Чорана отношение к прошлому вырабатывалось с учетом внешнего фактора — пребывания в лоне французского и американского обществ, где воспоминания о Холокосте с ходом времени приобретали все больший общественный резонанс. Этой тягостной (затруднительной?) alt?rit? как раз и можно было избежать, избрав стратегию замалчиваний и отрицания. Здесь мы входим в область, непосредственно касающуюся истории принятия трех великих румын Западом.


ОТРИЦАНИЯ И ТУМАННЫЕ ФРАЗЫ, ИЛИ СЛОЖНОСТИ АДАПТАЦИИ

По причинам разного свойства (мы подробно рассмотрим их ниже), ни Элиаде, ни Чоран при жизни ни разу открыто не сознались в своей принадлежности к фашистскому движению. Иными словами, оба деятеля культуры так никогда и не сочли нужным объяснить свое поведение и ответить за него перед современниками.

Не то чтобы они просто замалчивали свой румынский период. Элиаде, в частности, очень рано приступил ко впечатляющему мероприятию — переписыванию своего прошлого, в ходе чего превратился в некотором роде в творца мифа о самом себе. Центральным элементом этой крайне ловкой стратегии «регулирования» стал выпуск в свет через равные промежутки времени больших отрывков из его «Мемуаров» (два пухлых тома) и из «Дневника» (в трех томах), а также бесчисленные непрерывно публикуемые интервью. В этих текстах ученый равнодушным, почти безразличным тоном подробно рассказывает об идеологической и культурной атмосфере, царившей в межвоенной Румынии, о своих тогдашних учителях, об этапах своего интеллектуального становления, наконец, даже о Железной гвардии. Причем о ней он говорит как о «мистической секте», руководствовавшейся благородными этическими идеалами, ни словом не упоминая ни о ее патологическом антисемитизме, ни о постоянно совершавшихся ею преступлениях. Элиаде, с ювелирной точностью занимающемуся тем, что немцы называют Selbstilerung (себялюбованием), каждый раз удается скрыть главное: о его важной роли в политических событиях той эпохи; о сделанном им еще в 1934—1935 годах решительном выборе в пользу диктатуры; о его восторженной приверженности культу вождя, духу самопожертвования, ценностям аскетизма и мужественности, выражаемым «национальной и духовной революцией», воплощением которых он считал Легионерское движение. В участниках последнего он видел «новую аристократию», которая одна лишь была способна обеспечить победу в Европе христианского духа, возродить «национальную сущность», на которую со всех сторон вели атаку иностранцы и коррупционеры, в первую очередь евреи. От всего этого в автобиографических рассказах историка религий практически ничего не осталось: все скрыла непроницаемая завеса initiatique (изначальности) сценария, которую так никогда и не поколебал никакой суд совести. Далекий от упреков в собственный адрес, Элиаде после войны неоднократно называл свое прошлое «замечательным», а свою юность — «образцовой».

Примерно в таком же состоянии духа пребывал и Чоран. Правда, он, видимо, мучился из-за прежних политических пристрастий. Об этом свидетельствуют его переписка, а в определенной мере и его эссе, хотя факты излагаются там исключительно в виде намеков и крайне эстетизированным образом. Чоран был менее расчетлив и долгое время вообще предпочитал выглядеть «человеком без биографии». Поэтому его попытки замести следы выглядели одновременно и более бестолковыми, и более двусмысленными. Однако и у него можно найти многочисленные замечания, доказывавшие, что в оценке предыдущей деятельности он мало отличался от Элиаде. Достаточно привести, например, следующую цитату из «Тетрадей», датированную 1963 г.: «Я думаю о своих прошлых «ошибках» и не могу о них сожалеть. Это означало бы — растоптать мою молодость»[12].

Когда в 1970—1980-е годы началось постепенное обнародование документальных свидетельств их прошлого, и обоих по разным поводам стали просить рассказать об их прежнем отношении к фашизму и контактах с фашистскими движениями, и Элиаде, и Чоран одинаково избрали тактику умолчаний. Элиаде не отклонялся от обычной тактики — отрицания всего целиком, которую он применил даже по отношению к своему другу и коллеге Гершому Шолему в 1972 г. Чоран то стремился приукрасить факты и свести свою причастность к минимуму, то пытался все свалить на «безумие» или любовную страсть, что якобы снимало с него всякую ответственность. Десять долгих лет борьбы за «фанатизацию» Румынии, за ее «освобождение от евреев — врагов, препятствующих достижению всех национальных целей»; сотни страниц в доказательство благого примера немецкого национал-социализма... Тогда — очень серьезные и непрерывные выступления, где аналитическая мысль никогда не тонула полностью в волнах риторики; после — разговоры об экстравагантности, о бреде, о смешном, комическом, о несуразных теориях; эта легковесная терминология стала бастионом, за которым Чоран попытался спрятаться после войны. Между этими двумя позициями зияла пропасть.

Представляется уместным сопоставить обе попытки оправдаться. Например, в обоих случаях мы сталкиваемся с высоким искусством сокрытия своих ошибок в трагедии Истории. Разве то линейное время, от которого предстоит скрыться, не таит в себе их личной истории? Как не вспомнить в этой связи о центральной элиадевской теме «ужаса истории», почти космического ужаса, приобретающего затем некий метеорологический оттенок — в виде излюбленного комментаторами трафарета «Румынии, попавшей в глаз урагана»? Разве эта тема не перекликается с чорановскими мотивами «падения во времени» (что может быть более роковым, чем падение?), где «личный грех» растворен в пессимистической антропологии первородного греха?

Это скрещение собственной судьбы с судьбами Истории определяет многоплановость настоящей работы. Прежде всего следует выяснить, каковы были те струны, на которых сами Чоран и Элиаде так изумительно играли и использование которых обеспечило их маскировочным стратегиям столь продолжительный успех. Прежде всего, они играли на неведении: на отсутствии каких-либо материальных «доказательств», на приблизительности знаний их собеседников и читателей в области истории современной Румынии. Будут проанализированы и другие причины, менее очевидные, в частности психологический аспект, делавший ситуацию крайне тяжелой и затруднительной. Именно это имел в виду ученик Элиаде швейцарский ученый Филипп Боржо, когда писал: «Несомненно, нам еще и сегодня тяжело, даже больно, что Элиаде стремился все это замалчивать как можно дольше, одновременно давая понять, что фактически ничего не отрицает»[13]. Это замечание равно относится и к Чорану. Нам предстоит вернуться к разоблачениям, которые начали звучать в последние десятилетия их жизни — сперва довольно глухо, а затем, в конце 1980-х и в 1990-е годы — совершенно отчетливо. Их становилось все больше: в Италии, в США, в Израиле, в Румынии, во Франции (в последней, правда, они не были столь интенсивными). Сегодня становится возможным подробно рассмотреть эти разоблачения и поднятые ими вопросы, зачастую весьма острые. Мы будем к ним обращаться в ходе нашего исследования, не претендуя, однако, на их исчерпывающий анализ.

Чем объяснить столь позднее возникновение этой волны критики? Как представляется, ответ можно получить только на основании социоисторического подхода. Дело здесь вовсе не в усилении обвинительного дискурса и не в «настоящей специализации на посмертном (post mortem) иконоборчестве», задача которого — «развязать бешеную кампанию травли против мыслителей немедленно, как только они утратят возможность сказать хоть слово в свою защиту»[14]. Такая возможность неоднократно предоставлялась и Чорану, и Элиаде. Мы попытаемся показать, что причины объясняются переплетением ряда факторов. Среди них следует упомянуть эффект двойной цензуры, один аспект которой был обусловлен защитой интеллектуалов, ставших эмигрантами в годы холодной войны, другой — политическими и культурными сдвигами, происходившими в Румынии сперва в 1945—1989 годы, а затем — в посткоммунистический период. К этому следует добавить, что в течение десятилетия достоянием общественности стали многочисленные документы, к которым прежде не было доступа.

Основная часть написанного выше не относится к Ионеско. Но и в его биографии тоже имеются определенные темные пятна: Жизнеописание, сделанное им самим, скрывает некую тайную часть. Что нам, в частности, известно о еврейских корнях драматурга, о еврейском происхождении его матери, которую все его биографы без всяких уточнений называют француженкой? Данное обстоятельство было известно близким ему людям; он упоминал о нем то в одном, то в другом своем сочинении. Какую роль оно сыграло в постоянных перемещениях Эуджена Ионеску — Эжена Ионеско между Францией и Румынией в конце 30-х годов (в 1937 г. в Румынии были приняты антиеврейские законы), а также в 1940—1942 годах? Когда автор работы «Настоящее прошедшее, прошедшее настоящее» после погрома, устроенного легионерами в Бухаресте в январе 1941 г., писал: «Нам еле-еле удалось избежать ударов стольких законов; но сейчас, в этом году, нам угрожает большая опасность», — какой смысл он вкладывал в употребленное им местоимение?[15] И как объяснить, что год спустя он оказался в месте, которое сам именовал «ужасным вишистским болотом», где в качестве секретаря по вопросам культуры служил режиму, который ненавидел более всего на свете и с которым постоянно сражался?


ПРИЧИНЫ ОБРАЩЕНИЯ К ПРОШЛОМУ

Рассмотрим теперь непосредственно вопрос о смысле и факторах подобного обращения. Как представляется, последние можно разбить на четыре четких и не связанных друг с другом группы.

Первая из них дает возможность лучше понимать произведения трех авторов. Подробное освещение румынского периода жизни Элиаде, Чорана и Ионеско не только лучше позволяет узнать их биографии, но и, на наш взгляд, дает необходимый ключ к пониманию их эволюции и выбора ими тех философских, теоретических, экзистенциальных позиций, которые они заняли в зрелом возрасте. Следует отметить, что сами наши герои приводят доводы в пользу данной концепции. Перечитав свой дневник за 1940-е годы четыре десятилетия спустя, сам Ионеско с большим удивлением констатировал, насколько мало он изменился. «Сущность мышления на самом деле меняется мало; метаморфозы могут претерпевать только обороты, форма, ритм», — в свою очередь отмечал Чоран в конце 1970-х годов[16]. Он к тому же предупреждал своих читателей: «Я никогда не написал ни слова, идущего вразрез с моими убеждениями»[17]. Элиаде открыто заявлял, что его творчество необходимо оценивать в целостности. Кроме того, попытки разграничить его научную деятельность, с одной стороны, и деятельность политического трибуна и активиста — с другой стороны, весьма затруднены их совпадением во времени. В этой связи необходимо напомнить, что такие его важные работы, как «История религиозных идей и верований», «Трактат об истории религий», наконец, «Миф о вечном возвращении», опубликованный в 1949 г., были задуманы и даже частично написаны во второй половине 1930-х — первой половине 1940-х годов, т. е. в годы максимальной приверженности Элиаде Легионерскому движению.

Темы, проходящие через их творчество красной нитью, практически все сформировались еще в румынский период. Это относится к поразительной взаимосвязи философско-политического творчества Элиаде до 1945 г. и его исследований в области истории религий (проблематика элит, жертвенности, антисемитизма, прославление архаики, подход к протоистории как к «колыбели расы» и т. п.). У Ионеско также найдется немного любимых тем, которые бы не были так или иначе порождены травмами румынского периода (рассуждения о заразности идеологии, об обезличивании, об одиночестве толпы, о порче языка и т. п.). Что же касается произведений Чорана, написанных во Франции, мы покажем, что в них в значительной мере переписывалось, перерабатывалось, наконец, по выражению самого автора, «уничтожалось» то, что создавалось еще в Румынии. И даже если абстрагироваться от всего написанного, один лишь возврат в этот мрачный период, на наш взгляд, позволяет лучше понять последующее отношение Чорана, Элиаде и Ионеско к французским интеллектуальным кругам, к политике, к евреям, к Израилю, к Западу и к модернити в целом.

Далее следует упомянуть о факторах исторического характера. Присоединение Чорана и Элиаде, как, впрочем, и существенной части блестящей верхушки Молодого поколения, к фашистскому движению представляется сложной проблемой. Она требует анализа хотя бы потому, что такого массового «обращения» в фашизм, как в Румынии, не наблюдалось в межвоенный период ни в одной восточноевропейской стране. Какова степень ответственности этих известных деятелей культуры за дискредитацию демократической идеи, за то, что жестокость и насилие превратились в стране в обыденные явления, одним словом, за политическое кораблекрушение Румынии в 1930-е годы, затем — за ее превращение в союзницу Рейха вплоть до августа 1944 г., ставшее всего лишь кровавой прелюдией к установлению иной, не менее жесткой диктатуры, называвшейся коммунистической? Это очень серьезные вопросы, которые невозможно обойти, размышляя о бедствиях XX в. И они также легли в основу настоящей работы. Анализ группы исторических факторов потребовал затронуть в ней также вопросы истории антисемитизма и интеллектуального фашизма в Восточной Европе. Данные явления нечасто привлекают внимание исследователей; между тем они представляют самостоятельную главу в европейской истории XX в. Их изучение помогает постичь фашизм — но также и антикоммунизм. Названия обоих явлений оканчиваются на «изм»; но что общего между ионесковской критикой тоталитаризма, основанной на индивидуализме, и националистски окрашенными критическими выступлениями Элиаде? Того самого Элиаде, который в 1943 г. смешивал в одну кучу «евреев, американцев и англичан», а в эмиграции выступал воинствующим противником «азиатского варварства», прежде всего по причине его чужеродности национальному этосу. Подобный двусмысленный подход был характерен для всего его творчества; и той же двусмысленностью отдавала его позиция 1970—1980-х годов в отношении националистического «курса на самобытность», избранного режимом Николае Чаушеску. В целом следует сказать, что анализ творческого пути троих деятелей культуры представляется исключительно плодотворным в том смысле, что позволяет восстановить во всей его целостности тот сложный мир антикоммунистической эмигрантской среды, чьей столицей стал Париж. При ближайшем рассмотрении движущие силы и логика ее эволюции предстают гораздо более сложными, чем это обычно считается.

Третья группа факторов касается отношения к трем румынским авторам Европы и носит, скорее, социологический характер. Дело касается анализа дискуссии вокруг принадлежности Элиаде и Чорана к фашистскому движению. Эта дискуссия выглядит весьма поучительной, поскольку в ней как в зеркале отражается происходящее в европейском интеллектуальном пространстве. В самом деле, мнения исследователей поддаются вполне четкому разграничению. Одни ощущают названное пространство расширенным до всеевропейского масштаба; их подход по преимуществу критический. Для других оно сжато до национального уровня — они выступают с противоположной, «национальной» точки зрения. Весьма интересно установить, в какой мере эти различия (которые зачастую определяют и неодинаковое понимание соотношения культуры и политики) обусловили остроту спора вокруг политического прошлого обоих писателей. Об этом свидетельствует, в частности, та энергия, с которой румынские интеллектуалы еще до 1989 г., но особенно после него бросились на «защиту» своих культурных кумиров (cultural heroes)? Неотвязное ощущение безликости, постоянно рисующиеся в воображении заговоры, остаточные проявления комплексов культурной неполноценности, сохранение представления о себе, структурированного по культурным осям господства/подчинения (соответственно: Запад/ «презираемая» восточноевропейская периферия)... все эти настроения создают идеальную призму, через которую и следует рассматривать существующее здесь безумное стремление выделиться, добиться признания. Таковы, на наш взгляд, основные причины мощного сопротивления, возникающего в Румынии при любой попытке исследовать фашистский период[18]. Можно утверждать, что в этом отношении дух, царящий в посткоммунистической Румынии, очень напоминает довоенный. Восстановить «румынское достоинство», покончить с чувством национального унижения — необходимость достижения этих целей займет важное место среди тех факторов, которые определили приверженность румын фашизму и одновременно — любовь-ненависть к Европе.

Обращение к прошлому вызывает к жизни, наконец, еще одну группу факторов — этических, относящихся к положению и ответственности интеллектуала в условиях диктаторского режима. Они соприкасаются с тем, что один из сподвижников Клода Леви-Стросса французский этнолог Исаак Шива называл «правом писателя на злоупотребления». Уроженец Румынии, чудом спасшийся во время Ясского погрома 1941 г., Исаак Шива вынужден был сам вкусить, как он говорил, «плоды той несущей смерть истории, которую помогал творить Мирча Элиаде»[19]. Истории, современниками которой, однако, являемся мы все.


ИСТОЧНИКИ И МЕТОД

Сегодня уже имеются исследования, посвященные тем или иным аспектам румынского периода Элиаде, Чорана и Ионеско. Однако до сих пор нет ни одной работы, где бы их творческий путь и политическая деятельность рассматривались вместе, исчерпывающим образом и под одинаковым углом зрения. Тем не менее три эти личности представляются тесно взаимосвязанными, практически нерасторжимыми (как уже говорилось, вплоть до совпадения крутых перемен в судьбе и в идеологических взглядах). Нельзя рассматривать их и вне контекста двух великих политических катастроф XX в. Эта книга явилась результатом длительного изучения их творчества в рамках научного исследования, которое велось в двух направлениях. Автор впервые столкнулся с творчеством трех «великих парижских румын», изучая философию и используя при этом практически внеисторичный подход. Вторая встреча произошла десять лет спустя и стала результатом моих занятий новейшей историей Восточной Европы (политическая история и история общественной мысли). Возможность проведения анализа сразу в двух аспектах, историческом и философском, предоставляла существенные преимущества по сравнению с другими подходами. Анализ политической стороны дела оказался для меня, несомненно, проще, чем для ряда румынских специалистов; ведь я, как француженка, не ощущала воздействия тех аффективных и идентитарных (identiraires) факторов, которые не могли не оказывать на них воздействия. В то же время я оказалась в более выгодном положении, чем многие западные толкователи творчества Элиаде и Чорана: не являясь специалистами по восточноевропейскому региону, они часто были вынуждены опираться исключительно на интерпретацию текстов (зачастую — только тех немногих, что были переведены). Мои предыдущие изыскания по проблематике румынского национализма с 1920-х годов и вплоть до коммунистического периода позволили создать необходимый для данного исследования исторический фон; возможность непосредственного доступа к источникам обеспечила проведение контекстуального сопоставления ранних работ Чорана, Элиаде, Ионеско, прежде очень мало известных и оказавшихся крайне интересными, с их более поздними трудами. Это оказалось единственным способом установить адресатов писем, выявить преемственность логических связей и идеологических рассуждений, относившихся к разному времени, расшифровать гомологии (homologies), восстановить пропуски и связи. Иными словами, определить, какие операции надо было применить, чтобы сначала на основе некоей совокупности терминов и понятий построить ортодоксальный политический дискурс в конкретной социоисторической ситуации, а затем совершенно на той же основе создавать совершенно иные тексты, уже соответствовавшие условиям эмиграции.

Наконец, несколько слов об источниках. Настоящее исследование должно было опираться на документы, в большинстве своем не издававшиеся на французском языке (прежде всего — на переписку), и работы трех авторов, опубликованные в румынский период. Это тысячи страниц, подавляющая часть которых не существует в переводе; их не найти поэтому в западных библиотеках. Конечно, в Румынии положение лучше, хотя и там после 1989 г. не был опубликован сборник, который содержал бы все «легионерские», т. е. политически ангажированные, произведения Чорана и Элиаде[20]. Многие из этих работ никогда не переиздавались после войны. Это относится, в частности, к элиадевской «Салазар и революция в Португалии» (Бухарест, 1942) и к «Преображению Румынии» Чорана («Vremea» 1936 и 1941). В 1990 г. книга Чорана была опубликована в Румынии, но с большими купюрами, и поэтому не представляла интереса для исследователей его творчества. Ряд документов не были изданы ни по-французски, ни по-румынски. В их список входит «Дневник», который Элиаде вел в Португалии в 1941—1945 годах. Этот фундаментальный труд, насчитывающий 435 страниц, хранится в Библиотеке Регенстайна в Чикаго. В парижской Библиотеке Жака Дусе дремлют папки с многочисленными «стыковыми» («charni?res») рукописями Чорана, одна из которых — «О Франции», от 1941 г. В этой книге использовались также архивные документы, обнародуемые впервые. Помимо анализа ранее опубликованных выступлений свидетелей (в газетах, мемуарной литературе, переписке румынских интеллектуалов, общавшихся с тремя нашими героями в 1930—1940-е годы, затем в эмиграции), мы использовали как дополнение к исследованию и интервью, данные во Франции, Румынии, Израиле и США.

Трудность этой работы заключалась в необходимости взаимоувязать хронологический и концептуальный планы книги, сочетать повествование с объяснением, непрерывно пересекая, по мере возможности, события национальной и зарубежной истории, в том числе в ходе анализа отдельных тем и их последовательных изменений. Поскольку дело касалось особенно чувствительного аспекта политической ангажированности, автор был заинтересован в том, чтобы книга не превратилась в процесс, где творился бы «суд истории»: подобные работы мы отвергаем. Именно с этой точки зрения использование исключительно политических работ представлялось недостаточным. Был выбран подход, в рамках которого подобные работы анализировались в сочетании с философскими или научными трудами; задача заключалась в том, чтобы установить, в какой мере идеи, развиваемые Элиаде и Чораном в политической сфере (например, антисемитизма или возрождения «румынской сущности»), соответствовали теоретической базе других направлений их творчества. Наша рабочая гипотеза состоит в том, что здесь на пути исследователя могут одновременно возникнуть два препятствия, которых требуется обойти. Одно из них очень часто встречается у румынских специалистов и состоит в оценке крайне правой позиции Чорана и Элиаде как случайного эпизода, не оказавшего сколько-нибудь существенного воздействия на дальнейшее творчество ни моралиста-Чорана, ни ученого-гуманиста Элиаде. Второе заключается в попытке относить все написанное ими к «обыкновенному фашизму». Как представляется, при обоих описанных подходах утрачивается понимание той сложной связи между политическим и философским аспектами их творчества, которая, на наш взгляд, сохранялась постоянно как во временном, так и в концептуальном отношении.

Еще раз уточним: задача данной книги состоит не в том, чтобы кого-то судить и осуждать. При ее написании мы исходили из убеждения, что строительство новой Европы предполагает создание подлинной сравнительной истории интеллектуалов и что написать ее должны те, кто раньше пребывал по разные стороны железного занавеса. Эта цель представляется неразрывно связанной с другой задачей — вывода восточноевропейских исследователей из прежней изоляции. В этом отношении идеальные возможности предоставляет изучение восточно-западных жизни и творчества трех символических представителей XX века — Чорана, Элиаде и Ионеско.


Глава первая
БУХАРЕСТ КОНЦА 1920-Х ГОДОВ: РОЖДЕНИЕ МОЛОДОГО ПОКОЛЕНИЯ

Рождение румынского Молодого поколения, чьим вожаком в 1927 г. стал Мирча Элиаде, поразительно схоже с возникновением таких французских групп, как Новый порядок и Дух. Условия развития Румынии отличны от французских. Тем не менее в обеих странах 20-е годы явились поворотным моментом, эпохой кризиса и перемен, временем прорыва в интеллектуальную жизнь нового поколения — молодежи, родившейся в первое десятилетие века. Среди этих «нонконформистов»[21] были французы Робер Арон, Морис Бланшо, Робер Бразийяк, Тьерри Мольну, Эмманюэль Мунье, Дени де Ружмон, Поуль Низон. В Румынии в их число вошли Мирча Элиаде, Эмил Чоран, Эуджен Ионеску (будущий Эжен Ионеско), философы «национального бытия» Константин Нойка (1907—1987) и Мирча Вулканеску (1904—1952), а также получивший известность во Франции писатель еврейского происхождения Михаил Себастьян, автор поразительного дневника, описывающего рост интеллектуального фашизма в Румынии 1930-х годов[22].

Итак, в Румынии и во Франции XX век обозначил начало крутых перемен[23]. В этих странах, как и в Германии, по окончании Первой мировой войны царили смятение и неопределенность; в обстановке тревоги и разочарования новые группы демонстрировали общее стремление к обновлению и к разрыву со старым порядком. Всех воодушевлял революционный дух, порожденный осознанием общецивилизационного кризиса. Идеология румынского Молодого поколения, несомненно, отличалась синкретичностью, тем более что в первое время в его состав входят интеллектуалы самых разных направлений. Однако эта идеология все же была достаточно своеобразной, чтобы к ней можно было применить выражение «дух 1927 года», используя примерно те же характеристики, что и для определения известного «духа 30-х годов» во Франции[24]. Как и во Франции, в Румынии молодые мятежные интеллектуалы, студенты университетов, пробующие себя в журналистике, группировались вокруг нескольких журналов («Чувинтул», «Флоаря де Фок», «Акса», «Календарул», «Мискаря»); у них общий вызывающий стиль, общий язык — язык конкретики, опыта, примата духовного (впоследствии Теодор Адорно назовет его «жаргоном достоверности»); все они посещали одни и те же семинары по философии, прежде всего Нае Ионеску (1890—1940), их признанного учителя, и все читали труды одних и тех же авторов.

Время рождения румынского Молодого поколения (его еще иногда называют Поколение Критерион)[25] можно определить достаточно точно. Это 1927 г., когда 20-летний Мирча Элиаде приступил к публикации в престижном литературном журнале «Чувинтул», возглавляемом Нае Ионеску, цикла из 12 очерков под общим названием «Духовный путь», а затем — «Писем к провинциалу». В них автор призывал своих ровесников, молодежь 20—25 лет, чьи детство и отрочество пришлись на годы войны, восстать против поколения отцов. Историк религии впоследствии объяснит это так: «Я думал, что пережитый мной опыт, в частности, усиливавшееся неприятие ценностей предков, определялся не моей индивидуальностью, а составлял — или должен был вскоре составить — решающий опыт всех моих сверстников»[26]. Продолжая эту мысль, бывший вождь своего поколения обращается к некоторым типичным для того периода темам культурной критики, все более популярным в Европе. «Миф о бесконечности прогресса, вера в возможность науки и техники обеспечить всеобщий мир и социальную справедливость, верховенство рационализма и престиж агностицизма — все они разлетелись вдребезги на полях сражений». Со страниц «Духовного пути» постоянно раздается критика позитивизма, материализма, «кабинетного духа»; восхваляются жизненный порыв и самые экстремальные эксперименты. В заключение автор пишет: «Кризис, переживаемый Западом, для меня являлся доказательством отмирания ценностей военного поколения. Задача обретения новых ценностей возлагалась на нас, на молодое поколение»[27]. Произведение Мирчи Элиаде оказалось удивительно своевременным. «Духовный путь» вызвал шок. Это программное произведение стало платформой, на которой произошло объединение городской богемы; тот, кто еще недавно называл себя «близоруким подростком», моментально выдвинулся в ее лидеры.

Молодое поколение представляется сегодня одним из наиболее выдающихся явлений культурной и политической жизни межвоенной Румынии. К культурным явлениям его следует отнести постольку, поскольку в его состав вошли наиболее талантливые и самобытные умы страны, где, несмотря на отсталость, на жестокую ксенофобию и национализм, кипел живой дух творчества. Представители Молодого поколения не были одиноки в своем стремлении к новшествам; они отнюдь не являлись единственными в стране интеллектуалами. Одновременно с Молодым поколением появилось на свет множество других авангардистских течений, где блистали уроженец молдавских Ясс эссеист Беньямин Фондане (настоящая фамилия Векслер), художник Виктор Браунер, скульптор Константин Бранкузи, поэты Тристан Тсара, непризнанный предтеча дадаизма Урмуз, Иларие Воронка. Многие из них, задыхаясь в душной, насыщенной антисемитизмом атмосфере Бухареста 1920-х годов, отправились в добровольное изгнание во Францию. Таков был путь Фондане: он покинул Румынию в 1923 г. в возрасте 24 лет. Среди всех этих течений Молодое поколение интересно главным образом очевидной и радикальной эволюцией идеологии.

Политический характер феномена Молодое поколение определяется тем обстоятельством, что лишь небольшая часть его лидеров, включая Эжена Ионеско и Михаила Себастьяна, остались верны принципам социал-демократии; некоторые примкнули к Социнтерну, а большинство с 1933 г. сделало выбор в пользу Легионерского движения, или Железной гвардии. Эта крайне правая организация была основана все в том же — поистине судьбоносном — 1927 г., под названием «Легион Михаила Архангела»; земным заместителем святого покровителя воинства стал молодой Корнелиу Зеля Кодряну, по прозванию Капитан. Организация очень быстро набирала силу и ко второй половине 1930-х годов превратилась в одно из самых мощных фашистских движений в Восточной Европе. Его размах был таков, что все румынские правительства вплоть до 1941 г. оказались вынуждены считаться и даже договариваться с ним. «Как могла интеллектуальная элита примкнуть к подобному движению, глубоко антиинтеллектуальному по своей сути?»[28] — спрашивал в 1990 г. писатель А. Палеолог, в межвоенные времена — посол Румынии во Франции, близко знакомый с Элиаде, Чораном и Ионеску в 1930-е годы и до конца остававшийся их другом. По мнению Палеолога, переход наиболее выдающихся деятелей культуры на сторону крайне правых экстремистов представлял собой особенность Румынии, определившую ее отличие от Франции и одновременно известное сходство с Италией. Правда, в стане крайне правых оказались далеко не все представители интеллектуальной элиты. Однако, продолжает Палеолог, которого трудно заподозрить в недоброжелательности, «суть проблемы в том, что среди них были многие, относившиеся и относящиеся к самой живой части румынской интеллигенции. Как же такое стало возможно? Теперь, спустя 50 лет, данный вопрос заслуживает подробного исследования. Отсутствие такового до настоящего времени привело к весьма плачевным последствиям. Румынской молодежи рассказывалось о Железной гвардии только очень официально и в самых общих чертах. Молодые решили: если коммунисты говорят о ней плохо, она, по всей вероятности, заслуживает добрых слов. Это порождало возможность посмертной идеализации»[29]. Данная тенденция лишь усилилась ныне, более 10 лет спустя после перелома 1989 г.

Большинство историографов Молодого поколения стремятся доказать, что первый — «духовный» — период его существования носил совершенно аполитичный характер, а выход на политическую арену произошел лишь 1933 г. и оказался внезапным. Попытка ответить на поставленные А. Палеологом вопросы заставляет отойти от традиционного подхода и взглянуть на проблему несколько по-иному. Может быть, первый этап, который и рассматривается в настоящей главе, — правильнее было бы считать предполитическим? В это время Молодое поколение еще не заявило открыто о близости к какой-либо партии. До конца 1933 г. большинство его представителей открыто выказывали враждебное отношение к любому участию в политической борьбе и глубочайшее презрение к ней самой. Так, Чоран называл ее «несостоятельной» и «грязной», а политиков не колеблясь называл «ничтожествами» и «безответственными людьми». Еще в январе 1933 г. молодой философ, выведенный из себя настойчивыми призывами обязательно участвовать в политике, заявлял, что, по его мнению, эта настойчивость свидетельствует о скудости и плоскости ума[30]. Ему вторил Элиаде, уверенный, что политика располагается на периферии «духовных ценностей», в чисто внешней их области. Оба они выражали огорчение в связи с уходом в политику многих бывших собратьев. Однако здесь следует внимательно отнестись к смыслу слов. Под политической борьбой, столь презираемой вождями Молодого поколения, имелась в виду деятельность традиционных партий, привычное противостояние либералов и консерваторов. Молодое поколение мечтало выйти за эти привычные рамки намеревалось предложить иное видение политики, которая, по выражению Элиаде, должна отличаться способностью ускорить ход истории благодаря своей «глубокой интегрированности в мир духовного»[31]. Аналогичные проекты обновления классической политики можно обнаружить во всех европейских предфашистских течениях того времени. Такой подход вполне объясняет побудительные мотивы присоединения интеллектуалов к Легионерскому движению. Последующее поведение глашатаев Молодого поколения становится понятным, если учитывать, что они еще с начала 1920-х годов проводили различие между этой политикой нового толка и политикой политиков, или, как ее называют в Румынии, «политиканством».

В самом деле, нельзя не заметить, что популярные взгляды и концепции того времени — иррационализм, культ жизни и молодости, антипарламентаризм, призывы к героизму, мистические порывы, возрождение интереса к фольклору и народному искусству, отказ от гуманистической морали — содержали большой идеологический заряд. Однако во избежание телеологической иллюзии не стоит выводить неизбежное будущее из истоков явления; в противном случае мы придем к известному сведению к Гитлеру, ошибочность которого доказал немецкий философ Лео Штраус. Политизация мировоззрения участников Молодого поколения произошла под воздействием не только идеологии, но и многих других факторов, в особенности соединенного эффекта экономического кризиса и распространения в мире фашизма и нацизма как политических моделей общественного устройства. Более того, как это часто бывает, политизация охватила скорее части движения, чем все его целиком. Однако ее черты просматривались задолго до 1933 г.


ВСТРЕЧА

Когда же все-таки состоялась встреча этих трех людей? По воспоминанию Эжена Ионеско, впервые он увидел Мирчу Элиаде, скорее всего, в 1929 г. «Он был очень стар, потому что ему было двадцать два года, а я — очень молод, мне было около девятнадцати»[32]. Однако Ионеско знал о существовании Элиаде с 16 лет, со школьных времен. В самом деле, в 1929 г. Элиаде уже был знаменитостью: по мнению журналистов, он являлся «чародеем» своего поколения, самым популярным молодым представителем бухарестской элиты. Чоран, познакомившийся с ним немного позже — 11 января 1932 г., — подтверждает: «Он был кумиром „нового поколения“, нашим „властителем дум“»[33]. В те времена Ионеско считал Элиаде «гением» и «посвященным»; он вспоминает о влиянии, которое тот оказывал на его молодых сверстников, и об огромном впечатлении, которое производили его энциклопедические познания. Он руководил их чтением; Ионеско утверждает, что именно благодаря Элиаде он буквально глотал работы Чемберлина, Шпенглера, Папини, Унамуно, Кайзерлинга, Бердяева, Маритена и некоторых других авторов[34].

Первая встреча Ионеско с Чораном произошла вечером того дня, когда вернувшийся из Индии Элиаде выступил с лекцией, посвященной гуманизму Тагора. Их представил друг другу еще один молодой философ, Константин Нойка. Ему будет суждено сперва примкнуть к Легионерскому движению, а затем, в коммунистической Румынии времен Чаушеску, уйти в оппозицию, превратиться в апостола румынского национализма, стать одним из духовных столпов мечущейся в поисках ориентиров интеллигенции[35]. Несколько десятилетий спустя Элиаде рассказывал: «Нойка пришел послушать мою лекцию в компании соученика по университету, молодого растрепанного блондина из Сибю, что в Трансильвании. Это был Эмил Чоран»[36]. Он, как и Ионеско, уже давно относился к числу верных последователей пылкого Мирчи Элиаде. Чоран вспоминает, как в 1927—1928 годах он, тогда еще ученик выпускного класса лицея Сибиу, каждое утро в 11 часов мчался в газетный киоск, чтобы купить «Время». Особенно ему нравилась там проза Элиаде, восхищал его дар «заставить трепетать любую мысль, сделать ее заразительной, создать вокруг нее ореол истерии». По мнению юного Чорана, нигде этот дар не проявился так сильно, как в Письмах к провинциалу, первая часть которых была опубликована в виде цикла очерков в 1927—1928 годах, а вторая — в 1932 г., по возвращении Элиаде из Калькутты. «Кажется, из этих писем я не пропустили единого, я прочитал их целиком, мы все их читали от корки до корки, потому что они нас касались, они были адресованы нам. Чаще всего они призывали нас к действию, и каждый ждал своей очереди»[37].

На самом деле, хотя известность Чорана и Ионеско в те времена была гораздо меньшей, чем у третьего участника их будущей группы, они уже опубликовали свои первые серьезные статьи — соответственно в 1931 и 1928 годах. Конечно, их достижения были несопоставимы с поистине потрясающими результатами журналистской деятельности Элиаде: тот за 1925—1928 годы выпустил не менее 250 статей и как минимум еще столько же — в 1932—1933 годах (обзоры, рецензии и т. д.). В 1932 г. в активе Чорана насчитывалось около 30 работ, по форме близких к эссе, отличавшихся исключительно индивидуальным стилем. У Ионеско их насчитывалось более 60, в основном критические заметки об искусстве, литературе, поэзии. Вернее, эти весьма экстравагантные опусы, разбросанные по мночисленным молодежным журналам, следовало бы назвать «антикритическими». Еще была книжечка стихов «Элегии для крошечных существ» (1931), отмеченная влиянием поэтов-символистов и сюрреализма. Иконоборчество, полемический стиль и пылкий нигилизм обоих авторов создали им известность к концу 1920-х годов. Однако настоящая слава пришла к ним в 1934 г., с почти одновременной публикацией их эссе: «На вершинах отчаяния» Чорана и «Нет» Ионеско, который до этого слыл по преимуществу поэтом. Первая публикация и первая хитрость судьбы: этот год словно соединил их имена навеки. Оба автора одновременно стали лауреатами высокопрестижной премии Королевского института, которая была разделена между ними поровну. Их работы вызвали большой общественный резонанс.

Понятно, что благодаря столь многообщещающему началу Чорана, Элиаде, который был старше его на 4 года, также испытывал к нему определенный интерес... «Я восхищался работами Чорана, начиная с самых первых публикаций 1932 г., когда ему едва исполнился 21 год, — напишет впоследствии Элиаде, в 1930-е годы взявший на себя труд стать рецензентом всех до единой книг Чорана. — Он обладал исключительными для своего возраста философскими и литературными познаниями. Он уже прочел Гегеля и Ницше, немецких мистиков и Асвагошу [...]. Ему одинаково хорошо удавались философские эссе и необыкновенной силы памфлеты»[38].

А что же Чоран? Какого мнения он об Ионеско, чья слава уже почти равна его собственной? Отвратительного. Вот что он пишет из Мюнхена 1 июня 1934 г. Петру Комарнеску, от которого только что получил наделавшее столько шума «Нет»: «Я прочел его несколько дней назад. Должен тебе сказать, что никогда в жизни не испытывал такого омерзения при чтении книги. Столкновение с подобным интеллектуальным и моральным убожеством вызвало у меня беспредельное отвращение. В ничтожестве этого человека так мало трагического, что я не могу испытывать по отношению к нему ни жалости, ни презрения. Ты писал во Время о так называемом мифе Ионеско. Я ничего подобного не обнаруживаю; но если ты прав, это означает, что на румынскую культуру больше не приходится возлагать никаких надежд... [...]. Я заявляю о полном разрыве отношений с этим человеком»[39].


ПЕРВЫЕ ШАГИ. ПРОИСХОЖДЕНИЕ И ВОСПИТАНИЕ.

Описываемая встреча тем более примечательна, что молодые писатели происходят из весьма несходных кругов общества. Не вдаваясь в подробности их детства и отрочества, отметим несколько важных вех их внутреннего развития.

Центральная Европа[40] Эмила Чорана

Чоран родился 8 апреля 1911 г. в горной трансильванской деревушке Разинары, что близ Сибиу, в семье православного священника. В те времена территория, где был расположен Сибиу, входила в состав Австро-Венгерской монархии, и лишь в 1918 г., с образованием Великой Румынии, включившей Валахию, Молдавию и Трансильванию, она отошла к Старому Королевству. Маленькому Эмилу тогда было 10 лет. Общая обстановка определенным образом повлияла на его формирование: до 1928 г., года окончания лицея Георгия-Лазаря в Сибиу, он жил в атмосфере, густо насыщенной национализмом. Трансильванские «коренные румыны» добились независимости своей провинции от Австро-Венгрии; и это определенным образом усложнило их отношения с представителями других национальностей. Ведь Сибиу, прежде называвшийся Германнштад, бывший город-крепость с типично немецкой архитектурой, представлял собой полиэтническое поселение, где веками соседствовали представители двух основных национальных культур: румынской и саксонской. По окончании Первой мировой войны между этим «центральноевропейским» прошлым и политикой румынских властей, нацеленной на централизацию, возникли противоречия. Трансильванские элиты, вне зависимости от их этнического происхождения, не хотели подвергаться балканизации.

В отличие от Ионеску и Элиаде, интеллектуальное становление Чорана происходило в обществе, пропитанном немецкой культурой. Его родители совершенно не говорили по-французски. Он тоже практически не знал этого языка и в полной мере ощутил свою неполноценность на первых порах своей жизни в Бухаресте, в салонах которого образованные люди изъяснялись на языке Вольтера. В Сибиу Чоран квартировал у двух старых дев немецкого происхождения, осваивал немецкий с момента приезда в город, и первые книги по философии брал в немецкой библиотеке. Библиотекарь, некто Райнер, отставной офицер австрийской армии, подружился с подростком; Чоран был едва ли не единственный румын среди посетителей. Заметки 15-летнего «книгоглотателя» — школьные тетради, заполненные сжатым почерком, — свидетельства его первых путешествий в мир философии. Он читал Шопенгауэра, Ницше, а также Кьеркегора[41]. Позже, в бытность его студентом философского факультета в Бухаресте, в 1928—1932 годах, настал черед других мыслителей. Большинство из них составляли немцы: Зиммель, Вёльфлин, Вейнигер, Шпенглер, Хайдеггер, с чьим трудом «Бытие и Время» Чоран ознакомился в 1932 г. Но были и русские, прежде всего Лев Шестов и Достоевский. Молодого человека одолевали тяжелые приступы бессонницы: именно с этих лет он на всю жизнь привык к непрерывным ночным бдениям. Мучимый ими, познавая философию бытия, философию трагедии и так называемую жизненную философию, Чоран пережил два глубоких перелома. Первый — переезд в Сибиу из Разинар. Разинары навсегда остались в его памяти неким подобием земного рая; сам он впоследствии считал этот день «самым драматическим» в своей жизни. Второй — переезд из Сибиу в столичный Бухарест[42].

Эжен Ионеско и «страна отца»

Начала жизни Ионеско и Чорана во многом сходны. Детство Ионеско тоже протекало в «земном раю», в первозданном изобилии деревушки Ла-Шапель-Антенэз, в департаменте Майенн, где он посещал деревенскую школу. Аналогия с Разинарами — не единственная; Ионеско, как и Чоран, в своем развитии прошел извилистый путь, на него изначально оказывали влияние разные культуры. Ионеско родился 26 ноября 1909 г. в Слатине (а не в Сталине, как указывается в справке издательства Галлимар — весьма забавная опечатка) в Ольтене, на западе страны. Таким образом, первые 2—3 года своей жизни он провел в Румынии[43]. Его отец, который носил те же имя и фамилию, был румыном; мать, Тереза Ипкар, 1887 года рождения, не была француженкой, как это принято считать; скорее, она имела французское происхождение. Отметим малоизвестную деталь: свое франкофильство драматург унаследовал не только от матери, но и, в определенной мере, от отца. Тот защитил в Париже диссертацию в области права, которая была опубликована в 1915 г. под очень «ионесковским» названием: «О понятии несчастного случая на производстве в законе от 9 апреля 1898 г.»[44]. Но как же молодая француженка могла оказаться на границах Балкан в начале XX века? По данным Жиля Плази, автора недавно опубликованной биографии Ионеско, Тереза, по-видимому, была дочерью довольно любопытного персонажа, французского инженера родом из Пиренеев. Характер первопроходца заставил его двинуться во второй половине XIX в. в Центральную Европу и окончательно осесть в Бухаресте[45].

Из Румынии семья Ионеско перебралась в Париж; через несколько лет отец оставил жену и детей — Эжена и его младшую сестру Марилину, родившуюся в 1910 г., и один вернулся в Бухарест. Шел 1916 год. Румыния только что вступила в войну на стороне Антанты. Воспоминания об этом периоде в автобиографических работах и во многих пьесах Ионеско — одновременно горестные и ностальгические. В них отражаются одновременно грусть и одиночество обожаемой им матери, вынужденной тяжело работать, чтобы оплатить пребывание детей в чужой, крестьянской семье; и прелесть существования в этой семье, на мельнице деревни Ла-Шапель-Антенэз, где он с 8 до 10 лет обитал вместе с сестрой. Чем занимался в эти годы ненавидимый им отец? Многообразные жизненные перипетии Ионеско-старшего, проследить которые порой весьма непросто, имеют большое значение: впоследствии они стали важнейшим фактором, определившим отношение Ионеско-сына к Румынии. Легко понять, что это отношение носило отпечаток эдипова комплекса. Г-н Ионеску, в то время адвокат, находясь в Бухаресте, потребовал развода и добился его. Более того, без ведома и согласия супруги! Жена и дети, не получая от него известий, считали его умершим. Но худшее ждало их впереди: по условиям развода ему было доверено воспитание детей.

Вот таким образом, 14 лет от роду, в 1923 г., Эжен с сестрой оказались в Бухаресте. Мать присоединилась к ним немного позже. Она обосновалась в однокомнатной бухарестской квартирке, конечно, для того, чтобы быть поближе к детям, и пребывала там до самой своей смерти в 1936 г. Эжен жил с отцом; символом жесткого характера Ионеско-старшего впоследствии будет та темная одежда, которой драматург наделит многих своих персонажей, в том числе профессора из Урока. О характере отношений отца и сына дает представление следующий пассаж из «Настоящее прошедшее»: «Все, что я делал, так или иначе делалось против него. Я писал памфлеты, направленные против его отечества (само слово «отечество» было невыносимо, поскольку означало «родина отца»); моей родиной была Франция, просто потому, что там мы жили с мамой, там я провел первые школьные годы [...]. Он хотел сделать из меня буржуа»[46]. Стремясь сбросить угнетавшее его ярмо, Ионеско предпочел расстаться с тяжелой атмосферой отцовской квартиры. Он провел студенческие годы в меблированных комнатах, где и подготовился к сдаче экзамена на лиценциата в области французского языка и литературы. «В последнюю нашу с ним встречу, — уточняет писатель, — я уже закончил университет, стал молодым преподавателем, женился (это произошло в 1936 г.). Он пригласил меня позавтракать; мы поссорились, поскольку он был правым интеллектуалом; сегодня он был бы левым интеллектуалом, он даже был одним из немногих бухарестских адвокатов, содержавшихся под стражей в Трибунале в начальный период правления коммунистов. Мой отец не был сознательным оппортунистом, он верил во власть. Он уважал государство... Всякая оппозиционность ему представлялась ошибочной, а мне — правильной»[47]. Именно в течение этого периода, оказавшегося материально весьма тяжелым для Ионеско, произошла его встреча с Элиаде и Чораном.

Нетрудно представить те сложности с самоидентификацией, которые должен был испытать Ионеско в результате подобных неоднократных перемен. Сначала привыкание ко всему французскому, потом отказ от него по приезде в Бухарест... А ведь юный Эжен уже был автором... французских патриотических пьес, которые он потом переделывал в румынские. По воспоминаниям Ионеско, в 14—15 лету него все еще были плохие отметки по румынскому языку. Потом, как свидетельствуют первые стихотворения, опубликованные в журнале лицея Сфинтул-Сава, ситуация улучшилась. Даже до такой степени, что он начал делать ошибки во французском. Когда по окончании Второй мировой войны Ионеско окончательно поселился во Франции, ему пришлось снова учиться французскому: по признанию будущего члена Французской академии, он разучился писать литературным языком[48].

Еврейское происхождение драматурга

Подавляющую часть биографов Ионеско зачастую удовлетворяют его собственные рассказы; их не слишком смущают странности его семейной истории, не говоря уже о его непрестанных перемещениях между Румынией и Францией в 1930—1940-е годы. На родине матери он скрывался как человек, за которым охотятся, в 1938 г. и снова покинул ее в 1940 г. незадолго до вступления немецких войск в Париж, о чем горько сожалел впоследствии. Он провел два ужасающих года — до лета 1942 г. — в Бухаресте с ощущением постоянной угрозы, а затем окончательно переселился в Виши. Существует ли тайная биография Ионеско? Этот вопрос представляется вполне уместным и законным в свете некоторых пассажей из опубликованного в 1966 г. Дневника Михаила Себастьяна, румынского романиста еврейского происхождения, также представителя Молодого поколения, очень сблизившегося с Ионеско в 30-е годы. В отрывке от 10 февраля 1941 г. читаем: «Эжен Ионеско, быстро опьянев после нескольких бокалов коктейля, неожиданно заговорил со мной о своей матери. Мы никогда не обсуждали эту тему прежде, но понаслышке я давно знал, что она еврейка. Под воздействием выпивки, Эжен рассказал все на одном дыхании, словно стремясь освободиться от неведомой душившей его тяжести»[49]. Разговор происходит в Бухаресте, в стране, которая вскоре вступила в войну на стороне гитлеровской Германии и где евреи подвергались страшным гонениям. За две недели до описываемого разговора произошел бухарестский погром, отличавшийся неслыханной жестокостью; сотни евреев были убиты, некоторые из них — подвешены на крюках мясников. На государственном уровне множились законы и постановления, исключавшие еврейское население из общественной жизни. «Да, она была еврейкой, — продолжает Себастьян, — она была из Крайовы, муж бросил ее во Франции с двумя малолетними детьми, она пребывала в иудаизме до самой своей кончины, покуда Эжен собственноручно не окрестил ее. Затем, без всякого перехода, он заговорил со мной обо всех, кто скрывает свою «еврейскую национальность»... Он перечислил их всех с презрением, словно желая отомстить им или скрыться незамеченным в их толпе. Бедный Эжен Ионеско! Такая суета, такие мучения, такие уловки — и из-за такой ерунды!» — замечает романист, которому в это время уже запретили заниматься адвокатской деятельностью, выгнали с работы в «Журнале Королевских фондов» и отправили на принудительные земляные работы[50].

Эту проблему впервые подняли американские исследователи Уильям Клабэк и Майкл Финкенталь в эссе «Клоун на агоре» (1998). Мать Ионеско не имела французского гражданства; вот что могло объяснить, как они предполагали, ту легкость, с которой отец добился развода в 1916 г., в момент, когда румынские евреи еще не были признаны полноправными гражданами[51]. Действительно, лишь в 1919 г., в ходе мирной конференции, под нажимом союзных держав, румынское государство согласилось предоставить членам еврейской общины гражданские и политические права, которыми евреи пользовались уже повсеместно в Европе[52].

Что же имело место на самом деле? Первая трудность заключается в том, что фамилия матери — Ипкар, не встречается ни в одной из энциклопедий, содержащих фамилии французских евреев[53]. Эту загадку частично помогает раскрыть свидетельство о смерти Жана Ипкара, деда Ионеско по материнской линии, которое имеется в мэрии XV округа Парижа[54]. Как следует из этого документа, Жан Ипкар, предприниматель, имеющий дело в Бухаресте и Крайове, родился в 1850 г. в Румынии (а не во Франции, как предполагает Жиль Плази). Его родителей звали Себастьян Ипкар и Анна Линденберг. По сведениям одного из родственников Ионеско, Жан был плодом внебрачной связи Анны с неким Эмилем Марэном, французом по происхождению. Однако официально он получил сефардскую фамилию Ипкар, весьма распространенную в районе Крайовы[55]. Жан скончался в Париже в 1924 г. и был похоронен на кладбище в Банье. Вот то, что касается деда Ионеско. Со стороны его бабушки тоже все не так просто. Она звалась Аннета Абрамович, т. е. носила достаточно распространенную в Румынии еврейскую фамилию. В свидетельстве о смерти, выданном мэрией Нантерра, указывалось, что г-жа Аннета Абрамович, также родившаяся в Бухаресте, вдова Жана Ипкара, умерла в 1933 г. Таким образом, бабушка и дед Ионеско по материнской линии родились в Бухаресте и оба были евреями. Следовательно, и мать его также была полностью еврейского происхождения. Однако здесь остаются определенные неясности. Дело в том, что в ряде других документов Аннета Абрамович проходит как Аннета Иоанид; из них следует, что ее в детстве удочерила семья Абрамовичей из Бухареста. Приняла ли она иудаизм или нет? Была ли ее мать еврейкой или нет? Это неизвестно. Мы знаем лишь, что у Жана Ипкара и Аннеты Абрамович было 12 детей, включая Терезу, мать Ионеско, и все они были католиками. И сам Ионеско был окрещен в православии, хотя и воспитывался затем в католической вере.

Какие же последуют отсюда выводы? Его еврейские корни, подтвержденные, но достаточно отдаленные, по всей очевидности, не оказали особого влияния на его становление. Однако они стали важным фактором, сформировавшим его отношение к румынским антисемитизму и национализму, как и некоторые стороны его экзистенциальных тревог. В своих антимемуарах он неоднократно пишет о себе как о человеке, ищущем «свою настоящую идентичность». Таков и тот удивительный отрывок из «Дневника в клочьях», расшифровать который можно лишь опираясь на вышеприведенные генеалогические изыскания. Он посетил отдел записей актов гражданского состояния. Там он наводил справки о происхождении своей матери. Он отмечает; «Вероятно, я пришел туда затем, чтобы выяснить настоящую фамилию матери моей бабушки (несомненно, речь идет об Аннете Абрамович), ее девичью фамилию, нам неизвестную — может быть, потому, что она ее скрывала: компрометирующее происхождение прабабки. Принадлежала ли она к преследуемой, осужденной этнической группе? Я хотел выяснить свое происхождение»[56].

И не абсурдно ли толковать некоторые пассажи из его пьес в свете этого сомнительного иудейства? Например, когда в пьесе «Жак, или Подчинение» (1955) отец отказывается от сына, бросая ему: «Ты недостоин моей расы», — он тем самым предает анафеме все свое потомство от жены.

Словно пытаясь еще усложнить и без того непростую ситуацию, Ионеско женился в июле 1936 г. в Бухаресте на студентке философского факультета румынке Родике Буриляну. Родика оставалась его верной спутницей до самой смерти. Она происходила из крайне ортодоксальной православной семьи и любила его почти материнской любовью; как Ионеско потом часто вспоминал, «она была больше матерью, чем мать». К тому же его настоящая мать умерла всего лишь через три месяца после его женитьбы. Сын так вспоминал первую встречу матери с его будущей женой: «Выражение лица моей матери словно говорило: он больше не мой, он твой. Сколько молчаливых наставлений, сколько грусти и счастья, сколько страхов и надежд было в этом выражении»[57]. Если верить тому, что Ионеско рассказал Себастьяну, он сам окрестил мать, когда она лежала на смертном одре.

Мирча Элиаде: предки и почва

В сравнении с подобной сагой среда, откуда вышел Мирча Элиаде, представляется весьма посредственной, а начало его жизненного пути, лучше, чем у других, отраженное в документах, — достаточно гладким. Элиаде гордился тем, что ведет происхождение от свободных крестьян Молдавии, что все еще ощущает землю своих предков на подошвах своей обуви. «Я очень горд, — доверительно сообщал он Клоду-Анри Роке в 1978 г., — что отношусь к третьему поколению моей семьи, надевшему обувь»[58]. Элиаде родился 9 марта 1907 г. в Бухаресте. В его биографии более всего поражают исключительно рано проявившиеся тяга к чтению и любознательность, которые, очевидно, вполне соответствовали его общественному, семейному положению и условиям существования. Не будем задерживаться на ранней героической тяге к познанию, которую сам Элиаде очень подробно описал в двух автобиографических рассказах «Роман близорукого подростка» и «Гаудеамус» (1928) и о которой впоследствии вспоминал в своих Мемуарах[59].

Гораздо меньше известны его самые первые «репортажи», важные свидетельства состояния ума подростка, а также, разумеется, уровня политической культуры его семьи, типичного для средней бухарестской буржуазии. Приведем следующий пример: Элиаде 15 лет; он скаут, как и полагается мальчику из офицерской семьи. Он отправляется на экскурсию в Черновцы. Это крупный центр культуры восточноевропейских евреев, главный город Буковины, бывшей провинции Австро-Венгерской империи, присоединенной к Румынии после Первой мировой войны. Черновцы — родина еврейского германоязычного поэта Паула Челана, который писал: «В этом краю соседствовали люди и книги»; «здесь жили те хасидские сказки, которые сумел донести до нас Мартин Бубер». Мирча Элиаде едва не проводил эту поездку в русле политики румынизации вновь присоединенных провинций, и она была направлена на «укрепление дружеских связей» между молодежью Бухареста и Черновиц. Маленькому Челану в тот момент было всего два года. Как же «укреплял дружеские связи» юный Мирча? Первым его крайне неблагоприятным впечатлением стало чуждое очарование городка, где сак он заметил, всего 2 процента населения — «румыны». На улице слышалась почти исключительно немецкая речь; это его раздражало — раз они теперь румынские граждане, то неужели не могут сделать над собой усилие и выучить хоть несколько слов по-румынски? Он видел, что никакое общение с жителями невозможно. Второе впечатление, касавшееся лавок, оказалось не лучше первого. На всех вывесках фигурируют еврейские фамилии, изображенные или древрееврейскими, или готическими буквами, писал подающий надежды юный репортер[60].

Три года спустя, в 1925 г., Элиаде поступил на философский факультет Бухарестского университета, где превратился в яростного сторонника Нае Ионеску, а впоследствии занял должность его ассистента (см. главу II настоящей работы). От Ионеско Элиаде получил приглашение сотрудничать с Cuv?ntul. Он страстно увлекся итальянским Ренессансом, которому и посвятил свою дипломную работу в 1928 г. Этот интерес объясняет его многочисленные поездки в Италию. Во время одной из них, весной 1927 г., он познакомился с Джованни Джентиле, официальным идеологом фашизма и министром образования в правительстве Муссолини в 1922—1924 годах. О том, какое сильнейшее впечатление произвел на Элиаде этот человек, свидетельствует пересказ их беседы, опубликованный им в Cuv?ntul. Исследование «итальянского» периода жизни Элиаде показывает также, что он очень рано познакомился с творчеством Юлиуса Эволы и с декабря 1927 г. работал над рецензией на его статью «Оккультизм как ценность современной культуры». Несколько лет спустя оба мыслителя, независимо друг от друга, сделали попытку в своих трудах соединить фашизм и религию. Элиаде буквально заворожила предложенная Эволой концепция «духовной мужественности», отличавшаяся идейной близостью работам другого его кумира того времени, Джованни Папини (их знакомство также произошло в 1927 г. во Флоренции). Все это проявилось в опубликованном в 1928 г. эссе «Апология мужественности». Это эссе, привлекшее внимание широкого круга читателей, — горячий призыв возродить одновременно мужественность и христианство, подвергая себя «опасности», через «самопреодоление и самоизменение»[61].

Именно в это время Элиаде совершил большое путешествие — получив специальную стипендию, отправился на стажировку в Индию. Там он пребывал с декабря 1929 по ноябрь 1931 г., а не в 1928—1932 годах, как — опять-таки ошибочно — указывается в справке издательства «Галлимар». Всего два года — не три и не четыре, как отмечено в тексте поздравительной речи Мишеля Meлена на вручении Элиаде диплома почетного доктора наук в Сорбонне 14 февраля 1976 г. В Индии молодой ученый сперва изучал под руководством профессора Сурендраната Дасгупты санскрит и философию в Калькуттском университете, а затем провел полгода в ашраме в Гималаях[62]. Ироническое описание отъезда Элиаде, сделанное современником, позволяет судить о масштабах его популярности. «В четверг, в 16 часов 05 минут, г-н Мирча Элиаде, глава Поколения, отправился на полтора года в Индию, — сообщал Павел Михай во «Vremea» 29 ноября 1928 г. — Уже за три с половиной часа до его отъезда все сливки и вся пена Молодого поколения собрались на перроне. Все вожди, заместители вождей и заместители заместителей пришли поприветствовать своего верховного главнокомандующего, своего великого Далай-Ламу... Энтузиазм, фотографии, объятия, горестные улыбки, выступившие и потихоньку утертые слезы, волнение... Но вот поезд трогается. Толпу охватывает паника: «Вождь уезжает!», вопят все хором. В 16 часов 06 минут Молодое поколение осталось без вождя».

Но пика успеха Элиаде достиг лишь по возвращении, опубликовав «Маитреи»[63] — рассказ о романе с дочерью С. Дасгупты. Книга пользовалась колоссальной популярностью у бухарестских читателей. Элиаде, прежде жаждавший стать знаменитым ориенталистом — как и Ионеско, писавший еще в «Дневнике шестнадцатилетнего», что собирается быть «величайшим писателем мира», — в Румынии 1933 г. обрел славу модного романиста. Возникла парадоксальная ситуация; Ионеско обрисовал ее с юмором и известной долей жестокости: «Этот человек (Элиаде. — Авт.), приговоривший сам себя к жесточайшей дисциплине, чтобы иметь возможность учиться (на самом деле он никогда не любил читать, но снедавшие его амбиции не позволяли ему спать); человек, взявший себе за правило не тратить даром ни одной секунды ни днем ни ночью, вступая в непрерывные схватки с идеями, теориями, книгами, системами всех мастей — выказал неторопливость столь искусно, что это, по всей вероятности, принесет ему спасение и послужит его интеллектуальному очищению»[64].

Необходимо все-таки внести коррективы и уточнить, что менее чем через год по возвращении из Индии Элиаде приступил к преподавательской деятельности в университете. Никаких выдающихся достижений на этой стезе он не продемонстрировал: через несколько месяцев после защиты диссертации о йоге (июнь 1935 г.) молодой доктор получил место преподавателя (а не профессора, как он утверждал после 1945 г.). Он занимал должность ассистента Нае Ионеску, уже утвердившегося в роли властителя дум Железной гвардии и также не имевшего профессорского звания. Элиаде занимался разнообразными исследованиями в области алхимии и космологии и одновременно совершенно серьезно продолжал считать себя пророком нации.


НОНКОНФОРМИЗМ И МИРООЩУЩЕНИЕ ПРИНАДЛЕЖНОСТИ К МАЛОЙ НАЦИИ

Под нацией имеется в виду Великая Румыния в границах 1920 г., существенно выигравшая от Версальского мирного договора. Она ничем не напоминает маленькое патриархальное королевство Кароля I Гогенцоллерна, который оказался на престоле в 1866 г. и умер в 1914 г. Для Румынии, вступившей в войну лишь в 1916 г., Версальский мир оказался поистине даром небесным. Тем не менее Молодое поколение озабочено судьбами родины. Ее положение непросто. Румыния заставила великие державы признать законность аннексирования ею Баната и Трансильвании (у Австрии), Бессарабии и Буковины (у СССР), Добруджи (у Болгарии). Благодаря этим приобретениям территория страны увеличилась вдвое, а население — в два с половиной раза. Однако одновременно Румыния превратилась в полиэтническое государство, более трети населения которого составляли крупные национальные меньшинства — немцы, евреи, венгры, все нежелательные, хотя и в неодинаковой степени. Возникал парадокс: с одной стороны, Великая Румыния была одержима стремлением сохранить свою идентичность, национальную специфику, территориальную целостность; с другой стороны, крайне опасалась вновь стать частью малоизвестной и слаборазвитой европейской периферии. Но само существование подобной изначальной дилеммы позволяло считать Великую Румынию типичной «малой нацией».

Прежде чем рассматривать отношение Молодого поколения к этому основополагающему противоречию, представляется важным кратко обрисовать его. Для молодых интеллектуалов того времени оно было настолько значимо, что заполняло собой едва ли не весь их мир, очерчивало границы их жизненного опыта. Этот мир — разделенная надвое страна. Меньшая часть населения представляла тонкую прослойку франкогоговорящей элиты, которая жила по-европейски и отличалась чрезвычайно свободными нравами. Большая часть — 80 процентов — нищую крестьянскую массу, полностью зависевшую от произвола крупных собственников. С одной стороны, нация изобретательная и предприимчивая, расцветающая на глазах, во всем стремящаяся походить на Запад; с другой стороны — нация архаичная, парализованная социальной несправедливостью и отмершими традициями, развитие которой тормозили всемогущее духовенство, окруженная клиентелой политическая элита, некомпетентное чиновничество. Но главным была хрупкость демократических институтов, венчавших эту удивительную пирамиду[65].

Их мир — это еще и столица страны, где космополитизм сосуществовал с воинствующим национализмом и где открыто проявлялись все внутренние противоречия и дисбалансы[66]. Следует помнить, что этот второй, столичный мир был очень ограничен и в социальном, и в топографическом, и в интеллектуальном отношениях. Ограниченность пространства облегчала и движение мысли. В такой тесноте Элиаде, Чоран и Ионеску просто не могли не встретиться.

Как же выглядел Бухарест конца 20-х — начала 30-х годов, где протекала жизнь трех писателей? Многих приезжих поражали его западный вид и царившее в нем оживление. Предоставим, например, слово П. Удару, автору книги «Портрет Румынии», опубликованной во Франции в 1935 г.: «Бухарест — самая блестящая, самая живая, самая элегантная и самая западная из всех балканских столиц — хотя и расположена восточнее них. Превращение Софии в настоящий крупный европейский город еще не начиналось; Белграда — едва началось. Бухарест стал им уже довольно давно»[67].

Космополитический и националистический Бухарест

Юную и прекрасную румынскую столицу пересекает calea Victoriei, крупная магистраль, где можно встретить весь бомонд. Она простирается между бульварами, на ней находятся университет и королевский дворец. Ее удивительная жизнь развертывается под окнами Королевской библиотеки, расположенной прямо напротив дворца. В этой библиотеке Чоран, живущий в плохо отапливаемом студенческом общежитии, проводит большую часть времени. «Когда раздавался звон колокола, возвещавший о закрытии, — вспоминает Константин Нойка, — на моих глазах из небытия мертвых книг с трудом возвращался на землю человек, обуреваемый галлюцинациями» («Именно там я начитался всей этой гадкой немецкой философии», — скажет впоследствии Чоран А. Актеряну)[68]. Что же видит из этих окон юный философ? Прямо перед ним, словно на театральных подмостках, колышется и шумит элегантная и разноцветная толпа завсегдатаев калеа Виктореа: одетые с иголочки мужчины при галстуках, офицеры, форма которых напоминает форму итальянской армии, веселые и легкомысленные дамы — живые картинки товаров из модных лавок, окаймляющих узкие тротуары. В них можно купить платья и шляпки от известных парижских модисток, английские ткани и шейные платки из Лондона, изделия миланских шляпных мастеров. Тротуару соответствует мостовая: по ней проезжают те же американские марки, которые можно встретить в Париже, Берлине, Мадриде. В эту веселую атмосферу прогуливающейся и болтающей толпы иногда погружаются бедные студенты. Ведь на калеа Виктореа и на бульварах множество баров, кафе, ресторанов, откуда по вечерам доносятся звуки чарльстона и джаза. Два из них — излюбленное место встреч интеллектуалов: Капса, залы которого отделаны в стиле Людовика XV, но особенно — пивная под названием Корсо. Оба к тому же считаются лучшими в Бухаресте кондитерскими.

Представители Молодого поколения, в том числе Элиаде, Ионеско и Чоран, встречаются в этих заведениях почти ежедневно. Чоран появлялся всегда в темном, с легкой небрежностью в одежде[69]. По его воспоминаниям, там он встречал множество эксцентричных людей, «в особенности неудачников, которые целыми днями строили планы переустройства мира»[70]. Посещение этих мест, со своей стороны иронизирует Э. Ионеско в «Нет» в 1934 г., обязательно для всех начинающих литераторов. Что должен делать тот, кто надеется завоевать высокое звание интеллектуала Молодого поколения? И Ионеско объясняет: «Ему следует усердно посещать кафе Капса, что на калеа Виктореа, и здороваться с Петру Комарнеску (одним из лидеров группы), даже в том случае — особенно в том случае, если лично он с ним не знаком»[71]. Когда этот первый этап будет пройден, имеется множество вариантов дальнейшего поведения. Например, можно говорить по любому поводу, кстати и некстати, как это делает Чоран. Однако, продолжает Ионеско, это все-таки большой риск, если только вы не обладаете особым преимуществом; у Чорана таковым является «наивность». В Корсо дебютанту надлежит «тонко улыбаться остротам такого-то и такого-то. Затем, после долгих просьб окружающих, надо в конце концов взять слово и дрожащим голосом, прерывистыми фразами (отражающими попеременно то волнение, то глубокую внутреннюю напряженность) процитировать пассаж из Бердяева или Унамуно». Конечно, при непосредственном столкновении с Мирчей Элиаде новичка ждет суровое испытание. Ионеско предупреждает его, что «не стоит принимать за критический взор тот робкий взгляд, который скрывается за его очками. Вполне естественно, что вождь нашего поколения, все еще удивлен этой своей новой ролью и не вполне освоился с ней; при любых попытках приблизиться к нему он впадает в панику»[72]. Добавим, что отнюдь не исключено, что молодой человек, как и Чоран, как и сам Ионеско, будет допущен в узкий круг немногочисленных счастливцев, приглашенных провести вечер в знаменитой «мансарде» Элиаде. Царство вождя Молодого поколения — двухкомнатная квартира, заполненная книгами, на последнем этаже небольшого дома, принадлежащего одной семье. Там собираются постоянно. Атмосфера этих собраний дошла до нас благодаря дневнику философа Арсавира Актеряна, близкого к историку религий. Вот запись от 30 ноября 1932 г. Среди приглашенных — Чоран и Ионеско. Разговор идет очень бурный, развлекаются тем, что обсуждают каждого из присутствующих по очереди. Чоран, замечает Актерян, выступает особенно живо; «он верен самому себе и отпускает реплики, отмеченные довольно крикливой искренностью». В сущности, «каждый сам виновен в том, в чем обвиняет окружающих». А. Актерян описывает хэппенинг как «опьяняющий вызов», ночь «вербального смятения», битвы мыслей и чувств, над которыми властвовали слова, каскады слов — пока все они не иссякли к 4 часам утра[73].

Подобные собрания, однако, отнюдь не полностью отражали суть эпохи; считать их определяющими означает иметь искаженное представление о всех тех нарушениях и неравновесиях, которые, накапливаясь, подрывали основы существования Румынии. Да и сама столица носила их явные следы. Она выставляла напоказ неоспоримый модерн прекрасных особняков в стиле арт-деко и небоскребов, подражавших нью-йоркским. Но поражало не их созерцание, а совсем иные виды, свидетельства слишком быстрых изменений и сосуществования старой и новой эпох. Красная пыль, ухабистые мостовые, куры, весело роющиеся в садах городских вилл, телеги, запряженные быками, — все эти признаки сельской жизни встречались повсеместно. Стоило чуть-чуть отдалиться от центра — и оказывалось, что в некоторых кварталах с узкими переулками, жалкими домишками, трясущимися по мостовой повозками время остановилось в середине XIX века, когда калеа Виктореа была вымощена брусчаткой и по ней ручьями текли вылитые из окон помои. Стремление к современности и архаичность, богатство и крайняя нищета; все это были компоненты, соединение которых не могло не привести к быстрому взрыву.

Антисемитские выступления

На рубеже 20—30-х годов над Румынией сгущаются тяжелые тучи разочарования: аграрная реформа наполовину провалена, страшный удар по национальной экономике наносит Великая депрессия 1929 г., страна переживает беспрецедентный социально-экономический сдвиг — массовую миграцию из сельской местности в города[74]. Недовольством охвачены все крупные социальные группы: рабочие — в связи с жестоко подавленными в 1933 г. массовыми забастовками, крестьяне — лежащей на них бременем крупной задолженностью, студенты — безработицей на рынке квалифицированной рабочей силы; ставшие слишком многочисленными чиновники — низким уровнем заработной платы, мелкая и средняя буржуазия — надвигающимся удорожанием кредитов и падением покупательной способности населения. В 1923 г. в Румынии принята демократическая конституция, введено всеобщее голосование, но эта демократия, похоже, чисто показная.

Одним из проявлений разочарования становятся антисемитские выступления в Бухарестском университете; напомним, это центр той вселенной, где обитают Элиаде, Чоран и Ионеско. «Охота на евреев», развязанная в Яссах националистически настроенными студентами, во второй половине 1920-х годов охватывает и Бухарест. За 1915—1929 годы число студентов в столице выросло более чем вчетверо. Послушаем уроженца Румынии социолога Сержа Московичи, чья книга «Век толпы» (1981) приобрела широкую известность и во Франции, где автор работал в Высшей школе общественных наук, и в США, где он преподавал в Новой школе социальных исследований. В своих эмоциональных мемуарах, выразительно озаглавленных «Хроника заблудших лет», Московичи подробно описывает, как неприязнь к евреем перестает быть чисто национальным вопросом и все шире распространяется на другие проблемы, тревожащие общество, вплоть до превращения в своего рода «культурный код»[75]. «Нам отводили особое место», — вспоминает он. «Воспоминание, все еще отдающееся во мне болью — волна яростного ропота, несущая пену из слов. Среди этих слов наше имя — евреи — звучало по сто раз на день. Оно не было связано с каким-то конкретным обвинением и произносилось по любому поводу. Его склоняли на все лады в своих громогласных речах и песнях легионеры. Им вторили газеты. И люди на улице. Все это отравляло атмосферу». Московичи подробно показывает далее, каким образом подобные обобщения приведут к трансформации «еврейского вопроса» в социальную проблему. Легионерам удалось убедить самих себя и окружающих, что главная проблема страны заключалась в евреях, продолжает Московичи. Главная и единственная. «Ликвидация евреев была сочтена лекарством и противоядием от капитализма, бедности, большевизма и упадка нации»[76].

Эта волна ненависти, это стремление покарать нечестивых возникли давно; в описываемый период они просто обрели новые формы выражения. Важной вехой на пути их развития явился Берлинский конгресс 1878 г. В ходе него представители румынской общественности выяснили, что мир их не одобряет. Им было объяснено, что правовой статус еврейского населения (на тот момент лишенного в Румынии гражданских и политических прав) не соответствует критериям цивилизованного государства и что полная независимость королевства сопряжена с изменением этого статуса[77]. Лично занимавшийся данным вопросом Бисмарк в конце концов одержал победу. В ответ румынские элиты предприняли наступление в защиту мифической национальной идентичности. Распространителями националистических настроений выступают преимущественно политики и представители духовенства (часть антисемитской литературы печатается в типографиях монастырей). Но это и интеллектуалы, мыслители, многие из которых получили образование в основных центрах европейской культуры — в Вене, Берлине, Париже. Великий румынский поэт Михаил Эминеску (1850—1889) и историк И. З. Хасдею, для Элиаде главные образцы для подражания — фанатичные проповедники антисемитизма. Евреев изобличают как «иностранное охвостье», твердят о необходимости отразить их посягательства на «национальное бытие». В течение второй половины XIX в. на все лады восхваляются проявленные в этой борьбе героизм и самопожертвование, воспеваются «коренные» ценности.

Повсеместное слияние этой застарелой ненависти, этой боязни «еврейской опасности» с новой угрозой — чудовищем большевизма — и спровоцировало те антисемитские выступления, которые ежедневно происходили в университете на глазах у Элиаде, Чорана и Ионеско. Студентов-евреев исключали из университета, преследовали, избивали. Это принимало такие масштабы, что университет несколько раз закрывали. Один из их ближайших друзей, Михаил Себастьян, о котором уже упоминалось, непосредственно испытал на себе гонения. По вечерам в жалком общежитии, где ютятся он и ему подобные, за тысячи километров от шикарной жестокости, царящей в мансарде Элиаде, проходят тайные совещания. Себастьян рассказывает об этом в автобиографическом романе «Две тысячи лет», который он также публикует в 1934 г. Дело происходит в самом начале 30-х годов. Однажды, когда обитатели общежития занимаются излюбленным делом — составляют список избитых накануне, подсчитывая число жертв, «как считают очки в бильярде», им приходит в голову изменить тактику. Они решают на сей раз войти в аудиторию компактной группой, сесть вместе в первом ряду и не реагировать на провокации. Но все напрасно. Вестибюль постоянно наводнен студентами, там непрерывно происходят ожесточенные столкновения, факультет часто оккупирует банда. Поэтому нередко Себастьян и его друзья покидают здание университета под охраной жандармов со штыками наголо[78]. Себастьян поразительно описывает переживаемое унижение. Вот рассказ о том, как он сам, выходя из университета, получил удар кулаком по лицу — он, прежде так мало ощущавший себя евреем. «Если я расплачусь, я погиб. Сожми кулаки, дурак, на худой конец сочти себя героем, молись, вспомни, что ты принадлежишь к нации мучеников, да, скажи себе это, бейся головой об стенку, но если ты еще хочешь сохранить к себе уважение, если не желаешь сдохнуть со стыда — не плачь»[79].

Как объединить эти два Бухареста? Как понять исключительную пассивность таких, как Чоран, как Элиаде, в мемуарах восхваляющий «деликатность» и «скромность» своего друга Себастьяна, с которым он каждый день сталкивается в редакции «Чувинтул»?[80] Как понять их пассивность и их дальнейшие усилия по приданию стихийному антисемитизму мощной теоретической базы, по оснащению его лучше разработанной и более «духовной» идеологией? Так, в 1935 г. Элиаде поздравлял себя с превращением Бухареста в «центр мужественности»...[81] Чтобы понять эту логику, придется расширить границы исследования, объединив анализ условий того решающего периода и почти феноменологический подход к проблеме принадлежности к малой нации в ощущениях и изложении большинства представителей Молодого поколения.

Драма принадлежности к малой нации. Три мнения

Фундаментальную роль в формировании ощущения принадлежности к малой нации сыграло, во-первых, осознание подчиненности национальной идеи решению задачи выживания. Оно сложилось под воздействием разнообразных обстоятельств жизни региона, в частности кадровой политики в отношении государственных служащих, несовпадения этнических и политических границ, длительного господства соседних империй и т. п. Совокупное воздействие данных обстоятельств породило специфический фактор политического неравновесия малых восточноевропейских стран: психологию национальной неуверенности, ключевым элементом которой являлся синдром страха за существование сообщества[82]. Эту ситуацию, наглядным примером которой могла бы послужить современная история Румынии[83], довольно трезво оценил Чоран, размышляя в 1936 г. о «трагедии малых культур». Невозможно принадлежать к малой нации, констатировал он, не пребывая в постоянном страхе ее уничтожения; ведь эта нация выведена из равновесия запоздалым выходом на арену истории; ее разум помрачен опасениями не сегодня-завтра ее покинуть; ее существование от нее самой не зависит, право на него приходится непрерывно обосновывать, доказывать, завоевывать в борьбе, противодействуя возможной неуступчивости (irr?dentisme) соседних стран и одновременно — анонимности и колебаниям национального общественного сознания[84]. Аналогичных критериев придерживается Милан Кундера. В его недавно изданной книге подспудно содержится идея мироощущения, свойственного малым нациям; над ними господствует, так сказать, отношение, constitutif ? la finitude — в том смысле, считает чешский романист, что каждая из них «в определенный момент своей истории прошла через прихожую смерти». Таким образом, «само их существование находится под вопросом»[85].

Во-вторых, характеристикой всех стран восточноевропейского региона было позднее вхождение в эпоху модернити. Они постоянно находились в полупериферийном положении относительно ведущих европейских стран; переход к модернити в них происходил быстро, насильственно и под воздействием внешних причин. Отсюда проистекало своеобразное двойственное восприятие (Западной. — Авт.) Европы: зачарованность-отвращение, дополнявшееся склонностью интериоризировать категории, восприятие которых позволяло относить себя к доминирующей, западной культуре. «Мы были расположены на краю Европы, весь мир презирал нас или пренебрегал нами; а мы хотели заставить его говорить о нас», — вспоминал Чоран[86]. Отметим, что подобные идеи можно встретить и у молодого Ионеско: он явно весьма недоволен перспективой быть приговоренным к роли вечного бедного родственника европейской интеллигенции. Не помещает ли Олдос Хаксли в длинном списке своего Контрапункта румынских артистов где-то между лапландцами и латышами? — замечает оскорбленный Ионеско, не утрачивая при этом, впрочем, присущего ему юмора[87]. Это качество объясняет, в частности, силу и постоянный характер представлений о своей нации как о низшей и об отсталой, в противоположность «передовым» странам. В творчестве представителей Молодого поколения задача преодоления отсталости обретает характер навязчивой идеи.

Из этого следует, что одну из ключевых проблем, появляющуюся с 20-х годов в произведениях и Элиаде, и Чорана, можно сформулировать следующим образом: в какой степени идея постоянного существования под вопросом (в трактовке Кундеры) в сочетании с неотвязной мыслью о необходимости любой ценой ответить на вызов модернити и догнать Запад заставляет считать невозможным принятие ответственности за «испытание последней неопределенностью»[88] и за уничтожение ориентиров уверенности, очерчивающих горизонты демократии. Чтобы лучше понять суть проблемы, коротко коснемся некоторых аспектов кардинальных перемен, произошедших после 20-х годов. Особенности интериоризации этих перемен Молодым поколением позволили тогда Чорану определить решение национальной проблемы как задачу витальную, непосредственную и субъективную. Нам выпало нести непосильную историческую ответственность, вторил ему Элиаде от имени своего поколения. Тезис о субъективизации национального вопроса можно рассматривать в трех аспектах, и все они являются ключевыми для понимания причин поиска другой политики.

Этот вопрос обретал субъективный характер, поскольку цель — создание Великой Румынии, венчающее вековую цель национального проекта, — для большинства представителей Молодого поколения исключал всякий отстраненный, объективный подход, всякую экстерриториальность мысли. Пламенная самоидентификация с национальной идеей казалась соразмерной той великой задаче, которая, как заявляло Молодое поколение, была на него возложена. Нам придется создавать «великую культуру», отчеканивает Элиаде в «Духовном пути». Но как трактовать само это понятие? В универсалистском духе Просвещения, как задачу формирования условий, направленных на создание более гуманного мира? Или в том смысле, в каком оно было близко немецким романтикам? На самом деле весь этот культуралистский пафос определяется не столько желанием достичь идеал свободы и независимости, сколько стремлением укоренить трансцендентальную легитимность государства в незыблемой сфере — сфере «духа», немецкого Geist’а. Чоран описал ту мучительность, тот личностный характер, который реализация подобной задачи обретает применительно к культуре малой нации. Поскольку в конечном итоге для кого мучительны проблемы подобной культуры? «Для историка? Ни в коей мере [...] Таковы они для нас, ее представителей: гордость человека, возросшего на ниве малой культуры, всегда уязвлена»[89]. Это положение носит фундаментальный характер: в описанном контексте, совершенно чуждом крупным нациям Запада, важно осознать, насколько культура вплетена в национальную идеологию, как соотносится с моралью ее борьбы. Речь идет об основополагающем положении; впоследствии Элиаде постарается его затушевать для западной публики. Поэтому при чтении его работ может сложиться впечатление, что культурный идеал Молодого поколения развивался в замкнутом пространстве, где основной целью было «достижение открытости миру»[90]. Молодому Элиаде развитие культуры и решение национального вопроса представлялись неразрывно связанными. В 1927 г. в «Духовном пути» он писал: «Культура — это живой духовный мир. Она рождается из внутренней жизни, но эта жизнь всегда синтетична. Одна из ее составляющих — этнический фактор. Поэтому культура всегда носит отпечаток этноса и личности»[91].

Таким образом, один из аспектов субъективизации национального вопроса — это идентификация. Второй аспект определялся тем обстоятельством, что возвышение Румынии в ранг полноправного субъекта собственной истории, совсем недавно подтвержденное соответствующими международными договорами, довольно быстро было поставлено под вопрос. Интеллектуальную элиту охватило мучительное ощущение невозможности руководить историческими судьбами родины. Действительно, ситуацию можно было определить как трагическую, поскольку страстное стремление ощутить себя подобным субъектом сочеталось с полным отсутствием атрибутов такового. Прежде всего, весьма шатким представлялось единство государства. Несмотря на систематически проводимую центром политику «румынизации», этому единству, казалось, существовали внутренняя и внешняя угрозы. Изнутри ему угрожали новые этнические меньшинства, а также сопротивление бессарабского и трансильванского регионализмов; извне — враждебные соседние державы. Отметим также, что чувство нестабильности обострялось социальной пропастью между тонким слоем урбанизированной элиты и остальным населением. Ко всему этому добавлялись проступавшие сквозь лакировку националистской пропаганды реалии — неустранимая экономическая зависимость (как результат практического отсутствия национального капитала) и незначительная свобода маневра в области внешней политики (вследствие ограничений, накладываемых геостратегическим положением).

Переход от состояния меньшинства к состоянию большинства приобретал почти кантианский смысл — и это был третий аспект субъективизации национального вопроса. Понятие «большинство» напоминало о том, что Молодому поколению представлялась срочной задача стереть с Румынии печать второсортности, превратить культуру и нацию в динамичные, первостепенные, обладающие наконец средствами принятия решений. И здесь мы возвращаемся к нашей первоначальной дилемме: выбору между традицией и модернити. Причем традиция ощущалась двояко. С одной стороны, она обладала важным преимуществом: позволяла сохранить «национальное своеобразие» (ключевое понятие того времени); с другой стороны, у нее был непереносимый недостаток: придерживаться ее — означало сохранять маргинализм и низкий уровень развития. Модернити, в свою очередь, притягивало в той мере, в какой открывало возможности для историчности, но пугало своими плюрализмом и индивидуализмом, угрожавшими государственно-национальному единству. В сущности, все это выразил К. Нойка в следующей фразе: «Мы знаем, что в том, что было в нас лучшего, мы были крестьянами. Но нам надоело сходить за вечных крестьян Истории! Эта напряженность, еще усиленная тем, что мы ее осознаем, составляет драму нашего поколения»[92].

На этот тяжелейший вызов три человека дали три почти идеально-типических ответа. На одном полюсе — Ионеско, считавший, что необходимо убедить соотечественников отказаться от абсурдного поиска их «румынскости» и наконец «отдать швартовы» и повернуться лицом к реалиям внешнего мира. Его мнение весьма категорично: «Мы должны пройти школу западных культур, причем подобная культуризация вовсе не обязательно обозначает государственной измены»[93]. Это западническое направление. На другом полюсе — Элиаде с его «почвенничеством», по сути, цеплявшийся за вечного крестьянина, за православие и «творческую энергию народа», за «традицию», поставленную на службу государственной идеологии, хотя, понятно, она могла уже и не иметь ничего общего с пространством-временем деревенского сообщества (Gemeinschaft). Центристскую позицию занимал Чоран, в какой-то мере стремившийся преодолеть противоречия двух противоположных концептов, предлагаемых его друзьями. Он соглашался с Ионеско относительно необходимости максимальной модернизации, отвергая, однако, ее либерализм. Он разделял точку зрения Элиаде относительно этноориентированной и органистической идеологии, которую, впрочем, считал необходимым очистить от архаически-крестьянских наслоений. Данный идеологический синтез естественным образом нашел выражение в революционно-консервативной политической модели. Но разве не именно путем поиска «новых синтезов» должно было, по мнению Элиаде, самоутверждаться Молодое поколение?


НАПРАВЛЕНИЯ ИДЕОЛОГИИ

Теснейшее переплетение культурного и национального в идеологии молодых румын; радикальный протест, как общее свойство — таковы были черты Молодого поколения в конце 20-х годов. Оно уже действовало в политической сфере, хотя в тот момент еще не занималось политикой активно. Поэтому пропуск данного этапа в анализе Молодого поколения неминуемо приведет к полному непониманию того коренного сдвига, который произошел в 1933—1934 годах. Хотя, разумеется, довольно расплывчатый характер дискурса Молодого поколения не позволяет оценивать его на данной стадии как монолитную идеологию. Это имело важное последствие: отсутствие единой идеологии позволило проявиться таким разнообразным индивидуальностям, как, с одной стороны, Элиаде и Чоран, с другой стороны — Ионеско или Михаил Себастьян, молодым людям, придерживающимся как левых, так и правых взглядов. Попытаемся, однако, выявить некоторые основные направления духовной жизни этой предполитической стадии. На наш взгляд, их насчитывалось три: отрицание наследия предков; иррационализм и отрицание парламентаризма; наконец, сочетание национализма, православия и декадентства.

Поколение отцеубийц

Характерная черта исследуемой нами группы — отвращение к предшествующему поколению, к «старикам»[94]. Однако этот мятеж принимал весьма разнообразные формы. Например, у Ионеско он носил скорее полемический, чем политический характер. Его работы вызвали настоящий взрыв возмущения в литературном мире, особенно первая среди них, «Нет», которая, словно материнская клетка, породила целый ряд опусов с аналогичным названием. И неудивительно: молодой критик стремился развенчать один за другим все общепризнанные символы гордости и славы. Цель его парадоксов, его постоянного фрондирования состояла в том, чтобы вывести из себя всех, кто разделял местный литературный патриотизм; вероятно, не в последнюю очередь его собственного отца, который в его глазах был воплощением самого ограниченного шовинизма. Можно лишь представить себе эффект такой, например, фразы, как «румынская литература на 99% смешна и лишь на 1% читабельна», в среде, где успех в Европе считался важнейшим приоритетом, где к его достижению побуждала национальная гордость. Это «отцеубийственное»[95] поведение более всего напоминало сожжение чучел на Масленицу. Оно мало походило на преобладавшее у Чорана и Элиаде жесткое отношение к поколению 1848 г., обучавшемуся в Коллеж де Франс у Эдгара Кине и Жюля Мишле. Ионеско не соглашался с позицией своих друзей. Ведь те, кого Элиаде считал «старыми пройдохами», неспособными более ни на какое конструктивное предложение, — такие, как Николае Балческу и его наследники, — были отцами революции 1848 г. и являлись в Румынии символами рационализма и носителями европейского духа. Именно в борьбе с их засильем Элиаде опирался на то, что называл в «Духовном пути» «элитарной совестью» Молодого поколения[96]. По его мнению, именно по вине этих людей произошло оплодотворение румынской культуры «подозрительным семенем, французским семенем, увезенным к нам в эпоху кризиса и подражания западному духу». Так писал Элиаде в 1927 г.[97], упрекая поколение своих родителей в том, что оно «мыслило как иностранцы» и «насмехалось над нашей несчастной румынской землей»[98].

Культ иррационального

Новое течение, направленное против интеллектуалов и крайне враждебное прозападному и демократическому наследию духа 1848 г., в 1920-е годы совершенно естественно дополнилось культом иррационального и ненавистью к парламентаризму. Элиаде прямо заявлял об этом еще в «ориентирах» «Духовного пути»: «Ценности, триумфа которых мы добьемся, не являются порождением политэкономии, техники либо парламентаризма». Эти последние он считал «постпозитивистскими пережитками». Здесь обнаруживается второй крупный тематический раздел неоформившейся идеологии Молодого поколения. Важно подчеркнуть, что он включал многие из фундаментальных положений политкультуры европейских крайне правых. В этой идеологии смертоносному царству «достаточного разума» (Элиаде), «французского духа» (Чоран), «мертвого гуманизма XX века» (Нойка) и общего крушения идеалов Просвещения противопоставлялся восхваление реальности, риска, воспевались инстинкт, излишество, биологическое начало, жизненный порыв, превозносились страдание, этнос, аутентичность. Подобный подход Элиаде, который, как справедливо отмечал один из критиков «Духовного пути», Сербан Чокулеску, был весьма близок по духу к кругу Баррэса и Монтерлана, обозначил общим выражением «преобладание духовного» — преобладание, естественно, революционное. Частота употребления этого выражения в его румынских произведениях сопоставима лишь с частотой ностальгических упоминаний о нем в его произведениях французских. По правде говоря, это выражение было одним из самых расхожих общих мест в словаре нонконформистов и молодых европейских правых 1920-х годов.

У молодых румын пристрастие к русскому и немецкому мистицизму особенно хорошо уживалось с выраженной склонностью к экстремальным экспериментам. Увлечение ими приняло такие масштабы, что обозреватели того времени окрестили Молодое поколение «экспериментаторами», и вскоре оба названия стали употребляться на равных. Здесь также задавал тон Элиаде, начиная с 1927 г. пытавшийся увязать почерпнутую из мистической литературы концепцию прямого знания с тезисом о гносеологической ценности эксперимента. При этом он утверждал, что никакой эксперимент не может дать непосредственные и живые ощущения, если не отказываться постоянно от запретов разума и действующих моральных норм. Призывая своих соратников не бояться множить эксперименты, он писал: «Они возбуждают дух, ввергают его в небывалые ситуации, оплодотворяют его... Каждый новый эксперимент требует новых движений, новых ценностей». Элиаде подчеркивал, что речь идет о любых экспериментах, абсурдных, как алхимия, рискованных, как магия, и даже таких, которые считаются «компрометирующими». Оценим должным образом следующий список: «Гуманитаризм, футуризм, кубизм, сионизм, антисемитизм»[99]. Сочетание довольно странное, но прекрасно отражающее климат в Молодом поколении. Понятно, что Ионеско в одной из глав «Нет» не смог подавить искушение раскритиковать Элиаде и использовал столь поощряемую вождем практику насмешки над собой. «Перед нами весьма интересный случай психического отклонения, — писал он, — все психологические, социальные, интеллектуальные проявления этого человека противоречивы и депрессивны. В определенный момент (и такие моменты случались неоднократно) у него выступала на губах пена, и он ощущал странное смешение планов, ценностей, понятий». Здесь Ионеско не откажешь в проницательности. В заключение он замечает: «Элиаде хотел руководить умами, играть указующую роль для своего поколения. Он и стал указателем: крутит воздух и производит множество движений, не покидая своего места». Ионеско еще не знает об эволюции своего друга в 30-е годы, но слова его звучат пророчески: «Может быть, он и указатель, но на дороге, ведущей в никуда»[100].

Итак, Элиаде выступал приверженцем аскетической риторики, что соответствовало его индийским интересам. У Чорана обнаруживалось не менее явное влечение к спасительному страданию, разрушающему «я». Несомненно, именно в его творчестве тема «откровений горя», одиночества и ночи носит наиболее апокалиптический характер. В книге «На вершинах отчаяния», написанной в 1932—1933 годах, он высказывался в пользу «преобразования в ничто»; в бессонные ночи он исследовал этот процесс, видя в нем наиболее доступный способ уничтожения иллюзий, на которых основывался сюжет[101]. Более того, во всех его предфашистских работах начала 30-х годов этот мотив созидающего страдания сочетался с яростным отрицанием тирании пустых форм, абстрактных категорий, логических изысков. Представление о его состоянии духа дают названия таких его статей, как «Иррациональность в жизни», «Пессимистические перспективы истории», «О кризисных состояниях», «Совесть и жизнь», «Между духовным и политическим», «Слишком много света!», «Вера и отчаяние», «Драмы существований», «Похвала пылким людям»[102].

Поразительно трезвым взглядом смотрел на эту ницшеанско-романтическую смесь Ионеско. Он упрекал «отчаявшихся типа Эмила Чорана» в том, что они любуются своей разочарованностью, не замечая, что их сверхчеловек — смешной корнелевский герой. Совесть мучила Ионеско в неменьшей степени. Но он не любил своего отчаяния. Он отказывался стать фанатиком страдания. Идея коллективного искупления приводила его в ужас. Эти различия имеют важное значение, поскольку позволяют лучше уяснить вклад драматурга в формирование идеологии Молодого поколения, оценить, до какой степени он ее разделял, и, следовательно, понять причины, по которым будущие политические ориентиры его соратников остались ему чужды. Объяснения можно найти в более поздней его работе, написанной в 1936 г. «Это было время, — писал Ионеско, — когда объективные исследования, как нам казалось, навсегда утратили значение; когда все индивидуумы жадно стремились жить и творить; это была настоящая лавина гипертрофированных «я», сиюминутных экспериментов, желаний «жить, несмотря ни на что». Момент, когда внимание акцентировалось на наших глубоко личных несчастьях; момент безнадежности, потока, субъективности; это была победа подростков, победа эгоцентризмов, победа всех личных вещей, стремившихся стать доминирующими; победа недисциплинированности, витализма. Публиковали свои личные дневники... И даже автор этих строк, бывший подростком, покидающим свое отрочество в беспорядочном бегстве, с радостью и гордостью пережил эту экзальтацию индивидуальностей»[103]. Черты сходства вполне различимы, но контраст, даже недоразумение от этого не менее поразительны. Ведь в данном случае писатель говорит о ценностях индивидуума (они являются постоянной темой его творчества), а вовсе не о попытке покончить с ним. В начале 1930-х годов Ионеско неоднократно заявлял, что отдает предпочтение автономии, а не аутентичности, понятию, ставшему для Молодого поколения своеобразной священной коровой. Следует, однако, заметить, что по данному вопросу среди «экспериментаторов» не было полного единства.

Очистительный аскетизм Элиаде или открытие Чорана об иллюзорном характере субъективности никак не мешали им полностью подчиниться моде, введенной А. Жидом: в Румынии тех лет, как и в остальной Европе, все художественные произведения писались от первого лица, в виде дневника или исповеди. Все это не в меньшей мере свидетельствовало о несостоятельности большинства членов Молодого поколения. Эта несостоятельность позволяет объяснить легкость, с которой «лицо» уже со второй фразы без всяких сожалений политически отодвигалось на задний план, уступая место устаревшим аксессуарам буржуазного индивидуализма. По поводу же аутентичности Элиаде и Чоран сразу начали спорить, не сойдясь во мнении, следует ли относить ее к «апологии мужественности» и созданию «нового человека» (Элиаде) или же к «апологии варварства» (так была озаглавлена одна из статей Чорана начала 1933 г.). То была их первая ссора[104]. Она вскоре стихла в легионерском «синтезе».

Третьим направлением идеологии Молодого поколения явились национализм, приверженность православию и упадочническая философия. Кто мы? Откуда? Какие условия развития следует выбирать? Как сохранить нашу национальную и этническую самобытность? Необходимо подчеркнуть, что эти вопросы постоянно ставило и пыталось дать на них ответ каждое новое поколение, так что их можно считать главной осью румынской интеллектуальной жизни после 1848 г. Это великое столкновение приверженцев Старины и Новизны в 1920-е годы превратилось в единственную тему обсуждения для представителей всех научных дисциплин[105]. Молодое поколение не могло обойти его стороной.

Национализм и православие

Национальное чувство существенной части группы начало четко проявляться именно в эти годы. Это видно прежде всего из поведения многих наиболее заметных ее представителей: всемерно изобличая политику партий, они одновременно заявляли о полной поддержке выдвинутой государством цели — унификации страны. В большой обзорной статье, посвященной своему поколению, Мирча Вулканеску определял одну из его приоритетных задач следующим образом: способствовать достижению духовного единства румын, которых в политическом отношении объединила жертва, принесенная военным поколением[106]. По мнению Вулканеску, «если молодым не удастся соединить центробежные идеалы разбросанных по всем концам страны румын в один-единственный собирательный образ румына, в котором каждый сможет узнать себя; если обрисованный Толстым и Достоевским русский тип, присущий бессарабам, и латино-кантианский тип, характерный для трансильванцев, не сольются в единое живое образование с византийско-французским типом, представляющим Старое Королевство... политическое единство этого народа подвергнется большому риску». Тем самым выдвигалась обширная программа, где открыто провозглашалась необходимость ликвидации региональных различий и культурного разнообразия как обязательное условие триумфа государственности и духовных целей. Подобная ориентация представлялась тем более опасной, что породившая ее историческая эпоха определяла ее высшую законность. Вулканеску уточняет: «Никогда прежде поколение не ставило себе задач самостоятельно. Наша задача порождена требованиями эпохи и потребностями общества...»[107]

У многих представителей Молодого поколения — Элиаде, его друзей Мирчи Вулканеску, Арсавира Актеряна, поэтов Дана Ботты и Раду Гира, эссеиста Эрнеста Берня[108] — навязчивая национальная идея тесно переплелась с идеей православной. Плодом их союза стала концепция румынской идентичности, основанная на постулате органической связи между народом и Церковью. Тем самым православие становилось важной составляющей «румынства»[109]. В 1927 г. Элиаде объявил себя сторонником этой доктрины. Один из разделов «Духовного пути» завершается статьей, которая носит многозначительное название «Православие». В этой статьей Элиаде уверял, что православие представляет подлинное христианство, и каковы бы ни были пути эволюции современного сознания, они не могут не привести к православному христианству[110]. Этот выбор имел решающее значение, поскольку сыграл важнейшую роль в последующем сближении Элиаде с Железной гвардией (хотя Чоран данных убеждений не разделял). Одна из особенностей идеологии Железной гвардии состояла в том, что революционное пришествие «нового человека» имело подчиненное значение по сравнению с практикой и победой фундаменталистского православия. Многочисленные работы Элиаде, написанные по возвращении из Индии, одна из которых так и называется — «Комментарии по поводу нового человека», говорят о том, что данная тема его весьма интересовала уже в 1932—1933 годах. Пророк Молодого поколения даже проводил параллель между крестовым походом, предпринятым им в «Духовном пути», и крестовыми походами первых христианских миссионеров. Во все времена, замечал он, большую историю творили люди, обладавшие верой, верившие в превосходство духа. Новый человек, или, по-иному, «человек, освобожденный от светских суеверий», сперва «возникал среди представителей элит, а затем воспринимался копировавшим элиты большинством»[111]. Трудно сказать, кого Элиаде имел в виду, говоря об «активном меньшинстве» — Легионерское движение или Молодое поколение. В любом случае это эссе — свидетельство очень определенных идеологических предпочтений, наличие которых позволяет лучше понять «великий перелом», происшедший в 1934 г.

Упадок европейской цивилизации

Три названных направления совершенно очевидно взаимоувязаны. Ведь если национальная идентичность сопряжена с православием, то проблема возрождения нации неизбежно порождает вопрос, способен ли Старый Мир предоставить для этого возрождения средства. Этот вопрос очень занимал Чорана, и можно не сомневаться, что он дал на него отрицательный ответ. В этот период молодой мыслитель все еще очень увлекался метафизикой, но уже демонстрировал растущий интерес к философии истории, дисциплине, с которой, по его мнению, он полностью освоился. Он поведал об этом своему другу детства Букуру Тинку 23 сентября 1932 г. в следующих словах: «Проблемы философии культуры и истории, характерологии и антропологии влекут меня так сильно, что я не могу себе представить, что когда-нибудь перестану ими заниматься»[112]. Он глотал труды Эрнста Трёльча и Макса Штирнера; глубочайшее влияние на него оказал шпенглеризм с его идеями о различиях между большими и малыми культурами, их производительными возможностями, их стилями и судьбами, о «закате Запада». Другим серьезным увлечением Чорана стал витализм. «Жизнь, мое тогдашнее божество», — вспоминал он в письме к Константину Нойке в 1957 г.[113] Эта жизнь, чьим отчаявшимся апостолом он стал и где он черпал одновременно видение истории, этические и эстетические нормы, — относится к немецкой философии жизни, в то время очень модной. Напомним, что комплексное понятие «жизнь» появилось на рубеже XIX—XX веков под влиянием Ницше и Шопенгауэра, в контексте радикальной оппозиции гегелевскому идеализму. Впоследствии оно легло в основу философских учений Зиммеля и Дильтея. Их идеи оказали огромное воздействие на молодого Чорана, который в 1920-е годы постоянно проповедовал подчинение «империализму» жизни и ее темным основам.

Эти направления деятельности полностью поглощали его до 1933 г., хотя постепенно все большее место в его творчестве начала приобретать тема Румынии, порой превращавшаяся в навязчивую идею. Это породило две тенденции, позже отчетливо проявившиеся в концепциях «Преобразования Румынии» (1936): с одной стороны, довольно явное раздражение румынскими сторонниками самобытности, архаизма и традиционализма, которые не задавали себе вопроса, какой страна должна стать, а ограничивались тем, что пытались понять, какой она должна остаться. Чоран возложил на этих мнимых умников ответственность за отсутствие в его родной культуре «трагического смысла» и «монументальности»[114]. На основании чего, вопрошал он, нужно сохранять нашу постыдную (национальную) специфику? Где же наш творческий дух? Вместе с тем, по его мнению, решение проблем будущего Румынии не могло опираться на «устаревшие и агонизирующие формы» западной цивилизации[115]. «Мы все убеждены, — писал он, — в крахе современной индивидуалистической и рационалистической культуры»[116]. Как и многие другие, Чоран жил в ожидании глобального кризиса, затрагивающего самую суть всех сфер человеческого существования. Эта позиция проявилась уже в его работах 1931—1932 годов, предшествовавших его непосредственно политической деятельности. В этих работах он настойчиво утверждал, что характерной чертой переживаемой эпохи является одновременное наступление нищеты материальной (экономический кризис) и глубочайшей нищеты духовной. Их переплетение ведет к общему краху, придавая ему «характер катастрофы, не имеющей аналогов в истории»[117]. Упадок чувствуется во всех областях — социальной, моральной, эстетической, религиозной, — писал он весной 1933 г. — Кругом «лишенные содержания институты, отжившие нравы, пошлые вкусы, верования старые, как стоптанные башмаки»[118]. Отсюда следовал довольно логичный вывод: единственное дело, способное придать смысл существованию его поколения, — «ускорить ставший фатальным процесс разложения»[119]. Тем не менее в это время Чоран все еще не хотел заниматься «большим свинством», которым оставалась в его глазах политика; об этом он еще раз повторил в письме Букуру Тинку, датированному 2 июля 1933 г. Через пять месяцев его культурный пессимизм победит эти последние сомнения; Чоран станет первым из Молодого поколения, кто перейдет в крайне правый лагерь.

На самом деле Элиаде в значительной мере разделял идею упадка. Различия между ними наблюдались главным образом в стиле: у Элиаде он менее апокалиптический, менее нигилистский, он стремился придать своим предложениям более конструктивный характер. Однако его анализ ситуации был не менее пессимистическим. Какой же ему представлялась Европа, где два десятилетия спусти он сделал столь блестящую карьеру? Основную проблему вождь Молодого поколения видел в господстве того, что он называл «масонской ментальностью». Таково было название одной из его статей, написанной еще в начале 30-х годов, помещенной затем в сборник «Океанография» и уже носившей сильную антисемитскую окраску. Возьмем марксистов, являющих замечательный пример этого духа, — объяснял Элиаде. Как и франк-масоны, они судят обо всем, о мире, и об истории, абстрактно, для них не существует ничего конкретного. По мнению автора, проблема слишком серьезна, чтобы эти соображения можно было считать «шуткой». Она серьезна, потому что «франк-масонский дух» поистине «пропитал и перевернул всю европейскую ментальность». Это справедливо для «всех деяний, вдохновленных Веком Просвещения» — никак не менее — но также и для Фрейда и психоанализа, который для Элиаде является «еще одним замечательным примером» масонской ментальности[120]. Удивительный парадокс: владельцем книжного магазина в Бухаресте, где продавался сборник «Океанография», был еврей; иллюстрации к сборнику выполнил художник-дадаист Марцел Янко, также еврей. Об этом рассказывается в книге А. Палеолога, который спросил у автора, не было ли в этом известной непоследовательности по отношению к его убеждениям? На что Элиаде ответил: «А почему бы и не быть непоследовательным?»[121]

Можно ли считать это отклонение случайным? Элиаде отнюдь не принадлежал к числу западников, но при этом и не разделял антитрадиционалистского пафоса Чорана. Элиаде, как и ряд других интеллектуалов той эпохи, был убежденным сторонником самобытности и с начала 20-х годов занялся поисками «румынизма», который считал подлинным и первоосновным. Его огорчало, что некоторые молодые писатели (явно имелся в виду Чоран) охвачены новым модным поветрием — сожалеют о своем румынском происхождении, «подвергают сомнению существование национальных особенностей и даже наличие творческих способностей у румынской нации»[122]. Элиаде напоминал о классическом наследии, об известных идеологах румынской «этнической специфики» — крупном историке-националисте Николае Йорге (1871—1940), философах Лючане Благе[123], Нае Ионеску, Василе Парване (1882—1927) и теоретике православия Никифоре Крайнике, о котором упоминалось выше. Всех их объединяли национализм organiciste и органическая ненависть к рационализированному этосу современного общества[124].

Следует коротко остановиться на этих моментах, чтобы лучше понять историко-политический контекст обращения прежде мало интересовавшегося религией Элиаде к православию, а также причины его возросшей тяги к архаике, фольклору, народной культуре и ко всему тому, что он собирательно называл «протоисторией». Истоки этого интереса крылись в важной проблеме, которую румынские националисты безуспешно решали с XIX в.: как и чем заполнить отсутствие славного исторического прошлого? Наличием данной лакуны объяснялось постепенное создание фальсифицированной национальной истории, основанное на тезисе преемственности современной Румынии и древней Дакии времен царя Бурнебисты (70 г. до н. э.) — Дакии, жителей которой Геродот описывал как «самых справедливых и самых храбрых среди фракийцев»! Придуманные историками, этнографами и фольклористами XIX столетия, эти легенды приобрели большую популярность с легкой руки археолога Василе Парвана в 20-е годы XX в. — параллельно резкому росту интереса к древним ариям в Германии. Тезис о дакийском прошлом обладал и религиозным содержанием. Как предполагалось, среди даков, происходивших из северной ветви индо-европейцев, получила распространение архаическая форма примитивного христианства (в виде монотеистического культа бога Залмоксиса), которую Элиаде называл «космическим христианством». Тем самым православие, сливаясь с незапамятной традицией предков, становилось составной частью националистского дискурса, дававшего возможность пренебречь веками унизительных внешних вторжений и иностранного господства. Идеология, основанная на мифическом первоисточнике — наследии даков и фракийцев, тем более подходила для националистов, что одновременно позволяла перечеркнуть римское прошлое, соединявшее страну с Западом. Она явилась одним из источников легитимации фашистских движений в Румынии 1930-х годов. Элиаде еще в 20-е годы стал одним из глашатаев всей этой мистики. Много лет спустя он повторил ее основные положения в своей работе «От Залмоксиса до Чингисхана» (1970), постаравшись, однако, всячески затушевать породившую их идеологическую базу.

Подчеркнем, наконец, что развиваясь довольно последовательно, это раннее стремление к самобытности посредством возвеличивания архаики с течением времени стало принимать все более агрессивные формы. Для Элиаде быть румыном означало быть православным — а как же новые граждане румынского государства, католики, протестанты, иудеи и униаты? Но ему казалось невозможным быть одновременно румыном и коммунистом. Последний тезис он развил по случаю манифестации, организованной студентами румынского происхождения у штаб-квартиры Лиги Наций в Женеве в пользу пересмотра Версальского договора. Это незначительное событие вдохновило вождя Молодого поколения на следующий комментарий: «Если они коммунисты, почему они называют себя еще и румынами?»[125] Что это, еще одна случайность? Месяцем ранее, в августе 1933 г., историк открыто продемонстрировал свою ксенофобию в отношении немецкого меньшинства в Брашове (Трансильвания). Призрак национального меньшинства — врага нации вставал с каждой строчки, как и комплекс неполноценности «балканца» в отношении своих сограждан, в большей мере ориентированных на Центральную Европу. Тем самым Элиаде намеревался протестовать против «факта» — несомненно, слуха — отказа (так!) в румынском гражданстве «коренным» румынам — жителям Брашова, большинство обитателей которого составляли румыны саксонского происхождения, протестанты, поселившиеся здесь много веков назад. К мэру города Элиаде обращался с такими словами: «Эти ваши друзья, саксонцы, которые любят нас настолько, что отказываются подать стакан молока, если об этом их не попросишь по-немецки; эти люди, которые считают, что находятся на вершине Цивилизации, поскольку говорят на средневековом немецком языке и надевают перчатки, когда чистят картошку; это элитарное меньшинство, с которым мы носимся неизвестно как, потому что они белокурые и носят очки, — по правде говоря, непонятно, какой им интерес водиться с настоящими румынами, которые с грехом пополам выживают среди них»[126]. Элиаде к тому времени давно расстался с формой скаута — ему исполнилось уже 26 лет. Однако дух этого опуса демонстрирует весьма поучительное сходство с тем настроением, которым был пропитан написанный им в 15 лет репортаж из Черновиц.

В свете нескольких приведенных зарисовок довольно затруднительно разделять точку зрения, в соответствии с которой Элиаде был далек от политики до 1936—1937 годов. Тем самым подкреплялся тезис о его политической деятельности как о недолгом и необъяснимом грехе молодости. Разумеется, Элиаде в то время еще не выражал открыто своих верноподданнических чувств Железной гвардии. Но его старый товарищ, соученик по лицею Михаил Полихрониад, который присоединился к Кодряну еще в 1932 г., не обманывался на сей счет. По всей вероятности, с ним следует согласиться. Полихрониад, поспешивший воспроизвести обе вышеназванных статьи Элиаде в легионерском журнале «Акса» 12 сентября 1933 г., сопроводил их передовицей, где поздравлял себя с «обращением Элиаде в руманизм» — читай: в легионерскую идеологию. 22 сентября последовало пылкое опровержение со стороны автора статей, где он настаивал на своем неучастии в политике и утверждал, что ограничивается... «приоритетом духовности». На это утверждение его друг детства отреагировал в «Аксе» от 1 октября 1933 г. иронической репликой, с которой трудно не согласиться: «Можно задаться вопросом, не считает ли Мирча Элиаде, что он до сих пор находится в монастыре в Гималаях. В наши времена, только находясь там, можно позволить себе не иметь никакой политической позиции», — справедливо отмечает Полихрониад.

Особенно важно подчеркнуть, в какой мере Элиаде уже становится живым воплощением самых грубых искажений румынской, а может быть, и восточноевропейской политкультуры. Он воплощает, во-первых, первостепенную роль деятелей культуры в развертывании дискуссии по национальному вопросу. Во-вторых, доминирующую характеристику этой дискуссии — опору на миф, с помощью которой осуществляются и поиски смысла, и реконструкция преемственности задним числом (таким образом, чтобы обосновать право на существование нации, постоянно казавшееся до конца не завоеванным)[127]. В-третьих, сильнейшую склонность считать этнический фактор (или, что то же, фактор присущей нации «духовности») единственной прочной нитью социальной связи. Поскольку эти два явления были неразрывны, к ним добавилось еще одно — глубоко искаженное отношение к государству. Его функция как раздатчика общественных благ отходила на второй план по сравнению с функцией защиты и представительства преобладающей нации, и именно ее выполнение определяло легитимность государства. Все это обусловливало существенный вклад интеллектуалов в 30-е годы в «эссенциалистскую», но постоянно воинствующую дискуссию о необходимости укрепления идеи национальной идентичности в сознании органично единого и нерушимого общества, объединяющего индивидуумов, государство и народ в неделимое целое. Основные идеологические ориентиры Молодого поколения в 20-е — начале 30-х годов, по сути, были теми же, что и несколько лет спустя, когда произошло массовое обращение членов группы в фашизм, последовавшее спустя непродолжительное время. Различия, если они и были, носили исключительно количественный характер.


Глава вторая
1930-е ГОДЫ: АНАТОМИЯ ПОЛИТИЧЕСКОГО ВЫБОРА

Переход цвета румынской интеллигенции 1930-х годов в ряды движения, чья идеология совершенно очевидно была основана на мистике преступления и крови, представляет одно из самых удивительных событий интеллектуальной истории XX столетия. Удивительных и одновременно драматических, поскольку мы не можем считать политический выбор этих людей коллективным заблуждением, отклонением от начальной траектории их интеллектуальной эволюции. Ретроспективный взгляд на 1920-е годы позволяет утверждать, что для наиболее видных представителей Молодого поколения воспринятие идеологии Легионерского движения отнюдь не было юношеской эскападой, заставлявшей покинуть изначальные магистральные пути движения их мысли. Напротив. Оно совершенно естественным образом наложилось на их философию, которую они, однако, до 1933—1934 годов объявляли непосредственно не ангажированной политически[128]. Это основополагающий тезис; он представляется однотипным с долгим знаменательным замалчиванием указанного перехода. Если о нем и упоминали, то до самого последнего времени расценивали как один из малозначимых проступков бурной молодости Молодого поколения. К этому добавлялось отсутствие настоящего самоанализа со стороны тех, о ком шла речь.

Однако последовательности ради скажем, что просто невозможным не заметить наличия уже возникшей в то время причинно-следственной связи между их философскими взглядами и предпринятой ими «борьбой за права». Мирча Элиаде в 1937 г. открыто выражал свою радость по поводу того, что успехи Железной гвардии позволяют ему при жизни наблюдать воплощение всех идей, которые он разработал и отстаивал в «Духовном пути» с 1927 г. И это доказывало полное временно?е совпадение его идеологии с легионерской. Эмил Чоран, со своей стороны, выражал радость, обнаруживая в национал-социализме политическое выражение своей концепции витализма. Эжен Ионеско, важный свидетель происходившего поворота, впоследствии скажет в своем интервью: «У меня появилось много друзей». Нам известно, кого он имел в виду. «Но многие среди них между 1932—1935 годами стали на сторону фашистов... В Бухаресте по этой линии проходил раскол. Я чувствовал себя все более и более одиноким»[129].


«МЫ, ОБЛОМКИ ПОТЕРПЕВШЕЙ КРУШЕНИЕ КУЛЬТУРЫ»

В кругу, к которому принадлежал Ионеско, одним из первых завершил переход к фашизму Чоран. Это подтверждают его статьи и переписка: он открыто поддержал национал-социалистическое «возрождение» еще в конце октября — начале ноября 1933 г., т. е. всего через несколько недель после приезда в Берлин в качестве стипендиата фонда Гумбольдта. Что касается Элиаде, его наиболее яростные защитники, как правило, датируют его «легионерский порыв» первой половиной 1936 г., когда он действительно приступил к публикации во «Vremea» серии статей, открыто поддерживавших фашистскую организацию. В главе IV будет показано, что 1936—1938 годы следует считать пиком той приверженности, которую Элиаде демонстрировал с 1934 г. И которую пресекло лишь изменение международной ситуации — разгром нацистской Германии в 1945 г. Это совершенно недвусмысленно доказывает пока не переведенный на французский язык дневник, который он вел в Португалии в 1941—1945 годах. Что касается Чорана, его последнее выступление в поддержку легионеров имело место 1 января 1941 г. В его отходе от политики основную роль также сыграли обстоятельства — отъезд в Виши, затем окончательное переселение в Париж. Напомним в этой связи, что, включив легионеров в состав правительства осенью 1940 г. и убедившись, что они занимаются по всей стране грабежами, поборами и преступлениями, маршал Антонеску, приверженец порядка и дисциплины, воспользовавшись выступлением Железной гвардии против его власти, разорвал союз с ней при поддержке армии в конца января 1941 г. (см. главу VII настоящей работы). Труднее ответить на вопрос, в какой степени Чоран оставался приверженцем своих прошлых убеждений в течение последующих лет, проведенных им в оккупированной Франции. Однако материалы португальского дневника Элиаде заставляют полагать, что по крайней мере до конца 1942 г. Чоран опасался поражения Германии. Тем более что еще в течение всего 1943 г. он продолжал публиковаться в еженедельнике «Comoedia», одном из коллаборационистских парижских изданий.

Никто не описал фаз этой удручающей эволюции лучше Ионеско. Отголоски прослеживаются, в частности, в «Настоящем прошлом», где воспроизведены многие страницы его тогдашнего дневника, непосредственно описывающие рождение «Носорога» и не до конца оцененные западным читателем, во всяком случае в том, что касается деталей. Автор «Нет», чувствовавший себя все более одиноким в Бухаресте среди такого количества новых людей, писал: «Это как грех не быть носорогом... Вот носорожий лозунг, лозунг «нового человека», который обычный человек понять не в силах: все для Государства, все для Нации, все для Расы. Это, разумеется, выглядит чудовищным. Как отдать все Государству, ведь оно не более чем административная машина... Оно не более чем абстракция, или скорее юридическая машина, но носорог обожествил Государство. Как это стало возможно? Что же они поместили в эту пустоту, чем ее заполнили, что в нее швырнули?»[130] Вопрос Ионеско вполне уместен: что имели в виду и чему думали служить Чоран, Элиаде и остальные, бесконечно укрепляя идеологию Железной гвардии?

Сегодня уже полностью подтверждены и факт вовлечения обоих философов в антисемитскую и применявшую насилие организацию, и их восхищение европейскими фашистами. По отношению к ним совершенно несостоятельным выглядит тезис о присоединении к Железной гвардии из чистого «оппортунизма», аналогичный утверждению, которое часто выдвигалось в послевоенной Германии, чтобы уменьшить вину интеллектуалов, примкнувших к нацистам[131]. В самом деле, Легионерское движение пришло к власти лишь осенью 1940 г. и всего на 5 месяцев; сочувствие ему в 30-е годы не столько приносило какие-то выгоды, сколько навлекало на сочувствующего неприятности. Повторим еще раз: вопрос о том, были ли они связаны с националистической экстремистской организацией, больше не нуждается в доказательствах. Наше исследование, позволяющее тщательно восстановить этапы эволюции этой связи, нацелено на выявление ее продолжительности и глубины, на установление точек соприкосновения, одним словом, на выявление общего в идеологии.

Идеологический настрой и личный выбор

Можно, конечно, сослаться на то обстоятельство, что формированию указанной связи благоприятствовал идеологический настрой той университетской среды, в которую были погружены оба писателя. Сам Ионеско говорил, что некоторые из его профессоров были «к этому моменту нацифицированы», обрисовывал их как теоретиков расизма, поклонников Ницше и ницшеанцев, «соперников Розенберга» и Шпенглера. Это доказывает, что в тот момент еще сохранялась возможность соблюдения какой-то критической дистанции[132]. Тем не менее на одном из крупных процессов, начатых тогдашними «специалистами по кризисам» с литературного факультета Бухарестского университета, основными врагами назывались демократия и Разум, причем все происходившее на процессе явно демонстрировало степень устаревания аграрного и традиционалистского романтизма. Дух времени (Zeitgeist) на этом процессе выражали главным образом обвинительные речи трех «мэтров», Константина Радулеску-Мотру (1868—1957), Никифора Крайника и Нае Ионеску. Все они изъявляли радость по поводу революционного подъема, охватывавшего Европу. Радулеску-Мотру, считавшийся умеренным, почти неокантианцем, усматривал рождение в волнах этого подъема здорового скептицизма в отношении норм законности. Этот философ, член ученого совета, на котором в 1933 г. Элиаде защищал диссертацию, отвергал общественный договор как абстракцию и выступал за новую организацию государства, которая строилась бы на подчинении заповедям, внушенным биологической жизнью народа. Ссылаясь на недавние достижения науки, он проповедовал проведение политики, учитывавшей факторы наследственности и нацеленной на «реализацию этнического существа». Румынство как политическая доктрина должно было, по его мнению, соответствовать итальянскому фашизму и гитлеризму, которые вообще-то не предусматривали возврата к прошлому. В нашумевшей книге «Румынство как катехизис новой духовности» Радулеску-Мотру уточнял: традиция — не более чем простой инструмент, позволяющий стране «идти в ногу со временем, модернизироваться»[133]. Что касается Нае Ионеску, то, как будет показано ниже, его позиция в отношении рационализма и парламентаризма после поворота 20-х годов будет основана на следующей простой программе: ликвидация. Среди тех, кто в течение 30-х годов занимается теоретическими вопросами изгнания инородцев с румынской земли, — философ и теолог Никифор Крайник. Для него, как и для Нае Ионеску, теологическая аргументация позволяет развернуть настоящую битву за исключение евреев из общественной и интеллектуальной жизни. По мнению Крайника, Талмуд — источник масонства и марксизма, нацеленных на дискредитацию христианства и разжигание межнациональной розни[134].

У Сержа Московичи об этих годах, времени его бухарестского детства, сохранятся воспоминания, во многих отношениях схожие с воспоминаниями Ионеско. Подчеркивая роль интеллектуалов, их центров (laboratoires d’id?es), университетов и церквей в распространении фашизма, роль, на его взгляд, недооцененную, Московичи отмечал: «Навязчивая идея вырождения, навязчивая идея упадка нации, навязчивая идея конца христианства стали частью повседневной жизни. Словно бы от этого зависели судьбы общества и судьба каждого его члена. Метафизики в темных речах прославляли инстинкты; мифоманьяки — архаические символизмы (прозрачный намек на Мирчу Элиаде. — Авт.); поэты ностальгировали по почве и смерти»[135]. Мы пытаемся воссоздать тогдашний климат, поскольку это позволяет понять, в какой степени в межвоенной Румынии националистская идеология превратилась в реалию повседневности И одновременно в некую господствующую идиому. Национальная идея стремилась подчинить себе все. Иными словами, политический дискурс испытывал колоссальные трудности в попытке приноровиться к своему объекту, вне зависимости от того, какая проблема подвергалась обсуждению — роль государства, реформа институтов, место Румынии в Европе. Конечно, на арене румынской культурной жизни сталкивалось множество групп — от либерал-модернистов, сторонников развития «в ногу» с Европой (Эуджен Ловинеску) и социал-демократов, впрочем весьма немногочисленных, до консерваторов и фашиствующих правых. Но главное состояло в том, что все они, за исключением мыслителей-марксистов, в конечном итоге оказались сторонниками одной идеи: идеи нации, присущих ей ценностей, ее «специфики», того, что может и что не может считаться совместимым с ее самобытной основой, или ее «сутью». При этом они придерживались по данным вопросам совершенно разных, порой прямо противоположных позиций. Этот список первоочередных вопросов выглядел чем-то вроде настоящей логической системы; его посылки в конце концов были приняты как само собой разумеющиеся, начиная с тезиса, утверждавшего существование бытия нации, или ее особого духа.

Как ни парадоксально, эпистемологическая монополия, приобретенная национальной проблематикой, не ускользнула от внимания Поля Морана во время его путешествий по Балканам в 30-е годы. Его замечания относительно румынской интеллигенции довольно проницательны: «Здесь, как и в других странах, я наблюдал сталкивающиеся или противоречащие друг другу течения. Меня поразило, что подавляющее большинство групп, если не все они, обладают собственной позицией по политическим вопросам, — писал он в 1935 г. в книге «Бухарест». — Умозрительные построения, абстракции их, кажется, не интересуют; я не обнаружил у них реальной склонности к религии или к метафизике; пути, ведущие к абсолюту, их не увлекают... даже такой знаменитый археолог, как г-н Парван, занимается правовым обоснованием румынского национализма, проникая в самое отдаленное прошлое расы; даже движение с религиозной направленностью, такое, как влиятельная группа G?ndirea, которая при своем вожде, профессоре факультета теологии Н. Крайнике, ставило себе задачей стимулировать духовное возрождение Православной Церкви, скатилось в политический национализм и в расизм. Даже профессор общей философии и метафизики на литературном факультете Бухарестского университета, личность удивительная и несравненный ум, г-н Нае Ионеску, предается в своем журнале «Cuv?ntul» активной политической деятельности; его правой рукой выступает философ-индолог Мирча Элиаде». Моран проводит следующее сравнение с Францией: «Представьте себе г-на Маритэна, обращающегося к крестьянским массам, чтобы разбудить в них мощный национальный католицизм!»[136] Моран вернулся в Бухарест несколько лет спустя, в качестве посла вишистского правительства в Румынии.

Подобная насыщенность публичного дискурса, коллективного воображения и систем верований националистской риторикой отнюдь не означала, что в то время не имелось никаких иных вариантов культурного выбора. Доказательство противного существовало даже в рамках Молодого поколения; это была группа «Критерион», основанная в 1932 г., которая, по мнению Элиаде, явилась «одним из наиболее значительных и оригинальных коллективных выражений молодого поколения»[137]. «Критерион» организовывал в Бухаресте самые разнообразные лекции, пользовавшиеся большой популярностью. Именно на этих лекциях румынская публика впервые узнала о существовании французского экзистенциализма, услышала имена Кьеркегора и Хайдеггера. Лекции были посвящены также Фрейду, Ганди, А. Жиду, Ленину и даже Чарли Чаплину. Правда, последнюю — ее читал Михаил Себастьян — прервали громкие антисемитские выкрики из зала на тему «один еврей нам говорит о другом еврее». Крикунами руководил некто Бизерика (что по-румынски означает «церковь»). Организаторы лекции попытались уговорить его заставить его людей замолчать, вспоминает А. Палеолог. «Однако они были покорены его личностью. В конце концов, все пришли ко взаимному согласию и вступили в Железную гвардию»[138].

Социолог Генри Сталь, видный деятель Социологической школы Бухареста, основанной убежденным и последовательным рационалистом и социал-демократом Димитрием Густи (1880—1955), вспоминал в Румынии середины 80-х годов о постепенном заражении фашизмом членов «Критериона», к которой принадлежал и он сам. С чувством ностальгии Сталь воскрешал в памяти оживленные дискуссии в кафе «Корсо», где они собирались после лекций группами по 10—15 человек. Это происходило до тех пор, пока не проявилась «легионерская болезнь». Постепенно, рассказывал Сталь, Легион занял господствующее положение в наших спорах. Затем, постепенно, члены группы стали в него вступать: Мирча Элиаде, Константин Нойка, Михаил Полихрониад, Дан Ботта, Арсавир Актерян и прочие. Чоран вообще никогда не смешивался с критерионовцами; «он принадлежал к числу самых суровых и неукоснительных сторонников Легиона»[139]. В те времена Генри Сталь часто приводил с собой в кафе «Корсо» своего друга Ионеско. Поразительно, что, не имея сведений об истории возникновения «Носорога» (в коммунистической Румынии доступа к произведениям Ионеско не было), Сталь в середине 80-х годов выдвигал гипотезу, что идея этой книги должна была зародиться у драматурга под воздействием увиденного и услышанного тогда в группе «Критерион», где на его глазах совершался переход от свободной дискуссии к фанатизму. Именно таким образом, сокрушался социолог, в политическом и социальном отношении «все поколение кончило тем, что натянуло зеленую рубашку»[140].

Очевидно, все-таки это относилось не ко всему поколению. Помимо легионеров, среди его представителей были и марксисты, и либералы. В течение непродолжительного времени они еще сосуществовали в лоне «Критериона», но затем в группе создалась настолько враждебная атмосфера, что это привело к ее самороспуску в течение 1934 г. Как уточнял сам Себастьян в ходе лекции, прочитанной им несколько месяцев спустя, 21 марта 1935 г., в несравнимо более спокойной обстановке Бухарестского Французского института научных исследований, которым с 1932 г. руководил историк Альфонс Дюпрон[141], линией водораздела стала идея национальной специфики. Пути критерионовцев бесповоротно разошлись. «Между нами пролег разлом», — лаконично комментировал Мирча Элиаде.

Далее. Если даже Элиаде и Чоран открыто перешли на сторону Легионерского движения — что, учитывая их популярность, должно было способствовать вовлечению в эту самоубийственную авантюру многих молодых людей, — стоит задаться вопросом, в какой мере идеи Элиаде и Чорана распространились среди легионеров. В данном случае мы перефразируем положение, которое формулируется зачастую применительно к Хайдеггеру: «Если Хайдеггер был нацистом, то были ли нацисты хайдеггерианцами?» Этот полемический прием нацелен на то, чтобы вызвать улыбки и тем самым свести на нет саму суть поставленного вопроса. Применительно к нашему анализу, однако, все не так просто. Здесь возникает щекотливая проблема вечно подвижной границы между простым восприятием, так сказать, готовой идеологии и участием в разработке теоретических аспектов этой самой идеологии. Последнее относится к интеллектуалу и означает, что он ставит свои знания, аналитические способности, навыки, свою харизму на службу определенному движению. Кроме того, Железная гвардия существовала в условиях конкуренции: в 30-е годы ей противостояли другие группы, идеологии и программы которых носили не менее экстремистский и антисемитский характер. Как представляется, в случае Элиаде и Чорана на поставленный выше вопрос следует ответить утвердительно: обмен идеями был взаимным.

Мы постараемся проанализировать эти сложные проблемы последовательно в отношении каждого из них. Однако сперва представляется важным уделить более пристальное внимание двум харизматическим фигурам, сыгравшим ключевую роль в обращении Чорана и Элиаде в фашизм: Нае Ионеску и Корнелиу Зеля Кодряну


ТАЙНЫЙ УЧИТЕЛЬ: НАЕ ИОНЕСКУ (1890—1940)

В загадочном вовлечении Чорана и Элиаде в Железную гвардию — а у подобных моральных падений, что ни говори, всегда загадочная подоплека, особенно когда речь идет о выдающихся умах, — ключевая роль принадлежала одному человеку. Это был Нае Ионеску, неоспоримый мэтр Молодого поколения. Это он на литературном факультете Бухарестского университета посвящал членов группы в философию, так, что его фигура возвышалась над всеми профессорами факультета, отодвигая их в тень; он показывал остальным путь и в политике; по его стопам его ученики и последователи один за другим стали вступать в Железную гвардию.

Удивительно, что этот странный персонаж до настоящего времени не стал объектом исследования западных специалистов, занимающихся изучением крайне правых интеллектуальных течений межвоенного периода. О нем даже не упоминается в ставшей классической работе Алистера Гамильтона «Призыв фашизма» (1971). Однако благодаря власти над самыми талантливыми представителями румынского Молодого поколения, начиная с Элиаде и Чорана, он приобрел значение одной из наиболее харизматических фигур того времени. К тому же, как представляется, его известность среди крайне правых вышла далеко за пределы румынских границ и приобрела европейский масштаб. О его деятельности, видимо, знал сам Карл Шмитт; во всяком случае, так рассказывал Элиаде. Находясь в Берлине в июле — августе 1942 г., он был представлен немецкому философу именно потому, что тот хотел больше узнать о своем бухарестском коллеге, скончавшемся от сердечного приступа двумя годами раньше, 15 марта 1940 г. Как сказали Элиаде, Шмитт «уже давно желает ознакомиться с истинной историей Нае Ионеску». Историк религии отправился поэтому к автору «Романтической политики» — работы, которая, как он уточнял, произвела на Ионеску большое впечатление. Элиаде обнаружил у Шмитта сходство с Ионеску. В «Дневнике», написанном в Португалии, он отмечал: «Шмитт произвел на меня впечатление метафизической смелостью, нонконформизмом, широтой взглядов. Это напомнило мне Нае (с той, правда, разницей, что Шмитт отличается более глубокой культурой)»[142].

Кто же был этот таинственный персонаж? Он родился в 1890 г. в Брэиле, портовом городе на Дунае, обучался философии сперва в Бухаресте, а затем, с 1913 г., в Германии. Он оставался там до 1919 г., когда представил в Мюнхене к защите свою диссертацию. Существовали сомнения, защитил ли он ее вообще, поскольку никто никогда не видел у него соответствующего диплома. Тема диссертации была довольно неблагодарной: «Логика как попытка нового метода математического доказательства». По возвращении в Бухарест, ведя семинары по метафизике в столичном университете, Ионеску обратил внимание, в частности, на молодых Элиаде, Чорана, Нойку, Себастьяна, Вулканеску, которых он пригласил сотрудничать в своем журнале «Cuv?ntul». Стройный, элегантный, с манерами денди, представительный, хоть и не достигший еще 40 лет, он их абсолютно покорил. В университете, в кафе, в редакции он постоянно опекал своих учеников, не переставая убеждать их отойти от догм, адаптировать философию к реальной жизни. Его преподавание отличалось кардинально новым стилем. «Я никогда не забуду лекцию по метафизике, где я услышал его впервые», — рассказывал Элиаде, который в 1933—1938 годах работал у него ассистентом. «Лекция называлась «Фауст и проблема спасения». В амфитеатре Майореску яблоку негде было упасть... я увидел, как вошел бледный человек, чьи темные волосы были зачесаны назад, открывая виски; брови у него были черные, кустистые, во всем его облике было что-то мефистофельское... Он сел, обвел амфитеатр взглядом и начал говорить. Немедленно воцарилась почти сверхъестественная тишина... Каждая его лекция, казалось, затевала разговор, в котором он приглашал участвовать всех нас... Мы присутствовали при рождении мысли, которое происходило прямо у нас на глазах»[143]. Именно этому человеку молодые «экспериментаторы» по-настоящему поклонялись в течение более чем 5 лет — до крутого перелома, происшедшего в 1933 г.

До этого момента в политическом отношении Нае Ионеску, ранее проводивший кампанию за возвращение на румынский престол короля Кароля II (что произошло в 1930 г.), был известен своей близостью ко Дворцу и к Национал-крестьянской партии. Однако далеко не всем в королевском окружении его идеи пришлись по вкусу. Поэтому его престиж заметно снизился в 1931—1932 годах, вплоть до окончательного разрыва с Каролем. Именно в этот период наметилось его сближение с Легионерским движением. Оно стало очевидным осенью 1933 г. Последовавшее вскоре «обращение» Ионеску было одним из самых громких успехов Железной гвардии в данной области. Причем произошло оно, а вслед за ним и постепенное «обращение» его последователей — в тот момент, когда эта организация еще испытывала трудности при проникновении в столичные интеллектуальные круги. «Декабрь 1933 г. стал для нашей группы критическим моментом», — так в завуалированной форме писал об этом Элиаде в своих «Мемуарах». В самом деле, 29 декабря премьер-министр-либерал И. Дука, преследовавший легионеров, погибает от револьверных выстрелов, произведенных тремя из них. За несколько дней до покушения было опубликовано постановление о роспуске организации (третье по счету). Нае Ионеску и сам Элиаде (о чем в его мемуарах, естественно, не сказано) активно выступили против роспуска Железной гвардии[144]. Это означало окончательный разрыв с королевской политикой. В 1933 г. также произошла первая встреча профессора метафизики с Кодряну, вождем Железной гвардии; в том же году в Германии, как известно, пришел к власти Гитлер. Обратимся снова к воспоминаниям Элиаде. «Я имел продолжительную беседу с Нае Ионеску. Он вернулся из Германии под сильным впечатлением от происшедшей там революции и считал, что подобные изменения могли бы произойти также и у нас»[145]. С этого момента Нае Ионеску стал одним из ведущих идеологов фашистской организации и выполнял эту функцию до самой своей смерти в 1940 г. В предисловии к книге Василе Марина и Иона Моты, легионерских вождей, сражавшихся в Испании на стороне франкистов и погибших там, философ расшаркивался: «Не Легионерское движение пришло к нам; мы сами сблизились с ним, двигаясь по пути национальной революции»[146]. Грозный логик совершал свое превращение в носорога. Его молодые сподвижники следовали за ним.

Как рассказать о его влиянии, столь же сильном, сколь губительном? Неоспоримо, что с 1925 по 1940 г., по момент своей смерти и даже после нее философ внушал такие преданность и поклонение, которые не устают поражать. Кто же открыл ученикам Нае Ионеску его преподавание, вызывавшее у них такой пылкий и единодушный восторг, словно сама эпоха самовыражалась устами этого человека, словно он лучше кого бы то ни было смог очертить на метафизической и бесконфликтной основе круг проблем, требовавших совместного решения, затрагивавших одновременно личностные и коллективные аспекты послевоенного кризиса идентичности, с такими трудностями переживаемого Молодым поколением? В агиографии, составленной спустя 30 лет после смерти учителя, Мирча Элиаде описывал этот феномен следующим образом: «Чем больше проходит времени, тем больше «легенда» профессора Ионеску кажется загадочной тем, кто его не знал»[147]. Элиаде не преувеличивал. В 1934 г. Мирча Вулканеску считал Ионеску «высшим духовным авторитетом»[148], Михаил Себастьян — «духовным наставником»[149] своего поколения, и даже Эжен Ионеско, в 1935 г., — единственной «звездой первой величины», к которой многие стремились после войны[150]. Чоран, со своей стороны, отмечал в 1937 г.: «Очень многие молодые им живут»[151].

Доктрина

Следует ли искать ключ к успеху Ионеску в его идеях? Наличие у него научной степени крайне сомнительно. Он самовыражался по преимуществу в устной форме, причем показал себя известным плагиатором; письменные же его труды весьма скудны. За исключением довольно большого количества статей, сегодня опубликованных в виде сборников, нескольких предисловий, теологических исследований и других эссе, посвященных «страданиям белой расы», единственными письменными свидетельствами его творчества являются стенограммы его лекций. Это компиляции, буквально напичканные цитатами из модных в то время философов. Критик Александру Георге доказал, в частности, что вступительная лекция Ионеску к курсу 1919 г. об «эпистемологической функции любви» была практически дословно списана с эссе Макса Шелера «Liebe und Weltanschauungslehre»[152]. Ионеску не удалось провести Чорана, который впоследствии признавал, что образование профессора характеризовалось серьезными лакунами, и знания его были весьма ограниченными[153]. В концептуальном плане Ионеску был типичным представителем православного (ортодоксального), антидемократического и антизападнического направления румынской культуры. В плане философском он был сторонником идеи кризиса современного человека, кульминационным моментом которого, по его мнению, стало возникновение демократической идеологии и ее переплетение с философским субъективизмом Декарта и математической, придающей всему единообразие методой, общепринятой с эпохи Возрождения[154]. Возникшему в результате этого идеализму Ионеску противопоставлял подчинение личности национальному сообществу, но не гражданской, а органической нации, единой по крови и по духу, которую он считал единственной живой и творческой реальностью. Национальная тематика заняла центральное место в его учении с конца 1920-х годов. И в этой области он не предложил ничего особенно оригинального, если не считать органицизма, близкого идеям немецких ученых Отто Шпанна и Готфрида Бенна.

Ловкость Ионеску заключалась в том, что он умел применить свои идеи сразу в нескольких планах: конкретном (политические передовицы) и абстрактном (курсы лекций по логике коллективов, теории познания, философии религии). В области внешней политики философ вел кампанию против альянса, заключенного Румынией с Францией и Великобританией; Ионеску считал его противоестественным, точно так же, как Лигу Наций — искусственным образованием. На аналогичных рассуждениях основывалась его ультраэссенциалистская концепция национальной принадлежности. «Принадлежность к румынам, туркам, англичанам — это некое «существующее положение дел», — писал он, например, в 1930 г. Любая реальная сообщность — это, прежде всего, духовная целостность, в румынском случае неотделимая от православия. Румын католиков или протестантов не существует по определению[155]. По меньшей мере можно сказать, что здесь совершенно явно выражено полное господство целого над частями. В другом своем эссе Нае Ионеску обратился к как нельзя более органической метафоре семени, которое, будучи посеяно в землю, дает жизнь совершенно определенному растению. Так же происходит и с «румынством»: «Быть румыном означает обладать определенным ядром, которое абсолютно необходимо обусловливает совершенно определенные взгляды и действия. Наша воля не имеет никакого отношения к этим процессам»[156]. Если национальность — это естественное состояние, обусловленное принадлежностью к породившей индивидуума сообщности, то ни о каком добровольном присоединении к гражданской нации речи идти не может.

Именно на эту аргументацию с неслыханной жестокостью опирался Нае Ионеску в 1934 г. в предисловии к роману Михаила Себастьяна «В течение двух тысяч лет». В этом великолепном повествовании, написанном от первого лица, рассказывается о глубоких переживаниях молодого интеллектуала — румына еврейского происхождения, мечущегося в поисках самоидентификации. Герой считает себя скорее румыном, чем евреем, до тех пор, пока окружающий антисемитизм не заставляет его полностью проникнуться своим происхождением. Автор обратился к Ионеску с просьбой написать это предисловие в 1931 г., когда антисемитизм последнего еще не принял столь выраженного характера. Рассматривая возможность быть одновременно румыном и евреем, на которой так патетически настаивал Себастьян, Ионеску отвергал ее с методической жестокостью. При этом он пользовался возможностью продемонстрировать Железной гвардии свое стремление к объединению с ней. С готовностью причиняя боль своему ученику, Ионеску, обращаясь к Себастьяну, писал: «Помни, что ты еврей!» Разумеется, Йозеф Хехтер (настоящее имя Себастьяна) возражал: «Называй меня как угодно, я чувствую себя здешним, я человек с Дуная, Дунай — часть моего существа». «Да неужели? Ты, Йозеф Хехтер, человек с Дуная? Нет, ты еврей с Дуная...Это так. И именно так это и должно быть», — холодно писал философ, отправляя тем самым Себастьяна прямиком в гетто[157]. Ведь все это происходило в тот момент, когда антисемитские выходки на улицах приобрели неслыханные масштабы, не имевшие себе равных с момента окончания Первой мировой войны.

Начиная с 1933—1934 годов в многочисленных статьях Ионеску стремился ознакомить широкую читательскую аудиторию с идеологическими последствиями своей теории об отношениях государства, личности и общества. Данные последствия (после 1945 г. Элиаде попытался внушить непросвещенным читателям, что они относились к метаполитическому подходу, черпавшему свой смысл в человеке) были представлены в виде четырех принципов. 1) Тоталитарного. Органическая целостность православного народа должна воплощаться в сильном государстве, цель существования которого — проникновение во все сферы жизни как непосредственной эманации «народного сознания», отлившегося в нацию. Отсюда — бесполезность всяких выборов в рамках того режима, прихода которого так жаждал профессор. Этот режим так и будут называть «тоталитарным, — отмечал Ионеску, — поскольку в его рамках личность полностью растворена в коллективе и тотально подчинена ему». Это вполне соответствовало положениям православной доктрины, где достичь спасения можно, лишь пожертвовав собственной личностью. 2) Модернистского. Выступая против «аграрного» подхода, Ионеску открыто признавал значение техники как важнейшего инструмента усиления мощи державы[158]. 3) Элитарного. Ионеску призывал новых людей создавать элиту новой аристократии — «новой легионерской аристократии», как гласило название статьи Элиаде от 23.1.1938, — способной интериоризировать и формулировать законы, присущие нации. 4) Наконец, этнического принципа. Признание за этнической связью первоочередного и непреходящего характера сразу делает абсолютно невозможным переход из одной национальной общности в другую[159]. Именно на основании этого принципа Нае Ионеску отказывал румынским евреям в праве на румынское гражданство, вообще на какое-либо гражданство. Этот принцип был буквально применен в антисемитском законе, принятом в конце 1937 г. правительством Гоги-Кузы, который оказался самым жестким после действовавшего в фашистской Германии. Суть этнического принципа была, впрочем, выражена еще в 1934 г. в предисловии к роману Себастьяна: «Христиане и евреи, — уверял метафизик-легионер, — это два чужеродных тела, которые ни при каких условиях не могут слиться воедино; два тела, мир между которыми может воцариться только при условии... исчезновения одного из них»[160]. Ужасное многоточие, наличие которого свидетельствует, что использовавший его человек отдавал себе отчет в вероятных последствиях своих писаний.

Нам представлялось важным уделить такое большое место названным положениям доктрины Ионеску. Ведь именно их отпечаток (порой в виде дословных цитат) обнаруживается одновременно и у Чорана (особенно в его требовании исключить евреев из общественной жизни)[161], и в восторженном отношении Элиаде к православной и национальной революции «Капитана» Кодряну. Она, как горделиво провозглашал историк религий в 1935 г., ни более, ни менее как «примирила Румынию с Богом»[162]... Как такие тонкие умы могли утратить всяческую способность к критике перед лицом столь туманной и столь удручающе бедной метафизики?

Личная харизма и сократово обучение

Наверняка разгадка кроется в известной степени в харизме этого человека. О странном влиянии, которое он оказывал на свое окружение, можно получить некоторое представление из пассажа романа «В течение двух тысяч лет». В этом романе, где под вымышленными именами скрываются реальные люди, Нае Ионеску выведен под именем Гхита Блидару, профессора политэкономии, взгляды которого сводятся, во-первых, к тому, что Европа есть фикция, и, во-вторых, к следующей несложной формуле: «Мы — то, чем наша земля нас заставляет быть, и ничто более». Себастьян, выделявшийся среди учеников Ионеску своим критическим настроем, так говорил о внутренней панике, которая возникала в нем при каждой встрече с мэтром. «Как только я встречаюсь с ним, все переворачивается, потому что он относится к таким людям, которые всем все диктуют, которые вас заставляют склониться, причем даже не столько перед их аргументами, сколько перед их темпераментом и стилем... До сегодняшнего дня этот человек — единственный, при встрече с которым я ощущаю необходимым подчиниться, испытывая при этом чувство не самоотречения, но, напротив, свершения, (accomplissement — p. 102), даже воссоединения, — признавался он в романе «В течение двух тысяч лет»[163]. Конечно, Ионеску обладал темпераментом и стилем, был великим искусителем, но он был также соткан из парадоксов. С одной стороны, это был светский человек, любивший женщин и деньги. С другой стороны, он, по многим свидетельствам, отличался суровой, почти монашеской внешностью. Послушаем еще раз Себастьяна, ошеломленного жилищем Ионеску, наготой, ясностью и лаконичностью его интерьера. «У него три комнаты, забитые книгами; четвертая, почти пустая — его спальня. Кровать очень простая, просто раскладушка, и больше ничего... Он в халате, шея обмотана шерстяным шарфом, голова слегка склонилась и освещена светом настольной лампы... в его виде есть что-то монашеское»[164]. Многие его современники сравнивали его с А. Жидом или Ш. Пеги, подчеркивали то, что было в нем беспокойного, одинокого, измученного, но также и демонического — свидетельств какой-то личной драмы, и все это производило еще большее впечатление, чем его идеи. Поэтому вполне возможно, что именно эта большая внутренняя сила, которую он, по рассказам многих знавших его, излучал, и объясняла его воздействие на молодых, протестовавших против цивилизаторского разделения культуры и жизни[165].

Далее. Все без исключения свидетельства включают пункт, по всей вероятности, свидетельствующий об одном из моментов обаяния этого человека: стиль его преподавания. Его непосредственность, отсутствие академичности, зиммелева манера находить примеры в повседневной жизни, отказ от догматизма истории философии, стремление увязывать эту дисциплину с опытом — одним словом, сходство с сократовским методом. Метод профессора состоял в том, чтобы внушать беспокойство, побуждать вопросы, научить испытывать недоверие к книгам и системам, писал Элиаде. «Предпочтение отдавалось парадоксам и рискованным предположениям; упадок духа и отчаяние встречались с симпатией; везде царила искренность... профессор постоянно внимательно следил за дезориентированными, беспокойными, отчаявшимися молодыми людьми, приходившими к нему»[166]. В общем, резюмировал Элиаде, он вернул метафизику к ее истоку: самопознанию[167]. В том же смысле Мирча Вулканеску говорил о негативной педагогике[168], а Чоран признавался, что «никогда не встречал человека, который бы в такой степени заставлял каждого становиться самим собой»[169]. Эта метода определила успех его семинаров, где общий мыслительный процесс, по воспоминаниям его многочисленных учеников, организовывался полифонично, наподобие симфонии. Ясно одно: в начале 1930-х годов на лекции Ионеску массово устремилась самая разношерстная публика, так что в конце концов они превратились для Дворца в маленькую государственную проблему. Профессор почти не готовился к этим лекциям, вспоминал впоследствии Чоран. Читая их, он принуждал себя, к колоссальному умственному усилию, таким образом, что мы «непосредственно присутствовали при разработке им его идей. Он сообщал нам это усилие, возникавшее напряжение вновь воздействовало на него самого. Он вводил нас в суть проблемы и вместе с нами продвигался к ее решению. Такие профессора — редкость»[170]. Ощущению близости мыслей способствовал, несомненно, его слог, тяжелый, изобиловавший шероховатостями. И сам Себастьян рисовал аналогичную картину. «Вот он бросает слово здесь, там открывает потайную дверцу, а дальше отбрасывает камешек, валявшийся у него на дороге. Все неожиданно, все по воле случая. А затем, в конце лекции, когда обескураженные слушатели оглядывают поле мысли, перепаханное им вдоль и поперек, неожиданно все упорядочивается — не знаю как, непонятно, при помощи какого механизма»[171]. Если Нае Ионеску не был великим мыслителем, не говоря уже о его отвратительно пахнувшем антисемитизме со столь ужасными последствиями, он, несомненно, был, по мнению самого Себастьяна, «великим комедиантом».

Комедиантом и почти чародеем: исключительно ловкий фокус Нае Ионеску заключался в том, что от императива аутентичности, призыва «будь верен сам себе» он плавно переходил к совершенно иной заповеди «будь верен своей национальной сути». Большинству его последователей подобное движение от личностного к коллективному представлялось почти провиденциальным выходом. В этом смысле можно утверждать, что философ прекрасно сумел нажить капитал на двух важнейших проблемах, терзавших молодых. Более того, ему удалось их увязать. В кратко сформулированном виде идея, которую он внушал своим ученикам, звучала так: невозможно ответить на вопрос «кто я», не затрагивая национального вопроса и вопроса об отношении личности и общества. Их разделение абсолютно искусственно. М. Элиаде ликовал особенно: Ионеску нашел способ превратиться в активного политика, не переставая быть философом. То, что мы называем «политикой» Нае Ионеску, продолжал он, словно бы потрясенный этим открытием, является не более чем «практическим выражением вечной онтологической проблемы: остановиться на том, что имеется». Потому что «человек не может писать законы для нации. Они существуют вне его, в объективной реальности, он лишь обнаруживает их и формулирует»[172]. В этом и заключался рецепт успеха, тем более что попытка привязать национализм к этике аутентичности оказалась сильно окрашена религиозностью. Это не могло не понравиться Элиаде, уже ощущавшему себя «специалистом» в данной области.

Нае Ионеску пришел к данной концепции, отстаивая православную версию спасения. Например, во втором «Курсе лекций по логике» он выдвигал тезис о том, что фундаментальной основой христианства является уничтожение собственной индивидуальности. «Что означает практика самоуничижения? Она означает ликвидацию личностного коэффициента»[173]. Однако, немедленно добавлял автор, для восточного христианства перспектива такого отречения не может являться самоцелью. Здесь собака и зарыта: философ стремился доказать, что принесение в жертву собственной индивидуальности обретает смысл в той мере, в какой оно осуществляется ради пользы всего сообщества. Понятно, что эта тема вызывала большой интерес у значительной части представителей Молодого поколения. Прозанимавшись «целых 10 лет сотерией (спасением вне мира), Нае Ионеску в последнее время обратился к идее симпатии (спасения путем примирения с миром)», замечал Элиаде в важном послесловии, написанном им для им же и составленного сборника «Роза ветров», где собраны многочисленные статьи Ионеску за 1926—1933 годы[174].

Таким образом, профессор, двигаясь от православия, пришел к истории, затем, от нее, к нации, продолжал его ассистент по кафедре Бухарестского университета; в этих словах мало что от «ужасного ребенка» и очень многое — от трудолюбивого ученика.

В общем, здесь явно наблюдался переход от проблемы «быть» к проблеме «быть румыном»; онтология потихоньку соскальзывала в политику. При чтении работ верного ассистента чувствуется, насколько своевременно проделывает этот переход Нае Ионеску, в какой степени — с учетом исторической конъюнктуры — его ученики выказывают благорасположение его речам. Конечно, его рассуждения весьма утяжеляет притягивание метафизики за уши к политике; но, может быть, именно оно и определяет их своевременность. Вот еще одно высказывание Элиаде, где он с неослабевающим благоговением кратко излагает один из ключевых пунктов учения мэтра; апогей для ученого, который впоследствии будет постоянно выражать протест против смешения плоскостей: «Путь к бытию начинается с поиска себя, но завершается вне собственной личности, в Боге (сотерия) либо в истории (симпатия). Аутентичность, без которой все теряет свою ценность, требует, чтобы личность оставалась собой, но, реализуя это требование, мы узнаем себя вне своей личности. Ищи себя со всей возможной искренностью, и ты увидишь, что ты — не в себе, а вне себя: пребываешь под сенью божественного или погребен глубоко рядом с твоими предками»[175]. Еще более точное и конкретное выражение всей этой мистики «крови и почвы» (Blut und Boden) обнаруживается в статье Элиаде от апреля 1936 г. Она озаглавлена, в соответствии с проблематикой исследований мэтра, «Спасение, история, политика». В ней Элиаде вновь обращается к идее перехода от сотерии к симфонии. Этот переход, на взгляд автора, происходит через спасительное пробуждение румынских масс, «движимых стремлением раствориться в живой и организованной субстанции сообщества». В авангарде этих масс, уточняет Элиаде, идет «революционная молодежь», вовлеченная в «коллективное действо»[176]. Это прозрачный намек на Кодряну, его войска, его эскадроны смерти. В самом деле, именно в это время Железная гвардия стала превращаться в массовую партию. Она начала охоту на евреев по всей стране; росло число совершенных ее членами политических убийств. Весьма необычное «сообщество любви»...

Эти параллели представляются весьма важными, поскольку показывают, какими путями происходит соединение экстремизма с тем абсолютным отсутствием моральных принципов, которое санкционировала доктрина Нае Ионеску. По мнению Элиаде, она выражалась в единственном основополагающем принципе: «Человек не является творцом за пределами своего собственного бытия». Поскольку определяющая роль в «собственном бытии» человека принадлежала нации, это означало, что насквозь этническая политика являлась онтологически обоснованной, а ее тоталитарный характер — узаконенным. Ведь верность национальному государству вовсе не отрицала свободу, а способствовала раскрытию творческого потенциала личности. Именно таким образом философскому учению Нае Ионеску удалось убедить Молодое поколение — или, по крайней мере, способствовать его самоубеждению — в обоснованности сближения с Железной гвардией, которая виделась как инструмент радикальной оппозиции демократам с их чуждым «тому, что есть» и потому вызывавшим презрение духом.


ЖЕЛЕЗНАЯ ГВАРДИЯ: ИДЕОЛОГИЯ И ПРАКТИКА

Интерес к Железной гвардии заставляет кратко проанализировать особенности ее идеологии, а также «стиль» и практику деятельности этой организации, которая в межвоенный период являлась одним из наиболее популярных и в то же время одним из наиболее кровавых движений фашистского толка. Напомним: эта организация, официальное название которой звучало как Легион архангела Михаила, была основана в 1927 г. студентом факультета права университета г. Яссы (Молдавия) Корнелиу Зеля Кодряну. В 30-е годы на базе Легиона развернулось массовое политическое движение, с 1930 г. называвшееся Железной гвардией.

Получив сперва достаточно активную поддержку крестьянства, Железная гвардия проникла затем и в городскую среду, вербуя сторонников среди мелкой и средней буржуазии. В нее вступали чиновники, преподаватели, студенты, адвокаты, врачи, мелкие торговцы. Социопрофессиональный состав движения характеризовался достаточно высоким процентом образованных людей. Показательны, например, такие цифры. В добровольном трудовом лагере в Кармен-Сильве, одном из тех, которые во множестве организовывались тогда Железной гвардией, из 710 участников образование имело не менее половины (38 лицеистов, 170 студентов, 98 — лиц со средним и высшим образованием, 59 чиновников, 52 преподавателя, 59 обладателей научной степени)[177]. Такой же структурой характеризовался список кандидатов от партии «Все для родины» (Totul pentru ?ar?) — под этим названием Железная гвардия участвовала в парламентских выборах 1937 г., получила 16% голосов избирателей, стала третьей политической партией страны (66 депутатских мандатов)[178]. Ее кандидатами были офицеры, школьные учителя, университетские преподаватели, священники, муниципальные служащие.

В начале 30-х годов, ко времени окончания университета Чораном, Элиаде, Ионеску, Железная гвардия уже представляла собой организацию, привлекавшую новым стилем участия в политической жизни. Ее популярность даже пугала короля Кароля. Кодряну, чья звезда непрерывно поднималась все выше на политическом небосклоне, не только постоянно увеличивал влияние на массового избирателя, но и с 1926 г. обрел достаточно серьезную поддержку среди представителей исполнительной власти. Захватывающее описание этого стремительного восхождения содержится в книге Сержа Московичи «Хроника потерянных лет»: «Превращения Железной гвардии совершались у нас на глазах. В подражание Муссолини, она обратила в свою веру и привлекла под свои знамена толпы крестьян и горожан, священников и лицеистов, рабочих крупных предприятий, мускулистых студентов и известных интеллектуалов. Я хорошо помню одну из таких демонстраций... Ничто не может сравниться с отрывистым пением, долгим воем, выкрикиванием лозунгов из толпы, где личность переставала быть собой, исчезала, превращалась в один из элементов целого. Кто-то выступал с речью. Он произносил фразу: толпа отвечала воем. Следующая фраза — и снова вой. Люди в форме сновали вокруг толпы с вымпелами. Если бы их песни не были столь враждебными и антисемитскими, я и сам проникся бы их энтузиазмом и звонким волнением их голосов». По мнению Московичи, причины столь быстрого развития движения заключались в том, что «оно смогло навязать приемлемую форму подчинения одному человеку, одной идее — единой, сильной и мистической. Молодые вливались в него, чтобы объединяться в бригады, старые — чтобы проникнуться духом времени... Дремавшие прежде в людях пылкость и достоинство проснулись, но вместе с ними пробудились страх и жестокость. И все это нашло язык для самовыражения»[179].

За 1928—1933 годы численность членов Движения увеличилась с 28 000 до 272 000 активистов, надевших зеленые рубашки и вскидывавших руку в древнеримском приветствии. Красноречивая цифра! Число недовольных в Румынии не переставало расти, и на рубеже 20—30-х годов организация уже ничем не напоминала прежнюю крошечную группку. Она рекрутировала сторонников во всех слоях населения, в том числе и среди рабочих. В обычных условиях те бы примкнули к крайне левым, но, поскольку в Румынии не было ни профсоюзных организаций, достойных этого названия, ни компартии (запрещенной в 1924 г.), рабочие искали защиты у Железной гвардии. В нее вступали люди, живущие своим трудом, — служащие трамвайных депо, адвокаты, офицеры на пенсии, больше не надеявшиеся, что очередная смена правительства существенно улучшит их жизнь. К ней примыкали многочисленные представители буржуазии, зачастую в ранге сочувствующих, политики всех мастей, не нашедшие себе применения, разнообразные авантюристы, обломки старой аристократии, цеплявшиеся за любую возможность каким-то образом вернуть себе прежнее материальное и социальное положение. Одна из особенностей движения — его популярность среди интеллектуалов. Среди них много потерявших работу; таких, униженных и оскорбленных, набралось в 1936 г. 20 000. Но положение представителей столичной интеллектуальной элиты несравнимо лучше. Чтобы завоевать их, «прорвать бухарестский фронт» (выражение, бывшее в ходу у легионеров в начале 30-х годов), был даже специально основан журнал «Акса». Двое из его редакторов были близкими друзьями Мирчи Элиаде, прежде возглавлявшими «Критерион»: Михаил Полихрониад и Ян-Виктор Вожен. Генри Сталь, чья гипотеза представляется весьма интересной, настойчиво подчеркивает наличие мощного «движения народной мистики», которое буквально заворожило самую просвещенную часть населения и тем самым превратилось в мощный фактор становления и роста Железной гвардии[180]. Этот портрет мало походит на предложенное Чораном в 1950-е годы описание движения как банды необразованных оборванцев.

Составная идеология

Многие черты идеологии Движения определяли ее сходство с идеологией других фашистских партий европейских стран. Достаточно назвать культ вождя и элиты, мечту об освобождении нации от «чужеродных» элементов, апологию «дако-римской расы» (как ее именовал Кодряну), яростные антисемитизм и антибольшевизм, неприятие либерального общественного устройства, великие планы по повышению нравственности в политической сфере. Но историки недаром считают Железную гвардию одним из самых своеобразных фашистских движений своего времени: ее идеология, как никакая другая, была проникнута религиозностью и православием, отличалась обскурантизмом и неясностью, мистическим стремлением к жертвенности и к геройской смерти в «святой битве» с «еврейским духом» (упоминания об этой священной миссии не сходили у легионеров с уст, служа оправданием крайней жестокости их методов[181]).

Одной из важнейших характеристик румынского фашистского движения являлось отсутствие сколько-нибудь четкой экономической или политической платформы. В этой пустоте Кодряну мгновенно стал использовать в качестве идеологической основы ненависть к евреям, придав ей характер глубоко укоренившейся навязчивой идеи. Антисемитизм, в сочетании со спиритуалистской риторикой, заменил собой отсутствующую программу. Ее целью было создание «нового человека», закаленного страданием и способного стать инструментом в руках будущего «этнического государства». Основным средством — борьба не на жизнь, а на смерть с евреями, а также с их охвостьем — коррумпированными либо «объевреившимися» политиками и прочими предателями нации. «Такова историческая миссия нашего поколения, — разъяснял Кодряну в одном из циркуляров 1937 г., — вот за что мы сражаемся уже 15 лет и на что должны быть направлены все наши грядущие действия»[182]. В 1933 г., в сборнике наставлений для инструкторов-легионеров (который Нае Ионеску сравнивал с «Духовными наставлениями» св. Игнатия Лойолы) Кодряну писал, что «еврейский вопрос представляет для нации самую большую опасность, с которой она когда-либо сталкивалась с самых ранних времен своей истории»[183]. Ион Мота, переводчик на румынский язык «Протоколов сионских мудрецов», близкий друг Мирчи Элиаде и второй по значимости человек в Железной гвардии, обратился к Международному фашистскому конгрессу (Монтрё, Франция, 16—17 декабря 1934 г.) с предложением официально включить «борьбу с еврейским засильем» в число первоочередных задач фашистского движения. В отсутствие немецкого представителя это предложение не встретило ожидаемой поддержки[184]. Призраки «нашествия» и еврейско-коммунистического сговора занимали в пропаганде Железной гвардии такое же центральное место, как в идеологии НСДАП. Об этих двух опасностях Кодряну упоминал буквально на каждой странице своей книги «Для легионеров»: евреи захватят демократические страны руками масонов и международного финансового капитала, а Россию — руками большевиков. Их главная цель заключается в том, чтобы направить народы «на путь распада через разрушение семьи, отравление алкоголем и другие аналогичные бедствия»[185]. Из посылки этой безмерной демонизации логически вытекал полный запрет для легионеров каких-либо контактов с еврейским населением, вплоть до запрещения посещать еврейские магазины или дома, арендуемые евреями.

Следует, однако, уточнить, что на протяжении всех 30-х годов антисемитизм исповедовало большинство румынских политических организаций. Совсем недавно эмансипировавшаяся еврейская община в Румынии, которая насчитывала тогда 750 тыс. человек, что составляло 4% от 18-миллионного населения, была довольно широко представлена в общественной и экономической жизни страны. По сравнению с другими национальными меньшинствами, больше евреев было сконцентрировано в городах (68%). Проявляемый евреями динамизм очень быстро обратил на них недовольство массово пострадавшего от кризиса населения. Всеобщий рост публичных антисемитских высказываний сопровождался увеличением числа актов физического насилия. Легионеры не обладали монополией в этой области, но отличались особым рвением: на их счету были разгромленные городские кварталы, вылазки в еврейские общины деревень, целая серия преступлений и мини-погромов. К этому добавился рост актов насилия в университетах, где Кодряну и его сторонники добивались введения процентной нормы. Центральная роль данного аспекта идеологии и практической деятельности Легионерского движения объясняет, почему его руководство восхищалось Гитлером с 1933 г. и считало Германию и Италию своими главными зарубежными союзницами. Кодряну, ни в коей мере не скрывавший своей позиции, накануне выборов 1937 г. заявлял: «Через 48 часов после победы Движения (на выборах. — Пер.) Румыния вступит в союз с Римом и Берлином и тем самым вновь вернется к естественному пути своей истории: к защите креста, христианских цивилизации и культуры»[186].

На страницах II тома «Мемуаров» Элиаде, посвященных Легионерскому движению, нет ни упоминания, ни даже намека на антисемитский характер Железной гвардии, присущий ей с момента зарождения движения и доминировавший как в ее идеологии, так и в структуре и в политической деятельности до 1941 г. Кодряну Элиаде представляет как мученика, «совершенно не заинтересованного в завоевании власти» и озабоченного лишь «созданием нового человека»[187]. Пусть так! Однако следует уточнить, что новизна этого человека, по замыслу Кодряну, заключалась в том, что в нем должны были «возродиться все черты и качества нашей (дако-римской) расы». Еще один признак новизны, предложенный Капитаном: новый человек — «единственный, кто способен решить еврейский вопрос, который он рассматривает со всей серьезностью и мужеством»[188]. После войны Элиаде объяснял, что Железная гвардия обладала «структурой, типичной для секты мистиков и отличалась соответствующими целями и задачами»[189]. Тем не менее эта организация выдвигала кандидатов на всех выборах и активно участвовала во всех избирательных кампаниях: в 1931 г., когда сам Кодряну был избран депутатом, в 1932 г., затем в 1937 г. — совместно с Национал-крестьянской партией.

Вождь этой «секты» приобретал ключевую роль для единения членов организации. Капитан Кодряну в партии стал объектом самого настоящего поклонения. Впрочем, его культ был довольно разнородным. В нем смешивались немецкий «принцип вождя» (F?hrerprinzip), идея христианского апостола и местный, балканский образ гайдука — разбойника с большой дороги, вставшего на защиту слабых и угнетенных (эти карпатские Робины Гуды пришли в западную литературу из романов писателя румынского происхождения Панайота Истрати). Кодряну не отличался высоким интеллектом и был неважным оратором. Однако у него нельзя было отнять ни тактической ловкости, ни режиссерских способностей. Вот, например, какой восторженный его портрет нарисовали члены Французской академии братья Жером и Жан Таро, посетившие Бухарест в 1938 г.: «Перед нами — еще нестарый человек, облаченный в грубую одежду румынских крестьян; у него волнистые волосы, высокий лоб, холодные голубые глаза, антично красивые черты лица, мирные и размеренные жесты... Позади него на стене был изображен святой Михаил огромных размеров с распростертыми крылами. Трудно сказать, случайно или преднамеренно тело молодого человека загораживало тело святого, и сияющие крылья, казалось, возникают прямо из его спины»[190]. Генри Сталь, сам неоднократно встречавшийся с Кодряну, описал его как весьма противоречивую личность: с одной стороны, это был «катастрофический дурак», объяснявшийся только короткими рублеными фразами, лозунгами, абсолютно неспособный развить какую-либо мысль. С другой стороны, он обладал впечатляющей внешностью, это был «высокий, массивный, мощный» человек, наделенный харизмой как никто из румынских политических деятелей со времен участников Революции 1848 г. Важное признание из уст стойкого социал-демократа![191] Как отмечал Генри Сталь, Элиаде также находился под обаянием Кодряну, «его подавляло само присутствие Капитана»[192]. «Капитан сказал, что... значит, так это и должно быть», — повторял он. «Странная, необъяснимая позиция Элиаде», — комментировал социолог[193].

Постоянное присутствие в риторике и ритуалах движения религиозного аспекта, сочетающегося с ультранационалистской, воинственно окрашенной мистикой, несомненно, представляет одну из наиболее оригинальных характеристик Железной гвардии. Весьма характерно в этом отношении Предисловие к Памятке руководителю гнезда (гнездом называлась первичная ячейка организации, включавшая 10—13 членов). Оно гласит: «Легион — организация, основанная на порядке и дисциплине. Легион вдохновляется чистым национализмом, внушенным бесконечной любовью к нации и к родине. Легион намерен пробудить к борьбе всю творческую энергию нации. Легион защищает алтари, на которые покушаются наши враги. Легион преклоняет колена перед крестами на могилах храбрецов и святых, павших за родину. Легион стремится выковать сильные души, крепкие руки, мощную страну — новую Румынию»[194]. Суровая дисциплина предусматривала прохождение каждым желающим вступить в организацию обряда посвящения. Он включал множество испытаний, конечной целью которых было превращение испытуемого в героя. Песни и молитвы после длинных конных или пеших переходов по сельской местности, которые предпочитали обычным средствам пропаганды, также играли первостепенную роль в политической борьбе организации. Считалось, что подобные ритуалы позволяют обращаться за помощью к предкам. «Не следует забывать, что мы, румынский народ, живем здесь, на этой земле, по воле Божьей и с благословения христианской Церкви», — напоминал в этой связи Кодряну. И продолжал далее, галлюцинируя: «Войны выигрывают те, кто смог привлечь на помощь таинственные силы невидимого мира. Эти таинственные силы — души наших предков, связанные с нашей почвой, которые умерли, защищая эту землю и ныне связаны с нами, их детьми, воспоминанием об их здешней жизни»[195]. Обращение к столь архаическим методам обеспечения победы объясняет, почему каждый посвященный легионер должен был носить на груди, как правило рядом с нательным крестом, кожаный мешочек, содержавший «святую землю, окропленную кровью предков».

Несмотря на то что в Легионерском движении имелись и более современные составляющие, благодаря этому архаическому стилю легионеры в сравнении с членами других европейских фашистских движений напоминали средневековых крестоносцев. Остается добавить, что их излюбленными методами, неизменно опиравшимися на «жертвенность» деятельности, до последнего момента их существования оставались терроризм и физическое устранение противников. Ведь Кодряну — процитируем опять-таки Элиаде — «верил в необходимость жертвы». Несомненно, именно эта странная смесь даже в начале 1980-х годов заставляла историка религий представлять Железную гвардию как «единственное румынское политическое движение, которое серьезно относилось к христианству и к Церкви»[196]. Железная гвардия ввела в политическую жизнь Румынии элемент, прежде совершенно здесь не употреблявшийся: систематическую практику убийств как средства борьбы с противником.

Мистика преступления

Именно с этой целью Капитан создавал, начиная с 1933 г., свои знаменитые «эскадроны смерти» (echipele mor?ii). Им были даны очень точные инструкции. Легионер должен был быть готовым отдать жизнь за великую идею. То, что Кодряну в книге «Для легионеров» называл «смертным решением», предполагало готовность к убийству и к собственной смерти»[197]. «Легионер любит смерть, ведь его кровь скрепляет ряды легионерской Румынии», — писал он в 1933 г.[198] Трагедия заключалась в том, что у этих идей нашлись последователи. Среди многочисленных жертв их смертоубийственных вылазок назовем, в частности, Манчу, префекта полиции г. Яссы. Он был застрелен еще в 1924 г. прямо посреди улицы самим Кодряну, которого впоследствии оправдали; премьер-министра-демократа И. Г. Дуку, о котором уже говорилось, застреленного тремя легионерами на перроне железнодорожного вокзала в 1933 г.; министра внутренних дел Армана Калинеску (сентябрь 1939 г.); экономиста и политика Виргила Мадьяру и знаменитого историка Николае Йорга (оба были зверски убиты в лесу в ноябре 1940 г.). В соответствии с рекомендацией их Капитана большинство убийц-фанатиков после совершения преступления добровольно сдавались полиции. Сотни молодых легионеров, в свою очередь, были казнены. Нае Ионеску, который всегда носил с собой фото Капитана и поддерживал постоянную связь с руководством Движения[199], использует все имеющиеся у него в запасе аргументы, чтобы подобные акции продолжались и впредь. «Я старше этих молодых, которые учатся летать вокруг меня, — восклицал он, например, в феврале 1938 г., — я говорю им, какое им выпало счастье жить в эпоху, когда вера столь сильна, что может привести к экстатической радости самопожертвования»[200]. С такими же речами выступал и Элиаде. На съезде легионеров в Тыргу-Муреше (1935) было решено провести новые акции легионеров-камикадзе против многих известных политиков и другой «сволочи». Полиция не вмешивалась. В это время Легион снова, после периода репрессий, попал в милость ко Дворцу. По предложению председателя съезда для убийства каждой отдельной «сволочи» создавался особый эскадрон смерти. Счастливые избранники должны были принести следующую клятву: «Мы клянемся защищать честь и наказывать изменников и сволочей ценой нашей крови. Да обрушится на нас проклятие всего народа, если дрогнет наша рука»[201].

Видимо, стремление к «жертвоприношению» побудило Легионерское движение направить в 1936 г. 11 своих членов в Испанию, сражаться на стороне франкистов. И тем же стремлением объяснялось «наказание» легионера-отступника Михаила Стелеску, усомнившегося в непогрешимости Капитана, в июле того же года. Стелеску в это время находился на лечении в одной из бухарестских больниц. В его палату ворвались 10 легионеров и разрядили в него свои револьверы (некоторые газеты упоминали о 120 выстрелах в упор). Затем они разрубили тело на куски топором и стали плясать вокруг него, после чего отправились в ближайший полицейский участок и сдались полиции. Железная гвардия назвала их Децемвирами и создала их культ. Эта жуткая история, повергшая в ужас всю страну, упоминается в письме Элиаде к Чорану от 24 июля 1936 г. из Берлина. Оно свидетельствует о тогдашних пронацистских настроениях автора. «Удивительно, насколько немецкий феномен заставляет наши мысли настраиваться на политический лад, — пишет Элиаде. — Если бы я остался здесь (в Берлине. — Авт.) еще на год, я бы тоже стал партийным активистом». А вот по поводу румынских событий: «Все-таки обстоятельства убийства Стелеску показались мне отвратительными. Противника не устраняют на больничной койке, когда он абсолютно беззащитен. Господи, прости нас!»[202] Однако это отвращение было не настолько велико, чтобы заставить историка религий отдалиться от Легионерского движения. В течение 1937—1938 годов он с невиданным прежде пылом направил весь свой авторитет на поддержку организации. Случившийся в 1936 г. приступ отвращения не привел к отходу от движения. Это настроение явно было мимолетным: всего два месяца спустя после смерти Стелеску, 4 октября 1936 г., Элиаде еще раз подтвердил свое присоединение к «румынскому мессианству», отмеченному «смелостью великих свершений», которое росло и развивалось у него на глазах. Писатель, несомненно, имел в виду Легионерское движение, поскольку в той же статье он приводил известные положения Кодряну[203].

Кароль II и власти сперва не вмешивались. Однако на фоне обострявшейся международной обстановки успех Железной гвардии на выборах 1937 г. прозвучал сигналом к окончанию перемирия. Король объявил ей войну: ввел диктатуру, отчасти пытаясь ей противостоять и приостановил действие демократической Конституции 1923 г. С этого момента события окончательно стали развиваться по логике «кто больше». В результате к концу 1937 г. по указанию Кароля II было принято одно из наиболее жестких антисемитских законодательств в Европе после немецкого — за невозможностью немедленно выслать евреев «на Мадагаскар» или куда-нибудь подальше, как требовал поэт и политик ультранационалистского толка Октавиан Гога. Гога, совместно с одним из лидеров антисемитского движения А. Кузой, стали у руля правления страны. Своими проектами Гога поделился с Жеромом Таро, который, возвратившись во Францию из поездки в Румынию, 2 января 1938 г. опубликовал в газете «Франс суар» свое интервью с этим националистским лидером-трансильванцем. Отвечая на вопрос знаменитого французского академика, как он намеревается решить «еврейский вопрос» в Германии, «Гога на мгновение замолчал, словно раздумывал, поделиться ли со мной мыслью, которая может показаться мне чудовищной. И, после непродолжительного колебания, продолжил: «Ну, нельзя ли их выслать куда-нибудь далеко... куда-нибудь на остров, откуда они не смогли бы выбраться. Вокруг курсировали бы военные корабли всех стран. На Мадагаскар, например... Как мне сказал Гитлер, которого я недавно посетил: «Мне очень жаль, что наши евреи попали к вам. Но я очень рад, что у меня здесь их нет». В заключение репортажа Жером Таро писал: «Таковы заявления, сделанные в беседе со мной Гогой, во всей их бесчеловечной жестокости. Всего через несколько дней я услышал аналогичные высказывания в Яссах из уст М. Кузы, подлинного вождя и вдохновителя Национал-христианской партии».

Таким образом, самый тяжелый удар обрушился на еврейскую общину с совершенно неожиданной стороны. Обратимся снова к весьма показательному в этом отношении рассказу С. Московичи, будущего коллеги Элиаде по социологическим исследованиям во Франции и в США. Московичи вспоминал: «Кароль II пытался взять верх в этой междоусобице, перерубив сук, на котором сидели фашисты, превратившиеся в нацистов. В качестве новогоднего подарка румынскому народу, между Рождеством и Новым годом, он назначил первое открыто антисемитское румынское правительство. Его возглавили певец национального единства поэт Октавиан Гога и патриарх румынских антисемитов А. К. Куза. Задачей правительства стало введение в Румынии расовых законов, полностью повторяющих немецкие»[204]. Легионеры, со своей стороны, увеличивали количество террористических актов (грабежей, поджогов синагог, избиений евреев). Затем, в 1938 г., Кодряну вместе со многими своими соратниками были арестованы, судимы и расстреляны (под предлогом попытки к бегству). Сотни легионеров и лиц, открыто признававшихся в сочувствии к ним, были интернированы в лагерь Меркуря-Чук. Среди них был и Мирча Элиаде. Историк, у которого имелись высокопоставленные покровители, смог выбраться оттуда живым. Осенью 1940 г. маршал Антонеску низложил короля и возглавил страну, приняв титул «кондукатор» (Conduc?tor), аналогичный по смыслу немецкому «фюрер». Только с его приходом к власти Легионерское движение, которым после смерти Кодряну руководил Хоря Сима, вновь стало тесно сотрудничать с правительством.

Государство, открыто провозглашенное «национал-легионерским», просуществовало всего пять месяцев. Члены Железной гвардии чувствовали себя его хозяевами; Легионерское движение было единственной партией, чья деятельность была разрешена. Воцарившийся в стране террор довольно быстро вывел из себя Антонеску, считавшего, что эти репрессии дезорганизуют жизнь страны. При открытом одобрении Гитлера Антонеску положил конец сотрудничеству с Легионерским движением. 22 января 1941 г. оно было разгромлено. Некоторая часть его членов нашла приют в Германии, Австрии, Венгрии; другие, менее удачливые, оказались в первом эшелоне мобилизованных для войны против СССР и отправленных на восточный фронт, и были быстро перебиты. Наконец, третьи выехали за рубеж составе различных румынских дипломатических миссий. В их числе оказались Мирча Элиаде (с апреля 1940 г.), а затем и Чоран (с начала 1941 г.).


Глава третья
ЭМИЛ ЧОРАН: РЕВОЛЮЦИОНЕР-КОНСЕРВАТОР, УБЕЖДЕННЫЙ АНТИСЕМИТ

«Вот так случилось, что я, еще не достигнув и 30 лет, крепко полюбил свою страну, воспылал к ней безнадежной, воинственной, безвыходной страстью, которая продолжала мучить меня многие годы спустя... В это время возникло своеобразное движение, которое жаждало изменить все, даже прошлое. Я не верил в это искренне ни единого мгновения. Но это движение было единственным признаком того, что наша страна может быть чем-то кроме вымысла»[205]. В таких словах в работе, созданной, несомненно, в 50-е годы и обнаруженной после его смерти его спутницей жизни Симоной Буэ, излагал Чоран свою политическую позицию 1933—1941 годов в отношении немецкого национал-социализма и Железной гвардии.

Речь идет о 1933—1941 годах: в этот период Чораном были написаны более четырех десятков пламенных статей, которых одних хватило бы на целую книгу, и книга «Преображение Румынии», опубликованная в 1936 г., — единственный систематический и хорошо структурированный труд из всего созданного мыслителем. Это не популярная брошюра, а прикладное исследование. Чоран, в то время страстно увлекавшийся научными исследованиями в области философии, на протяжении 230 тщательно выписанных страниц занят анализом конкретной ситуации. Но его размышления выходят далеко за ее рамки. Для него эта книга — возможность рассказать о важнейших направлениях своих политических исследований, дать очень подробное и развернутое обоснование антисемитизма и обобщить свои размышления в области философии культуры и истории — двух дисциплин, по которым он прочел огромное количество литературы, в частности в немецких библиотеках. Основываясь на этих сотнях и сотнях страниц, он предписывает своим соотечественникам «иметь мужество нести ответственность за любые последствия»[206], он опирается на положения Шпенглера, Клагеса, Альфреда Розенберга, которого он открыл для себя в Берлине, вперемежку с Лениным. Он ратует за торжество иррационализма в политике, блестящим воплощением которого ему представляется тогдашняя Германия; за появление, наконец, новой Румынии, чей исторический час настал, как он неустанно повторяет. Это должна быть Румыния, не обремененная «постыдным предрассудком всеобщей свободы»[207] и способная показать пример в решении «еврейского вопроса»; Румыния, охваченная фанатизмом, объединенная героическим культом своего вождя и «мистикой коллективного усилия нации»[208]. Конечно, речь идет о большем, чем мимолетное увлечение. Убежденность и постоянство выбора в течение всех этих лет, почти десятилетия, даже удивляют, принимая во внимание обычно присущий зрелости скептицизм. В 50-е годы Чоран вспоминал, что его вера никогда не была искренней. Но ему явно противоречил тот молодой, 22-летний, но уже во многом разуверившийся человек, которым он был в 1933 г.: «Существуют вещи, которые с рациональной точки зрения кажутся взаимно несовместимыми, но которые, однако, в реальности совместимы, просто потому, что они есть. Поэтому можно во всем сомневаться и тем не менее быть сторонником диктатуры», — писал он через некоторое время после приезда в Берлин[209]. Впоследствии Чоран признавал, что «испытывал некоторую слабость к этим кровожадным мечтателям», но лишь затем, чтобы немедленно добавить: «Я ощущал бессознательно, на уровне предчувствия, что они не могли, не должны были победить»[210].

Это неправда: автор «На вершинах отчаяния» долгое время оставался убежденным в том, что организованная сила способна сыграть решающую роль. Он более ни во что не верил, но признавался в 1935 г., что не думает, будто Румыния осуждена быть посредственностью в течение всего периода своего исторического существования. «Я столько сомневался в праве Румынии на существование, что сейчас мне представляется недопустимым не верить в ее судьбу»[211]. Аналогичное высказывание содержалось в «Тетрадях», опубликованных после его смерти, на которых значилось «уничтожить». В 1966 г., вспоминая свое пребывание в Мюнхене в 1934 г., писатель допускал, что в то время «ему не хватало лишь малого, чтобы основать религию»[212].

«Меня озадачивают воспоминания о некоторых моих прошлых увлечениях: я их не понимаю. Какое безумие!» — признавался он впоследствии своему другу Арсавиру Актеряну[213]. То «внутреннее допущение худшего», которое Жак Деррида обнаруживал в философии Хайдеггера, у Чорана, как мы видели, присутствовало с конца 20-х годов. Но как же объяснить уничтожение всех моральных преград, как понять, что заставило писателя, уже пользовавшегося в Румынии на рубеже 20—30-х годов большим авторитетом, узреть в национал-социализме выражение «созидательного варварства», способного окончательно разрешить проблему упадка Европы?[214] Мечтать о том, чтобы объединить румынскую молодежь в организацию по образцу немецкой «Гитлерюгенд»?[215] Высмеивать смешную сентиментальность тех, для кого человек представляет самостоятельную ценность?[216] Прославлять «живительный террор тоталитарного государства» как единственное средство, спасающее Румынию от крушения?[217] И это в тот самый момент, когда он мог наблюдать происходящий спектакль с самых удобных мест зрительного зала: находясь в столице гитлеровского Рейха.

«Злостная клевета»?

Во Франции Чоран давал мало интервью, более охотно зарубежной прессе, по преимуществу немецкой. Это, видимо, было отчасти вызвано стремлением скрыть правду о годах его политической активности. После 1945 г. основное о нем было известно в румынских эмигрантских кругах в Париже. Однако доведенные в них до уровня рефлекса взаимные солидарность и поддержка исключительно эффективно препятствовали разглашению письменных и устных свидетельств, документов, способных скомпрометировать прошлое писателя. Сам он, в свою очередь, предпочитал представляться «человеком без биографии». По понятным причинам интеллектуальные еврейские эмигрантские круги не разделяли подобного снисходительного отношения. Приведем в пример Люсьена Голдмана, который родился в 1913 г. в Бухаресте, в 1945 г. обосновался во Франции, где и стал впоследствии крупным социологом марксистского толка. Голдман, не понаслышке знакомый с антисемитскими и пронацистскими довоенными писаниями Чорана, довольно часто публично выражал тревогу относительно замалчивания писателем своего прошлого. Но как было убедить в этом окружающих, если все доказательства остались в Румынии, и доступ к ним был невозможен, поскольку Румыния тем временем стала коммунистической?

Подобные выступления не имели сколько-нибудь серьезных последствий; только в наиболее информированных кругах распространялись какие-то неясные слухи; французы не обращали на них внимания, что бы ни утверждал сам Чоран. Из его «Тетрадей» можно понять, что он считал главным виновником своей неудачной карьеры Голдмана, которого называл одновременно «могущественным» и «вездесущим». «Он мне везде загородил дорогу», — писал Чоран в связи со смертью социолога в 1970 г. Он обвинял Голдмана ни более ни менее как в том, что тот испортил ему «университетскую карьеру» — которую Чоран совершенно явно никогда и не собирался создавать. «Этот человек причинил мне самое большое зло на свете, который в течение 20 лет распространял на мой счет в Париже самую злостную клевету, который вел со мной систематическую борьбу и преуспел в ней, поскольку ему удалось создать пустоту вокруг моего... имени». Популярность Чорана заставляет в этом усомниться... «Любой на моем месте был бы взбешен», — писал он со сдержанной яростью[218]. Смерть Голдмана, автора «Скрытого бога» (1956), оказалась, однако, недостаточной, чтобы одновременно окончательно похоронить румынскую часть жизненного пути Чорана. Разоблачения публиковались, но в специальных журналах, недоступных широкой публике, в частности, в Израиле. Они не имели сколько-нибудь значительного резонанса. Главный удар был нанесен в 1981 г. также одним из его бывших соотечественников, философом Николае Тертулианом. Его статья «Румынский период жизни Чорана», напечатанная в обозрении «Quinzaine litt?raire»[219], в значительной мере снимала покров с тайны. Правда, со стороны еще можно было подумать о каком-то сведении счетов в эмигрантской среде. Но слухи начали шириться, это можно было понять по возросшему интересу журналистов. Так, например, корреспондент известной немецкой газеты «Die Zeit» Фриц Й. Раддац в интервью, которое он брал у Чорана в 1986 г., неоднократно обращался к высказанным в его адрес обвинениям. Чоран, со своей стороны, защищался весьма искусно: в его ответах смешивались полупризнания и полуправда, но в целом он все отрицал. В частности, на вопрос Раддаца, правда ли, что он был в молодости близок к румынскому фашистскому движению, Чоран ответил утвердительно, но тут же добавил, что его привлекал исключительно «энтузиазм» подобных движений, а не их идеология, поскольку «по своей культуре и по своим убеждениям я кардинально от них отличался»[220]. Как мы знаем, действительность была гораздо сложнее. При ответе на другой, еще более затруднительный вопрос «Оказывал ли тогда на вас фашизм, именно немецкий фашизм, столь же притягательное воздействие», Чоран попал в ловушку. Он ответил кратко и лживо: «Нет»[221].

Прорыв произошел много позже, после падения коммунизма и опубликования в 1991 г. на английском языке фундаментального труда Леона Воловича «Националистская идеология и антисемитизм: румынские интеллектуалы в 30-е годы»[222]. Понадобилось много времени и появление нового поколения молодых исследователей, чтобы увидели свет серьезные и беспристрастные труды в данной области[223].

Разоблачения были сделаны за много лет до смерти писателя, происшедшей в июне 1995 г. Чоран все отрицал и занимался лакировкой автобиографии до самого конца, но это было совершенно бессмысленно. Эти конъюнктурные данные объясняют новую волну интереса к прошлому мыслителя, чьи книги, написанные в юности, после 1989 г. постоянно переводились и публиковались во Франции[224]. Эти постепенные разоблачения не имели ничего общего с «посмертным преследованием»[225], поскольку у Чорана имелось множество возможностей дать прижизненные объяснения.

Чоран называл обвинения Голдмана «злостной клеветой». Данный вопрос заслуживает более подробного рассмотрения.


КОНСЕРВАТИВНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ ЧОРАНА

Среди основных направлений этой удивительной идеологической траектории центральным было румынское, где навязчивая идея политического выживания национального сообщества переплеталась с неотвязным страхом оказаться среди маргиналов, отодвинуться на самый край европейской периферии. Политическая позиция молодого Чорана полностью определяется его страстным самоотождествлением с Румынией. «Перевернутая любовь, обожание наоборот»[226], — писал он в «Моей стране». Поэтому можно ли считать случайностью присутствие в этой книге, имеющей такое значение для понимания его творчества, следующей фразы: «Я хотел видеть свою страну мощной, необъятной, сумасбродной. А она была маленькой, скромной, не обладала ни одним из признаков величия»[227]. Невозможно понять идею национального коллективизма, которую Чоран стремится генерировать в 30-е годы, не учитывая этого яростного стремления вырвать Великую Румынию 1920 г. из апатии, которой она охвачена. Вопреки сложившейся на сей счет точке зрения[228], заметим, что в это время у писателя не обнаруживалось еще никаких реакционных склонностей. Его творчество было проникнуто скорее идеями ультрамодернизма, он приветствовал урбанизацию, развитие техники и промышленности. Подобные концепции, в том числе и «новый национализм», гораздо больше соответствовали революционно-консервативному подходу, чем идеологии румынского правого традиционализма. Их выдвижение превращало Чорана — политического мыслителя в своего рода балканскую копию молодого Юнгера, а его книгу «Преображение Румынии» — в один из основных манифестов европейского фашизма в его революционно-консервативном варианте[229].

Однако модернизм Чорана, недвусмысленно призывающего обойтись без парламентаризма и демократического плюрализма, — это модернизм наоборот. Учитывая ограниченность кругозора Чорана исключительно проблемами мироощущения малой нации, причины подобного модернити, наоборот, следует искать в двойном вызове, на который в обоих случаях был дан отрицательный ответ. Имеется в виду, с одной стороны, отказ отдать решение проблем идентичности и национально-государственного слияния на откуп консерваторам; с другой стороны, нежелание передать решение проблемы модернизации в руки либералов-западников. «Ненависть должна сокрушить в нас все, что имеет отношение к нашей восточной основе», — восклицал по этому поводу Чоран, стремившийся внести полную ясность в данный вопрос. Румынское несчастье? Оно «проистекает из нашего положения аграрного народа». Неотвратимое последствие: «Народ, находящийся на подъеме, должен руководствоваться двумя великими целями: урбанизации и индустриализации»[230]. Одним словом, Румыния или погибнет, или превратится в «плод страсти к модернизации»[231]. То обстоятельство, что демократия может являться наилучшим средством для достижения этой цели, никак не повлияло на его убеждения. Напротив. Надо смочь принести в жертву свободу личности, когда обстоятельства требуют того, повторял он на все лады в 30-е годы. Нации, переживающие критический момент своей истории, «не могут позволить себе роскошь иметь режим, где есть (политические) свободы, где трата энергии на взаимно противоположные порывы и ориентации» обессиливает страну[232]. «В те времена я был совершенным анархистом», — верил Чоран в 1984 г.[233]

Все «Преображение» проникнуто навязчивой мыслью: вырвать Румынию из состояния коллективной апатии и презрения к самой себе (эта идея воплощалась в самом Чоране больше, чем в ком бы то ни было) и, путем «полной метаморфозы ее образа жизни»[234], наделить ее такими же динамизмом, историчностью и способностью к самоутверждению, как у ведущих европейских наций. «У Румынии должно быть население, как у Китая, и великая судьба, как у Франции», — предавался мечтам мыслитель[235]. Достижение подобной цели требовало скачка через все этапы национальной революции и в первую очередь — самого радикального разрыва с романтико-аграрным подходом. «С крестьянами в историю можно проникнуть только с заднего входа», — считал Чоран[236]. Его целью был «выход из тысячелетия нашей растительной предыстории». «Нельзя считать националистом того, кого до головокружения не волнует неучастие нас, Румын, в Истории... Нельзя считать националистом того, кто не ощущает фанатического желания совершить прыжок, преображающий страну»[237]. Для Чорана, как и для большинства немецких националистов-консерваторов, речь шла о том, чтобы оседлать процесс модернизации, повернуть ее против нее самой и изъять ее из монопольной власти левых. Это означало — сориентировать модернизацию на использование тех рациональных средств, которые коллективистское общество способно поставить на службу мощи и тотальным мобилизационным возможностям нации, очистив ее при этом от мучительных колебаний, привносимых индивидуализмом и демократией, иными словами — от какого бы то ни было эмансипирующего начала.

Все это было абсолютно новым словом в истории румынской идеологии. Возникал новый подход (его наиболее характерным представителем в Молодом поколении и являлся Чоран), резко отличавшийся от двух идеально-типических движений, западничества и почвенничества, определявших до этого момента расстановку сил в среде румынских интеллектуалов. Долгое время споры о путях развития и о «национальной специфике» протекали как бы в разных плоскостях: сторонникам западной «формы» противостояли приверженцы самобытной «сути» и крестьянского государства, в большей мере ориентированного на постепенность эволюции страны. Термины «форма» и «суть» были предложены еще в конце XIX века представителями философской школы «Юнимя», руководителем которой был известный критик Титу Майореску (1887—1940). Эти термины являлись румынскими производными взаимно противопоставляемых рамочных понятий «Культура» и «Цивилизация» (Kultur, Zivilisation) (по-немецки в тексте. — Пер.). Довольно разнообразные идеологические позиции межвоенного периода в целом сводились к антитезам «Восток — Запад», «православие — католицизм». Их отражением в практической плоскости были разногласия между сторонниками и противниками урбанизации, адептами промышленной либо крестьянской цивилизации. Чоран безоговорочно высказывался об обоих направлениях как о «бесплодных и вызывающих раздражение»[238], что по тем временам звучало как провокация. Существо его плана заключалось в том, чтобы определить концептуальную основу для преодоления теоретической разноплановости и ее результата — предложений несовместимых друг с другом моделей развития. Ряд аспектов его политической позиции были порождены стремлением избежать обе идеологические ловушки: традиционалистскую и либеральную. Традиционализм обладал тем неоспоримым преимуществом, что объединял нацию в процессе создания более-менее мифической коллективной идентичности; но он обладал и совершенно неприемлемым недостатком: уводил в прошлое, следовательно, на периферию, в забвение. Либерализм открывал дорогу к историчности, но одновременно предполагал отказ от национализма, видевшегося основой трансцендентальной легитимности государства.

Все это объясняло причины ненависти Чорана к прошлому, к румынской архаике, ненависти, не имевшей аналогов в публицистической литературе 30-х годов[239]. Уже завоевав к тому времени репутацию иконоборца, он не боялся громить самых известных представителей традиционализма, например поэта Михаила Эминеску, которого называл «национальным пророком наоборот»[240]; Элиаде, напротив, боготворил Эминеску. Чоран возмущался слепотой своих соотечественников, неспособных понять, что необходимо покончить именно с такой патриархальной и сельской Румынией, пропитанной народной культурой, с ее народом «хитрецов, смиренников и скептиков»[241]. «Тот, кто мирится с прошлым и настоящим Румынии — предатель», — безапелляционно заявлял он[242]. Ничто в его глазах не служило оправданием существования в межвоенные годы довольно мощной консервативной реакции, представители которой если и не воспевали пределы возможностей нации, то, во всяком случае, соглашались с их существованием. Отметим, кстати, что позиция Чорана парадоксальна: что же должно было придавать смысл национальной идее, если общественный договор следовало отринуть, православная Церковь оказывалась слишком пасторальной и внеисторичной, а единственным созидательным и вдохновляющим национализмом был такой, который «не только игнорирует традицию, но отрицает и уничтожает ее»[243].

Большой скачок вместо долгих реформ, ускоренная принудительная модернизация, окончательный отказ от «замкнутого мира деревни» в пользу «драматической и монументальной мощи города»[244], масс, коллективов, о которых мечтает автор «Преображения» — такой выбор объяснял неприятие как традиции (коммунитаризма, сообщества — Gemeinschaft), так и демократии (индивидуализма, общества — Gesellschaft).

Антидемократическая аргументация Чорана основывалась скорее на прагматических и сиюминутных, чем на нормативных либо идеологических построениях. Он совершенно явно колебался между теми и другими, между критикой фактов и критикой идей, хотя зачастую склонялся к последней. Например, у него можно встретить такое утверждение: демократия — наилучший из режимов, но лишь с идеальной точки зрения, в периоды полного спокойствия нации. В другом месте он заявлял, что универсализм большевистской модели для старых культур оказался необходим как «живая вода и воздух для дыхания», что заставляло его прославлять Ленина как великого революционера[245]. Совершенно очевидно, соглашался он, что с субъективной точки зрения все мы предпочли бы жить скорее во Франции, чем в России и в Германии. Но когда дело касается судеб страны и нашей миссии, надо уметь отказываться от собственной свободы, которая сегодня столь прекрасна, но завтра может оказаться роковой[246]. Такие «но» немедленно возникали в его рассуждениях, как только он обращался к Румынии, что очень быстро возвращало его к навязчивой идее грядущего распада нации. У малых наций со смешанным этническим составом, не обладавших богатым историческим прошлым, не было иного выхода для решения своих проблем, кроме национальной революции. С 1933 г. Чоран не уставал повторять: в Румынии целью введения диктатуры является обеспечить единство нации, ликвидировать социальное неравенство, направить в нужное русло и довести до высшей степени потребность в витальном утверждении. Политическая frilosit? превратилась в «проклятую формулу нашей коллективной пустоты»[247].


ПРЕБЫВАНИЕ В РЕЙХЕ: БЕРЛИН И МЮНХЕН (1933—1935)

Гипнотическое воздействие нацизма на молодого стипендиата Фонда Гумбольдта, в свою очередь, объяснялось действием двух разных, но взаимодополняющих моментов: общего и особенного. С точки зрения особенного гитлеризм привлекал его тем, что мог служить для Румынии примером модернизации (d?r?liction). В общем плане национал-социализм представлялся ему достойной альтернативой переживаемому Европой цивилизационному кризису, движением, способным остановить и даже повернуть вспять тот процесс упадка, который, по мнению Чорана, затронул весь современный мир. Второй момент полностью исчезнет из его трудов, написанных после 1945 г., посвященных его юношеским «бредням».

Начнем с особенного. Чоран убежден, что романтическое сопротивление вхождению Румынии в модернити устарело. Но в то же время у него наблюдается нечто вроде полной неспособности к переходу от «культуры стыда» к этике ответственности. Поэтому немецкий «динамизм» привлекает его в значительной мере как противоположность румынской ситуации, своей идентичности, ощущаемой как клеймо. Такой подход явно просматривается в письме, которое он написал своему другу Петру Комарнеску вскоре после приезда в Берлин: «Некоторые из наших друзей могут поверить, что я стал сторонником Гитлера из оппортунизма. По правде сказать, здесь есть вещи, которые мне нравятся, и я уверен, что режим диктатуры мог бы справиться с нашим вечным застоем. В Румынии только террор, жестокость и неотступное принуждение смогли бы что-нибудь изменить. Следовало бы арестовать всех румын и избивать их до крови; не вижу иного способа, чтобы наконец заставить столь поверхностный народ начать творить Историю... Но что же я такого сделал, Господи, чтобы мне приходилось вот так смывать стыд, которым покрыт этот народ без истории?»[248]

Нацизм, взятый за образец

Чоран стал сторонником нового канцлера с ноября 1933 г. — это исторический факт. Впрочем, в этом отношении он не отличался от той существенной части немецкого общества, которая демонстрировала симпатию к национал-социалистам с конца 20-х годов[249]. Под влиянием раздражения, вызванного бездействием румынских властей в период кризиса, Чоран в одной из первых корреспонденции из Германии рассказывал о том немедленном и сильном впечатлении, которое произвела на него тоталитарная смелость национал-социалистского режима. «Замечательно видеть, как режим, чтобы оправдать свое существование, идет на изменение законов, изменение религии, меняет направления в искусстве, созидает новую историческую перспективу, одним махом устраняет три четверти привычных ценностей»[250]. В то время как в Бухаресте политики тратили энергию на бесплодные сражения между партиями, в Германии была налажена и приведена в движение эффективная машина гитлеровской пропаганды. Нацисты «действуют, неутомимо повторяя все одни и те же лозунги; в конце концов население начинает их воспринимать как нечто очевидное, как истины, которые органически пропитывают сознание каждого»[251]. Проистекающее отсюда единодушие впечатляло Чорана до такой степени, что строптивым он абсолютно цинично советовал уйти во внутреннюю эмиграцию. «Что им мешает вести параллельное существование? Вас не устраивает, что говорит Гитлер? Займитесь древнеегипетским искусством. Вам не нравятся жестокость и яростный пафос Геринга? Не забыли ли вы, что Бетховен сочинял симфонии? Вас раздражает придание жизни единообразия? Читайте русские романы. Вас возмущает политизация? Что ж, изучайте искусство Возрождения»[252]. Далее он писал, что, по его мнению, подобное недовольство встречается крайне редко. И недовольные не имеют в обществе совершенно никакого веса: «Трагедия кучки индивидуумов не только вполне переносима и поддается излечению; она даже не интересует государство»[253].

Восхищение Чорана Гитлером и его властью над массами подсознательно объяснялось подрывом доверия к румынскому парламентскому режиму в 20-е годы. Чоран, вместе с Элиаде и другими, присоединился к хору правых, которые обличали несоответствие законодательства румынской действительности, хулили властные элиты за то, что их интересы были чужды интересам народа. В 1935 г. Чоран не колеблясь предложил поместить всех действовавших после Первой мировой войны румынских политиков «в концентрационный лагерь», чтобы пресечь деятельность тех, кто уничтожил энтузиазм молодых. В его корреспонденциях из Берлина есть слова, фактически одобряющие преступления «эскадронов смерти» Кодряну: «Стоит задаться вопросом, заслуживают ли они еще того, чтобы жить»[254]. За 8 месяцев, проведенных в Рейхе, его преклонение перед Гитлером лишь усилилось. «В сегодняшнем мире нет политика, который внушал бы мне большую симпатию и уважение, чем Гитлер... Мистика фюрера в Германии полностью объяснима... Его выступления проникнуты пафосом и пылом, которых можно услышать только в речи пророка... Достоинство Гитлера состоит в том, что он подавил критический дух всей нации... Он пробудил пламенные страсти в области политической борьбы и в мессианском порыве вдохнул дыхание во многие ценности, которые демократический рационализм делал пошлыми и тривиальными... Все мы нуждаемся в мистике»[255].

Конечно, столь безоговорочное одобрение Гитлера в 1934 г. не означало полного приятия изменений, происшедших с нацизмом впоследствии и превративших его в самый жестокий режим XX столетия. Поэтому не следует судить Чорана описываемого периода с точки зрения наших последующих знаний. Однако его ослепление просто поражает — как и восторг, высказанный им год спустя по поводу методов, используемых в Германии для управления молодежью и доведения ее до фанатизма. «Я восхищаюсь, когда я вижу, как по улицам Берлина маршируют члены «Гитлерюгенд», одетые в форму, вооруженные штыком, несущие знамена, как торжествен и одновременно воинствен их марш, словно война будет завтра, когда я вижу этих молодых, становящихся солдатами и членами политической партии с 5 лет. Меня захлестывают возмущение и отвращение при мысли о пропасти, отделяющей немецкую молодежь от румынской. Власть оставила румынскую молодежь гибнуть в бесплодном духовном смятении, уничтожила и растоптала ее»[256].

Безответственность мыслителя представляется тем более тяжкой, что в данном случае он совершенно очевидно владел всеми своими критическими способностями и был весьма далек от «поэмы безумия», появившейся впоследствии. Да он и не собирался приписывать нацистскому режиму все имеющиеся на свете добродетели. С полным знанием дела он воспевал как идеал солдатскую нацию, где отношения строятся на дисциплине и подчинении. «Какой бы неприятной и партикуляристской ни выглядела национал-социалистская идеология, блестящая организация немецкой молодежи, благодаря которой целое поколение спасено от отчаяния, заставляет не обращать внимания на некоторые теоретические неувязки». Чоран настаивал на недостатках нацизма, словно стараясь убедить читателей, что он не настолько им увлечен, чтобы потерять всякую способность к критике. Его рассуждения оставались вполне разумными: он признавал, что нацистская литература нечитабельна, что интеллектуальный уровень немцев достаточно низок и что во многих отношениях нацизм представляет собой «покушение на культуру»[257]. Однако при этом продолжал утверждать, что «потрясающая организация молодежи может извинить некоторую пустоту»[258]. Мы больше не хотим слов, говорил Шпенглер в «Пруссачестве и социализме». Чоран вторил ему с такой же воинственной интонацией: «В конечном итоге доктрина не имеет особого значения»[259].

Как ни странно, к Чорану можно обратиться с тем же вопросом, который он задавал себе по поводу Жозефа де Местра. «Отражали ли обвинения де Местра против Пор-Руаяля его сокровенные мысли или минутное настроение?» — спрашивал себя Чоран в 1977 г. в «Эссе о реакционной мысли». «Где проходит грань между исследователем и политиком? Кем он был: циником, горячей головой или всего лишь заблуждавшимся эстетом?»[260] Конечно, в прогитлеровской позиции философа чувствуется известная тяга к скандалу, его тон определяется постоянным эпатажем и провокацией, возведенными в стиль. Но и со страниц переписки того времени Чоран отнюдь не предстает человеком умеренным. Сам он в своих последующих работах обращал внимание на разницу между публицистическими работами и личной перепиской: вторая всегда представлялась ему более сдержанной. «Когда мараешь бумагу, не имея в виду конкретного адресата, думаешь и чувствуешь, что можешь судить обо всем на свете. А в письме делишься собственными планами, рассказываешь о своих сомнениях и неудачах. В письме смягчаешь преувеличения написанных тобой книг и отдыхаешь от своих эксцессов»[261]. Но в письмах 30-х годов к друзьям, помимо лирических настроений, содержатся совершенно те же мысли, что и в его статьях. «В Берлине я чувствую себя превосходно, я даже полон энтузиазма по поводу здешнего политического режима», — признавался он Мирче Элиаде в ноябре 1933 г. Обращаясь к своему младшему брату Аурелу, который уже надел зеленую форму (за что и поплатился после войны многими годами тюремного заключения), Эмил советовал в марте 1935 г. упорно придерживаться избранного пути, по его мнению единственно стоящего, единственно соответствующего историческому моменту. «Если можешь, пренебреги своей внутренней жизнью: если она у тебя обычная, она бессмысленна, а если интенсивная, она тебя уничтожит... Единственное средство вновь возвратиться к жизни — действие как самоцель... Политика, большая политика, существенно выше науки. Единственный способ избежать падения в пропасть внутренней жизни — выбор другого, существенно отличного пути»[262].

Влияние Людвига Клагеса (1872—1956)

Обратимся ко второму моменту, определившему воздействие нацизма на молодого Чорана: культурному пессимизму, неразрывному с чорановской концепцией кризиса. Вторым важнейшим источником фашистских убеждений Чорана явилось ощущение конца мира, порожденного Просвещением. Выбор в пользу нацизма стал следствием противостояния варварства и декаданса. Как уже говорилось, Молодое поколение было уверено, что живет в эпоху агонии старых ценностей. Конечно, на тотальный кризис можно было ответить только попыткой его тотального преодоления. Прежде всего революцией, причем одна только духовная революция, как гласил известный лозунг Эмманюэля Мунье, была явно недостаточной. Чоран выбрал более решительное «варварство», способное «сменить все это убожество взрывом силы и энергии»[263].

Германия 1933 г. продемонстрировала ему подобную смену, и он приветствовал здесь зарю «плодотворного и созидательного варварства»[264]. По мнению Чорана, национал-социализм достоин одобрения не только потому, что это движение приближает конец обреченного мира, но и потому, что его ценности сориентированы в нужном направлении. Из них его более всего привлекает смесь модернизма, иррационализма и витализма — одним словом, все то, те философские взгляды, приверженцем которых он выступал с начала десятилетия, борясь с иссушающими правилами интеллектуальности. «Если что мне и нравится у гитлеровцев, так это культ иррационального, восторг перед витальностью как таковой, мужественная экспансия силы... Настоящий экстаз первичных величин, натуральных первооснов — вот что отличает этот иррационализм... Витализм — воплощение гитлеризма в философии» (выделено автором). Перевернув фразу, можно утверждать, что для Чорана гитлеризм являлся воплощением витализма в политике. Фактически, писал мыслитель в той же статье, нацизм всего лишь «популяризировал те принципы философии Жизни, последователи которой, от Ницше до Зиммеля, от Макса Шелера до Людвига Клагеса, отстаивали идею изначальности витальных ценностей в сравнении с производными и несостоятельными ценностями духовными»[265].

Критика Цивилизации на основе философии Жизни была продолжена в самых необычных вариантах самыми разными мыслителями — от Уолтера Бенджамена до представителей Франкфуртской школы. Чоран сразу примкнул к наиболее правым, по своей сути антидемократическим, антилиберальным и иррационалистским философским течениям 20—30-х годов. Большое влияние на этот выбор, по всей видимости, оказала философия Людвига Клагеса, чьи лекции Чоран слушал в Берлине с 1933 г. Личность этого человека, покровительствовавшего молодому Чорану, выпала из поля зрения исследователей его творчества. Между тем она заслуживает рассмотрения. Клагес родился в Женеве, жил в Цюрихе, был приглашен для чтения лекций в Берлин. Он стал одним из самых популярных философов нацистской эпохи. Это обстоятельство часто упускают из виду: славу Клагеса слегка затмили другие крупные фигуры немецкой философии, также в разной степени скомпрометированные близостью к Третьему рейху (например, Хайдеггер и Карл Шмитт). Психолог-теоретик, основатель Немецкого общества графологии, Клагес получил признание уже в годы Веймарской республики. Он был награжден ее высшим отличием в области культуры — медалью Гете — за фундаментальный трехтомный труд «Противоречие духа и души». Но и после 1933 г. Клагес пользовался довольно широкой известностью среди интеллектуальной элиты нового режима. Некоторые ее представители с удовольствием предпочли бы его Альфреду Розенбергу. В частности, очень существенную поддержку он встретил со стороны вождя «Гитлерюгенда» Бальдура фон Шираха, который стремился сделать Клагеса официальным философом нацизма.

Этот человек произвел сильное впечатление на румынского стипендиата, который сравнивал его с Нае Ионеску, считал равным Хайдеггеру и говорил, что он отличается «темпераментом кондотьера». «Клагес — самый совершенный человек из всех, которых мне когда-либо доводилось встречать», — настаивал Чоран в декабре 1933 г.[266]. Двумя неделями раньше, в письме к Мирче Элиаде от 15 ноября, он описывал Клагеса как «человека, экзальтированного до бесноватости». Он был не единственным подпавшим под обаяние Клагеса. В Берлинском университете имени Фридриха Вильгельма лекции Клагеса пользовались таким успехом, что 400-местная аудитория не вмещала толпу студентов, жаждавших его послушать. Среди них, несомненно, находился и сам Чоран. Поэтому Клагес был вынужден читать лекции в актовом зале университета!

Огромное воздействие на Чорана оказали два направления философской мысли Клагеса. Во-первых, витализм, выразившийся в теории дуализма Духа и Души. Основной его вывод состоял в том, что способность человеческого духа отдалиться от реальности путем размышления является не чем иным, как отклонением от нормального жизненного процесса. Во-вторых, антисемитизм, являющийся имманентной частью его научной концепции[267]. Этот аспект идеологии Клагеса, замалчивавшийся после 1945 г., в частности во Франции, недавно выявил молодой немецкий историк Тобиас Шнайдер[268]. Как и нацисты, отождествлявшие евреев с абсолютным злом, Клагес относил их к самому негативному аспекту своей метафизики — к сфере Духа. И режим он заинтересовал не столько философией духа, сколько именно этой своей концепцией. Тем более что «научно-популярные» работы Клагеса своим юдофобством практически не отличались от так называемой Asphaltliteratur — литературы мостовой, или литературы водосточных желобов (?), широко востребованной в то время. Об этом свидетельствуют названия статей, написанных в годы войны, как, например, «Ариец создает мир, еврей его захватывает» (Der Arier erschafft, der Jude verschafft sich die Welt — по-немецки в тексте. — Перев.). Вместе с тем идеология Клагеса не полностью совпадала с нацистской. Пророк декаданса, резкий противник социал-дарвинизма, Клагес скептически относился к нацистскому режиму, упрекая его, в частности, в государственничестве, порожденном излишним преклонением перед идеей Воли к силе. В данном вопросе Чоран, считавший национал-социализм способным повернуть вспять процесс упадка, отличался более правыми взглядами, чем Клагес.

Варварство против декаданса

Таким образом, в Мюнхене молодой румын без всяких сожалений расстался с гуманизмом, который, как он считал, умер, — особенно гуманизм напичканных сентиментальностью французов. Его крайне раздражали их возмущенные комментарии по поводу немецких событий: «Говорят, никто не имеет права убивать других, никто не имеет права проливать кровь!.. Но я задаюсь вопросом: что потеряет человечество, если устранить нескольких дураков? Да, преступление — убивать таких, как Рихард Штраус, Фуртвенглер, Людвиг Клагес. Но мне кажется, нет преступления в ликвидации особей, в чьем существовании никак не проявилась воля к силе»[269]. Таким образом, по логике Чорана, политические преступления оправданны, если совершаются во имя обновления элит, требований жизни и для ее развития. Месяцем раньше СС ликвидировал главарей СА во время Ночи длинных ножей. И снова Чоран возмущался зарубежной реакцией на эти события: «Диктатор не имеет права усмирять бунт голодных, но он просто обязан расправиться с мятежом и подавить его»[270]. Интересно сопоставить это мнение с позицией Т. Манна, которому кровавые события 30 июня 1934 г., наоборот, открыли глаза. Манн записал в своем дневнике: «До сегодняшнего дня все непрестанно были под воздействием восторженной веры дураков. Некоторые колебания ощущались лишь редко в глубине души. Но сейчас... гитлеризм начинает демонстрировать свою суть, которую мы видели, распознавали, ощущали еще в момент его зарождения. Это высшая степень подлости, дебильности, кровожадной низости»[271].

Мерзость происходящего не заставила Чорана изменить свои взгляды, он считал содеянное не только допустимым, но и морально оправданным. «Я никогда не устану повторять: далеко не всякий заслуживает жизни», — заявлял он в той же статье. Причина заключалась в том, что из-за «такой малости» он не собирался отказываться от того принципа единства, от того «целостного подхода», который предлагал национал-социализм. Уже в 1929 г. друг Чорана Василе Банчила, тоже ученик Нае Ионеску, объяснял идейные искания Молодого поколения именно «поиском целостного подхода, способного обеспечить выработку единого отношения и к вечным вопросам бытия, и к социально-политическим проблемам»[272]. Именно такую целостность обнаружил Чоран в национал-социалистском подходе к Политике с большой буквы. Он считал, что «немцы возвысились над плоским пониманием политики как совокупности именно политических ценностей и попытались построить ее на целостном подходе, то есть на совокупности ценностей, не имеющих отношения к политике»[273] — художественных, философских, религиозных и. т. п. (Как видим, здесь Чоран прямо использовал выражение Банчилы.) Остальное должно было стать результатом призыва к общему внедрению новых ценностей в метафизическую и органическую целокупность (totalit?) народа. Оно должно было обеспечить новое соотношение ценностей и первоосновы — народного духа (Volksgeist), конкретной нации крови и почвы (Blut und Boden) (по-немецки в тексте. — Перев.).

В этом вопросе, однако, у Чорана обнаруживаются любопытные колебания. Порой он, кажется, полностью разделял национал-социалистскую концепцию, основанную на возврате к первоочередным ценностям народного духа. Данная позиция просматривается в немецких корреспонденциях, а также в статье 1936 г., озаглавленной «Является ли Италия великой державой?». Сравнивая фашизм Муссолини и немецкий национал-социализм, он отдавал предпочтение второму, поскольку «в национал-социализме главной идеей и первоосновой выступает народ». Реализация «мессианской мечты» должна осуществляться только от имени народа, ни в коем случае не от имени государства, которое именно и доминирует в итальянском фашизме. По этой причине последний представлялся Чорану более слабым, «менее империалистическим»[274]. Порой же, напротив, Чоран подвергал критике излишние этничность и биологизм национал-социализма, определявшие его «приземленность»[275]. Эти различия в позиции определялись в каждом конкретном случае мнением Чорана относительно возможности приложения модели к Румынии. Как мы уже видели, наличие этнического ресурса в родной стране представлялось ему в высшей степени спорным по причине, которую он изящно определял как «структурную психологическую отсталость румынского народа»[276].

Неоспоримо одно: Чоран одобрял нацизм за то, что тот разрушил все иллюзии по поводу универсализма[277], все надежды на единение народов. Похоронив гуманизм, он принялся за универсализм. В статьях, написанных в Германии, он подробно развивал известную шпенглеровскую идею непонимания между нациями. «Каждая конкретная культура основывается на системе имманентных ценностей. Отсюда — органическая невозможность взаимопонимания культур». Соприкасаясь с другой культурой, мы неизбежно приходим в столкновение с ее «субъективной и дифференцированной» (diff?rentiel) эмоциональной и рациональной основой, «чья глубина недостижима», — объяснял он в статье, где речь идет, в частности, о Франции[278]. Писатель не просто констатировал данное положение, он восторгался им, поскольку в эпоху всеобщего упадка универсализм со всей неизбежностью вел к столь ненавистному для Чорана интернационализму. Основываясь на гердеровском учении, ставшем вновь популярным среди адептов немецкого политического романтизма, и пропуская его сквозь сито «нае-ионесковской» онтологии нации, Чоран приходил к выводу, который представлялся ему справедливым и через несколько лет. «Пришло время принять взаимную историческую несводимость культур как неизбежную», — утверждал он в конце 1933 г., и понять, что всякое взаимное сближение культур «столь же бесплодно, сколь невозможно»[279]. Эти рассуждения представляются весьма пикантными, если вспомнить, что два десятилетия спустя во Франции Чоран был единодушно признан одним из крупнейших литературных стилистов.


ВОЗВРАЩЕНИЕ НА РОДИНУ: СБЛИЖЕНИЕ С ЖЕЛЕЗНОЙ ГВАРДИЕЙ (1935—1937)

Срок выплаты стипендии из Фонда Гумбольдта завершился летом 1935 г. В июле Чоран вернулся в Румынию. Там он провел два года, пока не получил новые субсидии, — на сей раз от Французского культурного института (Бухарест), благодаря щедрости его директора, медиевиста Альфонса Дюпрона. Эти средства позволили ему прожить в Париже с конца 1937 г. до начала осени 1940 г. Чем же занимался в эти два года Чоран, превратившийся в знаменитость благодаря своим пронацистским выступлениям, широко комментировавшимся как правой, так и левой прессой?

Первая неприятность: ему не удалось уклониться от призыва на военную службу, которую он проходил в Сибиу в качестве рядового солдата-артиллериста. Молодой философ, который столь одобрял уничтожение критического духа и так воспевал молодежь в форме, надев ее, чувствовал себя не слишком хорошо. В своих письмах он не переставал жаловаться по поводу идиотизма начальства, разносить государство, «укравшее у него индивидуальность» и в конце концов добился перевода в писари. Все это совершенно не помешало ему годом позже, в марте 1937 г., публично и громогласно, но совершенно непоследовательно заявлять о приверженности убеждениям, приобретенным в Рейхе. В стремлении заставить своих читателей отказаться от личной свободы, став под знамена Капитана, Чоран писал: «Толпа требует, чтобы ею командовали. Самые возвышенные видения, вызывающие экстаз звуки небесных сфер не воспламеняют так, как военный марш. Адаму следовало бы быть адъютантом»[280]. Следует отметить, что центральной фигурой в творчестве Эжена Ионеско выступает именно адъютант, в частности, адъютант, не расстающийся с формой даже в постели, т. е. превратившийся в адъютанта полностью, метафизически. Для драматурга это основной символ социальной отчужденности, человека, переставшего быть человеком и полностью отождествленного со своей служебной функцией[281].

Преподаватель философии в лицее г. Брашова

По завершении нескольких мучительных месяцев в армии Чоран переживает поистине уникальный для своей биографии период: в первый и последний раз в жизни он «работает». Он принят на 1936/37 учебный год преподавателем философии в лицей им. Андрея Сагуны в Брашове. Перед этим Чоран сдавал экзамен на право занятия преподавательской деятельностью и выдержал его первым среди экзаменующихся. Эти годы были исключительно плодотворными: он написал подряд три больших работы — в 1936 г. «Книгу обманов» и «Преображение Румынии». В 1937 г. было опубликовано его знаменитое эссе о религии «Слезы и святые», которое, как и предыдущие работы, вызвало среди читателей шок. Оно, кстати, совершенно не понравилось его другу Мирче Элиаде, в тот момент переживавшему пик увлечения легионерским православием. В исключительно неблагоприятной рецензии («Vremea» 16.1.1939) Элиаде приводил Чорана как трагический пример тех крайностей, до которых могут довести «тушение в собственном соку», страсть к парадоксу и поношениям.

По свидетельству самого Чорана, в лицее за ним быстро закрепилась репутация слабоумного. Его ученики вовсе не считали его анекдотическим персонажем. Их отношение дает возможность измерить масштабы его известности в момент публикации «Преображения», которое имело для его творчества такое же значение, как «Обращение к немецкой нации» — для творчества Фихте. Приведем свидетельство писателя Стефана Бачу, в выпускном классе учившегося у Чорана. Бывший ученик вспоминает о его первом появлении. Это случилось солнечным сентябрьским утром. Дверь класса отворилась, и вошел новый преподаватель философии и логики. Это был «сам» Эмил Чоран, чьи эссе уже были знакомы его будущим ученикам. Большинство из них считало его «ужасным ребенком» Молодого поколения. Было также известно, что он стал лауреатом первой премии Королевских фондов в 1934 г. и был лучшим среди сдавших экзамен на право занятий преподавательской деятельностью. «Войдя в класс, Чоран был встречен шквалом аплодисментов. Новый преподаватель, немного смутившись, слегка поклонился, а затем после небольшой паузы произнес слова, запомнившиеся мне на всю жизнь: «Вместо того чтобы мне аплодировать, спойте лучше «Похоронный марш» Шопена. Быть первым по результатам экзамена на профессию — стыдно». Наступило долгое молчание, прерванное кем-то с «Камчатки»: «Долой первых!» Чоран улыбнулся и поблагодарил. Это был молодой человек 27 лет, одетый строго и элегантно: на нем были серый костюм, синий галстук, белоснежная рубашка и черные башмаки. Платочек, выглядывавший из кармана пиджака, придавал ему вид денди: он смотрелся как настоящий Господин из Трансильвании»[282].

Постепенно, вспоминает Бачу, вокруг Чорана образовался кружок приверженцев, собиравшихся вокруг него на переменах. Первый скандал разразился после публикации эссе «Слезы и святые». У автора было очень мало экземпляров книги, и он не знал, кому в лицее он должен был ее подарить в первую очередь. В конце концов он подарил один из экземпляров привратнику, знаменитому г-ну Иону, со следующим посвящением: «Неня Иону со всем моим почтением». В результате все преподаватели тут же почувствовали себя оскорбленными. Среди молодежи относиться к числу учеников Чорана считалось очень почетно — как быть награжденным орденом. Хуже оказалось со сдачей выпускного экзамена. Когда автору цитируемых воспоминаний был задан вопрос, знает ли он, что такое этика, тот ответил: «По мнению нашего преподавателя философии, этики не существует!» — за что и получил 5 баллов из 20 возможных.

Два года, последовавших за возвращением Чорана из Германии, стали периодом наивысшей популярности Легионерского движения. В это время действительно этика Чорана основывалась на четырех основных принципах: покончить с демократией, установить в Румынии тоталитарный режим, пробудить политическое сознание молодежи и убедить ее, что единственный путь к спасению — жертва, «иррациональное самозабвение ради нации» и «мистическая групповая солидарность»[283]. В начале 1936 учебного года профессор Чоран проповедовал также культ отказа от культуры. Он провозглашал: библиотеки более не способны спасти молодое поколение. И восхвалял с энтузиазмом «революционную душу студенческой молодежи», намекая тем самым на многочисленных студентов, вступивших в Железную гвардию. «Наши студенты не слишком начитанны», — отмечал он, да это было и неважно. «Боевитая студенческая молодежь, движимая организованной волей к захвату власти, стоит гораздо больше, чем прилежные студиозусы, глухие к призыву истории»[284].

Таково, следовательно, решение, которое предлагает обогащенный немецким опытом мыслитель по возвращении в страну в целой серии статей (их не менее дюжины), опубликованных в крайне антисемитской газете «Vremea», преданной Железной гвардии. Время неуверенных высказываний, неясных лозунгов явно миновало: «Желать сохранить нашу жизнь в ее сегодняшнем виде — такую жизнь, где мы не живем, а ведем растительное существование, — означает лишить наш народ права выполнить свою историческую миссию»[285]. Для излечения от балканской болезни необходимо всего лишь «упростить сложный политический аппарат и уничтожить все, что мешает Румынии стать сильной»[286].

Преданный попутчик

Каковы же были в то время реальные отношения, связывавшие философа с Железной гвардией? Такой вопрос задавал Чорану Франсуа Бонди в 1972 г. Чоран, верный своей обычной стратегии, разумеется, отрицал, что когда-либо разделял идеологию Железной гвардии. Это полностью противоречило фактам, но его собеседник не мог ничего проверить. Весьма показательной, однако, выглядела попытка Чорана представить Железную гвардию своеобразной «сектой» (хитрость, позаимствованная им у Элиаде). Причем сектой сумасшедших, которая — странный аргумент! — сплошь состояла из лиц, вообще не относившихся к румынскому этносу. Так, отвечая на вопрос, «сочувствовал» ли он Железной гвардии, Чоран с самого начала фактически уклонился от ответа: «Железная гвардия, в которой я никогда не состоял...» Далее он подчеркнул, что эта организация представляла собой «очень странное явление». Однако читателям следовало успокоиться: «Ее вождь Кодряну на самом деле был славянин, напоминавший скорее генерала украинской армии. Коммандос вербовались преимущественно из числа македонских эмигрантов; вообще, гвардия состояла главным образом из представителей народов, окружавших Румынию». Весьма смелое заявление, если учитывать, что речь шла об организации, отличавшейся именно крайней ксенофобией, программа которой настаивала на изгнании с территории страны «инородцев» (лиц, этнически не являвшихся румынами). Далее, по-видимому посчитав, что недостаточно свалил вину на чужаков, и вдохновленный отсутствием возражений со стороны собеседника, Чоран решил прибегнуть к органической метафоре из области социальной патологии: «Как о раке говорят, что это не болезнь, а совокупность болезней, так и Железная гвардия представляла собой совокупность движений. Это была скорее секта сумасшедших, чем партия. Там больше говорилось об обаянии смерти, чем о национальном возрождении»[287].

С точки зрения правдивости биографии из всего этого удивительного пассажа достоин упоминания один — один-единственный факт. На сегодняшний день действительно не существует никаких доказательств того, что Чоран формально «состоял» в Железной гвардии. Он в самом деле не носил зеленую рубаху и не проходил вступительных испытаний, которым подвергались полноправные члены «студенческих гнезд». Пока доказательств противного не найдено, можно утверждать, что организация так и не смогла официально включить его в число своих кадровых членов или признанных идеологов. Тем не менее с конца 1933 г. он открыто занял пролегионерскую позицию и придерживался ее еще осенью 1940 г., когда публично воздавал почести Капитану и воспевал его способность «придать румыну лицо»[288].

К какому моменту относятся первые выражения симпатии Чорана идеологии движения и его вождю? С большой степенью вероятности их следует отнести приблизительно к 1934 г. Во всяком случае, ранее 1935 г., судя по одному письму к Мирче Элиаде. Оно отправлено в декабре 1934 г. из Сибиу (Чоран, в то время стипендиат в Германии, приехал домой на рождественские каникулы). В этом письме обнаруживаются два момента. С одной стороны, он сообщает Элиаде, что «окончательно отказался от активного участия в политической деятельности», откуда следует, что он принимал такое участие прежде. С другой стороны, он уже пытается дистанцироваться от происходящего: «Хотя, на мой взгляд, я достаточно хорошо разбираюсь в политике, мне невыносимо думать, что на всю оставшуюся жизнь я могу оказаться приговоренным к чисто внешней славе. К тому же ни одна из политических ценностей мне внутренне не близка»[289]. В другом письме, датированном апрелем 1937 г., Чоран вновь упоминает о структурной невозможности для себя военной службы. Он надеется скоро отправиться в Париж и объясняет это своему другу таким образом: «Что я буду делать, оставаясь здесь? Будучи не способен включиться в националистическое движение в качестве бойца, совершенно не вижу, чем могу быть полезным Румынии в практическом отношении»[290].

На самом деле с 1934 г. Чоран неоднократно встречался с Кодряну. Он сам упоминал об этом в своей радиоапологии Капитана в ноябре 1940 года: «У меня было лишь несколько встреч с Кодряну... Его присутствие меня смущало, и всегда, покидая его, я испытывал дыхание непоправимости, присущее всем избранникам судьбы». Чуть ниже он рассказывал об одном из их разговоров: «Когда в 1934 г. я заметил, как было бы интересно, если бы он написал историю своей жизни, он ответил: «Я не слишком образованный человек. Я читать не люблю. Предпочитаю сидеть и размышлять». Чоран вспоминал также, что однажды, впав в уныние, он признался: «Капитан, я не верю, что Румыния когда-нибудь сможет занять в мире преимущественные позиции в высшем смысле этого слова. В нашей истории нет никаких признаков, которые оправдывали бы подобные надежды». «Ты прав, — ответил он. — Однако такие признаки имеются». «Легионерское движение?» — спросил я. И тогда он изложил мне свои взгляды на способы возрождения дакских добродетелей. И тогда я понял, что мы переживаем второе рождение Румынии»[291]. Хотя Кодряну и не удавалось убедить молодого философа занять какой-нибудь пост в организации, они продолжали поддерживать сердечные отношения. Так, Чоран подарил Кодряну в 1937 г. экземпляр своего «Преображения» с посвящением. Кодряну отвечал на эту любезность теплым посланием, где поздравлял Чорана и высказывал пожелание, чтобы «этот (румынский. — Авт.) народ сбросил лохмотья пигмея и предстал в императорском наряде». Подпись гласила: «Жму руку. Борец за будущее Румынии»[292].

Публицистическая деятельность Чорана, предшествовавшая его поездке во Францию (конец 1935 — конец 1937 годов), не оставляет никаких сомнений в том, что он поддерживал как программу, так и методы множившего убийства Легиона. Чоран ни разу не выступил с порицанием. Например, в феврале 1937 г. он еще раз подтверждает свою веру в «героизм, берущий начало в жестокости и завершающийся самопожертвованием», воплощением которого для него являются легионеры. Движение, на его взгляд, способное предохранить страну от действия разлагающих ферментов, представляется ему предназначенным стать движущей силой национальной революции, которой он страстно желает. «Если национализм, переживаемый сегодня Румынией и определяющий ее движение к самому важному моменту ее истории, не обнажит нашей иной, по сравнению с нынешней, сущности, значит, страна прогнила до самого корня. Поэтому националистов надо перестать критиковать по поводу их программы»[293]. Все же между национальным и революционным коллективизмом Чорана, граничащим с настоящей метафизикой Истории, с одной стороны, и пассеистской идеологией Железной гвардии, просматривались существенные расхождения. Чоран их не скрывал, во всяком случае в личной переписке. По этому поводу обнаруживается важное уточнение в упоминавшемся выше письме к М. Элиаде: «Разница между мной и нашими националистами (читай: легионерами. — Авт.) настолько велика, что моя деятельность в их рядах способна их только дезориентировать. У меня с ними нет ничего общего, за исключением любви к Румынии. Неужели ты считаешь, что можно изменить реакционную ментальность?»[294] Отличия от идеологии Чорана просматриваются у Железной гвардии по всем пунктам, которые роднят ее с классическими традиционалистскими движениями. Это православная религиозность, крестьянская мистика, яростный антибольшевизм, попытка создания «морального единства».

По всем названным вопросам Чоран занимает иные позиции — об этом свидетельствует анализ «Преображения Румынии». Целые страницы посвящены его отвращению, почти фобии, к византийской цивилизации и ее оттоманским наследникам. Он считает, что его стране «следует учиться лишь у держав, обладающих политическим мышлением. Я бы умер от горя, если бы, по игре случая, Румынии выпало бы воскресить в будущем византийскую культуру. Один-единственный лозунг Французской революции содействовал бы нашему развитию неизмеримо больше, чем вся византийская духовность, вместе взятая»[295]. Правда, он видит у православной Церкви важное преимущество: она всегда была национальной. Однако Чоран сомневается в ее способности внести существенный вклад в увеличение динамизма страны. Руководство Железной гвардии в целом приемлет умеренную модернизацию, однако остается ориентированным на мир деревни. Чоран же считает деревню в лучшем случае «биологической основой» нации, ни при каких условиях не способной стать ее локомотивом[296]. Поэтому он настаивает на «урбанизации деревень», которую считает единственным средством, позволяющим «привести крестьянство в движение и, включить его общий вибрирующий ритм жизни»[297]. По иронии Истории, национал-проведение этой идеи в жизнь начнется при национал-коммунистическом режиме Николае Чаушеску. Руководитель страны выдвинет широкую программу под названием «Систематизация территории и населенных пунктов», во исполнение которой десятки румынских деревень будут снесены бульдозерами и частично заменены унылыми трехэтажными постройками городского типа.

Модернизм Чорана заставляет его восхищаться происходящим в революционной России. Но и в этом случае его взгляды гораздо мягче, чем у Железной гвардии. Он упрекает большевистскую революцию за материализм и считает, что ее универсализм для Румынии стал бы роковым: «Большевистские идеи неизбежно превратят нас в русскую колонию», — пишет он в главе «Война и революция»[298]. Вместе с тем Чоран признает за коммунистами два серьезных достоинства. Первое — их футуристическое мессианство. В данном плане, по его мнению, «Румынии стоит многому поучиться у Москвы». И даже сам он «непременно впал бы в грех национализма ? la Доде или Морра, если бы не заинтересовался когда-то русскими нигилистами и русской революцией»[299]. Второе большое достоинство коммунистов (впрочем, Чоран считает, что оно имеется и у национал-социалистов) состоит в том, что они смогли привлечь внимание Европы к социальным проблемам[300]. Двумя столпами подлинного национализма являются, по мнению Чорана, «сила и социальная справедливость». Восхваляя индустриализацию, он пишет: «Ленин лучше всех других революционеров понял, на каких условиях можно получить власть»[301]. Наиглавнейшей проблемой революции Чорану представляется интегрирование пролетариата в нацию; в легионерской риторике эта проблема вообще не находит отражения. «Напротив крестьянина поднимается рабочий, внекосмическое существо, чье появление знаменует рождение нового типа человека»[302]. Данный подход поразительно схож с неонационализмом группы Юнгера. В самом деле, это почти слово в слово изложение сути концепции, развернутой немецким философом в его «Рабочем» (Der Arbeiter). Юнгер видит в рабочем новый тип, способный конкурировать в современном мире с типом крестьянина и даже с типом солдата.

В целом суть политического проекта Чорана можно выразить в двух словах: коллективизм в сочетании с национализмом. Такова основная идея «Преображения». Подчеркнем, что Чоран стремился одновременно переступить парадоксы и общинности, которую считал устаревшей и лишенной созидательного начала, и индивидуализма, ведущего к «атомизации общества»[303]. Здесь налицо прямая параллель с теорией Константина Радулеску-Мотру. Философ учил студентов Бухарестского университета: «Необходимо единство мировоззрения и действия», чтобы побороть индивидуализм элит (в этой связи Радулеску-Мотру упоминал анархию, упадок нравов, смешное подражание) и инстинктивную общинность масс, исполненную мистицизма. Румынизм, считал Радулеску-Мотру, призван положить конец тому духовному антагонизму, из-за которого до самого последнего времени румыны из высших и из низших слоев общества оставались друг для друга чужаками. «Румынизм должен будет сгладить индивидуализм первых и развеять мистицизм вторых»[304]. Однако в отличие от Чорана старый профессор впоследствии признавал свою ответственность за распространение идей, которые могли способствовать кровавому восхождению Легионерского движения. Его последователь так этого никогда и не сделал.

Кроме того, близость Чорана к Железной гвардии определялась наличиями у них общих убеждений, позаимствованных у фашистских идеологий зарубежных стран. Речь идет об антисемитизме, культе вождя и насилия, ненависти к парламентскому режиму. Их объединяла и убежденность, что все проблемы Румынии могут быть разрешены исключительно путем национальной революции. Чоран отчетливо видит уязвимые места легионерской (как, впрочем, и гитлеровской) идеологии, слабость программы Железной гвардии. В этой связи мыслитель говорит о слабости теоретического сознания. Но его критика всегда носит конструктивный характер. Так, в 1936 г. он настоятельно советует активистам движения вдохновляться широкими идеями профессора Нае Ионеску, в частности его видением нации как «сообщества любви». По мнению Чорана, Ионеску осознал проблемы Румынии глубже, чем любой другой интеллектуал и политик своего времени[305]. В целом можно утверждать, что Чоран оказывал поддержку Железной гвардии, так сказать, за неимением лучшего. Тем не менее с 1933—1941 годов он оказывал ее постоянно, хотя, вероятно, ему больше пришлась бы по вкусу такая организация, как Французская народная партия Жака Дорио. Он писал об этом Элиаде вскоре после своего приезда в Париж 13 декабря 1937 г.: «Дорио — лучший из националистов, он обладает настоящими качествами вождя»[306]. Это письмо доказывает, что при всех описанных выше теоретических расхождениях с Легионерским движением Чоран все больше укреплялся в убеждении, что привести его родину к спасению может только полувоенная организация: «Румыния способна заставить Запад уважать себя, только осуществив правую революцию. Я более чем когда бы то ни было убежден, что Железная гвардия для Румынии — последний шанс»[307].

В конечном итоге никто не определил отношения Чорана к Железной гвардии лучше, чем это сделал сам Чоран в своих «Тетрадях»: «Iron Guard, которую я сперва ненавидел, превращается для меня из фобии в навязчивую идею»[308]. В тексте движение названо по-английски — уловка, красноречиво свидетельствующая о том, насколько трудно было избавляться от этой навязчивой идеи или ее призрака.


ЮДОФОБИЯ ЧОРАНА

Антисемитизм Чорана определенно не случаен и не порожден обстоятельствами, как у многих других интеллигентов той эпохи. Еврейский вопрос представлялся ему очень серьезным — он даже уделил ему почти целиком IV главу «Преображения» (исключенную из французского издания 1990 г.). Особенность Чорана по сравнению с другими представителями Молодого поколения заключалась в теоретическом обосновании антисемитизма при помощи исключительно хорошо продуманной аргументации. Этот, если можно так выразиться, интеллектуальный, холодный антисемитизм имел мало общего со всплесками эмоций его коллег. В этом смысле молодого Чорана со всей определенностью следует отнести в разряд убежденных антисемитов — в противоположность антисемитам-приспособленцам[309]. Как это обстоятельство соотносится с тем, что Чоран — уже известный эссеист, с которым спорят, но которым и восхищаются; что он преподаватель, не собирается делать политическую карьеру; что, создавая «Преображение», он одновременно хлопочет о стипендии Французского института? Сам Чоран видит возникшее несоответствие и объясняет его существованием различия между антисемитизмом воинствующим и эмоциональным. Себя он относит к первой категории; его антисемитизм должен носить концептуальный характер и выступать частью более широкого идеологического построения. Его юдофобские построения не обусловлены стремлением к получению каких-либо материальных или иных выгод. Однако встраиваются в политический контекст — благодаря позиции конструктивного критика по отношению к легионерской идеологии, теоретическую базу которой по данному вопросу Чоран считает довольно слабой. Важно отметить, что из всех учеников Нае Ионеску только Чоран систематически пытался развить его идеи касательно «еврейского духа», в частности мысль, что евреи характеризуются отсутствием чувства истории и не могут самореализоваться в политическом плане.

Учитывая все это, представляется закономерным, что в «Преображении» Чоран рассматривает еврейский вопрос в рамках более общей темы — установления особого режима для всех «инородцев». В их число Чоран включает представителей основных этнических меньшинств Румынии, которые в то время, в отличие от евреев, обладали статусом граждан румынского государства. Следовательно, его антисемитизм сочетался с ксенофобским национализмом. Наличие инородцев — глобальная проблема, которая в данном качестве требует соответствующих методов решения. Тем не менее еврейский вопрос в ней занимает особое место. Какие трудности, с точки зрения Чорана, порождает наличие венгерского и немецкого меньшинств?[310] Дело отнюдь не в культурном или расовом превосходстве титульной нации («коренных» румын). Наоборот, проблему создает «более высокий исторический уровень» граждан саксонского и мадьярского происхождения, «гордых своими традициями» в ущерб этническому большинству. Этот барьер на пути их полного слияния с телом румынской нации остается труднопреодолимым. В сущности, пишет Чоран, «саксонцы самоизолируются и презирают нас»[311]. Что касается венгров, то они «довольствуются тем, что сохраняют лояльность и нас ненавидят». Призрак венгерского сепаратизма, постоянно встающий со страниц трудов других националистов, Чорана посещает довольно редко. С евреями дело обстоит совершенно по-иному. Он убежден, что «десять миллионов саксонцев для нас менее опасны, чем полтора миллиона евреев»[312].

Внутренний враг

В чем же заключается узость взглядов идеологов Легионерского движения, вообще сторонников классического национализма, применительно к проблеме «инородцев»? Прежде всего, стремясь выразить самую суть своего подхода и пресечь в корне любое вероятное недоразумение, философ решительно и недвусмысленно одобряет ксенофобию и юдофобию. «Чувство враждебности к инородцам в такой степени свойственно национальному румынскому чувству, что они практически нерасторжимы», — отмечает он. Поэтому «совершенно необходимо выбросить инородцев за черту смерти... Мы тысячу лет жили под их игом, поэтому отсутствие к ним ненависти и нежелание их ликвидировать — свидетельство нехватки национального инстинкта»[313]. Так наше внимание привлечено к «инородцам» вообще и к евреям в частности. Чоран продолжает, прибегая к самой классической юдофобской лексике: «Здоровье национального организма всегда определяется мерой его борьбы с евреями, особенно когда они, действуя числом и наглостью, порабощают народ». По мнению автора, именно так обстоит дело в Румынии. При этом Чоран воспроизводит один из наиболее распространенных румынских стереотипов, возникших еще во второй половине XIX в.: «Еврейское вторжение, которое наблюдается в течение нескольких последних десятилетий, обусловило превращение антисемитизма в важную составляющую нашего национализма»[314]. Короче говоря, ксенофобия и антисемитизм представляют собой необходимые условия любого национализма. Необходимые, но не достаточные. Чоран не согласен с тем, что антисемитизм должен стать ключевым пунктом новой националистской идеологии. В статье 1936 г., обращенной к студенчеству, он прямо указывает: «Антисемитизм — важный, но отнюдь не центральный элемент национализма»[315].

Что имеется в виду? Приведенные слова вовсе не означают, что Чоран придает борьбе с евреями второстепенное значение, считает ее почти не обязательной. Суть его посыла заключается в том, что национализм не должен ограничиваться только этим аспектом борьбы. Он выступает прежде всего против тех, кто поддастся искушению внушить себе, что, периодически потрясая антисемитскими лозунгами, они тем самым полностью удовлетворяют все революционные требования национального коллективизма. Чоран в этой связи прежде всего заявляет: антисемитизм ни в коем случае не должен служить прикрытием для восстановления капиталистической системы, в том числе в этническом государстве. Ведь «чем румынские капиталисты лучше еврейских? И те и другие — звери. Не могу представить себе, просто отказываюсь верить, что мы могли бы совершить национальную революцию, которая, уничтожив еврейских капиталистов, пощадила бы румынских капиталистов. Национальная революция, нацеленная на спасение румынских капиталистов, представляется мне чудовищной вещью»[316]. Итак, условие необходимое, но не достаточное. Ему представляется совершенно неоспоримым, что евреи замедлили наступление исторического часа Румынии. Вместе с тем Чоран считает, что было бы слишком легко свалить на них «все наши несчастья». Это важный нюанс, который следует рассматривать в более широком контексте недоверия философа к националистам — традиционалистам и консерваторам. Поэтому он признает только такой антисемитизм, который «проистекает из желания пробудиться от нашего исторического сна к мессианской мысли, к стремлению творить историю». В подобных условиях борьба против евреев не должна стать предлогом сохранения крестьянского и православного государства, находящего отраду в воспевании ценностей самобытности и народности. Именно в этом смысле Чоран пишет: «Антисемитизм сам по себе не решает никаких национальных и социальных проблем народа. Это очистительное действо, и ничто иное»[317].

При этом «очистительное действо» вовсе не утрачивало приоритетного значения. Румыния не сможет утвердиться на международной арене, пока евреи не будут устранены из ее социального тела[318]. Эта идея требовала теоретического обоснования и практической реализации. Первым и занялся Чоран. Его задачей стало создание модели причинно-следственных связей, доказывающей предполагаемый извечный характер антисемитизма (первая ступень). Это фантасмагорическое объяснение, целью которого было легитимировать антисемитизм как защитную реакцию подвергшихся агрессии народов, повлекло за собой определенные практические действия (вторая ступень). Чоран как преподаватель философии и логики не может не знать, что правомерность и приемлемость решения проблемы определяется анализом породивших ее причин. Мы уже поняли, что, по мнению Чорана, причина явления — не в его субъекте (антисемитизм и его патологические проявления), а в его объекте — самих евреях, причем не только в их поведении, но и в их природе. Его аргументация развертывается в двух планах: онтологическом (где она основывается на сущностном, эссенциалистском постулате) и историческом. Здесь Чоран пытается доказать наличие неустранимого противоречия между сущностью еврейского духа (все евреи одинаково выступают носителями этого духа порочного по своей природе) и задачами нации, каковыми бы они ни были. В этих рассуждениях просматриваются две расхожие формулировки того времени: еврей, с одной стороны, антипод человека; с другой стороны, это существо без корней, без отечества. («Евреи — единственный народ, не ощущающий своей привязки к конкретному ландшафту».)

Каковы же глубинные мотивы, определяющие невозможность иных чувств к евреям, кроме ненависти и презрения, задается вопросом Чоран. Отвечая на него, он сперва говорит о существовании вековечной нелюбви к евреям, что доказывается эмпирически, а затем незаметно переходит к онтологическим, даже научным объяснениям: «Расовая теория, видимо, создавалась для выражения того ощущения бездонной пропасти, которое отделяет нееврея от еврея»[319]. Таким образом, представив сперва еврея как абсолютно отрицательную фигуру, Чоран затем подводит под свои рассуждения теоретическую основу в виде расовой теории. Продолжая размышлять о вышеупомянутой пропасти, он уточняет: она разделяет «двух существ, различных по самой своей сути. Еврей не сходен с нами, он не является нашим ближним. В каких бы близких отношениях мы ни находились с ним, пропасть сохраняется, хотим мы того или нет»[320]. В 1956 г. в произведении «Народ одиноких» Чоран выразил туже мысль следующими словами: евреи совершенно другие. Определение расовой принадлежности еврея в 1936 г. производится путем установления специфического характера наследственности («они и мы произошли от разных обезьян»). Более того, в конце концов он исключается из Человечества («еврей — прежде всего еврей, а потом уже человек»)[321]. Подобная отталкивающая эссенциализация в сочетании с теорией недочеловека напоминает одновременно построения Нае Ионеску и Людвига Клагеса. Первые антисемитские опусы вышли свет еще в 1910-е годы; таким образом, их появление было результатом не антибольшевистской реакции, а ненависти к парламентаризму и демократии — впрочем, как и у Чорана. Клагес считал, что в еврее нет ничего человеческого, кроме внешности. «Все человеческое для евреев — тяжкий груз, их человеческая внешность — лишь маска. Нельзя даже сказать, что еврей обманывает: он — воплощение обмана. Здесь мы приближаемся к самой сути нашего открытия: еврей — не человек»[322]. Чорану образ еврея видится вечным и незыблемым, причем именно эта незыблемость, неизменность вызывает у него самое страшное негодование против жертвы. В чем причина возникновения этого качества? В том, что «на земле нет такого уголка, где бы сформировалась их душа, поэтому во всех странах и на всех континентах они всегда подобны лишь себе самим»[323].

Продолжая в том же духе, Чоран обнаруживает у евреев и различные другие черты, в том числе и неустранимые: «Их кровожадность и агрессивность не вызывают никаких сомнений; это их характерная особенность, которая, однако, ничуть не помогает приблизиться к разгадке тайной еврейской сути»[324]. Персонаж, следовательно, не только гнусен и тлетворен; он еще и вызывает тревогу. Как и Клагес, Чоран прибегает к образу маски. «Венгры ненавидят нас издалека, — считает он, — тогда как ненависть евреев исходит прямо из сердца нашего общества»[325]. После эмансипации антисемитизм обрел множество форм, но все они повторяли одну и ту же песню о еврейской угрозе, особенно опасной тем, что еврей стал невидимым, растворился в массе. Здесь речь явно идет об онтологии сокрытия, тайны, огромной и страшной власти, ужасающей именно своим потаенным характером.

Из этого первого тезиса аргументации логически вытекает второй: еврей как имманентный (внутренне присущий) враг национального дела. Чоран останавливается на нем подробно. «Каждый раз, когда у народа пробуждается самосознание, он неизбежно вступает в конфликт с евреями. Этот конфликт, всегда существовавший между евреями и соответствующим народом в скрытой форме, становится явным в решающий исторический момент, на скрещении путей, выводящем евреев за сферу жизни нации. Более того. Существуют исторические моменты, когда евреи неизбежно становятся предателями»[326]. Эта вымышленная реальность — порождение опять-таки не намеренно выбранного поведения и не действия конъюнктурных факторов; это следствие сущностной характеристики — принадлежности к еврейству. «Причина их непременного сопротивления пробуждению национального самосознания кроется в специфической структуре их духа и в их естественных политических ориентациях»[327]. В продолжение мысли Клагеса, Чоран считает, что все это могут ставить евреям в упрек лишь те, кто стал антисемитом по конъюнктурным соображениям. Нарисовав двойной портрет человека без родины (встроенный в привычный образ Вечного жида) и абсолютного врага, Чоран приступил к изложению длинного списка классических националистических юдофобских обвинений: во вторжении, в завоевании, в господстве финансового капитала, во внутренней подрывной деятельности, в проникновении в институты, в манипулировании, в заговоре и т. п. «Кто может осудить евреев за то, что они со всем пылом вмешиваются в судьбы народов, искусственно проникают в их лоно, в центр их жизни, связывают себя с судьбой, к которой не имеют отношения, из-за которой они никогда не страдали и которая их никогда по-настоящему ни к чему не обязывала. Тот еврей, который признался мне, что ему совершенно безразлично, утратит ли Румыния Трансильванию, откровенно выразил очевидно общее, хотя и намеренно скрываемое, настроение всех евреев[328].

Решение национальное или общее?

Вся вышеприведенная аргументация основывается на положении, которое можно найти также у Дрюмона и Барреса: еврей — чужак по своей сути, он космополит, интернационалист, кочевник, чьей единственной родиной являются его интересы. Отсюда следует, что евреи не ассимилируются ни при каких условиях. Озвучивая данный тезис, Чоран фактически признается, что он, как и другие, открыто исповедует расистскую идеологию. По его мнению, деструктивные намерения евреев, их стремление к господству проявляются всегда и повсеместно. Чоран приводит пример Германии. После Первой мировой войны немцы очень страдали. А что же делали в это время немецкие евреи? «Они занимались бизнесом и оккупировали все руководящие должности»[329]. Ответ показывает, что Чоран хорошо усвоил соответствующий раздел народной (v?lkisch) идеологии той эпохи. Еще одно выдвинутое им доказательство — отсутствия корней и наличие дьявольского плана захвата власти — также строится на известной схеме: евреи сами отчасти виноваты в том, что их преследуют. По мнению Чорана, это обдуманный выбор: «Если бы евреи в большей мере ощущали право на участие в жизни (другой) нации, они не стали бы принимать погромы и изгнание с таким цинизмом»[330]. Затем следует аргумент «евреев слишком много», т. е. в конечном итоге призыв к законной самозащите. «Если количество евреев в стране не превышает дозы яда, необходимой любому организму, их присутствие можно терпеть — с сожалением или даже с равнодушной симпатией». Однако в Румынии дело обстоит по-иному; ответственность за это несут политические элиты межвоенного периода, состоящие, по мнению Чорана, из «идиотов» и «дегенератов». Одновременно он уверен, что евреев в гораздо большей степени следует отождествлять с демократией, чем с большевизмом. «Они нигде не чувствуют себя лучше, чем в тлетворной атмосфере демократии», — отмечает Чоран и клеймит ту преступную терпимость, которую выказали румынские политические элиты, выдвинув в качестве основной цели «защиту евреев и еврейско-румынского капитализма. И вот результат: евреи смогли «захватить рычаги власти и организовать свой «подземный империализм»[331].

В условиях, когда все большее число людей вокруг него вовлекается в борьбу с евреями, Чоран стремится продемонстрировать, что его позиция по данному вопросу — бескомпромиссная и бесповоротная. Побывав в Германии в момент обнародования там Нюрнбергских законов, он заявляет: «Нам следует вбить себе в голову раз и навсегда: евреи совершенно не заинтересованы в том, чтобы жить в консолидированной, обладающей самосознанием Румынии. А мы, румыны, заинтересованы лишь в одном: в сильной Румынии, вдохновленной волей к мощи»[332].

Как же поступить с этим внутренним врагом? Учитывая атмосферу жестокости и насилия 1936 г., «каждому из нас случалось переживать моменты сомнений, даже «сочувствия» к страданиям евреев», — пишет Чоран, словно предчувствуя возможные угрызения совести своих читателей. Однако на самом деле — исключительно для того, чтобы убедить прийти в себя тех, кто поддался «этому глупому виду сентиментальности». «Если мы не соберем все силы, мы непременно исчезнем с поверхности Истории... Евреи? Любой, кто обладает минимальными историческими познаниями, с болью в сердце должен согласиться со следующей аксиомой: еврейский народ исчезнет оттуда последним. По правде сказать, это единственная незыблемая аксиома всемирной истории. Если уничтожить румынское еврейство, оно возродится в другом месте, в вечном еврействе — как реванш Истории или самого Бога. Евреи пережили эллинов, древних римлян, переживут они и Запад, ненавидимые и презираемые всеми другими народами, которые, в отличие от них, рождаются и умирают»[333].

Так что же делать? «В ретроспективе всемирной истории еврейский вопрос представляется абсолютно неразрешимым». Но означает ли это, что он не имеет глобального решения? Чоран колеблется. Кажется, он отдает предпочтение «национальным решениям», хотя они всегда недостаточны. «Решение еврейского вопроса в данной стране не уменьшает его сложности в других странах»[334]. В подтверждение своих доводов он приводит ряд примеров. «Несколько веков назад Испания избавилась от евреев; Германия, в свою очередь, нашла окончательное решение еврейского вопроса. Но разве еврейская опасность стала менее угрожающей?[335] Чоран не ставит точку над i. Однако его читатель, без сомнения, поймет, что речь идет о смертельной борьбе и что в этой битве ему следует заставить умолкнуть последние угрызения совести.

В «Народе одиноких», опубликованном в 1956 г. во Франции и в течение длительного времени считавшемся актом преклонения Чорана перед еврейским народом, автор фактически всего лишь поменял знаки: недочеловек превратился в сверхчеловека, безродный бродяга, враг любой национальной борьбы — в существо, освободившееся от «нелепого стремления к укоренению»[336]. Антисемитские стереотипы IV главы «Преображения» сохранились в этом тексте практически полностью — они не проанализированы, не переработаны, не преодолены. Как будет показано в главе IX настоящей работы, они представлены там в перевернутом виде.


Глава четвертая
ИСТОРИК РЕЛИГИЙ НА СЛУЖБЕ НАЦИОНАЛЬНОЙ РЕВОЛЮЦИИ: МИРЧА ЭЛИАДЕ

Трудно представить себе более различные характеры, чем у Эмила Чорана и Мирчи Элиаде. Первый полностью отдавал себе отчет в контрасте между ними, когда набрасывал портрет второго в 1978 г.: «Как прежде, так и теперь ему чуждо все отрицательное, все, что побуждает к саморазрушению как в физическом, так и в интеллектуальном отношении. Именно из этого рождаются его неспособность к смирению, к угрызениям совести, ко всем чувствам, ведущим к тупику, застою, к отсутствию будущего»[337]. Различия в характерах проявлялись не только в стиле, но и в побуждениях, определивших их политические пристрастия.

Так, Элиаде главным образом привлекали те аспекты идеологии Легионерского движения, которые были совершенно чужды Чорану: мистика и религия (что, учитывая его специальность, было довольно естественно). Его в наибольшей степени интересовало слияние самобытности и православной духовности; их синтез Элиаде считал основным условием возникновения и развития особого румынского мессианства. Об этом свидетельствуют его постоянные призывы к духовной и христианской революции, его вера в появление нового человека и в перековку нации с помощью мистики смерти и жертвоприношения. Подобные темы, возникшие в его творчестве еще в юношеском возрасте, в 20-е годы, продолжали с упорным постоянством (ad nauseam) звучать в работах 1934—1944 годов. Это показывает, что основные причины притягательности Железной гвардии для Элиаде следует искать именно в данной сфере. Тем более что в течение всего румынского периода его жизни и творчества его научные и идеологические интересы переплетались столь тесно, что отголоски данных идей (как будет показано ниже) встречались в априорно самых нейтральных его текстах, самых серьезных научных трудах.

Вторым фактором, определявшим несходство Чорана и Элиаде, явилось полное равнодушие Чорана к эпическим рассказам о великом начальном периоде истории румынского народа, действие которых разворачивалось на территории древней Дакии и охватывало тысячелетия. Не интересовала его и преемственная связь с великими предками, основателями нации, о которой говорил Элиаде. Столь ценимый последним миф об истоках нации на рубеже 20—30-х годов нес огромную идеологическую нагрузку: он способствовал привязке идеи самобытности к национальной румынской почве и одновременно провозглашал идею существования якобы неразрывной связи между народом-этносом и государством. Различия в восприятии ясно просматриваются в письме, написанном историком Чорану в Период подготовки рукописи «Преображение Румынии» к публикации, которой Элиаде много занимался лично. Пока Чоран находился в Брашове, Элиаде следил за производством книги, вплоть до того, что правил гранки. В письме, написанном в июне 1936 г., Элиаде писал: «В твоей книге есть много такого, в чем я с полным основанием узнаю себя». Особенно ему понравилась самая антисемитская глава произведения — «глава о евреях и рабочих просто замечательная», однако «я совершенно не могу согласиться с твоим взглядом на румынскую деревню как на простой «биологический ресурс»[338]. Применив эти коды к французской культуре, можно было бы предположить, что для Кодряну, а затем и для Элиаде духовное наследие Эминеску, Йорги и Парвана имело такое же основополагающее значение, как для французских националистов — творчество Дрюмона, Барреса и Морра. Идеи этих румынских мыслителей стали ядром концепции Элиаде. Прикрыв его революционной фразой в момент подъема итальянского фашизма и немецкого национал-социализма, он, в отличие от Чорана, все же в целом остался приверженцем «самобытного» фашизма, который жаждал видеть «подлинно румынским». Этим объясняется и происхождение термина «руманизм». Последовательно придерживаясь данной позиции, Элиаде выступал против пересадки на национальную почву «чуждых» национальному этосу моделей, в том числе и некоего оптимального варианта диктатуры. Подобный стиль, одновременно более классический и более «самобытный», проявлялся во всем, вплоть до характера его отношений с Легионерским движением и его вождями. Чоран был для них скорее попутчиком, весьма ценным, но все же довольно непредсказуемым и недисциплинированным. Элиаде относился к Движению и его поручениям серьезнее и прилежнее. Он выступал на митингах и собраниях, проводимых этой политической организацией[339], и, даже не будучи ее формальным членом, не колеблясь, оказывал ей помощь и поддержку во время избирательных кампаний, как это было в 1937 г.

Мирча Элиаде, как и Чоран, имел миллион возможностей ответить на вопросы, возникавшие в связи с его прошлым. После 1945 г. он постоянно предпочитал отрицать свою прежнюю приверженность легионерской идеологии. Например, в «Мемуаре II», упомянув о том, что его арест в 1938 г. совпал по времени с арестами подавляющего большинства главарей Легиона, он настаивал: «Сигуранца продемонстрировала излишнее рвение»[340], поскольку «я никогда не верил ни в политическое предназначение нашего поколения, ни в звезду Кодряну»[341]. Этому утверждению, однако, противоречат не менее 50 статей, опубликованных во «Vremea» в 1934—1938 годах. В них содержится призыв к молодым интеллектуалам покинуть «башню из слоновой кости» и вступить в «гражданскую борьбу» — и это не считая дифирамбов в адрес Кодряну и его деятельности в 1937—1938 годах. Например, в статье от 21.2.1937 г. ученый с энтузиазмом восклицал: «Революция, которую намеревается осуществить г-н Корнелиу Кодряну, отличается таким глубоко мистическим характером, что ее победа будет означать победу христианского духа в Европе»[342]. Если это не значит верить в звезду Кодряну... В течение всего пятилетия 1934—1938 годов Элиаде публиковался во «Vremea», поскольку издававшаяся Нае Ионеску газета «Cuv?ntul» в 1933 г. была запрещена. Данное обстоятельство немаловажно. «Vremea» представляла собой крайне правое издание, открыто выступавшее в поддержку Легионерского движения; эссе Элиаде соседствовали в ней с потоком погромных статей в адрес евреев и франк-масонов, якобы виноватых во всех поразивших общество болезнях. Элиаде в течение всех пяти лет помещал в этом органе по 2—3 больших статьи ежемесячно, публично выступая приверженцем национализма самого экстремистского толка. В этих статьях присутствовали все компоненты легионерской идеологии, включая антисемитизм и ксенофобию.

Вернемся ко второму тому «Мемуаров», написанному в начале 1980-х годов, когда Элиаде еще не утратил надежду стать лауреатом Нобелевской премии. На страницах названной книги он долго распространяется о причинах своих политических неприятностей в конце 30-х годов, относя их на счет своей преданности Нае Ионеску, — напомним, в 1933—1938 годах Элиаде работал у него ассистентом в Бухарестском университете. Рядовой читатель обращает внимание на слово «преданность» — замечательное душевное качество; ему почти ничего не известно о методах Железной гвардии и совершенно ничего — о Нае Ионеску. Кроме того, в это время в Румынии господствует коммунистический режим, утвердившийся там, скорее всего, навечно; он обеспечивает практически полную недоступность (для западных исследователей. — Е. О.) библиотек, где содержатся подшивки периодики межвоенных и военных лет. Поэтому Элиаде позволяет себе продолжить с неизменным апломбом: «Я подвергся преследованиям и аресту, потому что был другом Нае Ионеску и печатался в газете («Cuv?ntul». — Авт.), которая впоследствии была разрешена властями»[343]. Она и в самом деле была разрешена — Октавианом Гогой, фанатиком-антисемитом, которому король в конце 1937 г. поручил разработку первого антиеврейского законодательства страны, и выходила в течение 3 месяцев, в январе — апреле 1937 г. Статьи Элиаде встречаются в половине вышедших за это время номеров (48 из 85). Следовательно, «разрешение властей» отнюдь не являлось «свидетельством о демократической благонадежности», как стремится доказать Элиаде в «Мемуаре II». Напротив, новый председатель Совета министров нуждался в поддержке своей антисемитской политики, и газета Ионеску таковую оказала, не заставив себя об этом просить. Таким образом, предложенное историком религий объяснение не то чтобы полностью лживо, но удивительно неполно. Элиаде ничего не скрывает, кроме самого главного: своих антисемитских выступлений и активной пропаганды в пользу Легионерского движения, по поводу которого он несколькими страницами ранее отмечает: «его популярность непрестанно росла», — что опять-таки неоспоримый факт. «Некоторые из моих друзей и коллег вступили в Движение уже несколько лет назад»[344], — пишет Элиаде и приводит длинный список блестящих имен, носители которых присоединились к Железной гвардии и вложили свой вклад в ее печальную славу. Но он забывает назвать в их числе свое собственное имя.

Тревожные разоблачения

В момент написания Элиаде воспоминаний некоторые из его политических статей стали достоянием исследователей — правда, очень узкого их круга. Первым опубликовал подборку о политическом прошлом румынского историка израильский журнал «Toladot» в 1972 г. В материале приводились длинные отрывки из «Дневника» Михаила Себастьяна[345]. Затем последовали другие работы, в том числе итальянских исследователей Альфонсо ди Нола (1977) и Фурио Джези (1978)[346]. Отголоски сделанных ими разоблачений обнаруживаются в эссе Цви Вербловски, профессора Иерусалимского Еврейского университета и близкого друга румынского мыслителя с 50-х годов. Подвергнув сперва Элиаде критике за неумеренное, с его точки зрения, использование термина «архаизм» и набросав его сравнение с Юнгом, Вербловски признается, что смущен слухами о принадлежности своего друга к Железной гвардии. Его также «приводят в недоумение» лакуны намеренно фрагментарного дневника Элиаде[347]. Вербловски искренне и слегка наивно удивляется, что ни в одну западную библиографию творчества Элиаде не включены его идеологические произведения 30-х годов. Не значатся они и в работе «Мирча Элиаде. Библиография», выпущенной Калифорнийским университетом (Санта-Барбара, США) по случаю проведения симпозиума, посвященного Элиаде. Почтенный профессор, сохранивший дружеские отношения с Элиаде вплоть до кончины последнего в 1986 г., добавляет: «Мне крайне мало известно об этих статьях, поскольку в наших библиотеках их нет, а получить фотокопии исключительно сложно. Однако их короткая библиография, которую мне удалось составить, а также содержание тех немногих, которые я прочел (в основном опубликованных во « Vremea» в 1934 г.), во многих отношениях в высшей степени поучительны». О чем речь, неизвестно, поскольку автор очень сдержан. Однако все же он резюмирует: «Они доказывают, во всяком случае, что Элиаде никогда не был антисемитом»[348]. И верно, такое убеждение могло бы возникнуть при целенаправленном отборе статей из всего, написанного за 1934 г., и — только за него. Данный эпизод важен: он демонстрирует вероятное отношение международного научного сообщества к политическим пристрастиям Элиаде: не слишком снисходительное, но в общем мягкое и колеблющееся. В то время оно смогло возобладать в связи с отсутствием информации в достаточном объеме[349].

Сомнения увеличились с выходом в свет «Мемуара II». Получилось так, что издание было осуществлено уже после смерти автора, в 1988 г. «Мемуар II» содержал сведения о периоде 1930—1940 годов. Прочитавшие книгу университетские преподаватели, историки и журналисты были изумлены двусмысленным характером многих содержавшихся там записей. Так, например, почти через 50 лет после Холокоста он писал о вожде Железной гвардии: «Не знаю, какую оценку даст Кодряну история...»[350] И вовсе не смерть Элиаде в 1986 г., а именно подобные двусмысленности историка в сочетании с его упорным молчанием 70-х годов способствовали увеличению попыток прояснить его прошлое. Таким образом, мы совершенно не согласны с картиной, которую зачастую рисуют безоговорочные сторонники Элиаде, будто толпа спрятавшихся во мраке врагов ждала лишь смерти великого человека, чтобы расстрелять его катафалк.

Решающую роль в изменении отношения к Элиаде сыграло изменение международного положения: с падением коммунизма исследователи получили доступ к источникам; результатом стало появление целого ряда солидно документированных аналитических работ[351]. Их публикация поставила часть адептов Элиаде в довольно неловкое положение. Например, еще в 1978 г. последователь Мирчи Элиаде Иоан Петру Куляну писал: «Я сам проверил все странные слухи касательно «антисемитизма» Элиаде, его «пронацистской позиции» и даже «членства в Железной гвардии. Я счастлив заявить, что они абсолютно не соответствуют истине»[352]. В свете новых исследований подобные заявления становились уже невозможными. Ознакомившись с опубликованными документами и более подробно проникнув в суть вопроса, Куляну через несколько лет в личной переписке отказался от некоторых своих скоропалительных выводов. Так, в письме от 13.5.1987 г. американскому биографу Элиаде М. Л. Риккетсу он сознавался: «Я начинаю понимать, что он [Элиаде] был более близок к Железной гвардии, чем мне хотелось верить»[353]. Куляну уже не мог отрицать очевидного, но имидж мэтра в США по-прежнему продолжал его волновать. Поэтому официально он не допускал никаких отклонений от ранее выбранной линии защиты, построенной на логике «Мне все хорошо известно, однако...», что придавало его позиции характер обычного запирательства. Сегодня она не выдерживает уже никакой критики. Вынужденные отступить, защитники Элиаде избрали новую линию обороны: теперь они настаивают, что все случившееся с мэтром было «приступом легионерской лихорадки», и относят этот приступ, при малейшей возможности, к 1937—1938 годам. Данную идею высказывает, в частности, Риккетс, с большой неохотой вынужденный допустить, что «своими политическими произведениями Элиаде оказал Легионерскому движению открытую и полную энтузиазма поддержку (an open and enthusiastic support[354]. Еще один способ оправдания Элиаде, часто используемый как дополнительный, — попытка доказать, что Элиаде, разумеется, был прельщен «этническим радикализмом» Кодряну, но не мог «предвидеть глубину его политического падения» и до конца считал, что имеет дело «с сектой мистиков»[355]. Эта точка зрения, высказанная языковедом Сорином Александреску, профессором Амстердамского университета и племянником М. Элиаде, на наш взгляд, не выдерживает критики. Ведь все это время Элиаде оставался в Румынии, и, следовательно, все преступления легионеров свершались у него на глазах.

Учитывая, что подобные концепции все еще имеют многочисленных сторонников во Франции и в США[356], наше исследование будет разворачиваться в двух планах, несмотря на то что материал не всегда поддается расчленению. Во-первых, попытаемся восстановить фактическую сторону дела и рассмотрим последовательные этапы деятельности Элиаде как активиста движения — настолько, насколько это позволяют сделать имеющиеся документы. Затем проанализируем эту деятельность в концептуальном плане, с точки зрения последовательности его программы и степени взаимоувязки ее двух нерасторжимых аспектов — политического и философского.


ПОСЛУЖНОЙ СПИСОК СТОРОННИКА ЛЕГИОНЕРОВ

Точное время присоединения Элиаде к Легионерскому движению до сих пор вызывает споры. Отметим прежде всего, что процесс его обращения, по всей видимости долговременный, был отчасти обусловлен соответствующей эволюцией его «духовного наставника» Нае Ионеску. Тот в 1933 г. открыто принял сторону Капитана, а Элиаде еще некоторое время сопротивлялся. Однако внимательное чтение статей последнего за 1934—1935 годы показывает, что с осознанием изменений политической обстановки на европейском континенте он все более благожелательно относился к «коллективным действиям» румынской молодежи. Стала меняться сфера его интересов: сосредоточенные в 1920-е годы на проблематике национализма и православия, десятилетием позже они совершенно очевидно эволюционировали в направлении политики (см. главу 1 настоящей работы). Дискурс Элиаде с 1933 г. дополнился новыми аспектами: размышлениями о роли интеллектуалов и о необходимости активного участия в Истории. Несомненно, сыграли свою роль и частые дискуссии с его другом Мирчей Вулканеску. В самом деле, начиная с 1932—1933 годов философ одним из первых стал призывать лучших представителей Молодого поколения заняться политикой, отказаться от «личного совершенствования во имя блага как можно большего числа людей»[357]. Элиаде незадолго до этого возвратился из Индии. Впоследствии он сообщал многим своим собеседникам, что именно там он почувствовал интерес к политике. И действительно, чтение его первых статей об Индии свидетельствует о появлении у него мысли о необходимости сочетания метфизики и политики — того самого сочетания, наличие которого он впоследствии пылко приветствовал у Железной гвардии. Например, в 1932 г. он отмечал: «По мнению Ганди, свобода — не политическая, а метафизическая проблема». Тем самым Элиаде доказывал, что доктрина индийского лидера основывалась на отказе от эго, на вере в действенную силу чистоты (аскетизма), в необходимость жертвы и в возможность изменения человека[358]. Впоследствии он обнаружил все эти качества у новой «легионерской аристократии».

1934—1935 годы: интеллектуалы и революция. Сползание к крайне правым

Чтобы оспорить тезис о «приступе легионерской лихорадки», нам придется терпеливо и тщательно, с самого первого до самого последнего момента, проследить хронологию обращения Элиаде в фашизм. Итак, в 1934 г. Элиаде еще не объявил публично о своем преклонении перед Движением. Тем не менее он размышлял о времени, которое сам называл «послезавтрашним днем» (соответствующее название получила его статья во « Vremea» от 15.X.1934). О чем же в ней говорилось? Прежде всего, что «каждый настоящий интеллектуал должен направить взор за пределы повседневности, понять действие подспудных сил, движущих историей, и уметь на них воздействовать. Так поступал Нае Ионеску, «провидевший рождение национального и революционного государства, когда все прочие все еще верили в государство крестьянское». Словно обращаясь к самому себе, Элиаде более не скрывал негодования по поводу тех, кто слова предпочитал делам: чего они ждут, почему не принимают «сторону мессианства народных и националистических течений, которые сотрясают современные формы жизни в стране и стремятся к другим ценностям»? Следующая статья, увидевшая свет 1.11.1934 все в том же «Vremea», посвящена «трусости» образованных слоев румынского общества. Ее также можно считать свидетельством усиления пролегионерских настроений Элиаде: историк открыто клеймил тот страх, который вызывали у интеллектуалов-христиан успехи Железной гвардии. «Трусость аполитичных интеллектуалов вызывает у меня отвращение», — писал он. В самом деле. Интеллектуал выступает в качестве воплощения «постоянно утверждающихся гениальности, мужественности, созидательной силы нации. Поэтому у него нет никаких причин пугаться политического движения, имеющего шанс победить». В течение всего 1934 г. Элиаде настойчиво повторял отрицательные высказывания в адрес Запада, либералов и Франции. Следует напомнить, что в то время Румыния выступала важнейшей внешнеполитической союзницей Франции в Европе. Элиаде упрекал либералов именно в том, что они постоянно являлись инструментами «французского империализма». По его мнению, Румыния «не должна была иметь с Западом ничего общего»[359].

В течение 1935 г. подобные рассуждения стали раздаваться все более часто. 17 марта во «Vremea» появилась статья под заголовком «Как начинаются революции». В ней Элиаде, тон которого за истекшие несколько месяцев стал еще более агрессивным, обрушился с бранью на себе подобных. Одна из бед румынского интеллектуала — «осознавать, что идеалы, в которых он был воспитан, приобретают все большую популярность». Автор, с сентября 1933 г. активно выступавший в поддержку национального и этнического искусства, писал: «В течение многих лет ведется разговор о национализме, этничности, самобытном румынском творчестве, органичном государстве, мистике, народных мифах, о расе, православии и героизме, придающем жизни новый смысл. Сегодня эти термины переведены в политическую плоскость». Задача интеллектуалов — сделать так, чтобы они не утратили смысла. Не следует думать, — предупреждал автор «Духовного пути», — что новое поколение намеревается стать «поколением «башни из слоновой кости». Его хулители будут разочарованы: «Наше поколение услышало призыв, побуждающий ее к немедленным социальным и политическим действиям». Здесь Элиаде все еще придерживался прежнего различия между грязной политикой партий и политикой, порожденной духовностью, которую он именовал «гражданской борьбой». Терминология не должна вводить в заблуждение. В работе, написанной в апреле 1935 г., он, например, утверждал, что для интеллектуала не заниматься политикой не означает быть предателем. Однако никакого противоречия здесь нет: под словом «политика» он подразумевал десятки партий, которые рождались, потрошили друг друга и исчезали. Это «всеобщее разложение», с его точки зрения, «не было достойно ничего, кроме презрения». Однако «любой человек, по всей видимости, должен активно участвовать в гражданской жизни». Элиаде уточнил свою мысль следующим образом: предать — это означает «дезертировать со своего боевого поста в сражении, которое ведется против варварства, хаоса и тьмы»[360], — иными словами, против «демократического разложения». Потому что нельзя считать человека интеллектуалом только за то, что он обложился дипломами и напичкан исключительно книжной премудростью; интеллектуал — это «человек всегда новый, всегда живой и конкретный»[361].

Знаменательно постепенное изменение его языка: от месяца к месяцу в его лексике появлялось все больше слов, непосредственно заимствованных из легионерской терминологии. Однако присутствовали и пассажи, явно свидетельствовавшие, что Элиаде все еще сомневался, он все еще не был до конца покорен риторикой и духом Движения. Так, в статье «Миф молодого поколения» он одобрял революционные порывы самых юных в социальной и политической сферах. После «духовных излишеств» 1927 г. это было в порядке вещей. Но все же было бы лучше, если бы их действия основывались на «главном мифе, новом понимании человека»; проблема, по мнению Элиаде, заключалась в том, что молодежь прямо вступала в борьбу, предварительно не пройдя через метафизический период — период размышлений[362]. Эта статья имеет принципиальное значение: в ней содержится один из ключей к пониманию эволюции человека, который взялся решить задачу придания духовности явно криминальной идеологии посредством конструктивной деятельности. В этом плане Элиаде был сходен с Чораном. Он сам четко выразил свою позицию в декабре 1935 г.: «Примат духовности не означает отказа от действия»[363]. В 1936 г. его выбор сделан окончательно: поддерживать Движение, но периодически регулировать идущие там процессы изнутри, в целях придания его идеологии более прочной философской базы. Элиаде было уже более 30 лет; его жизненный опыт, почерпнутый из путешествий, его знания в области фольклора, религиозной герменевтики — были просто неоценимы и как нельзя более соответствовали выполнению поставленной задачи. Вскоре, как мы увидим, он был просто заворожен тем обстоятельством, что благодаря «смелости» легионерских активистов его теоретические построения были внедрены в жизнь огнем и мечом, или, скорее, револьвером, постом и молитвой.

В это же самое время — совпадение было неслучайным — Элиаде приступил к разработке теории философии культуры, также носившей «революционный» характер[364]. Что имелось в виду? Как известно, все великие открытия (письменности, земледелия, календаря) привносили значительные изменения в человеческое существование. Но, оказывается, до Элиаде никто не понимал глубинной сущности их движения, их космической вовлеченности. Элиаде стремился показать, что с каждым таким открытием человечество не только улучшает свое положение, но и открывает для себя новый космический уровень, на опыте познает реальность более высокого порядка — одним словом, стремится к самосовершенствованию (здесь так и хочется добавить — наподобие Капитана и его сподвижников — читательской аудитории «Наставления руководителю гнезда»). Элиаде сам приглашает нас провести подобную параллель, уточняя, что цель ритуалов посвящения во все времена состояла в том, чтобы открыть путь к совершенству и к свободе[365]. Следовательно, именно в открытии такого пути заключался смысл его деятельности на благо Железной гвардии. Собственно, он сам это утверждал в 1937 г. в статье, так и называвшейся: «Свобода». В ней историк религии заявлял: «Идеи Легионерского движения находят отклик, потому что мы свободны, потому что мы решились разорвать железные оковы биологического детерминизма (страх смерти, страдания и т. п.) и детерминизма экономического (боязнь остаться за бортом)[366].

При анализе деятельности Элиаде как активиста Движения очень важно учитывать постепенное изменение его позиции в пользу Железной гвардии в 1934—1935 годах. Оно проявлялось в его работах то открыто, то в виде намеков, но носило неизменный характер. И это позволяет оспаривать мнение, в соответствии с которым сотрудничество Элиаде с Движением было «непродолжительным моментом безумия», а до того он был ученым, по сути далеким от политики, хотя и «патриотом». В этом отношении неоценимым свидетельством является «Дневник» Михаила Себастьяна, тогда все еще считавшего Элиаде своим лучшим другом. В 1935 г., точнее, осенью этого года романист обнаруживает предвестники изменения политической позиции своего друга. Дело происходит в среду, 27 ноября. Описывая события, происшедшие за последнюю неделю, Себастьян пишет: «Не могу не упомянуть о нашем с Мирчей непродолжительном, но весьма неприятном споре в понедельник вечером в «Континентале», после спектакля. Это уже не первый раз. Я вижу, что он все больше и больше сползает вправо... Он мне сказал как-то открыто враждебно совершенно чудовищную вещь: «Все крупные деятели культуры — сторонники правых». Ни больше ни меньше!» Себастьян рассказывает об этом без всякой злости, с грустным смирением. «Я не позволю даже тени подобных раздоров омрачить мою привязанность к нему. Просто в будущем попытаюсь избегать с ним разговоров о политике»[367]. Наконец, в 1935 г. вышел в свет роман Элиаде «Хулиганы», наделавший много шума в интеллектуальной среде и вызвавший симпатии широкой публики. Это — нравственный портрет поколения, готовящегося совершить духовную и политическую революцию. В нем выведена целая галерея персонажей, поразительно напоминающих многих деятелей Молодого поколения, в том числе и самого Элиаде. Все эти хулиганы — от Елеазара и Томеску, пророков насилия, воспевающих благость коллективной смерти как осознанной искупительной жертвы (как сам автор будет это делать двумя годами позже) — через Давида Драгу, единственного отказавшегося считать демократию признаком упадка и относить смерть к числу изящных искусств, — до многих и многих, кто неожиданно начинает бить стекла, — весьма поучительно демонстрируют, как распространяется экстремизм среди молодых образованных людей, не имеющих никакого занятия, обманутых в своих ожиданиях (frustr?s)[368].

1936 г.: апология диктатуры

Выбор Элиаде режима диктатуры стал окончательно ясен в 1936 г. Это доказывал как минимум десяток статей, как, например, вот такая, опубликованная в июле и явно отличавшаяся чорановскими интонациями (это и неудивительно — в то самое время Элиаде был погружен в работу над рукописью «Преображения»). «В эти решающие годы единственными занимающими нас проблемами должны являться проблемы исторические: достижение единства и мощи Румынии, пробуждение у нее наступательного духа, создание нового человека»[369]. Последние колебания Элиаде были отброшены, по всей вероятности, вследствие успехов Железной гвардии, воспользовавшейся терпимостью правительства. 1936 г. действительно стал годом роста Легионерского движения. Оно не только продолжало активную деятельность в сельской местности (молодежные лагеря, строительство церквей и т. п.), но и начало создавать различные организации в Бухаресте и в провинциальных городах (сети ресторанов, легионерские лавки и др.). Именно в 1936 г. начали создаваться «эскадроны смерти», уже упоминавшиеся выше. В том же году была образована организация рабочих-легионеров, которая в одном только Бухаресте насчитывала десятки тысяч членов. Пропаганду идей и деятельности Движения осуществляли не менее дюжины печатных органов.

Нет ничего удивительного в том, что «мессианский пыл» Элиаде в этих условиях значительно усилился. В декабре 1935 г.. впервые воспевая Кодряну и призывая при этом «вновь обрести сознание избранного народа»[370], он не испытывал более никаких сомнений относительно величия судеб Румынии. «Процесс румынского возрождения, который начался несколько лет назад, сейчас достиг расцвета. Отвращение или отчаяние по поводу положения страны сейчас уступили место революционной лихорадке, для которой превыше всего — румынизм. Сегодня множество молодых обрели веру в исключительную судьбу Румынии, в ту роль, которую наш народ призван сыграть в ближайшем будущем. Мы теперь даже говорим о румынском империализме», — радовался Элиаде в марте 1936 г.[371]. Но чтобы соответствовать этой грандиозной задаче, по его мнению, необходимо, чтобы его соотечественники в очередной раз не ошиблись в понимании смысла свободы. Например, пусть не вздумают спутать «договорную свободу», это детище демократического общественного договора, с подлинной свободой. Разумеется, замечал Элиаде, «существует определенное количество постепенно завоеванных прав, которые, конечно, очень приятны, но наличие которых никак не влечет за собой свободу быть». Он объяснял свою позицию так: факт обладания тем или иным правом порождает абсолютно внешнюю свободу, ни к чему не обязывающую ни в социальном, ни в моральном отношении. Но в чем же заключалась тогда свобода в его понимании? «Настоящая свобода не обусловливает никакого права». Это понимали уже в Средневековье, которое с данной точки зрения значительно превосходило наше время: быть свободным означает «нести ответственность перед самим собой», считать, что «любое действие порождает нашу ответственность: мы должны отвечать за него» (заметим мимоходом, что данный принцип сам историк совершенно не соблюдал)[372]. Главное состояло в том, что вождь Молодого поколения больше не ограничивался обличением румынской политической элиты — занятие, которому он предавался в течение всего исследуемого периода с большим пылом. «Каких бы мы ни искали причин сегодняшнего разложения гражданской жизни, — писал он, например, в октябре 1935 г., — мы сталкиваемся с загадкой, разъяснение которой скрывается в туманном периоде 1918—1921 гг.... В новейшей румынской истории не найти примеров подобной низости, такого падения нравов. Никогда не встречались такие непродуманность и подлость... Подавляющее большинство идейных вдохновителей и практических организаторов этого покушения на достоинство страны были рекрутированы среди темных дельцов, шпионов и демагогов одиозной эпохи 1918—1921 гг.». И приходил к следующему выводу: «Всю эту мерзость надо уничтожить до основания»[373].

Отказываясь от наследства века Просвещения, Элиаде тем самым ставил под сомнение сами основы демократического модернити. «Откуда взялся слух, что при диктатуре все люди должны думать единообразно?» — вопрошал он в марте 1937 г. в статье, озаглавленной «Диктатура и „личность“». Возьмем, например, Италию: Муссолини «ищет именно личностей; тот, кто думает по-своему, быстро возвышается до самого высокого ранга». В качестве примера Элиаде называет своего друга Джузеппе Туччи. Режим Муссолини требует от интеллектуалов только одного: веры в «миссию итальянского народа». Разумеется, бывает и так — данная деталь не ускользает от его внимания, — что «в некоторых случаях личности, отрезанные от своей общины, вынуждены страдать». (Нацисты сказали бы, что речь идет о «выродках».) Но это всего лишь отдельные случаи, и что бы там ни было, считает Элиаде, диктатура всегда предпочтительнее демократии, которая «всегда оказывала свое диктаторское воздействие на великих людей»[374]. Эту мысль Элиаде склонял в 1936 г. на все лады. Его отказ от демократии носил принципиальный характер. «Напрасно убеждать себя, что под вопрос поставлена не сама румынская демократия, а румынские демократы, оказавшиеся неспособными управлять страной. Напрасно стараться закрывать глаза на реальные проблемы, заявляя, что рано ждать результатов от системы, которая не просуществовала в Румынии и десяти лет». Нет, зло кроется в самой демократии. «Будучи продуктом иностранного производства, демократический режим интересуется исключительно абстракциями вроде прав человека, прав этнических меньшинств, свободой совести, которые не относятся к числу особенностей румынской жизни». Тем, кто утверждал, что переход от демократии к диктатуре означает шаг назад, Элиаде возражал, что, напротив, вперед вела национальная революция — «шаг вперед на пути к силе и достоинству». Тем более что оказавшаяся под угрозой демократия «всегда неизбежно соскальзывает влево». Одним словом, «готовит приход коммунизма»[375].

После смерти Элиаде в 1986 г. французский еженедельник «Нувель обсерватёр» воздал должное памяти человека, как отмечалось, зачаровывавшего целые поколения читателей, опубликовав его эксклюзивное интервью Морису Олендеру, преподавателю Высшей школы общественных наук (Париж). На вопрос по поводу подъема фашизма Элиаде имел смелость ответить: «По возвращении из Индии в 1932 г. я, как и все, осознавал опасность диктатуры, но не имел конкретной политической цели». Как видно из приведенных выше отрывков, Элиаде требовал диктатуры во что бы то ни стало. Однако в упомянутом интервью, всячески пытаясь доказать, что и в те времена он являлся демократом (утверждение насквозь лживое), он продолжал: «Угроза была налицо, и я спрашивал себя, что я могу сделать». Угроза? Элиаде осознал, что он может сделать, когда стал поддерживать Железную гвардию. Но этой лжи ему показалось недостаточно, и он решил добавить: «Но меня все это не интересовало. Я был околдован и поглощен моим новым диалогом с Индией...»[376] Просто поразительна невольная ирония, кроющаяся в названии интервью. К словам «Мирча Элиаде, последний из алхимиков» можно было бы в качестве подзаголовка добавить: «Или как превратить железо в золото»...

Движение Оксфордская группа как катализатор

Процесс изменений во взглядах Элиаде в 1934—1936 годах происходил параллельно с постоянными размышлениями о месте Румынии в Европе и неразрывно связанной с ними крайне радикальной критикой современного мира. Последний вызывал у историка чувство, близкое к омерзению. В письме к Чорану осенью 1935 г. Элиаде, рассуждая о Кали-Юга (в индийской мифологии — железный век), ставит Европе диагноз: она находится «на пороге Апокалипсиса... в ней все смешалось, она рушится под тяжестью глупости, подлости, дьявольщины. Отвращение мое столь сильно, что порой принимает форму государственной измены. Во всяком случае, я надеюсь, что Румыния не относится к этому континенту», который (страшнее ничего нельзя придумать) «открыл мирские науки, философию и социальное равенство»[377].

В этом контексте, на наш взгляд, решающее значение приобретает один эпизод, обычно не привлекающий внимания комментаторов. Речь идет о путешествии в Англию в июле 1936 г., во время которого Элиаде посетил Конгресс Движения Оксфордской группы. Эта организация была основана в начале 20-х годов; членами ее в основном являлись протестанты, но также и католики, и православные. Возглавлял ее американский пастор Франк Бухман, питавший, в частности, надежду на обращение в свою веру нацистских вождей. В 1936 г. он сделал, например, такое заявление: «Я благодарю Небо за то, что оно нам послало такого человека, как Адольф Гитлер, выстроивший линию обороны против Антихриста-коммунизма. Представьте себе, какое значение для мира имело бы решение Гитлера стать под знамена Господа. Или решение Муссолини. Или любого другого диктатора»[378]. Посетив на обратном пути в августе — сентябре Берлин, Мюнхен, Лейпциг и Вену, Элиаде вернулся в Румынию полный энтузиазма относительно «христианской революции», которую подготавливала Оксфордская группа. По возвращении в Бухарест он посвятил ее деятельности большую статью и два выступления по радио. Ее убеждения показались ему очень близкими той идее, которую он отстаивал уже много лет: настоящая революция должна быть прежде всего духовной и вдохновляться примером христианства[379]. Точно таков, по мнению Элиаде, подход Оксфордской группы. Ее члены — «настоящие христиане и настоящие революционеры». Бухман напоминает, что «самая большая революция, которую способны совершить люди, — принятие послания Христова». Это коллективное движение «могло бы изменить лицо мира», — писал Элиаде, отмечая одновременно, что в июле в Бирмингеме собрались более 20 000 его сторонников[380].

Подобный успех оказал на него огромное впечатление: «Новый человек, христианин, отмеченный духовностью, о котором возвещает Оксфордская группа, — единственный, кто способен разрешить парадоксы современного мира. Единственный, кто способен спасти Европу»[381]. Европу, которую разлагает, с одной стороны, «гнусность» демократии, с другой стороны — большевистская опасность; в этих оценках Элиаде совершенно согласен с Бухманом. Он спешит поделиться своим открытием с Чораном, который в это время вернулся в Румынию. Элиаде пишет ему из Берлина 24.7.1936: «Я видел (в Оксфорде. — Авт.) самое великолепное из всего, что есть в Европе. Это даже лучше, чем Гитлер»[382]. Следует учитывать, что адресат этого неизданного письма являлся горячим сторонником нацизма. В «Мемуаре I» Элиаде делится своими сомнениями относительно возможностей создания секции Оксфордской группы в Румынии. Однако его статьи и выступления тех лет создавали прямо противоположное впечатление. Тогда историк утверждал, что в Румынии совершается аналогичная революция, основанная на одном убеждении: «Уверенности в том, что на месте прежнего человека (грешника) может родиться новый человек (искупивший свои грехи)... Не случайно именно от правого молодежного движения исходит план «примирения Румынии с Богом», как его называет вождь движения (имеется в виду Кодряну — Авт.)»[383]. Статья была опубликована во «Vremea» 4.10.1936. Интересно сопоставить ее с записью в «Дневнике» Михаила Себастьяна от 25.9.1936. Запись была сделана, таким образом, за неделю до появления статьи о возможности внедрения опыта Оксфордской группы на Балканах. 24 сентября Себастьян ужинал у Элиаде и на следующий день рассказал в «Дневнике» о следующем неприятном эпизоде. «Вчера вечером шла довольно мирная беседа о внешней политике и о Титулеску (в то время министр иностранных дел, осуществивший присоединение Румынии к Малой Антанте, снятый с должности в августе 1936 г.); вдруг Мирча совершенно неожиданно взорвался и закричал со страшной ненавистью, которая так меня поражает: «Титулеску? Его надо казнить! Поставить к стенке! Расстрелять из десятка пулеметов! Изрешетить его пулями! Повесить за язык!» Себастьян сознается, что подавлен этим инцидентом и что впервые ощущает чувство «окончательного разрыва». Он продолжает: «Мирча — правый, до мозга костей. Во время абиссинских событий он был за Муссолини. Во время войны в Испании — за Франко. Здесь, в Румынии, он за Кодряну. Он, конечно, делает усилия (мучительные?), чтобы скрыть свою позицию, по крайней мере от меня. Но иногда ему это не удается, и тогда он переходит на крик, как вчера вечером». Себастьян задается вопросом: «Означает ли это, что я теряю Мирчу?.. Между нами возникает порой тягостное молчание; оно лишь наполовину скрывает истину, которую мы избегаем, потому что, конечно, мы оба ее осознаем. Я не перестаю копить причины разочарований; его сотрудничество в антисемитской «Vremea» — далеко не единственная из них». Себастьян завершает патетическим восклицанием: «Я сделаю все возможное, чтобы сохранить дружбу с ним, несмотря ни на что»[384].

1937 г.: спиритуалистический фашизм

Поддерживал ли Элиаде уже тогда тесные контакты с идеологическим руководством Легионерского движения? Известно, что он неоднократно встречался с Кодряну, несомненно при посредничестве Нае Ионеску. Кроме того, он пребывал в самых лучших отношениях с рядом легионерских вождей, которые были его друзьями детства, как, например, Михаил Полихрониад и Хайг Актерян. Он был хорошо знаком с Ионом Мотой, занимавшим в Движении второй по значимости пост, а также с «командиром» Василе Марином, которого знал не менее 10 лет. Два последних, юристы по образованию, погибли в Испании в 1936 г. Это событие сыграло основную роль в принятом историком на рубеже 1936—1937 годов решении об окончательном переходе на сторону Железной гвардии. Следует отметить, что осенью 1936 г. престиж Франко в неумолимо сползавшей вправо Румынии достиг своего апогея. Об этом свидетельствовал съезд Национально-христианской партии под руководством Октавиана Гоги и А. К. Кузы (вскоре занявших ключевые посты в правительстве). Он проходил в Бухаресте в начале ноября; на него собрались более 200 000 депутатов. В залах заседаний рядом со знаменами нацистской Германии, фашистской Италии, знаменем Румынии, украшенным свастикой, были водружены красные с золотом знамена франкистской Испании. Участники пели славословия Христу, королю Каролю II, Кузе и Гоге, Гитлеру, Муссолини и Франко, прерывая их привычными проклятиями в адрес евреев[385].

У Кодряну слово не расходилось с делом. Он не только обещал каудильо направить добровольцев в Испанию (как это сделал Гога), но и выполнил свое обещание. Ряды франкистов пополнились одиннадцатью легионерами, в число которых входили Мота и Марин. По замечанию Анри Проста, французского чиновника, занимавшего высокий дипломатический пост в Бухаресте, Капитан сумел «замечательно использовать их трупы»: оба гроба были с почестями доставлены в Румынию через Германию и Польшу; торжественные похороны были устроены 11 февраля 1937. В них приняли участие многочисленные священнослужители во главе с Патриархом Румынской православной церкви. Кодряну, окруженный членами своего генерального штаба, возглавлял похоронную процессию. Впервые жители Бухареста смогли зрительно измерить ту силу, которую являла собой эта пламенная молодежь в зеленых рубашках и в традиционной одежде румынских крестьян. В тот день впервые открыто выступили головорезы Кодряну, участники знаменитых эскадронов смерти. Население столицы выстроилось вдоль улиц, по которым проходила процессия. На похоронах присутствовали представители Германии, Италии, Португалии; дипломатические представители демократических государств заявили протест. Представление об общенациональном значении события дают воспоминания С. Московичи: «Останки были помешены в поезд, который проехал по всей стране. На каждой остановке собирали толпы людей и требовали от них клятвы отомстить, пожертвовав жизнью, — благом, терявшим ценность быстрее всего»[386].

Элиаде присоединил свой авторитетный голос к хору тех, кто воспевал смерть и жертву легионеров. Он трижды выступал с проникновенными статьями, посвященными памяти Моты и Марина. Две были опубликованы во «Vremea» 24 января, затем 21 февраля 1937 г.; третья — год спустя, 14 января 1938 г. в «Buna Vestire» (печатный орган Железной гвардии). В одной из статьей 1937 г. он писал о Василе Марине: «С момента нашей первой встречи, происшедшей 12—13 лет тому назад, он неизменно оставался страстным поклонником «реакционных» французских писателей и был знаком со всеми произведениями Леона Доде и Шарля Морра. У него был бойцовский характер... Его жертва столь же значима и плодотворна, как жертва Иона Моты. Эти два человека отличались необычной структурой души; оба одинаково радостно встретили смерть»[387]. Годом позже Элиаде неизменно считал: «Хотя Мота и Марин по-разному глядели на жизнь, они одинаково сильно верили в смерть и искали ее с равным пылом... Их смерть принесла свои плоды. Она скрепила печатью ту формулировку смысла жизни и созидания, которую предложило наше поколение: главенство духовного (в отличие от главенства преходящего)»[388].

«Главенство духа», «христианская революция»... Самое меньшее, что можно заметить по этому поводу, — это то, что под пером Элиаде данные термины наполняются очень точным политическим смыслом, следов которого будет не сыскать после 1945 г. Ощущаешь почти неловкость за Клода-Анри Роке, который в ходе бесед с Элиаде в 1978 г. сделал следующее замечание: «Я предполагал, что вы довольно равнодушны к политической тематике. Но я вижу, что в этой области вам свойственны прозорливость, отсутствие склонности к иллюзиям и серьезный подход»[389]. Какими же невероятно наивными кажутся эти слова в свете политических статей Элиаде конца 30-х годов! Нельзя не отметить удивительного таланта интервьюируемого манипулировать собеседником; он с удивительным мастерством использует отсутствие у того информации. Точно так же, заявляя в начале 80-х годов, что «смерть была у легионеров самой популярной темой», а «смерть Моты и Марина стала для них образцом для подражания»[390], он не говорит неправды, а всего лишь опускает важную подробность: именно он, чьи лекции и статьи были столь пристрастны, являлся одним из основных создателей культа смерти.


ИЗБИРАТЕЛЬНАЯ КАМПАНИЯ, АРЕСТ И ПОБЕГ (1937—1939)

1937—1938 годы знаменовали пик деятельности ученого как активиста Железной гвардии. Ее грубо прервал арест, происшедший летом 1938 г. Действительно, с 1937 г. Элиаде не довольствовался тем, что оказывал организации словесную поддержку путем многочисленных выступлений в прессе. По свидетельству М. Себастьяна, он активно участвовал в избирательной кампании 1937 г. Так, в полной версии «Дневника» Себастьяна в записи от 7 декабря 1937 г. значится: «Вчера был день рождения Нины (Нина Рарес, жена Элиаде. — Авт.). С утра я позвонил, чтобы их поздравить. «Г-н профессор завтракает у своих родителей», — сказала мне прислуга. В тот же вечер я у них обедал и выяснил, что на самом деле Мирчи (Элиаде. — Авт.) не было в Бухаресте уже два дня — он уехал в провинцию проводить избирательную кампанию (выборы должны были состояться 20 декабря. — Авт.). Он вернулся домой только вечером. Утренняя ложь прислуги привела меня в ужас: это был обман организованный, обман, поддержанный всем семейством, и они не постеснялись сделать прислугу своей сообщницей. Это показалось мне еще более неприятным, чем мысль, что Мирча бороздил страну от деревни к деревне в составе агитационных бригад, в компании Полихрониада. С ними были и Хайг Актерян (отец философа Арсавира Актеряна. — Авт.), и Пенчу. Они выступали по очереди. Хайг говорил немного театрально и сильно жестикулировал. Не знаю, выступал ли Мирча. Что бы там ни было, все это кажется мне гротескным»[391].

Существует еще один документ, который можно считать доказательством работы Мирчи Элиаде на Железную гвардию в провинции: это свидетельство бывшего легионера Габриэла Баланеску[392]. Тот вспоминал, что обязанности Элиаде состояли в сборе денежных средств для электоральной кампании Железной гвардии в округе Прахова. Как уже говорилось, Железная гвардия в ходе предвыборной борьбы поменяла название и стала называться партия «Все для родины». В ее печатном органе, газете «Buna Vestire», 17 декабря было опубликовано следующее коммюнике: «Партия «Все для Родины» сообщает: руководители партийных подразделений должны осуществить перевод денежных средств, собранных для участия в выборах в палату депутатов и в Сенат, 6 декабря. В 18 часов того же дня они обязаны информировать Николае Тоту (один из руководителей Легионерского движения, председатель Избирательного комитета. — Авт.), собраны ли ими необходимые средства, послав ему телеграмму по адресу: Бухарест, ул. Гутенберга, 3. Имена руководителей подразделений: 1. Секстиль Пускариу. 2. Ион Гаванеску. 3. Николае Розу. 4. Полковник Пипереску. 5. Полковник Кристодолу 6. Мирча Элиаде. 7. Ион Кантакузино. 8. Проф. Пантази». Коммюнике было подписано Николае Тоту, занимавшего пост главы центрального избирательного Бюро Легионерского движения[393]. Здесь представляется немаловажным отметить, что человеком, отдававшим приказы Элиаде, был известный преступник Николае Тоту, организатор убийства еврейского студента Давида Фалика в 1936 г. Студент был убит в Черновцах тремя выстрелами в живот. По свидетельству вдовы Капитана Елены Кодряну, именно там, на улице Гутенберга, в штаб-квартире Железной гвардии, Элиаде «встречался с Корнелиу»[394] (хотя, разумеется, к ее свидетельствам надо относиться очень осторожно, как и к воспоминаниям всей легионерской верхушки, в чьих интересах было сохранить хорошую репутацию Элиаде).

Состоял ли он в то время членом легионерского «гнезда»? На этот вопрос восьмидесятилетний Ион Зяна, бывший функционер Железной гвардии, ответил утвердительно в открытом письме к французскому историку румынского происхождения Нягу Дьюваре. Тот утверждал в своем исследовании, что Элиаде, как и другие интеллектуалы — участники его группы, никогда формально не был членом движения. «Это ложь! Это абсолютная ложь! — отвечал ему И. Зяна. — Касательно Мирчи Элиаде, уважаемый г-н Дьювара, вам следует знать, что он был формальным членом движения, поскольку состоял в гнезде «Акса», которым руководил Михаил Полихрониад»[395]. Фигурировало ли имя Элиаде в списке кандидатов в депутаты палаты депутатов от партии «Все для родины» на выборах 1937 г.? Не существует ни одного заслуживающего абсолютного доверия документа, где бы участие Элиаде отрицалось либо подтверждалось. Однако близкий друг Элиаде и Чорана философ Петре Тутя (1900—1991) это участие подтверждал. В сборнике бесед с философом, опубликованном в Бухаресте незадолго до его смерти, на вопрос: «Как вы объясните, что деятели культуры такого уровня, как Мирча Элиаде, на выборах 1937 г. стали кандидатами по спискам Легионерского движения», Тутя не колеблясь отвечал: «Они это сделали, потому что демократия была опорочена и оказалась более не способна обеспечить внутреннюю и внешнюю безопасность страны»[396].

Полное погружение в политику экстремизма

Как бы там ни было, в 1937 г. публичные исповеди Мирчи Элиаде (их венцом явилась его знаменитая статья «Почему я верю в победу Легионерского движения» — ответ на анкету «Buna Vestire», — опубликованная 17 декабря, всего за 3 дня до выборов) безоговорочно подтверждают высокую степень вовлеченности философа в Движение. В «Дневнике» Михаила Себастьяна содержится очень подробный отчет о ее появлении. Например, запись от 2 марта 1937 г.: «В гостях у Мирчи. Наш с ним долгий политический спор. Он не слушал никаких доводов. Он был лиричен и туманен, выражался больше восклицаниями, междометиями, резкостями... Я ничего не запомнил, кроме одного заявления, которое наконец показалось мне искренним: он любит Гвардию, она его надежда, он ждет ее победы». В споре была затронута история студента-коммуниста Гогу Радулеску, зверски избитого веревками четырьмя подручными Капитана в штаб-квартире организации. Отметим: в их числе был некий Виорел Трифа, который впоследствии, в эмиграции, в 1951 г., станет... епископом Румынской православной церкви в США. «Поделом ему! — воскликнул Элиаде по поводу замученного студента. — Так и надо поступать с предателями. Он, Мирча Элиаде, битьем не довольствовался бы. Он бы ему глаза вырвал», — рассказывает Себастьян. В целом, по мнению его давнего друга, «все, кто не относится к Железной гвардии, все, кто проводят иную политику, чем она, — предатели своей страны и заслуживают своей участи». Себастьян продолжает: «Не исключено, что однажды, перечтя эти строки, я не смогу поверить, что Элиаде так говорил. Поэтому надлежит уточнить, что я всего лишь точно привожу его высказывания. Просто чтобы их не забыть... Я не должен также забывать, как он объясняет свою пылкую приверженность Железной гвардии: «Я всегда верил в примат духовного»[397]. Как мы уже видели, этот тезис с конца 20-х годов неизменно присутствовал в работах Элиаде.

Теперь автор «Depuis» встречался с Элиаде довольно редко. Три недели спустя после описанного спора, 25 марта 1937 г., Себастьян снова записал в «Дневнике»: «Посетив представление балетной труппы Йосса, Мирча сказал Комарнеску, что его возмутил «еврейский дух». Спектакль показался ему «семитским». Это все, что он нашел нужным сказать. Наша дружба распадается у меня на глазах»[398]. Содержание пересказанных романистом речей Элиаде очень точно совпадали с изменениями в направленности публицистики последнего. Когда три месяца спустя, 27 июня, отмечалось десятилетие с момента основания Легиона Михаила Архангела, историк религий согласился поместить в «Buna Vestire» длинный панегирик движению, созданному Кодряну в 1927 г. В этой статье, озаглавленной «Христианская революция», «историческая миссия» Железной гвардии рассматривалась как один из элементов «общей борьбы света и тьмы, добра и зла»[399].

Своему полному погружению в экстремистское и антисемитское политическое течение Элиаде попытался придать в 1937 г. более академичный характер. Он не только продолжил чтение лекций в университете, но и осуществил подготовку к публикации двухтомника избранных (политических и литературных) сочинений филолога и историка Б.-П. Хасдею, одного из властителей дум румынских ультранационалистов. Хасдею не просто яростно ненавидел евреев, как свидетельствовали его статьи об «иудейской проказе», целью которых было восстановить национальные элиты против решений Берлинского конгресса относительно эмансипации румынских евреев. Он еще и являлся автором брошюры о Талмуде, где использовал все свои научные познания для превращения антисемитизма в политическую идеологию. Хасдею являлся одним из символов Легионерского движения. Удивительно, но факт: Элиаде, в то время как раз распространявшийся о «еврейском вторжении» (например, в статье «Незрячие руководители» от 19.9.1937), попытался несколько смягчить неистовый антисемитизм своего знаменитого предшественника. Предисловие Элиаде к двухтомнику было встречено острой критикой прессы за приблизительность оценок и отсутствие глубины. При подготовке трудов Хасдею к печати Элиаде изъял из текста два из восьми пунктов политической программы, предложенной Хасдею в 1866 г., не сообщая о купюрах и без комментариев. Дело касалось пятого и шестого пунктов программы, где Хасдею призывал соответственно к «энергичному и искреннему сражению с еврейским нашествием» и к «борьбе не на жизнь, а на смерть против вмешательства инородцев во внутренние дела страны». Изъятие этих пунктов позволяло Элиаде избежать необходимости непосредственной трактовки антисемитской доктрины историка XIX в. Это выглядело так, словно Элиаде, чья приверженность Движению как раз достигла апогея, пытался провести водораздел между своими «преходящими» работами (статьями в газетах и журналах, которые должны были быть преданы всеобщему забвению) и нетленной энциклопедической прозой, которая и должна была создать его образ для потомства.

Отметим, наконец, что благодаря посредничеству Элиаде в Бухаресте в конце 30-х годов произошла встреча К. З. Кодряну с Юлиусом Эволой, таким же, как Элиаде, фашиствующим историком религий, вступившим в Вене в 1940 г. в СС. В письме к главному редактору журнала «Vie della Tradizione», написанном в 1971 г., Эвола вспоминал об этом в следующих словах: «Мирча Элиаде совершенно точно состоял в Железной гвардии, так что благодаря его посредничеству я смог связаться с ее вождем К. Кодряну. Это произошло в Бухаресте в 1936 г.»[400]. Элиаде упоминает в своих «Мемуарах» о встрече с Эволой, которую относит к весне 1937 г., — по всей вероятности, ошибочно. Конечно, о встрече крайне правого итальянского ученого с Кодряну не упоминается вовсе — но стоит ли этому удивляться? Элиаде пишет лишь, что получил от Нае Ионеску приглашение принять участие в обеде с Юлиусом Эволой и признается: «Я восхищался его интеллектом и особенно плотностью его прозы»[401]. Прекрасным образчиком этой «плотности» может послужить рассказ итальянского ученого о встрече с Капитаном, опубликованный в декабре 1938 г. и недавно перепечатанный во французском правоэкстремистском журнале. Например, следующий пассаж: «Группа легионеров расступается, и вот к нам идет молодой, высокий и элегантный мужчина, чье лицо отмечено незаурядными благородством, открытостью и энергией. У него серые глаза, высокий лоб; это выраженный арийско-римский архетип (sic! — Авт.). Однако, несмотря на мужественность черт, в выражении его лица проглядывает что-то созерцательное и мистическое». Далее, несомненно под влиянием своего обеда с профессором и его ассистентом, Юлиус Эвола выражает радость по поводу «столь явной способности Капитана преодолевать обстоятельства, возвращая волю к национально-политическому обновлению, к ее подлинным духовным истокам»[402].

По завершении выборов в декабре 1937 г. историк религий не прекратил своей деятельности в поддержку Железной гвардии. В январе 1938 г. он опубликовал во «Vremea» примечательную статью «Новая легионерская аристократия»; через неделю вернулся к той же теме в статье «Мысль и творчество в легионерской литературе», напечатанной на сей раз в журнале « S?nziana»; 13 февраля 1938 г. во «Vremea» была помещена его статья «Провинция и Легионерское движение»; таких работ было много, здесь названы лишь некоторые из самых длинных, содержавших наибольшее количество доводов, производивших наиболее удручающее впечатление.

Память у Элиаде была просто фантастическая. Однако в длинном письме от 25 июня 1972 г. к своему коллеге и другу Гершому Шолему, где Элиаде пытался оправдаться, он писал: «Я не помню, чтобы когда-нибудь написал хоть единую страницу в развитие легионерских идеологии или пропаганды»[403]. Подобная смелость лишь усиливала недоумение. Почему Элиаде столь упорно занимался извращением исторической правды? Ведь он лгал, утверждая, что он никогда не сотрудничал в «Buna Vestire»; надеялся, вероятно, что его заявления никогда не будут опровергнуты документально. И дальше в письме к Шолему он еще сильнее увязал во лжи: «В то время я сотрудничал во многих серьезных газетах, где мог бы излагать те же самые (легионерские. — Авт.) идеи. Почему же я этим не занимался?»[404]. Он этим занимался: помимо публикаций в «Buna Vestire», от которых он открещивается в указанном письме, он много писал и во «Vremea», пролегионерской газете, где непрерывно излагал свои легионерские (антисемитские и ксенофобские) воззрения. Естественно, Шолем, ученый румынского происхождения, не стал отправлять Элиаде копии его статей того времени — посылка вышла бы крупных размеров. Но полное презрение, которое Элиаде выказывает по отношению к Шолему, порядочному человеку, вынужденному верить ему на слово, способно обескуражить любого комментатора.

Вернемся, однако, в 1938 г. Для соратников Элиаде по политической борьбе ситуация ухудшалась с каждым месяцем. Король, полный решимости восстановить свою власть над страной, в марте издал декрет, запрещавший политические партии. В апреле в штаб-квартире Легионерского движения была проведена серия обысков; затем был арестован Кодряну, против которого было выдвинуто обвинение в государственной измене. Судебный процесс против Кодряну, в ходе которого совершенно не соблюдались права защиты, завершился 27 мая 1938 г. приговором к десяти годам каторжных работ. Однако Кодряну удалось-таки зачитать на суде обращение Элиаде от декабря 1937 г. «Почему я верю в Легионерское движение». Обращаясь к судьям, он сказал, что расценивает это обращение как символическое, поскольку оно полностью соответствует духу возглавляемой им организации[405].

Период интернирования Элиаде в лагере Меркуря-Чук

В этих условиях деятельность Элиаде как активиста Легионерского движения вполне закономерно завершилась его арестом 14 июля 1938 г. Сперва в течение трех недель он содержался в главном здании Сигуранцы в Бухаресте. От него требовали подписать заявление о разрыве с Легионерским движением. Он отказался: «Мне представлялось немыслимым отказаться от солидарности с моим поколением в момент самого страшного террора, когда преследовали и подвергали гонениям невинных», — объяснял Элиаде в начале 1980-х годов[406]. Поэтому затем историк религий был интернирован — как и несколько сотен других «невинных» легионеров — в Меркуря-Чук, в бывшем сельскохозяйственном училище, оборудованном под лагерь. Двор был огорожен колючей проволокой и находился под постоянным наблюдением жандармов. Однако условия содержания были не слишком тяжелыми. Находившимся там легионерам удалось организовать чтение лекций; именно там Нае Ионеску, сохранивший свой костюм и знаменитый галстук-бабочку, прочел свои пресловутые «Лекции о феномене легионера». Элиаде также выступил с импровизированными лекциями о национально-освободительном движении в Индии. Он добился, чтобы его перевели в одну камеру с Нае Ионеску. В той же камере отбывал заключение молодой священник Ион Манзату (Manzatu) — музыкант, написавший бесчисленное число легионерских гимнов и песен. Элиаде сохранил о том времени самые трогательные воспоминания. В Мемуаре II он отмечал, что, не считая моментов, отведенных на переклички и на еду, каждый в лагере мог свободно располагать своим временем. Он, например, даже написал там роман «Свадьба в раю» (французское издание — Париж, изд-во Herne, 1981 г.). «Вечером мы все вместе читали молитву, завершавшуюся мощным «С нами Бог», пропетым тремя сотнями голосов». (Несомненно, то был румынский аналог эсэсовского Gott mit Uns. — Авт.) «На втором этаже находилась комната, специально отведенная под молельню»[407]. Благодаря болезни легких историк религий довольно быстро добился перевода в санаторий: помогло вмешательство генерала Кондееску, приближенного короля Кароля II; главное достоинство генерала состояло в том, что он был дядей супруги Элиаде Нины. Генерал ходатайствовал за Элиаде перед премьер-министром Арманом Калинеску по прозвищу Черный Бинокль; тот будет убит легионерами посреди улицы в 1939 г. Так Элиаде оказался в Синае, замечательной горной местности, расположенной неподалеку от Бухареста. Здесь у него была большая комната с террасой, и его жена Нина получила разрешение на свидания с ним. Элиаде получил все эти послабления благодаря своему реноме известного деятеля культуры. «В лагере были десятки больных туберкулезом. Но я был единственным, в отношении которого Бухарест настаивал на том, чтобы «быть постоянно информированным», — признавал он сам. Он был отправлен из Меркуря-Чук в Синай 25 октября. А уже 12 ноября 1938 г., спустя всего 4 месяца после ареста, был отпущен на свободу. Несомненно, ему едва удалось избежать смерти. В ночь с 29 на 30 ноября Корнелиу Кодряну был убит при якобы имевшей место попытке к бегству. В течение следующих месяцев на многих бывших товарищей Элиаде по заключению обрушились жестокие репрессии.

После выхода Элиаде из лагеря и в течение всего 1939 г. его материальное положение было далеко не блестящим. Преподавать в университете ему было запрещено вследствие его легионерской деятельности; он вынужден был жить случайными заработками (гонорарами за переводы, статьи, платой за работу корректора). Теперь он был осторожен и держался в стороне от политической деятельности. Это отразилось на его творчестве — оно стало более разнообразным, более нейтральным. Однако Элиаде «ни о чем не жалел» — так он откровенно писал Чорану в долго остававшемся неизданным письме, которое было написано через несколько месяцев после выхода из лагеря[408]. Кроме того, он пользовался тем же полным метафор эзоповым языком, что и в пьесе «Ифигения», которую написал в декабре 1939 г. В этой трагедии в трех действиях можно обнаружить все идеологические темы, которые остаются ему дороги, особенно прославление жертвы и смерти за родину. Они искусно вплетены в сюжетную канву, a priori вне прямой связи с румынской либо европейской политической реальностью. Ряд пассажей буквально слово в слово повторяют те статьи, которые Элиаде посвятил в 1937 г. франкистской «жертве» Иона Моты и Василе Марина. Верхом непорядочности, или, если угодно, верхом извращенности, можно считать тот факт, что в 1951 г. Элиаде посвятил эту пьесу... Михаилу Себастьяну, в некотором роде своему еврейскому другу, и одновременно — своему соратнику по Легионерскому движению Хайгу Актеряну, вместе с которым, как уже говорилось, он участвовал в избирательной кампании 1937 г. в пользу Железной гвардии. В таком виде — с полным текстом 1939 г., с предисловием автора, написанным в августе 1951 г., — и опубликовало пьесу одно румынское эмигрантское издательство в Аргентине[409].

Себастьян, которому Элиаде дал почитать пьесу еще в процессе ее написания, в отношении нее не ошибался. Премьера трагедии состоялась в Национальном театре Бухареста 10 февраля 1941 г.; автор находился за границей; едва за две недели до этого прошел кровавый погром легионеров. Себастьян был от премьеры в ужасе. 12 февраля 1941 г. он записал: «Состоялась премьера «Ифигении» Мирчи Элиаде в Национальном театре. Я там, само собой, не был (в это время Михаил Себастьян, как и все евреи, уже превратился в парию; евреям пребывание в театре было строжайше запрещено. — Авт.). В любом случае я бы не пошел на спектакль, который абсолютно всё — автор, актеры, сюжет, публика — превращало в подобие легионерского сборища». В румынском издании «Дневника» за этими словами следовало продолжение: «У меня бы там создалось впечатление, что я на собрании «гнезда». Я говорил по телефону с Ниной, и она сказала, что спектакль имел шумный успех. Она невольно подтвердила мои опасения». Себастьян вполне резонно добавил: «Пьесу с таким сюжетом не запретишь, хотя эта полна намеков и аллюзий (я их углядел еще в прошлом году, когда ее читал). Однако маскировка грубовата: я бы назвал эту пьесу «Ифигения, или Жертвоприношение легионера» — это был бы хороший подзаголовок. После пяти месяцев легионерского правления и трех дней мятежа, после стольких убийств, пожаров, грабежей, можно сказать, что во всяком случае эта премьера оказалась весьма своевременной», — иронизировал романист[410].

Бегство за границу

Вернемся в 1939 г. Элиаде все серьезнее подумывал о выезде за рубеж. С этой целью он написал своему другу Ананду Кумарасвами в США Знаменитый индолог ответил ему, что американские университеты переполнены преподавателями — беженцами из Европы. (Представив себе то время, в самом деле трудно вообразить Элиаде, занимающегося преподавательской деятельностью бок о бок с Ханной Арендт, Томасом Манном, Гербертом Маркузе.) Поэтому Элиаде сосредоточил усилия на своем журнале «Залмоксис», который он хотел сделать международным. Первый номер был выпущен как раз в 1939 г. в Париже востоковедческим издательством Поля Гётнера. Как будет показано ниже, это издание оказалось очень полезным, когда после 1945 г. Элиаде вновь пришлось завоевывать доверие академических кругов. А в 1939 г. новый журнал был встречен весьма сдержанно. Довольно жесткую рецензию на него написал французский традиционалист Рене Генон, указавший на многочисленные ошибки, причем некоторые выглядели «поразительными». Точнее, Генон упрекал Элиаде в том, что «за этим собранием всевозможных фактов не следует никаких сколько-нибудь четких выводов». Статьи, посвященные фольклору, Генон считал «исключительно фактологическими и представляющими чисто местный интерес»[411]. Подобная оценка отнюдь не способствовала началу зарубежной карьеры; она даже была способна произвести удручающее впечатление на Элиаде, который считал Рене Генона «настоящим мэтром», «одним из самых умных людей нашего века», а в 1932 г. — еще и «замечательным оккультистом»[412].

С середины августа до середины сентября 1939 г. Элиаде должен был проходить службу в подразделении противовоздушной обороны в Клуже. Клуж — столица Трансильвании, красивый город, румыно-мадьярский по культуре, среднеевропейский по архитектуре. Венгры? Элиаде, чье отношение к национальным меньшинствам, по-видимому, не претерпело никаких изменений, отмечал, что «все, что в этом городе есть творческого, отмечено печатью румынского духа». Доказательство? Его разнообразные престижные культурные институты «все созданы коренными румынами»[413]. Именно там, в Клуже, его застало известие о вторжении Гитлера в Польшу. В целом Элиаде не видел перед собой никакой перспективы; ситуация представлялась совершенно безнадежной. Его чувства, по-видимому, находили выход в злобной ксенофобии, антисемитизме и сочувствии немцам (последнее — в течение всех военных лет). Об этом нам снова поведал Себастьян. Кроме того, сопоставление выступлений Элиаде в прессе (его статей) с его устными высказываниями (пересказ разговоров с ним в «Дневнике» Себастьяна) демонстрирует их полное совпадение. Процитированная выше статья о Клуже опубликована 23 сентября 1939 г. Следующий отрывок из «Дневника» датирован 20 сентября, т. е. написан за три дня до появления статьи. «Тител (Петру. — Авт.) Комарнеску мне рассказал о разговоре на политические темы, который у него состоялся на днях с Элиаде. Взгляды Элиаде — германофильские как никогда, франкофобские и антисемитские как никогда. Элиаде считает, что сопротивление поляков в Варшаве — это еврейское сопротивление. Одни жиды способны использовать детей и женщин в целях шантажа, поставив их в первые ряды обороняющихся: они играют на немецкой совестливости. Немцы заинтересованы в том, чтобы ничего не разрушать в Румынии. Наше спасение — в прогерманском курсе»[414].

Элиаде ищет в этот момент спасения и лично для себя, и видит его во временном выезде за рубеж. Он готов унижаться. Например, принять назначение на дипломатический пост от тех самых политиков, которых он презирал и против которых вел идеологическую борьбу на стороне легионеров с 1934 г. Но именно в этот момент отношения между Железной гвардией и королевской властью начали улучшаться. К середине марта 1940 г. Кароль II, прежде не дававший событиям четкой оценки, заявил наконец, что больше не верит в победу союзников. В созданный им Фронт национального возрождения даже было принято некоторое количество бывших зеленорубашечников из числа покаявшихся. Декретом от 25 апреля Железной гвардии объявлена амнистия, все легионеры освобождены. Элиаде воспользовался моментом затишья, чтобы испросить аудиенцию у нового министра пропаганды К. К. Джуреску. Он получил ее благодаря ходатайству писателя Александру Росетти. Министр рассказывал об этой встрече в 1971 г.: «Однажды мой старый друг Александру Росетти, придя ко мне, сказал: «Я видел Мирчу Элиаде. Он оказался в очень тяжелом положении. Ты не мог бы для него, что-нибудь сделать?» Я знал Элиаде много лет по его произведениям, следил за его выступлениями в бухарестской прессе. Мне также было известно о его правых политических пристрастиях, как и о том, что он, в отличие от многих других, никогда не занимался реальной политической деятельностью. Учитывая, что в это время министерство собиралось направить целый ряд секретарей и советников по культуре в наши посольства в странах Западной Европы, я решил, что он может нам быть полезен»[415]. Джуреску предложил Элиаде должность культурного атташе в Лондоне. Элиаде принял предложение. Он покинул Румынию 10 апреля 1940 г.

В особенно изворотливом пассаже письма к Гершому Шолему от июня 1972 г. Элиаде попытается при помощи этого эпизода убедить своего корреспондента в том, что слухи о его связях с Легионерским движением — «тягостное недоразумение». «На самом деле в апреле 1940 г. одно из последних правительств короля Кароля II, противника Железной гвардии, назначило меня культурным атташе при нашем посольстве в Англии»[416]. Представляя факты таким образом, столь же искусно, сколь и бесчестно, Элиаде давал понять, что вроде бы он был противником Железной гвардии. Разумеется, он умалчивал о том, что весной 1940 г. король приступил к переговорам с амнистированными легионерами. Наконец, он забывал упомянуть, что, много лет открыто выступая врагом Кароля II, он был обязан судьбоносным назначением в Лондон отчасти снисходительному отношению Джуреску, отчасти хлопотам высокопоставленных лиц, в том числе Александру Росетти и генерала Кондееску, отчасти — оппортунизму в сочетании с отсутствием щепетильности. Последние, как будет показано в главе VI, всего через несколько недель по его приезде в Лондон возбудили подозрения агентов Министерства иностранных дел.


РЕЛИГИЯ И ПОЛИТИКА

Сам Элиаде признавался в 1937 г., что его привлекли в фашизме такие идеологические аспекты, как «духовное возрождение» и христианская революция — «аскетическая и мужественная». Поэтому нам представляется справедливым начать именно с их рассмотрения. Подобные мессианские задачи явно просматриваются у Элиаде с 1935 г. В статье «Народ без миссии?!» он писал: «Политический вождь молодежи (Кодряну. — Авт.) утверждал, что цель руководимого им движения состоит в том, чтобы «примирить Румынию с Богом». Вот мессианская задача, решение которой не связано ни с классовой борьбой, ни с интересами политиканов, ни с экономическим инстинктом, ни с животным началом в человеке»[417]. Эта мессианская доминанта прослеживается во всем, что он написал в 1936—1938 гг.

Мистика смерти и жертвоприношения. Три «М» Элиаде: Мота, Марин, Маноле

Тема жертвы, того, что Элиаде называл «созидательной смертью», приобретает в данном случае центральное значение. Этой проблематике он посвятил университетский семинар по философии религии в 1936/37 учебном году. Отправной точкой лекций послужила румынское народное сказание о мастере Маноле. Методические разработки к лекциям позднее вылились в работу под названием «Комментарии к легенде о мастере Маноле», которую он завершил уже в Португалии. Книга вышла в свет в Бухаресте в 1934 г.; французское издание — в 1994 г. (Париж, изд-во «Эрн»). «Важность этой легенды, — объяснял автор работы в 1943 г., — заключается в «воспевании обрядовой смерти, единственно созидательной смерти». Причем, по мнению Элиаде, легенда не только служила отсылкой к архаическим мифам. Наряду с «Миорицей», она являлась одним из «великих сказов» о возникновении румынской нации. Данное обстоятельство удваивало интерес историка-националиста к страданиям мастера-каменщика и его сотоварищей. По легенде, они должны были построить монастырь Куртя в Аргесе. Но каждую ночь все построенное ими за день рушилось. Необходимо было принести в жертву человеческое существо. И Маноле крайне неохотно пошел на то, чтобы замуровать в стене свою живую жену. В предисловии, написанном в марте 1943 г., Элиаде призывает читателя отказаться от внеисторического подхода при чтении результатов его исследований, которые носят порой достаточно технический характер. «Мы сочли, что эта книга может иметь иное значение, помимо того чисто теоретического, которое мы ей придавали, приступая к работе над ней», — подчеркивает он[418]. Историк в отчаянии: несколько недель назад завершилась битва под Сталинградом, где подверглись разгрому немецкие и румынские войска.

Для настоящей главы важен тот факт, что смерть в бою добровольцев-франкистов Моты и Марина, о которой говорилось выше, Элиаде расценивает как современное воплощение того «главного мифа духовности румынского народа», каковым для него является легенда о мастере Маноле. Здесь полностью стирается грань между историком религий и активистом Легионерского движения: «В истории народа редко можно обнаружить смерть более значимую, чем гибель этих двух видных деятелей Легионерского движения, погибших на испанском фронте», — писал он в 1937 г., по всей вероятности между двумя семинарами, посвященными «созидательной смерти» в сказании о мастере Маноле[419]. «Как настоящие вожди, оба они уже неоднократно доказывали, что обладают жертвенным духом — вынесли тюрьму, страдания, моральные пытки; их юность была юностью ответственных людей, героев и аскетов»[420]. По мнению Элиаде, «добровольная смерть Иона Моты и Василе Марина имела мистический смысл: то было жертвоприношение христианству». (Как нам уже известно, и 50 лет спустя Элиаде не откажется от своей первоначальной оценки Железной гвардии как «мистической секты» (так именует он ее в «Мемуарах»). Он продолжает: «Как и его вождь и друг Корнелиу Кодряну, Ион Мота верил, что миссия Молодого поколения заключается в примирении Румынии с Богом. В преображении мертвой буквы в христианскую жизнь. В том, чтобы любым способом одержать победу над силами тьмы. Почувствовав, что Люцифер снова собирается биться с Христом, Ион Мота, этот православный крестоносец, храбро и с миром в душе двинулся в поход, чтобы принести себя в жертву во имя победы Спасителя»[421]. Вот почему, заключает Элиаде, подобная смерть плодотворна — она оплодотворяет даже землю.

В этом отрывке обнаруживаются все характеристики понятия обрядовой смерти, разработанного Элиаде в книге о мастере Маноле. В целом в его трактовке Мота и Марин приобретают для румынской нации и для национальной революции в Европе то же значение, какое обрело действо мастера-каменщика Маноле для монастыря Куртя в Аргесе. Отдав жизнь за Франко, легионерские вожди, по всей вероятности, вновь воплотили в жизнь один из старых космогонических мифов человечества. По определению самого Элиаде, приведенному в «Комментарии...», «ничто не приобретает долгосрочного характера, не будучи подкреплено принесением в жертву живого существа»[422]. Вот такую типичную фразу молодой француз, приступающий к чтению работ Элиаде в 1994 г., принял бы полностью и даже нашел бы ее глубокой. Но если речь идет об осведомленном читателе, то та же фраза заставляет вздрогнуть — особенно с учетом того политического контекста, в котором она возникла и параллельных рассуждений ее автора о легионерских жертвах. Скольких студентов, скольких молодых людей рассуждения и призывы Элиаде побудили либо окончательно убедили пойти на смерть? Ведь его слова подкреплял весь его авторитет писателя, почитаемого молодежью, университетского преподавателя, уважаемого студентами.

В данной области Элиаде не ограничился одним выступлением. Через месяц он снова взялся за перо, еще более взволнованный, чем прежде: 12 февраля в церкви Св. Илие в Горганах легионерские вожди принесли над телами Моты и Марина клятву. Текст клятвы, зачитанный Кодряну, завершался торжественным обещанием всех членов Движения «вести жизнь строгую и суровую» и «постоянно приносить себя в жертву нашей стране»[423]. Многие пассажи этой клятвы совершенно очевидно прямо почерпнуты из прозы Мирчи Элиаде. Кодряну восклицал: «Бог сейчас поставил нас перед самой большой жертвой, возможной со стороны Легионерского движения... Мота, ты принес свою жертву для Нации»[424]. Результатом принесения клятвы стало создание Кодряну легионерского корпуса имени Моты — Марина, полувоенной организации, личный состав которой не превышал 10 000 человек и подчинялся исключительно жесткой дисциплине. Это была элита Движения, чей девиз был «К смерти готовы!» (Gata de moarte!)

Выступления в защиту христианского тоталитаризма

Историк религий мог гордиться своими успехами. Десять дней спустя он ответил Кодряну любезностью на любезность. В новом опусе, помещенном в газете «Vremea» от 21 февраля 1937 г. и поименованном именно «Комментарий по поводу одной клятвы», он отмечал: «Смысл этой клятвы очень велик. Та мера, в какой она будет выполнена и принесет плоды, станет одновременно и мерой способности Румынии к духовному обновлению». Элиаде без всяких колебаний пытается обратить читателей в новую веру: «Христианин, остающийся вне Движения, не познавший духовной глубины и смелости, которыми отличается жизнь в рамках Легиона, будет прежде всего поражен одной вещью: тяжелым присутствием смерти. Будь готов к смерти всегда, в любую минуту!»[425] Как же было много тех, кто в 1937, 1938, 1939, 1940 годах решил применить эти принципы на практике, кто решил умирать и сеять смерть на своем пути, во имя Капитана и Христа. Понятно, однако, что их соблазнили: Элиаде, кумир многих среди них, умел выбирать слова и заставить трепетать души пессимистически настроенных и утративших жизненные ориентиры молодых. «Никогда прежде, — убеждал их ученый, — румынская душа не стремилась к большему трагизму, к большей содержательности, одним словом, не желала стать более христианской»[426]. К концу 1937 г. мощь организации Кодряну действительно была велика как никогда: под ее знаменами стали собираться не только головорезы, жаждущие занять достойное место между коричневорубашечниками Муссолини и чернорубашечниками Гитлера, но и все большее количество молодых заблудших интеллектуалов. Головорезов влекла возможность насилия и грабежей; интеллектуалы следовали за Капитаном из идеализма. На эту часть Легионерского движения пламенные проповеди Элиаде, несомненно, оказывали достаточно серьезное влияние. А что же насчет сверхнасилия, непрерывных и ежечасных гонений на евреев, их избиений, грабежей, убийств, происходивших с конца 1920-х годов? «Революция, за которую борется Корнелиу Кодряну, имеет столь глубоко мистическое значение, что ее победа будет означать победу христианского духа в Европе — в той самой Европе, где Христос не всегда выходил из борьбы победителем, хотя в него веровали миллионы людей», — вещал Элиаде, опираясь на уроки Движения Оксфордской группы. А ведь он, как специалист по истории религий, в данной области обладал самым высоким авторитетом, неоспоримой репутацией знатока проблемы. Совершенно ту же самую (практически дословно) апологию христианской революции, якобы осуществляемой Железной гвардией, находим в статье «Почему я верю в победу Легионерского движения», опубликованной спустя 12 месяцев, в декабре 1937 г., за несколько дней до выборов.

Представляется необходимым подчеркнуть совпадение двух названных текстов, поскольку впоследствии Элиаде, отвечая на вопросы своего биографа М. Л. Риккетса, не признавал себя автором этого жуткого символа веры (второй из названных статей. — Перев.). Но с одной стороны, он никогда не выступал с каким-либо опровержением, хотя статья появлялась в печати дважды: 17 декабря 1937 г. и 1 января 1939 г., оба раза в «Buna Vestire». С другой стороны, характер использованной фразеологии не оставляет никаких сомнений относительно его авторства. Даже Риккетс признавался, что «в тексте не содержится никаких идей, с которыми Элиаде в то время не согласился бы; статья действительно представляется очень схожей с другими статьями (Элиаде. — Перев.), опубликованными в те годы»[427]. В декабре 1937 г. газета «Vremea» распространила среди многих видных деятелей анкету под названием «Почему я верю в победу Легионерского движения». Представляется вполне вероятным, что в статье Элиаде использовались заметки, сделанные в ходе его ответов на вопросы анкеты. Не исключено, что журналист просто воспользовался цитатами из других трудов Элиаде. Факт тот, что текст статьи очень точно соответствовал его стилю и его идеям. Статья, помещенная на первой странице газеты, начиналась словами: «Я верю в судьбу румынского народа; поэтому я верю в победу Легионерского движения». Затем следовали все те же неизменные соображения относительно духовной революции: «Я верю в ее победу (Железной гвардии. — Авт.), поскольку я прежде всего верю в победу христианского духа. Движение, питаемое христианской духовностью, духовной революцией, которое борется в первую голову с грехом и с несправедливостью, не является политическим движением. Это христианская революция»[428]. Далее Элиаде приводит фразу из св. Августина, которую уже цитировал прежде в одном из своих эссе, вошедших в сборник Fragmentarium (румынское издание — 1939 г., французское — 1989 г.). Пассаж в «Buna Vestire» звучал следующим образом: «Я верю в победу Легионерского движения, потому что я верую в любовь. Одна лишь любовь может укротить в человеке звериное и заменить его инстинктами свободы. «Dilige et quod vis fac, — говорил св. Августин. — Люби и делай то, что тебе нравится»... Легионеры — не просто товарищи друг другу. Они братья». Эссе сборника Fragmentarium выглядит менее ангажированным; но там Элиаде комментировал то же самое изречение, отмечая, что человек способен изменить свою природу, лишь когда любит. Только тогда он «может быть свободным, оставаясь при этом в лоне сообщества»[429].

В начале 1970-х годов Элиаде, уже ставший известным ученым, постарался использовать возникшую двусмысленность (анкета, устные ответы — одним словом, явная неуверенность обвинителей и отсутствие у них доказательств), чтобы откреститься от авторства данной статьи. Эта попытка содержалась в письме к Гершому Шолему, который ознакомился с отрывками из «Дневника» Михаила Себастьяна, опубликованными в журнале «Toladot». «Себастьян цитирует несколько строчек из текста, опубликованного в ежедневном издании Железной гвардии «Buna Vestire» под заголовком «Почему я верю в победу Легионерского движения», — защищался Элиаде. А дальше следовала чудовищная ложь: «Я никогда не сотрудничал с этой газетой»[430]. Однако Элиаде опубликовал в «Buna Vestire» множество статей, которые упоминались выше. Одна из них, «Миф генерала», была напечатана 14 октября 1937 г., т. е. за два месяца до распространения названной анкеты. Это было проникновенное славословие генерала Георге Кантакузино-Граничерула (1869—1937), бывшего генерала румынской армии, ставшего «командиром» у легионеров — типичного представителя старой знати, перешедшей в лагерь Кодряну[431].

«Духовная революция» в европейском масштабе: политическое мессианство Элиаде

Элиаде отнюдь не считал, что Железная гвардия имеет чисто румынское значение. Он настаивал и повторял на все лады, что, с одной стороны, ее высшая цель — рождение нового человека; с другой стороны, ее миссия не должна ограничиваться территорией Румынии. Он видел широко и, наподобие Чорана, рассуждал о спасении в масштабах всего европейского континента, бьющегося в предсмертных муках под гнетом демократии, индивидуализма и меркантилизма. Данное положение является ключевым, поскольку позволяет лучше понять природу его несколько сдержанного отношения к немецкой и итальянской моделям фашизма. Эта сдержанность, на которую часто обращают внимание защитники Элиаде, относится не столько к идеологии и политической практике, предлагаемой названными моделями, сколько к возможности импортировать ту и другую на Карпаты[432]. Подобная позиция частично обусловлена сильным чувством национального унижения, которое у Элиаде особенно четко проявлялось в постоянной мысли, что его страна может стать мишенью для насмешек других наций. Ее презирают больше, чем Албанию или Парагвай, отмечал он[433]. А ученому так хотелось для Румынии вечной славы. «Румыния в вечности» — так называлась еще одна его статья, датированная 1935 г. Но речь должна была, конечно, идти о настоящей вечной славе, а вовсе не о той, которая, по мнению Элиаде, распространилась о Румынии по всей Центральной Европе и вошла во французскую поговорку: «Quand quelqu’un vole, c’est de la cleptomanie. Quand plusieurs volent, c’est une manie. Quand tout le monde vole, c’est la Roumanie» (по-французски в тексте статьи)[434]. «Наш лоб должна была бы залить краска стыда», — комментировал эту поговорку Элиаде. На настоящих румынских националистов-патриотов, на ту «аристократию духа», воплощением которой выступает элита Железной гвардии, и возлагается обязанность — наконец продемонстрировать всему миру, что страна не вечно будет соответствовать столь жалкому образу. Более того, что румынский народ — это «избранный народ», призванный выполнить божественное предначертание (здесь мы сталкиваемся с весьма любопытной попыткой соперничества с еврейским народом и отождествления с ним румын). Доказательство этой избранности Элиаде усматривал в легионерской революции; она же, по его мнению, предоставляла и возможность подобной демонстрации. Именно поэтому он так настаивал на том, что проект, лежащий в основе деятельности фашистской организации, способен изменить европейский порядок. Писатель-пророк завершал свой «Комментарий по поводу одной клятвы» следующими словами, которые прекрасно дают представление о масштабах его амбиций: «Как говорят, главная идея нацизма — раса, а фашизма — государство. (Заметим, абсолютно такое же различие проводит Чоран.) Если это так, Легионерское движение вправе настаивать, что единственная идея, которой следует руководствоваться людям, — это христианская мистика». Поэтому не может быть иной цели, кроме «аскетической и мужественной духовной революции, доселе не виданной в европейской истории»[435]. И тогда никто не сможет повторить известное польское выражение, что Румыния — страна взяток, коррупции и унижений, убеждает нас Элиаде.

Одним словом, необходимо восстановить то, что он называет румынским достоинством. Этот жребий выпал на долю элиты, которую Элиаде в январе 1938 г. окрестил «новой румынской аристократией». Он писал: «Нам повезло: мы являемся современниками самой значительной трансформации, которую когда-либо переживала современная Румыния. Дело касается создания новой аристократии. Румынская молодежь, совершая чудеса своими жертвами, своим порывом, своей созидательной волей, заложила основы румынской элиты, предназначение которой — изменить смысл нашей истории»[436]. Каковы же важнейшие качества этой элиты? Элиаде перечисляет их долго, называя, в частности, «дисциплину и послушание», «поощрение мужественности в целях естественного отбора, который может быть произведен лишь в ходе сражения, и только им одним». Вот таковы «европейские и аристократические ценности». Легионер не живет сегодняшним днем. «Его жизнь имеет точный и высокий смысл: христианскую революцию». Его высшая цель — «героизм и обретение святости», продолжает автор, причем порой в тех же самых выражениях, которые встречаются в пресловутом наставлении для инструкторов легионерских ячеек — «Памятке руководителю гнезда». Элиаде заключает свою статью следующей вдохновенной тирадой: «В этой рождающейся новой легионерской аристократии возрождается румынское Средневековье: осознание исторической миссии, гордость, мужественность, презрение и безразличие к бессильным, к сволочам, к тем, кто считает себя хитрецами». Замечательная программа действий во имя человека! Наглядным доказательством ее правильности послужат пять месяцев пребывания легионеров у власти, с сентября 1940 по январь 1941 г., когда страна окажется ввергнута в огонь и затоплена кровью.

Ослепление и снисходительность историка, глубины которых он, по всей очевидности, никогда не сознавал, в описываемый момент приобрели совершенно невероятный масштаб. Элиаде не был таким уж кабинетным ученым, чтобы не видеть, что происходит вокруг него. Но он не хотел ничего знать о террористических методах организации, которой воспевал хвалу. В своих рассуждениях он постоянно опирался на православие, как, например, в следующем эссе, датированном июнем 1937 г. «Никакая прошлая и нынешняя революция не была в такой степени отмечена печатью духа, как революция румынской молодежи»[437]. Это было написано по поводу десятилетнего юбилея Легионерского движения. И далее: «В течение многих сотен лет казалось, что восточное христианство уже не способно к созданию исторических форм... и вот, через десять лет после падения русского православия (намек на большевистскую революции 1917 г. — Авт.) возникла новая форма революционной жизни питаемая православием (в 1927 г., момент образования Легиона). Если этой новой форме жизни удастся развернуть свой «духовный империализм», мы окажемся лицом к лицу с «самой великой революцией этого века»[438]. Тот же тон, то же патетическое стремление заставить западный мир себя уважать, носящее на себе отпечаток ужасающего культурного комплекса неполноценности просматриваются в каждой строке статьи «Где начинается миссия Румынии» от 28 февраля 1937 г. «Да, в самом деле, — повторяет Элиаде, — Румыния осмеливается на «безумие» — показать Западу, что совершенная гражданская жизнь может быть реализована только как жизнь подлинно христианская и что самая высокая судьба народа — делать историю при помощи надысторических ценностей»[439]. Элиаде удовлетворен этой формулировкой. Как выясняется, она и вправду весьма значима для понимания еще одного аспекта его политической мысли, тесно связанного с его научными интересами: его страсти к протоистории.

Научные исследования и идеологические пристрастия

Остановимся на мгновение на следующем вопросе: в какой мере основные направления идеологической деятельности Элиаде в 1934—1938 годах (отголоски которых встречаются уже в трудах 1927—1933 годов) находят отражение в его научных трудах? И в какой форме? Мы уже говорили в этой связи о центральном для легионерской идеологии и для прозы Элиаде образе жертвы и о прочтении этого образа под углом зрения трех «М» (Мота — Марин — Маноле) в 1936 — 1937 годах. А как эволюционировали темы трансформации человека, возрождения восточного христианства, возвеличивания Средневековья и его норм (достоинства, мужественности, избранности и т. п.), обращения к над- или протоисторическим ценностям, наконец, миссии Румынии в Европе?

В своих научных изысканиях Элиаде никогда не упускал из вида политические цели и задачи. Например, отмечая, что легенда о мастере Маноле получила распространение в разных вариантах повсеместно на юго-востоке Европы, он немедленно добавлял, что лишь в Румынии она достигла «совершенства». Крайне патриотично! Таким образом, стремление подчеркнуть особый вклад его страны в развитие континента, настойчивые выступления в пользу возврата к истокам духовной самобытности были характерны для его научной деятельности в той же степени, как и для деятельности политической. Этим объяснялся его интерес к над- и протоисторическому. В его докторской диссертации, завершенной в 1933 г. и посвященной йоге, он доказывал, во-первых, что йога была порождена не ведической, а иной, более древней духовной традицией. Во-вторых, эта последняя являлась полным аналогом самобытной дорийской традиции румынской культуры (культу бога Залмоксиса). Иными словами, пред- (прото) истории, богатству крестьянского фольклора, в котором, как настаивал Элиаде, выражаются «духовность и тайная история нашей нации»[440]. Эти идеи вторили тем концепциям, которые он постоянно излагал в своих политически ангажированных писаниях. Какая же роль, по его мнению, отводилась в этой конструкции христианству? Элиаде считал, что христианство в восточной форме как раз «впитало» народные культы и архаические схемы, источником которых являлся крайне древний космогонический миф. Цель подобного построения совершенно очевидна в контексте той идеологической поддержки, которую он оказывал Легионерскому движению. Эта цель — доказать, что румынское христианство (он называет его также космическим, примитивным или аграрным и противопоставляет «историческому» иудео-христианству) представляет собой наиболее самобытную, органическую и универсальную религиозную форму[441].

В предисловии к первому тому «Истории верований и религиозных идей» Элиаде уточняет, что в этой книге в основном содержится изложение его лекций по истории религии, прочитанных в Бухарестском университете в 1934—1938 годах. Значительное место в ней отводилось обоснованию следующего тезиса: пророки Израиля попытались нанести смертельный удар традиционным формам названной «космической религии». Остановимся на мгновение на этом пункте — на скрещении эпох. Предисловие, о котором идет речь, датировано 1975 г. Это означает, что Мирча Элиаде, знаменитость, профессор Чикагского университета, открыто признает, что исповедует те же самые идеи, которые разрабатывал в 1934—1938 годах. В те самые времена, когда он писал статьи, воспевавшие Кодряну и Железную гвардию. В «Истории верований» Элиаде отмечал: «...никогда со времен Изгнания космическая религиозность не подвергалась такой страшной атаке». Кроме того, он подчеркивал «критическое отношение к человеческим жертвоприношениям» и значимость «духовного возрождения индивидуума» (выражение, постоянно применявшееся в 1936—1937 годах для обозначения нового человека)[442]. Что здесь хотел показать Элиаде? Цель его исследования — раскопать (exhumer) некую фантастическую исходную форму христианства, так сказать, очищенную от всех следов иудаизма[443]. И в 1975 г. Элиаде продолжал подчеркивать, что христианская доктрина эволюционировала в направлении иудео-христианства; тем самым он выдвигал тезис, снова полностью (в который раз!) совпадавший с основной темой «народной» (v?lkisch) теории. По Элиаде, отмеченная эволюция, к счастью, не затронула крестьянство, в своем святом невежестве сохранившее верность столь дорогому для него космическому христианству. Легионерская аристократия в определенной мере явилась наследницей этих великих предков. Историк изложил эту идею еще в 1937 г. в «Buna Vestire» в связи с празднованием десятилетия Железной гвардии: «Ни одна революция не способствовала в такой мере возрождению восточного христианства, как легионерская революция»[444].

Стремление очистить христианство от еврейского влияния, воссоздать его в «доеврейском» варианте полностью соответствовало программе национального очищения и духовной революции, которую активно поддерживал Элиаде. Важно представлять себе общий политико-идеологический контекст, в который встраивались его научные построения: подход Элиаде представлял собой не что иное, как академичное изложение того плана, который в гораздо более тривиальном и грубом виде сформулировал Кодряну. Избранный депутатом в 1931 г., Кодряну тут же со всей откровенностью заявил: «Возникновение еврейского присутствия на нашей земле стало провозвестником смерти румынского народа; если численность евреев начнет возрастать, для нас это будет смертельно... Когда необходимо выбрать между смертью моего народа и смертью вора, я предпочитаю выбрать смерть вора, и я полагаю, что лучше выполню свой христианский долг, если не дам вору разорить и разрушить мою страну»[445]. Как будет показано ниже, Элиаде не только в научных исследованиях, но и в политических статьях, затрагивая еврейскую тему, говорил о необходимости «вывода токсических веществ из организма»[446].

Самобытность и расология

Призыв к восстановлению того, что Элиаде называет еще «румынской клеточкой»[447], звучит и в предисловии к уже называвшейся выше работе «Вавилонские алхимия и космология». Она написана в 1937 г., в период активной деятельности в поддержку Легионерского движения. В ней явно ощущается потребность автора ответить на все упреки (впрочем, скорее мягкие, чем враждебные)[448] в отходе от «дела» и погружении в научные труды. Имеются в виду «Йога» (1934) и «Азиатская алхимия» (1936). Историк энергично защищается, с силой настаивая на своей «органической принадлежности» к современному моменту развития румынской духовности[449]. Он доказывает эту принадлежность весьма пространно — всеми своими легионерскими опусами, написанными практически одновременно с этой книгой. Элиаде задается вопросом: «Какие проблемы сегодня главные?» — и отвечает: это «самобытность», т. е. «сопротивление этнических элементов различным формам иностранной культуры». Сопротивление и даже вооруженное восстание против «унификаторских форм, привнесенных извне», — настаивает он несколькими строками ниже[450]. Его работа, где демонстрируется «медленное выветривание духовных форм, насаждавшихся индо-европейскими захватчиками», прекрасно служит этой цели.

Тем самым Элиаде выражает свое согласие с духом времени, который в те времена в Европе, в противовес историзму, заключался в возрождении страстного интереса к расе, архетипу, мифу, символу. В Германии этот интерес вылился в исследования, посвященные ариям. В другой работе того же периода Элиаде выражался в том же смысле: «Современный расизм и биологически связанные с ним проявления (нудизм, чистота крови, спорт как выражение силы) сочетаются с романтическим интересом к «примитивному человеку» (или, как сам он его называл, «человеку архаическому»[451]). В «Вавилонских алхимии и космологии» он продолжал: интерес к предыстории и внеистории усиливается. Разделяя этот интерес, он одобрял перемещение акцентов с истории на предысторию, со Средневековья к истокам. Это его радовало, поскольку, по мнению профессора-патриота, «в этой области наш народ богат»[452]. И именно это богатство стремится продемонстрировать Элиаде, поглощенный «благородной страстью» руманизма. В этой работе поразительно проявляется все тот же дух агрессии и соперничества, что и в его политических статьях того периода. То он как ученый объясняет своим соотечественникам, что «протоистория ставит нас (румын. — Авт.) в равное положение с германскими и романскими народами», — причем жаждет уточнить, что под «протоисторией» понимает «колыбель расы»[453]. То как активист Легионерского движения толкует его особую характеристику — руманизм, определяющий его отличия от немецкого нацизма и итальянского фашизма. Совершенная симметрия. Различаются только языковые коды.

На взгляд Элиаде, проблема Румынии заключается в том, что она не переживала ни славного Средневековья, ни Возрождения. Таким образом, она не вошла в число наций, которые «творили» европейскую историю. Однако Румыния обладает иным преимуществом: как спешит заявить Элиаде в «Вавилонских алхимии и космологии», ценности ее предыстории и протоистории равны аналогичным ценностям любой другой европейской страны; кроме того, румынский фольклор «неоспоримо превосходит фольклор всех других стран»[454]. Следовательно, нельзя упускать «уникальную возможность» поднять величие румынской нации. Элиаде занимается этим одновременно на двух фронтах: протоистории (исследования в направлении анализа коллективных форм жизни, доалфавитных способов восприятия) и истории (оказание поддержки Кодряну и усилия по приданию «духовности» идеологии Железной гвардии). Ведь что отличает нового легионерского человека? Это «безграничная уверенность в себе самом, в своем вожде, и еще — в великой судьбе своего народа», — разъясняет нам ученый[455].

В целом ряде эссе 1935—1939 годов, носивших менее выраженный политический характер, Мирча Элиаде неоднократно касался трех названных тем: самобытности, этноса и протоистории. Последняя рассматривалась как боевое оружие, применяемое против «иностранных форм культуры», под которыми в условиях конца 30-х годов следовало понимать европейское влияние и воздействие национальных меньшинств, главным образом евреев и венгров. Несколько образчиков рассуждений на данные темы встречаются в сборнике «Fragmentarium», где содержится подборка статей, ранее опубликованных в «Vremea». Статья «Последнее мгновение» наглядно демонстрирует враждебное отношение Элиаде к историческому позитивизму, соединенному с духом Просвещения в сочетании с уверенностью в закате либеральной европейской цивилизации. Всему этому противопоставляются истоки и раса. Мир модернити находится в завершающей фазе цикла, и что бы ни произошло после «грядущего катаклизма», формы европейской мысли, порожденные Возрождением, промышленными и социальными революциями, будут «бесповоротно похоронены, пройдены», — повторяет Элиаде вслед за Нае Ионеску[456]. Пребыванием в этой фазе цикла (как уже говорилось, в 1935 г. Элиаде упоминал о железном веке), по всей вероятности, можно объяснить многие «странные» проявления нашей эпохи, считает автор и приводит следующие примеры: «зависимость между числом университетских кафедр истории и демографическим спадом во Франции (sic! — Авт.), попытка гитлеровской Германии ликвидировать навязчивую идею истории, создание доисторических мифов, расистские феномены «истоков» и т. п.[457]. Как мы уже видели, Элиаде демонстрировал вполне благожелательное отношение к вышеуказанной попытке: «Историзм мы пережили», — недвусмысленно заявляет он в «Вавилонских алхимии и космологии»[458]. Достоин упоминания интерес ученого к расологии, дисциплине, которая приобрела особую популярность в гитлеровской Германии. Положения этой теории, завоевавшей центральное место в нацистской идеологии, способствовали формированию новой веры — веры в появление высшей расы. Элиаде неоднократно посещал Берлин (в 1934 и 1936 годах); ему было известно, что созданное Гитлером расовое государство проводило политику евгенического контроля воспроизводства населения, нацеленную на изгнание из «народного сообщества» тех, кто считался вырожденцами и представителями низшей расы[459]. Отсюда вытекала необходимость точного установления чистоты расы. Как определить, что считать этнически корректным, а что — результатом скрещивания пород?

Элиаде — историк и активный сторонник самобытности — находит все это совершенно правильным. Расология даже весьма его привлекает. «Цель исследования рас, как и литературной критики, разложить на элементы, очертить контуры, выйти из этнического «хаоса», — замечает он совершенно спокойным тоном[460]. И удивляется, что среди румынских интеллектуалов не находится таких, которые интересовались бы «расовой проблемой». Элиаде продолжает свою интересную аналогию: «как критик группирует произведения по типам, семьям, так и расология расчленяет конгломераты в рамках одного сообщества и пытается уточнить их лицо, исторические оси, порождающие их силы»[461]. Изучение рас, заключает Элиаде, следовало бы сделать обязательной дисциплиной. Во всяком случае, оно вполне вписалось бы в тот великий поворот к конкретному от столь присущей «масонскому» менталитету склонности к абстракции, на необходимости которого Элиаде настаивал с 1933 г. Этот поворот, ставший одним из ключевых пунктов еще «Духовного пути» (1927), в полной мере характеризовал его послевоенное творчество.

Таким образом, в области расологии мнение ученого полностью совпадало с концепциями нацистской антропологии. Следует, однако, подчеркнуть, что его исследования несколько отставали от научных взглядов, сложившихся к тому времени в области общественных наук. Его увлечение расологией возникло и развилось как раз в то время, когда большинство специалистов (прежде всего американских, во главе с Францем Боусом, автором написанной еще в 1911 г. работы «Сознание первобытного человека») выступили против предлагаемых расологией идей. Во второй половине 30-х годов, в тот момент, когда Элиаде выступал активным приверженцем расологии, доминирующую роль в науке стала играть концепция среды[462]. Она придавала решающее значение в процессе формирования сознания воздействию внешней среды, отвергая влияние расовых и этнических факторов.


ЗА «ВООРУЖЕННОЕ ВОССТАНИЕ ЭТНИЧЕСКОГО»: РУМЫНЫ, ЕВРЕИ И ЧУЖАКИ

Антисемитизм и ксенофобия представляли постоянный элемент научного дискурса и политической мысли Элиаде в течение всех 30-х годов. Поэтому все попытки защитников Элиаде доказать, что в его работах не найти и следа антисемитизма, представляются совершенно несостоятельными. По его мнению инородцы, особенно евреи, — элемент, чужеродный нации; они разрушительно воздействуют на ее культурную и этническую идентичность. С 1934 г. Элиаде высказывался в поддержку введения процентной нормы (numerus clausus) и в течение всего последующего десятилетия настаивал на том, что преобладание «еврейского элемента» представляет опасность для румынского государства. Он это писал черным по белому много раз. Отрицать это — абсурдно.

Охваченный психозом окружения страны извне и предполагаемых поползновений внутреннего врага — национальных меньшинств — к захвату власти, ученый яростно критиковал «слепых пилотов» — румынское руководство за неспособность противостоять опасности. Например, в 1937 г. он писал: «Мы совершенно безучастно наблюдали, как еврейский элемент укрепляется в трансильванских городах». С Первой мировой войны «евреи оккупировали деревни Марамуреша и Буковины, сейчас они преобладают во всех городах Бессарабии»[463]. Все эти заявления были чистой фантасмагорией. Следя за распространением евреев в Румынии, Элиаде восхищался их «гениальностью» и представлял проблему взаимоотношений румынского этнического большинства и еврейского меньшинства как противостояние двух сил, одинаково нацеленных на взаимное уничтожение и сражающихся на равных. Такой подход позволял выдвинуть постулат самозащиты подвергшегося агрессии народа. Разумеется, он имел в виду румын: «Лично я не сержусь, когда слышу вопли евреев: антисемитизм, фашизм, гитлеризм!.. Абсурдно было бы предположить, что, отведав меда власти и заполучив столько командных постов, они согласятся стать всего лишь меньшинством с некоторыми правами и с большим объемом обязанностей. Евреи яростно бьются за сохранение своих позиций в ожидании будущего наступления — и в этом отношении можно вполне понять их борьбу, восхититься их жизнестойкостью, их упорством, их гениальностью»[464]. Смысл его слов совершенно очевиден: между двумя названными этническими группами идет бой не на жизнь, а на смерть; румыны должны противопоставить еврейским жизнестойкости и упорству должный ответ, по силе равный еврейской агрессии. В общем, вслед за Чораном и другими националистами Элиаде упрекает евреев, с одной стороны, в том, что они не румыны, с другой стороны, весьма противоречиво — в предательстве Румынии.

Даже если бы в нашем распоряжении не было ни одной работы Элиаде, подтверждающей антиеврейскую направленность деятельности — что не соответствует действительности, — факт очевидного антисемитизма историка религий можно было бы констатировать иным способом. Железная гвардия представляла собой откровенно расисткую организацию, которая, как уже говорилось, считала своей главной задачей полное вытеснение евреев из румынской нации и вообще настаивала на «согласованных действиях всех европейских наций» для того, что Кодряну называл «окончательным решением еврейского вопроса»[465]. Элиаде, будучи активным сторонником Железной гвардии, не мог иметь с ней коренных разногласий по данному вопросу. Не мог бы он и годами сотрудничать с «Vremea», не говоря уже о легионерском печатном органе «Buna Vestire». Отрицания вроде: «Элиаде никогда не был антисемитом!»[466] не только являются историческим заблуждением; они непродуктивны, поскольку никак не способствуют дальнейшему продвижению в направлении изучения и расследования «дела Элиаде».

Элиаде — сторонник введения процентной нормы: институциональный антисемитизм

На самом деле вопрос требуется сформулировать следующим образом: в какой мере наличие в Румынии национальных меньшинств совместимо для Элиаде, с одной стороны, с национальной, христианской и легионерской революцией, за которую он столь страстно выступает; с другой стороны — с задачами науки, в частности его собственной научной дисциплины, истории религий. Как он писал в «Вавилонских алхимии и космологии», эти задачи состояли в том, чтобы организовать сопротивление этнических элементов иностранным формам культуры, как унификаторским и пришедшим извне. Напомним, идеалом политического режима для Элиаде выступал румынизм. Это не фашизм и не шовинизм, уточнял он в марте 1934 г. Под румынизмом следует понимать «требование государства органичного, унитарного, этнического и справедливого»[467]. Аналогичное описание идеального политического режима обнаруживается десятилетие спустя в его работе 1942 г., посвященной португальскому диктатору Антониу ди Оливейра Салазару. Элиаде восхищался им: ведь Салазару удалось «совершить чудо создания тоталитарного и христианского государства»[468]. Итак, государство должно быть органичным, универсальным, этническим и справедливым. Первые три прилагательных не требуют особых пояснений; зато четвертое достаточно двусмысленно. Какой смысл вкладывал Элиаде в понятие справедливости? Он разъяснял его в статье, написанной в марте 1934 г. В ней он восставал против обвинений в антисемитизме (с его точки зрения, демагогических), адресованных тем, кто, как и он, негодовал по поводу засилья «иностранцев» в политике и экономике. «Я просто возмущен тем, что среди членов совета города Сигетул-Марматиеи (Трансильвания) насчитывается 26 чужаков против всего 7 румын. Не то чтобы я был антисемитом или шовинистом (сказал — и все ясно стало! — Авт.), но некоторое, хоть и слабое, чувство социальной справедливости все еще живо в моем сердце»[469]. Подчеркнем: под «чужаками» Элиаде подразумевает людей, которые, будучи полноправными румынскими гражданами, не являются румынами по своему этническому происхождению. Таким образом, он вкладывает в понятие «справедливость» следующий смысл: или представители национальных меньшинств (евреи и венгры) добровольно покинут ответственные посты по причине своего этнического происхождения, или государство должно вмешаться и сократить численность их представителей на подобных постах путем применения институциональных средств.

Здесь напрашиваются несколько замечаний. Первое заключается в том, что национализм писателя, несомненно, включает биологическую составляющую, несмотря на постоянно усиливающийся акцент на «дух» и «духовность». В 1935 г., излагая сверхдетерминистский подход к вопросу о национальной принадлежности, Элиаде совершенно откровенно писал: румынизм не обсуждается, а утверждается. «Биологическую судьбу не оспоришь; самое большее, что можно сделать, — эмигрировать или покончить с собой»[470]. Второе замечание состоит в том, что Элиаде совершенно не скрывает, чьим последователем является. Сигнал тревоги уже протрубили его знаменитые предшественники XIX века, во главе с поэтом Михаилом Эминеску. «Его яростные антисемитизм и национализм сегодня вызвали бы гнев целой когорты критиков и моралистов, которые в лучшем случае стали бы ему говорить об обязанностях Румынии по отношению к ее меньшинствам, о гуманизме и о союзе с Францией, — писал Элиаде в июле 1936 г. — Сегодня этот великий «хулиган», этот поэт, пославший за всю свою жизнь лишь одно проклятие — в адрес тех, кто «спутался с иностранцами», был бы осыпан оскорблениями и клеветой»[471]. В общем как и сам Элиаде, которого левая пресса тех времен не щадила. Так, интеллектуал-марксист Мирон Парашивеску в многочисленных статьях в «Cuv?ntul liber» бесстрашно задавался вполне резонным вопросом: не было ли предложенное Элиаде понятие автономии духовности по своей сути ближе скорее фашистской доктрине, чем философии Гуссерля?

Наконец, третье замечание. В теоретических выкладках элиадевского антисемитизма явно прослеживается институциональная доминанта, способная послужить основой для антисемитского законодательства. И действительно, работы второй половины 30-х годов свидетельствуют о его явно одобрительном отношении к административным мерам, направленным не только на сегрегацию, но и на исключение евреев из общества. Он открыто выступал сторонником введения процентной нормы; с 1934—1935 годов считал ее более предпочтительной, чем насильственные меры или прямое изгнание. Вполне вероятно, что Элиаде вдохновлялся примером Венгрии, первой европейской страны, где в 1920 г. в ходе хортистской контрреволюции был утвержден закон о процентной норме[472]. Румынский историк, вовсе не питавший нежных чувств к венграм, воздерживался, однако, от каких-либо порицаний в адрес предприимчивого соседа Румынии. Отметим также, что в 30-е годы он ни разу не нашел слов осуждения по поводу погромной деятельности своих легионерских друзей. Впрочем, историк Рауль Хильберг в своем ставшем классическим труде «Уничтожение евреев Европы», отмечал, что два этих аспекта в принципе нерасторжимы. Процесс уничтожения евреев представлял собой прежде всего процесс административный, состоявший в поэтапном и систематическом проведении административных мероприятий (определение, экспроприации, увольнения, концентрация (в гетто), депортация). Разумеется, в 1935—1937 годах Элиаде не мог предвидеть, что конечным из этих этапов явится физическое уничтожение. Однако антиеврейское законодательство Гитлера встретило у него полную поддержку. Это следует из статьи от 7 февраля 1937 г., носящей несколько ирреальное название «Медитация о поджоге соборов».

Двусмысленное отношение к нацистским насилиям. Размышления об оптимальном способе «вывода токсических веществ»

Упомянутое эссе, посвященное преследованию евреев в Германии, — настоящий шедевр двусмысленности. Элиаде развертывает свою мысль последовательно, в четырех тезисах. Он пытается, во-первых, обосновать легитимность проводимой Гитлером политики антисемитизма и репрессий (включая концлагеря); во-вторых, доказать, что она не является такой уж жестокой; в-третьих, объяснить, что акции немцев достаточно безобидны по сравнению с деяниями коммунистов, ужасами, которые, собственно, и спровоцировали ответные действия со стороны нацистской партии (здесь Элиаде чисто реактивно придерживается концепции тождества «евреев» и «большевиков»). В-четвертых, все это излагается весьма сдержанно. «Как же так происходит, — с наигранной наивностью спрашивает ученый, — что при такой фашистской и редкостно антисемитской диктатуре, каковой является гитлеровский режим (подтекст: да такова ли уж она на самом деле? — Авт.), в самом сердце Берлина гордо и сосредоточенно высится синагога; между тем 6 февраля, в Париже, первой же акцией коммунистов стал поджог соборов (sic! — Авт.)»[473]. Второе из этих утверждений — полная фантастика; однако возникшее противопоставление заставляет историка впасть в глубочайшую растерянность: что же можно возразить против действий гитлеровцев? Они эффективны, точны и систематичны. «Немецкие антисемиты ограничились введением жестких законов против евреев, не прибегая ни к каким зверствам». Чего же тут требовать? Напомним, в 1935 г. был принят один из Нюрнбергских законов — Закон о защите немецких крови и чести. С точки зрения Элиаде, ситуация достаточно неординарная. «Задумайтесь на минуту: с одной стороны, фашистско-антисемитская революция, которая не оскверняет синагог и не совершает массовых убийств евреев (что, конечно, свидетельствует о неописуемой доброте ее вождя. — Авт.); с другой стороны, коммунистическая революция, в ходе которой были сожжены тысячи церквей и погибли полтора миллиона человек», — утверждал Элиаде, намекая на Россию и Испанию[474]. Несколькими абзацами ниже он вбивал в головы упрямцев, еще не осознавших весь масштаб «гитлеровского чуда»: истинная правда, «600 тысяч немецких евреев никто не убивал». Ну не достойно ли это восхищения? Одним словом, Гитлер — гуманист. Он им тем более является, настаивал историк религий, что «мог бы перебить всех евреев, поскольку отныне обладает всей полнотой власти», а евреев считает «врагами человечества». Он их не ликвидировал до сих пор лишь потому, что «не хочет раздувать истерию преждевременными казнями». И дальше следует совершенно поразительная фраза: «Гитлер довольствовался созданием концентрационных лагерей»[475]. Несомненно, это следовало считать еще одним доказательством величия души фюрера.

Каков же, с точки зрения Элиаде, наиболее эффективный способ избавиться от «еврейского засилья» в Румынии? Те аргументы, которые он выдвигает против насилия, заслуживают пристального изучения. Насилие нехорошо тем, что оно часто проистекает из комплекса неполноценности, считал Элиаде. Точнее было бы добавить: насилие отражает наличие данного комплекса и открещивается от него тем больше, чем он сильнее. Комплексом неполноценности буквально пропитана каждая строчка Элиаде, посвященная «еврейской психологии». «Мы не так уж непримиримы, потому что мы не ниже их», — писал он, в частности, также по поводу «еврейской проблемы»; эта фраза невольно выдавала глубину съедавших его комплексов[476]. Налицо парадокс, решение которого кроется непосредственно в характере элиадевского национализма. В отличие от национализма Чорана, его центральный элемент — прославление самобытного румынского характера и апология величия Румынии. Добавим также, что тезисы о «многовековой терпимости румынского народа» и о его поразительной способности к ассимиляции, равной которой нет на земле, принадлежат к числу важнейших положений румынского националистического дискурса с XIX в. «Наша вошедшая в поговорку терпимость — признак силы, а не слабости», — замечал Элиаде в мае 1935 г. «Можно ли себе представить, что кто-то может угрожать такой боевой и созидательной расе, как наша? Сама мысль об этом унизительна»[477].

Из всего этого Элиаде сделал два вывода. Первый, как уже говорилось, — о необходимости применения системы квот, введения дискриминации на основании закона. Аргументируя свое мнение, он писал: «Я не понимаю, откуда эти крики об опасности. В чем здесь опасность? В том, что слишком много представителей национальных меньшинств заняли командные посты? Мы их оттуда вытесним при помощи конкуренции, наших собственных возможностей, законов, а при необходимости — и административными мерами»[478]. В свете этой логики он — вполне последовательно — не осудил принятие антисемитских законов правительством Гоги — Кузы в 1937 г. А между тем эти самые законы ставили его друга Михаила Себастьяна в положение изгоя общества. «Себастьян был одним из моих самых близких друзей», — писал Элиаде Шолему в 1972 г.

Второй вывод состоял в своеобразном ультиматуме в адрес национальных меньшинств. Перед вами выбор, сообщал им Элиаде: либо вы вообще перестаете существовать как таковые (вы просто-напросто отказываетесь от своей культурной идентичности, от своего языка), растворяясь в этническом государстве румын; либо вы превращаетесь в граждан второго сорта и становитесь совершенно бесправными. Историк религий резюмировал эти замечательные предложения следующей фразой «Желающие ассимилироваться — добро пожаловать!»[479] Что же до остальных... Таким образом, его позиция совершенно недвусмысленна, в противоположность мнению М. Л. Риккетса, который усматривает в одновременно ассимиляторских и ксенофобских высказываниях историка колебания, в целом свидетельствующие в его пользу[480]. Никакой двусмысленности нет: оба варианта выбора подводят к одному и тому же итогу: формированию этнически однородного государства.

Ту же самую идею Элиаде развивал в статье, название которой — «Бухарест, центр мужественности» — уже само по себе являлось целой программой. В этой статье автор объяснял, что миссия румынской столицы — ассимиляция, но одновременно — «вывод токсических веществ и ликвидация бессильных»[481]. Эти самые токсические вещества опять всплывут на поверхность в 1937 г., когда ученый-легионер обратится к соотечественникам со следующим важным вопросом: «Может ли румынский народ смириться с самым плачевным разложением за всю свою историю, допустить, что его уничтожат нищета и сифилис, покорят евреи, разорвут в клочья чужаки, что он будет деморализован, предан, продан за несколько миллионов лей?»[482]

Элиаде не воспроизводил прямо стереотип еврея, неассимилируемого по определению, во всяком случае, не воспроизводил его целиком. В отличие от Чорана, его юдофобия не стала объектом теоретических разработок, позволяющих говорить о наличии «комплексного» учения — что довольно-таки удивительно для историка религий. Хотя Элиаде не вдавался в подробности относительно психологии евреев, по его мнению, она отличалась заметной спецификой. Элиаде внес свой вклад в определение «еврейского духа». Мы узнаем, например, что «участь евреев» такова, что они постоянно хотят дать доказательство своего существования всеми возможными для человека способами; каждому «на опыте» известно, замечает он, «насколько настоящие евреи чувствительны, взыскательны и принципиальны». Это вызывающее поведение на самом деле является выражением «комплекса неполноценности», отмечает Элиаде в конце любопытной инверсии-проекции. Кроме того, «еврей всегда считает, что перед ним антисемит». То обстоятельство, что они постоянно ощущают себя гонимыми, помогает им выживать — даже когда нетерпимость чужда румынскому «темпераменту», как замечательно демонстрирует «случай» самого Элиаде...[483]

Назад к «делу о предисловии» Нае Ионеску 1934 года

Когда после Второй мировой войны стали появляться обвинения Элиаде в антисемитизме, историк в свое оправдание ссылался на позицию, занятую им в 1934 г. в ходе «дела о предисловии» к роману Михаила Себастьяна «В течение двух тысяч лет». Речь шла, как уже говорилось, о споре, вызванном публикацией вместе с романом глубоко антисемитского предисловия Нае Ионеску. Последний утверждал, что евреи неизменно представляют смертельную угрозу для христианского строя мира. Если евреев преследуют, объяснял философ, так это потому, что «источником и причиной их несчастий являются они сами». Точно так же, добавлял он, переводя проблему в плоскость христианской теологии, Иуда страдает потому, что он Иуда, что он видел Христа и не уверовал в него. В этой связи необходимо напомнить, что антисемитизм Нае Ионеску, считавшегося хорошим знатоком иудаизма, возник еще до его приобщения к Легионерскому движению в 1933 г. На самом деле, как замечает историк Леон Волович, Ионеску уже «показал» в серии статей 1926 г. под общим названием «Кризис иудаизма», что творчество Спинозы, вообще иудейский дух явились первопричиной рокового отклонения путей развития современной культуры в направлении индивидуализма, номинализма и демократии[484].

Вокруг этого предисловия в 1934 г. разгорелась ожесточенная дискуссия, в ходе которой историк дважды брал слово. В очень вежливой форме Элиаде упрекал своего учителя главным образом в том, что тот перенес проблему в теологическую плоскость. Означало ли это, что в 1934 г. «еврейский вопрос» представлялся ему бессмысленным? Ни в коей мере. Ошибка Нае Ионеску, писал он тогда, «носит чисто философский характер»[485]. Да, именно такими словами. Как видим, правда довольно далека от того замечательного портрета, который нарисован в письме Шолему 1972 г. и потом репродуцирован в «Мемуаре II». Там Элиаде предстает в замечательно гордой и смелой позе, как героический защитник своего еврейского друга, один против всех, вызывая «бешеные нападки правой прессы»[486]. Его позиция в этом деле соответствует его общей позиции на данный и последующий моменты. В этом нет ничего удивительного: Элиаде вообще человек исключительно последовательный. В 1934 г. суть его позиции состояла в том, что «еврейский вопрос» следует рассматривать не с теологической или метафизической, а с «социальной» точки зрения. При этом он опирался, как обычно, на наследие специалиста по «еврейской проказе» историка Хасдею, на самого первого из хулиганов поэта Эминеску, а также на философа Василе Конта, прославившегося в 1879 г. трудом «Еврейский вопрос», цель которого состояла в обосновании дискриминации евреев «научными» аргументами. «Антисемитизм этих трех великих румын имел экономическую и этическую природу», подчеркивал Элиаде, полностью разделявший благородную точку зрения, выраженную таким образом.

«Не утверждает ли в своих писаниях наша Церковь, что евреи не могут спастись, потому что они евреи?»[487] Нет, отвечал Элиаде опять-таки по поводу «дела о предисловии», повторяя тезис о вечной вине евреев в ходе особенно изворотливых интерпретаций — и это в тот момент, когда выступления населения против евреев начали быстро усиливаться. Никакой теолог не может претендовать на знание божественного промысла в этом отношении, писал он, выступая, скорее, как арбитр и приверженец «разумного» антисемитизма, стремящийся одинаково дистанцироваться от обоих лагерей. С одной стороны, он оспаривает выдвинутое Нае Ионеску положение о лежащем на всех евреях проклятии: «грех Иуды остается грехом Иуды, а не грехом Израиля, не грехом евреев»; с другой стороны, он выражает сожаление по поводу того, что «понятие антисемитизма обросло конъюнктурными и паразитическими толкованиями», вплоть до того, что «антисемита можно спутать с уличным хулиганом»[488]. В общем, настоящий антисемитизм не означает открытого выражения инстинкта ненависти: он рассматривает «вопрос» спокойно. Однако если образ еврея как врага христианства и представителя народа-богоубийцы Элиаде не интересует, каков же тот отталкивающий образ, на котором основывается его аргументация?

Парадигма оккупации: «Евреи взвоют, что я антисемит»

Можно утверждать, что в антисемитизме Элиаде доминирующую роль играет парадигма оккупации. В этой связи образ еврея сливается с образом иностранца-победителя и господина, угрожающего национальной целостности, «токсического вещества», отравляющего благородную румынскую душу. В «Незрячих руководителях», написанных в 1937 г., он подробно анализирует процесс разрушения национальной буржуазии, который осуществляется в пользу «некоренных элементов», не говоря уже о том, что он называет «денационализацией» свободных профессий. Попустительство в данных областях, по мнению Элиаде, — ни более ни менее как «преступление против безопасности государства». Элиаде готов нести ответственность за свои слова (после 1945 г. положение изменится). «Я хорошо знаю, — писал он, — что евреи взвоют, что я антисемит, что демократы обзовут меня хулиганом или, фашистом» и призовут к соблюдению мирных договоров и их пунктов, относящихся к соблюдению прав национальных меньшинств (имеется в виду Версальский договор). Но Элиаде отвечает им твердо: «Наш правящий класс больше не имеет представления о том, что такое государство». Так называемые настоящие патриоты ничего не делают. Они остаются пассивными, когда им, например, сообщают, что «в Марамуреше, на Буковине, в Бессарабии звучит только еврейская речь, что румынские деревни пустеют, что меняется все, вплоть до архитектуры городов». От них не дождаться никакой реакции и тогда, когда обращаешь их внимание, что «из-за евреев бедствие алкоголизма распространилось в Молдавии», громит своих оппонентов ученый. Но это же все «правда»! Элиаде бьет в набат, приходя в отчаяние от того, что вошедшая в пословицу сопротивляемость румын так слабеет. Даже в Молдавии и в Бессарабии, где чужой этнический элемент «всегда элегантно одет, ест досыта, имеет вдоволь хлеба, рыбы и фруктов и может себе позволить пить вино вместо цуйки (сливовой водки. — Авт.)», борьба с ним уже не так сильна, как прежде[489].

Бессарабские и буковинские евреи будут в основном уничтожены четыре года спустя, 40 000 из них — убиты на месте летом — осенью 1941 г. с жестокостью, превосходящей всякое воображение; остальные — депортированы в лагеря Транснистрии, восточной территории под управлением Румынии. Как отреагирует на это Элиаде, в то время дипломатический представитель режима Антонеску, атташе по пропаганде в посольстве Румынии в Португалии? Мы это увидим в главе VI.

Пока следует сказать, что из зафиксированных Михаилом Себастьяном высказываний Элиаде в конце сентября 1939 г., после оккупации Гитлером Польши, можно сделать как минимум следующий вывод: историк не выказывает сочувствия еврейским семьям, спасающимся от преследований. «Происходящее на границе Буковины — это просто скандал: в Румынию проникают все новые толпы евреев. Пусть Румыния лучше превратится в немецкий протекторат, чем будет захвачена жидами. Комарнеску уверял меня, что точно воспроизвел слова Мирчи. Теперь я понимаю, почему тот так сдержанно обсуждает со мной политические темы и делает вид, что бежит в метафизику от «ужаса истории»[490]. Так назовет эти события Элиаде после войны, и это выражение будет иметь бурный успех во Франции и в США. Так назовет он одну из глав своего знаменитого труда «Миф о вечном возвращении» (1949), основная часть которого написана... в годы войны. Себастьян почти недоверчиво завершает описание этого грустного эпизода, повторяя как бы про себя: «Вот как рассуждает твой бывший друг Мирча Элиаде»[491].

Еще и сегодня некоторые из безоговорочных защитников Элиаде с уверенностью приводят в пример его хорошего отношения к евреям некролог, который он посвятил в мае 1939 г. памяти ученого Мозеса Гастера (1856—1939). Гастер был раввином, специализировавшимся на исследовании румынских народных традиций. Изгнанный из Румынии в 1885 г., он продолжил научную деятельность в Англии. На самом деле наглость Элиаде дошла до того, что он сожалел, что государство не сумело извлечь максимальную прибыль из «полезных» евреев, так, чтобы румынская культура ярче засияла за рубежом. «Мне неизвестно, подвергался ли изгнанию между 1870—1916 годами какой-нибудь еврейский банкир или ростовщик. Но мне известно, что были вынуждены уехать три крупных еврейских ученых: Гастер, Сеняну и Тиктин. Все трое добились международного признания. В то самое время, когда мы принимали галицийских торговцев всех мастей, отправились в изгнание три мыслителя европейского масштаба»[492]. Как всякий уважающий себя антисемит, Элиаде делит евреев на хороших и плохих. Не следует также забывать, что некролог, посвященный памяти Мозеса Гастера, написан им в мае 1939 г., через несколько месяцев после выхода из лагеря в Меркуря-Чук, и помещен в «Журнале Королевских фондов». Это тот самый момент, когда Элиаде пытается заставить забыть свое легионерское прошлое, вернуть доброе расположение Короля и нового правительства, чтобы получить дипломатический пост за рубежом.

Чужаки «вредные» и «полезные»

Элиаде делит на «вредных» и «полезных» не только евреев, но и другие национальные меньшинства — особенно с 1934 г. До этого момента историку религий явно не нравились те качества румынских саксонцев, которые он считал проявлением наглости, — об этом свидетельствует рассмотренная выше статья о городе Брашове. С 1934 г., с началом процесса нацификации многочисленных румынских «фольксдойче» (Volksdeutsche), который в Румынии, как и в других странах, был быстро поставлен под контроль службами пропаганды Рейха, Элиаде сменил тон. Так, в 1937 г. он усматривал в немецких элементах «единственных верных союзников, на которых мы можем рассчитывать в попытке уравновесить мадьярский элемент»[493]. Отметим, кстати, «вещефикацию» (chosification), вследствие которой Элиаде на своем политическом языке постоянно называет представителей национальных меньшинств «элементами». Так что самую злобную ругань Элиаде, самые слезные его жалобы вызывают венгерское меньшинство Трансильвании и венгры, живущие в Венгрии. И в самом деле, разве не составили они заговор, направленный на расчленение румынского государства?[494]

Например, в сентябре 1936 г. Элиаде возмущается, что на железнодорожных станциях приграничных городов все еще звучат объявления на венгерском языке[495]. Столь же сильное раздражение вызывает у него «предательство» бухарестского общества (сказано достаточно сильно), которое предпочитает изъясняться скорее по-французски, чем на родном языке[496]. Присуждение в Лондоне первой литературной премии за 1936 г. венгерской романистке Иоланде Фолдыс выводит его из себя. Элиаде предается обычной своей игре — переходит от ненависти к себе к ненависти к другому. Обрушившись сперва на румынские власти, которых он считает неспособными, в отличие от венгров, должным образом защитить за рубежом права национальных деятелей культуры, он патетически восклицает: «Мы все же не станем копировать непрестанную жестикуляцию наших соседей, направленную на привлечение внимания мира! Мы — великая историческая нация, а Венгрия — остров Средневековья без будущего и без надежд»[497]. Нетрудно представить силу его гнева в январе 1937 г., когда он узнает, что в бухарестских кинотеатрах демонстрируют венгерские фильмы[498].

Антивенгерская навязчивая идея Элиаде представляет интерес также постольку, поскольку является частью доминирующей у него фантазии на тему о внутреннем враге. Румыны мадьярского происхождения жаждут создать «государство в государстве», они стремятся «колонизировать» страну, заменить этнически чистых румын на ответственных постах и т. п.[499] Антисемитский дискурс у Элиаде предстает гораздо более тесно связанным с ксенофобией, чем у Чорана. Подобная связь ясно просматривается, например, в таком отрывке из «Незрячих руководителей»: «Иногда, будучи в хорошем расположении, можно сказать себе, что, в сущности, удельный вес евреев не имеет значения, что они умные и работящие люди и что, если они накапливают капитал, это идет на пользу всей стране». Но автор тут же предостерегает против этой великодушной мысли: «Если это так, то я не понимаю, почему бы нам не дать колонизировать себя англичанам — они ведь тоже умные и работящие». Для него очевидно одно: «Нации, чей правящий класс рассуждает таким образом и разглагольствует о положительных качествах некоторых иностранцев, жить осталось не слишком долго»[500]. Курсив принадлежит Элиаде.

В случае Элиаде важно, на наш взгляд, подчеркнуть, насколько тесно юдофобия коррелирует с другими формами неприятия. Антивенгерство, антимасонство, антикоммунизм, антилиберализм, антипарламентаризм, антиматериализм, антиевропеизм — все они сливаются воедино. Цельность присуща системе Элиаде в меньшей мере, чем системе Чорана. У Элиаде она состоит из взаимообусловленных блоков представлений, между которыми имеются лакуны. В целом можно утверждать, что идеология Чорана в 30-е годы очень близка к идеям немецких революционеров-консерваторов и одновременно испытала сильное влияние со стороны национал-большевизма. Элиаде же выглядит типичным восточноевропейским представителем того «спиритуалистского фашизма», который историк Зеев Штернхелл мастерски проанализировал на примере Франции[501].


Глава пятая
ЭЖЕН ИОНЕСКО ЛИЦОМ К ЛИЦУ С НОСОРОГАМИ

1934—1938 годы представлялись Эжену Ионеско кошмаром. Болезненные воспоминания о них порой возникали в его произведениях, написанных уже во Франции, как незаживающая рана. Когда в 1970 г. Фредерик Товарники задал ему вопрос о смысле «Носорога», получившего наибольшее признание в мире из всех драматических произведений Ионеско, тот признал, что для него затронутая в пьесе тема приобрела характер «наваждения»[502]. В написанном в 1959 г. «Носороге» повествуется об истории, случившейся в маленьком провинциальном городке. Его жители постепенно превращаются в носорогов — скудоумных животных, несущихся вперед, не разбирая дороги. В этом произведении, поставленном на сцене более чем в 40 странах, очень точно отражены те чувства одиночества и отчаяния, которые автор испытывал на рубеже 1930—1940-х годов. Времени, когда под идеологическим руководством профессора Нае Ионеску свершилось обращение в фашизм большинства его друзей и сверстников — Мирчи Элиаде, Эмила Чорана, Константина Нойки, Арсавира Актеряна и других. Нае Ионеску выведен в «Носороге» под именем Логика.

Драматург неоднократно отмечал: европейский фашизм, возникший в период между двумя войнами, в значительной мере являлся детищем интеллектуалов. Его распространяли «идеологи и полуинтеллигенты. Они и были носорогами»[503]. Интересно отметить, что эти ощущения совсем еще молодого Ионеско совпадают с наблюдениями социолога Сержа Московичи. Тот писал в своих «румынских хрониках»: «В тот день, когда наконец откроется вся правда о фашизме — день, который сегодня от нас еще далек, — человечеству придется столкнуться лицом к лицу с гигантской клеветой. Вот тогда и станет известно, что отцами фашизма были интеллектуалы, что он был рожден в научных центрах, в лицеях, в университетах и церквах. Промышленники и банкиры не имели отношения к его появлению на свет, равно как и деклассированные элементы, безработные, крестьяне, народные массы»[504].

Эта тема — деятельность интеллектуалов разного калибра, их роль в распространении человеконенавистнических идеологий, их бесцельная суета в неопределенно очерченном пространстве, пролегающем между философией и журналистикой — стала центральной в творчестве Ионеско. И в этой связи, разумеется, нельзя не вспомнить о заблудших ведущих представителях Молодого поколения. Чем они были заняты, эти мелкие буржуа, чьей навязчивой идеей стала История? Спорили о ерунде, пописывали ерунду, болтались по разным кафе и редакциям; «они, шедшие за другими, хотели, чтобы их считали вождями; им заморочили голову, они хотели морочить голову другим; у этих конформистских неконформистов в голове был полный туман, а они считали, что там царит полная ясность»[505]. Портрет обладает, кажется, большим сходством с оригиналами. Он нарисован в 1966 г. Однако и в 1930-е годы Ионеско не скупился на любезности, шла ли речь об Элиаде, который, как писал драматург в 1936 г., «парадоксально сочетает эрудицию с идиотизмом»[506], или о Чоране, которого он называл «бледной копией Розанова и ему подобных»[507].


ЧЕЛОВЕК СРЕДИ «НОВЫХ ЛЮДЕЙ»

В уже упоминавшемся интервью Ф. Товарники Ионеско очень ясно рассказывал, как возникает «носорог»: «Риноцерос — это человек готовых идей. В пьесе я просто хотел рассказать об идеологическом заражении. Впервые я пережил его в Румынии, когда интеллигенты становились постепенно нацистами и антисемитами, Железной гвардией. Интеллигенция была в ту пору крайне правой, теперь она крайне левая»[508]. И впрямь Ионеско со своими антитоталитарными убеждениями снова, в который уже раз, плывет против течения. Его беседа с Товарники имела место в 1970 г.; явление, которое он называл «носорожьей болезнью», по его мнению, относилось не только к фашизму, но и к тому новому коллективному обману, который представлял собой коммунизм. Сперва, однако, задача пьесы заключалась в том, чтобы описать, с одной стороны, процесс фашизации его отечества, «страны отца», с другой стороны — смятение человека, невосприимчивого к заразе и наблюдающего изменения психики страны в целом и своего окружения в частности. Рассказывая о той начальной части его существования, которой была его жизнь в Румынии 1930-х годов, Ионеско уточнял: «Факультетская профессура, студенты, интеллигенты — один за другим все становились нацистами, бойцами Железной гвардии. Сначала, конечно же, нацистами они не были. Нас собралось тогда человек пятнадцать, кто обсуждал, искал аргументы в противовес их утверждениям. Это было нелегко: доктрина была нацисткой, биология нацистской, этнология нацистской, социология тоже нацистской. Да к тому же еще лавины выступлений и речей, конференции, эссе, статьи в газетах и т. д., разные цитатники, столь же примитивно-упрощенные, что и нынешние, китайские и всякие другие...»[509]

На самом деле страницы, где Ионеско по горячим следам вел расследование происшедшей идеологической мутации и ее этапов («словно я сам присутствовал при процессе превращения», — отмечал он в своем «Дневнике» в конце 1930-х годов[510]) благодаря своей точности и силе стали одними из самых глубоких в его творчестве. Благодаря этим страницам драматурга можно считать одним из важнейших свидетелей обскурантистских революций и установления тоталитарных режимов, имевших место в XX веке. Его оценка этих событий представляется и сегодня исключительно актуальной. Еще полвека назад он писал, словно о симптомах болезни: «святые войны все — «носорожьи»[511].

Однако он был не только свидетелем, но и действующим лицом. Ведь между 1933—1942 годами молодому левому писателю постоянно приходилось решать вопрос, как сохранить качества человека, когда все (или почти все) вокруг него превратились в «новых людей». Он с прискорбием констатировал в 1941 г.: теперь существует два человеческих рода, «люди и «новые люди». Но эти «новые люди», румыны, отмечал он по разным поводам, «отныне не являются мне подобными»[512]. 1930-е годы, отмеченные непрерывными попытками убедить его друзей в необходимости выбора другого пути, в этом смысле напоминают «Путешествия в царство мертвых»; таково название еще одной пьесы Ионеско, которая будет написана в 1983 г. Но рассказ о том времени — это еще и рассказ о беспримерном сопротивлении, скорее этическом и интеллектуальном, чем политическом, триумфу националистского пафоса, который Ионеско подвергал уничтожающей критике. Разгулу самых гнусных страстей он противопоставлял личность. Не некоего абстрактного индивидуума, придуманного идеологами, а обычного, конкретного, смертного человека. В общем, все это напоминало «плохую пьесу»; именно такой образ посетил его, когда он описывал эти черные годы в «Настоящем прошедшем». Это позволяет нам разделить настоящую главу на два действия.

Действие первое: годы 1934—1938. Эжен Ионеско — молодой преподаватель французского языка, работает в Бухаресте. Недавно он получил свою первую награду — премию Королевских фондов за «Нет». По сути, это единственное его существенное произведение того времени, если не считать постоянных выступлений в газетах и дневника. Критик Гелю Ионеску (однофамилец драматурга), автор одного из первых исследований о начальном этапе его творчества, считает, что этот дневник, отрывки из которого Ионеско публиковал и который часто зачитывал друзьям, — единственная реальная преемственная связь с той эпохой. Молодой человек вынужденно сомневается в целях своего творчества, вообще в целях литературы (это обусловило, по всей вероятности, относительную неудачу румынского периода его литературной деятельности). Дневник, видимо, в какой-то степени помог ему преодолеть избыточную самокритику и одновременно — быть искренним, насколько это возможно. Сознание Эжена Ионеско не выдерживало столкновения жизни и литературы; его искренность выражалась в формах «фраз-вскриков» (так назовет он их в «Нет») — в настоящих фразах, выражавших, как он считал, все отчаяние мира. Они по необходимости были нелитературными. «Настоящие вскрики — короткие, и говорят все. Те, что удлиняются, разрастаются в главы, книги, целые библиотеки, — утрачивают качество вскриков»[513].

Ионеско, кажется, в это время пытался отыскать некий компромиссный вариант романа: автобиографический роман, роман-дневник, как бы теперь сказали autofiction. Все эти начинания носили утопический характер и так никогда и не были доведены до конца. Однако их следы впоследствии обнаружились в таких работах, как «Дневник в клочья» (1967), «Настоящее прошедшее, прошедшее настоящее» (1968), «Отшельник» (1973). Да и многочисленные письма, заметки, признания, опубликованные в 1934—1940 годах, зачастую представляют более-менее завуалированные отрывки все того же дневника. И этот же дневник за 1940—1950 годы станет единственным свидетелем десяти лет молчания и эмиграции, которые предшествовали началу его драматургической деятельности.

Первые шаги Ионеско в литературе были трудными и неуверенными. Их плоды, гораздо менее блестящие, чем у Чорана и Элиаде, совсем не соответствовали общепринятому пониманию успеха на литературном поприще. Эти первые шаги нужно рассматривать в контексте общей политической ситуации, которая затрагивала Ионеско самым непосредственным образом. Ее воздействие определялось, во-первых, влиянием, которое она оказывала на его ближайших друзей; во-вторых, его еврейскими корнями, пусть и весьма отдаленными. Последние приобрели очень существенное значение с принятием в 1937—1938 годах расовых законов. Вследствие серьезности исторического момента усилились его навязчивые идеи и обострилась экзистенциальная неуверенность; в его творчестве изменились тон и акценты. В его текстах стала сильнее ощущаться реакция на усиление духа коллективизма и вызванные ею иные кризисы, в целом просматривавшиеся у большинства демократически настроенных европейских интеллектуалов той эпохи. Конфликт между миром отца, ужасным «отечеством» — это слово для Ионеско было непроизносимо — и миром матери, умершей в 1936 г., достиг высшей точки. В этом убеждают некоторые последующие признания, например рассказ о последнем завтраке с отцом, который произошел, вероятно, в 1937 г. «Прежде он меня называл большевиком; затем он стал меня называть обжидовившимся. Вот и в конце того завтрака он меня называл обжидовившимся. Припоминаю фразу, которую я тогда сказал ему в ответ. «Лучше быть обжидовившимся, чем мерзавцем [le con]. Сударь, честь имею кланяться»[514]. Ионеско очень эмоционально, в нескольких коротких фразах удалось описать, как с ростом числа сторонников Железной гвардии усиливались его тоска и одиночество: «Полицейские — носороги. Магистраты — носороги. Ощущаешь себя единственным человеком среди носорогов. Носороги задаются вопросом, как мог существовать мир, когда им управляли люди. А ты спрашиваешь себя: неужели миром и в самом деле управляли люди?»[515]

Действие второе: усиление румынского фашизма заставило Ионеско отправиться во Францию. Он только что женился (в июле 1936 г.) и ехал вместе с женой. Он получил стипендию для написания диссертации; впрочем, она так никогда и не была создана. Ее темой должно было стать чувство смерти и греха во французской литературе после Бодлера. Стипендия позволила Ионеско пробыть в Париже полтора года — с конца 1938 до весны 1940 г. В это время они с Чораном ходили по одним и тем же парижским бульварам, но Ионеско категорически отказывался с ним встречаться. Он, несомненно, чувствовал себя в безопасности под защитой великой страны, хотя предчувствие грядущего несчастья его не покидало: «В канун катастрофы человечество дрожит. И мы чувствуем, как катастрофа приближается»[516], — писал драматург в 1938 г.

Источники, находящиеся в нашем распоряжении, весьма немногочисленны и не позволяют реконструировать оба вышеуказанных периода во всех деталях. Конечно, имеются воспоминания и последующие высказывания Ионеско. Имеется также — и это главное — книга «Настоящее прошедшее...», вышедшая в свет в 1968 г. Многие страницы дневника тех лет переведены (Э. Ионеско. — Перев.) с румынского и воспроизведены в этой книге полностью. Но датированы они весьма приблизительно — под единой рубрикой «вокруг 1940 г.». Сопоставление описываемых событий с общим контекстом позволяет точнее установить, когда они происходили: одни совершенно явно имели место в 1936—1938 годах, до его отъезда в Париж; другие, наоборот, случились непосредственно после его возвращения в Бухарест, между июнем 1940 и июлем 1942 г. (в книге — под рубрикой «вокруг 1941 г.»). В настоящем разделе мы лишь коснемся этого последнего периода — подробно он рассматривается в главе VII, посвященной годам войны. Среди источников, где события тех лет описываются очевидцами, назовем также несколько писем и свидетельств третьих лиц, например Михаила Себастьяна и писательницы Марианы Сора, встречавшейся с Эженом Ионеско в румынских эмигрантских кругах в Париже в 1939 г. Наконец, ценными свидетельствами состояния его духа в те времена являются репортажи Ионеско в румынской прессе, до настоящего времени не переведенные на французский язык.


«ОНИ БЕЗОБРАЗНЫ, ОНИ КУПАЮТСЯ В ГРЯЗИ И ВОЮТ»

В румынских дневниках конца 30-х годов Ионеско писал с натуры «превращение», которое претерпевали окружавшие его люди, становясь сторонниками легионеров. Каким же ему представлялся этот процесс? Следует сразу отметить, что именно тогда в его сознании возник образ носорога, опираясь на который он и создал три десятилетия спустя свою знаменитую пьесу. Этот образ — порождение окружающей действительности. «Представьте себе, что в один прекрасный день вы обнаруживаете: носороги захватили власть. Воцарилась носорожья мораль, носорожья философия; весь мир вокруг стал носорожьим», — писал он, по всей вероятности, в момент провозглашения национал-легионерского режима в 1940 г.[517]

Еще до этого Ионеско с удивительной прозорливостью удалось описать скрытый и постепенный процесс превращения. Носороги — мутанты. Первая фаза претерпеваемой ими трансформации практически незаметна невооруженным глазом. Дело в том, что у болезни есть инкубационный период, неоднократно замечал драматург. Сегодня, когда мы располагаем и другими источниками, просто поражает, как верна нарисованная им клиническая картина и насколько точно ее этапы совпадают с вехами процесса политической эволюции Мирчи Элиаде, вырисовывающимися из хронологического анализа его статей, из все более тревожных и удрученных дневниковых записей Михаила Себастьяна. Для Ионеско, как и для Себастьяна, дневник — последняя соломинка, за которую еще можно уцепиться в попытке сохранить внутреннюю свободу и достоинство. И оба они отслеживают в своих дневниках проявление первых симптомов «носорожьей» болезни.

Первоначально, разумеется, собеседники Ионеско все скопом заявляют о своем неприятии Железной гвардии. И конечно, они ничего не имеют против евреев. Таков Элиаде в 1933—1934 гг. Потом начинаются первые уступки. Это безошибочный признак; он свидетельствует, что они уже заражены, что они готовы отдаться на заклание Молоху. Теперь уже ясно, что болезнь не замедлит проявиться, что скоро они уступят искушению со стороны силы. В определенном смысле они ему уже уступили. Таков Элиаде в 1935 г. Ионеско приводит пример: «Я разговаривал с С. Разговор был совершенно спокойным. А потом стали говорить о политике. Конечно, он заявил, что он против наци, против Железной гвардии, но... «По большинству пунктов я с ними не согласен. Однако, знаете ли, следует признать, вы же знаете, я не антисемит, но все-таки следует признать, что и сами евреи... «и так далее». Вы знаете, я не сторонник Железной гвардии. И все же у них прослеживается какая-то моральная и духовная взыскательность...» Я в ужасе протестую. Так они все и начинают. Они признают какие-то вещи со всей объективностью. Все требует разумного и объективного обсуждения... Все мои друзья-антифашисты стали законченными фашистами, фанатичными приверженцами фашизма потому, что уступили сперва совсем в малом»[518].

Ионеско замечает, что психологические изменения сопровождаются физическими мутациями; впоследствии он становится настолько опытным, что обнаруживает происшедшие изменения еще до того, как будущие носороги начинают выражать свои мысли. Их кожа грубеет, руки начинают превращаться в носорожьи конечности, на лбу вырастает рог, они становятся свирепыми. «Многозначительное молчание, улыбка — и я понимаю, что произошло непоправимое. Они попались. Выражение их лиц меняется. Что-то особенное появляется во взгляде». Заключительные слова весьма соответствуют Элиаде, каким он был приблизительно в 1936 г.: «У них есть алиби: чистота»[519]. Ионеско не обманывается относительно подобных уверток, их попыток найти извинения своим страхам, своим страстным ненависти и стремлению к очищению. «Спиритуалистские» высказывания представляются ему особенно ужасными. Они свидетельствуют, что собеседник уже начал отказываться от себя, от собственной жизни, от своей индивидуальности. Эти наблюдения легли в основу замечательно интересных рассуждений о личности, об обезличенном человеке в безликой шумной толпе, он разовьет впоследствии эту тему в своих пьесах. Например, действующие лица «Воздушного пешехода» разделены на изолированные друг от друга части, а в «Бесплатном киллере» все общение персонажей между собой обезличено. Тема лица станет ключевой в его творчестве: «Организуя слишком многочисленные группы, люди теряют лицо; если оно и образуется, этот коллективный лик чудовищен», — объяснял он через несколько десятилетий Клоду Боннефуа[520]. Здесь наблюдается поразительная симметрия Ионеско относительно Чорана: их «преображения» развиваются в противоположных направлениях. В самом деле, в тот самый момент, когда Чоран призывает к созиданию Румынии, преображенной национальной революцией, Ионеско пытается лишить его призывы смысла, возвратиться от метафоры «изменение лица» к буквальному смыслу этого слова — показать гнусную гримасничающую физиономию, растворенную в безликой толпе. Преображенному лику чорановской Румынии Ионеско противопоставляет Румынию с лицом, изуродованным фанатической идеологией.

По мнению Ионеско, существует еще одна решающая мутация. Она происходит с языком, язык — та сцена, где она совершается. И здесь также сперва надо очень сильно прислушиваться, потому что ее модуляции почти не слышны. Новый человек сперва употребляет те же слова, что и обычные люди. Лишь очень постепенно становится заметно, что он говорит на ином языке, что понимать его все труднее и труднее. Происходит подмена терминов и понятий; точность, с которой диагностирует эти явления Ионеско, снова заставляет провести параллель с эволюцией Элиаде, с изменениями его политического языка. «Посмотрите на них, вслушайтесь в то, что они говорят: они не мстят, а наказывают; они не убивают, а защищают себя; самозащита разрешена законом». Вымышленная необходимость самозащиты против губительных замыслов национальных меньшинств, прежде всего евреев, составляла, как уже говорилось, главный риторический прием Чорана и Элиаде. «Они не ненавидят и не преследуют, они вершат правосудие». Элиаде сказал бы: они приносят себя в жертву во имя торжества духа, чтобы душа павшего бойца пробудила нацию. «Они не хотят ни завоевывать, ни господствовать; они хотят преобразовать мир. Они не хотят изгнать тиранов, чтобы занять их место, но — установить правильный порядок. Они ведут только святые войны»[521]. А Элиаде говорил: Железная гвардия борется не за то, чтобы завоевать власть, а прежде всего — чтобы осуществить духовную революцию и восстановить в Европе христианский порядок.

По мнению Ионеско, здесь есть определенный нюанс. На самом деле новый человек не предлагает ни новых мыслей, ни нового языка. Нет. Речь идет скорее о «ловком жонглировании терминами, чтобы создать смятение в умах противников или перетянуть на свою сторону колеблющихся»[522]. Это замечание опять-таки полностью применимо к Элиаде. Нам представляется важным остановиться на данном моменте. Дело в том, что у молодого румынского писателя, неожиданно столкнувшегося с неведомой прежде формой искажения языка, встречаются размышления, весьма созвучные некоторым мыслям немецкого филолога еврейского происхождения Виктора Клемперера (1881—1960), высказанным в то же самое время. Клемперер — автор знаменитой книги «ЛТИ, язык Третьего рейха», а также примечательного дневника, который он вел подпольно, находясь в самом сердце гитлеровской Германии. Обе работы недавно переведены на французский язык[523]. С Клемперером, подвергшимся преследованиям университетским преподавателем, Ионеско объединяет преклонение перед веком Просвещения и перед Францией. Клемпереру в конце концов удалось издать в Западной Германии в 1950-е годы труд всей его жизни, монументальную «Историю французской литературы XVIII века». Кроме того, можно утверждать, что обоим, Клемпереру и Ионеско, была присуща идентичность «нееврейского еврея»; это определение придумал Исаак Дойчер для обозначения тех европейских евреев, которые забыли о своем иудействе, но были вновь ввергнуты в него царившим вокруг антисемитизмом. У Клемперера обнаруживаются подробные рассуждения об этом парадоксе; Ионеско, правда, данную тематику не затрагивает.

По мнению Клемперера, язык всегда является главным орудием одиночного сопротивления индивидуума, оказавшегося в чрезвычайных обстоятельствах. Поэтому, занявшись установкой своего места для наблюдения и выживания бок о бок с языком, служащим нацистам, дрезденский филолог преследовал одну цель: проникнуть в суть нацизма. Разве язык — не самая неизменная на свете арена, где постоянно происходит отказ от человечности, где этот отказ воспроизводят порой сами жертвы, которые запутались в словесах своих преследователей и, сами того не сознавая, постепенно сползают к их словарю? Конечно, размышления об изнасилованном и реквизированном идеологией языке у Ионеско не столь глубоки и систематизированы, как у Клемперера. Тем не менее в тот самый момент, когда на другом конце Европы автор «ЛТИ» подвергал нацистское наречие тщательному и подробному анализу, молодой человек, не располагавший столь четкими ориентирами, со своей стороны, задавался вопросом, как противостоять первичному заражению «носорожьей болезнью». Ведь носороги, отмечал Ионеско, «фактически исказили смысл слов, который для них остался неизменным, который они понимают, но который извращают для нужд своей пропаганды»[524]. Отметим наконец, что рассуждения о фальши зараженных слов, от которых потом гниют умы (они «полны грязи», писал автор «Настоящего прошедшего»), дополняются у Ионеско справедливыми замечаниями о смешении планов, отличающем спиритуалистский фашизм. «Следует опасаться лживых утверждений, настаивающих на том, что политическое носит также духовный характер и что политика есть метафизическая реакция на происходящее», — писал он, будто непосредственно адресуя свои слова Мирче Элиаде[525]. Упоминая о некоем X, Ионеско, словно стремясь еще раз напомнить о ловушке морального алиби и очищения, которая присутствует в пролегионерских речах и обязательно приводит к разгулу садизма и жестокости, подчеркивает: «Железная гвардия утверждает, что он святой, а на самом деле он — убийца»[526].

Отчуждение от друзей

Ионеско был не только очевидцем катастрофы, но, в определенной степени, и ее жертвой. О горестном опыте 1930-х — начала 1940-х годов, прежде всего в области межличностных отношений, говорится едва ли не на каждой странице его дневника. Ему казалось, что он погружен в беспросветный мрак. «На моих глазах братья и друзья постепенно становились мне чужими. Я чувствовал, как в них прорастала иная душа; как их собственная индивидуальность уступала место новой»[527]. Так от одной дневниковой записи к другой чередой прошли абсолютно реальные писатели из его ближайшего окружения. Один постепенно уступал место другому, но их идентичность оставалась одной и той же. Так произошло, например, с его другом «во имя архангела» Арсавиром Актеряном (в дневнике его имя зашифровано буквой «А»). С этим юным философом, завсегдатаем мансарды Элиаде, мы уже встречались в главе I; Ионеско писал, что прежде ему достаточно было произнести имя Актеряна или увидеть его, чтобы ощутить его теплоту, исходящий от него свет, его ободряющее воздействие. Но теперь само имя бывшего друга стало казаться ему варварским. Он случайно столкнулся с новым «А». «Я был удивлен, я ужаснулся. Зарождение зародыша, его развитие и превращение в зверя завершены...Он свиреп, непоколебим и глуп. Разговаривать с ним невозможно»[528]. В беседе с румынским критиком Мартой Петреу в 1991 г. Арсавир Актерян подтверждал, что изоляция Ионеско усиливалась и что у них вышла очень серьезная ссора. «Он всячески поносил меня, — рассказывал Актерян. — Он был в ярости. Попытался меня убедить, что я совершаю чудовищную ошибку, — да, именно в таких выражениях, мы между собой говорили совершенно открыто. И вот так к 1938 г. Ионеско оторвался от всех друзей, которые присоединились к Легионерскому движению. Его покинули все, кто был дорог ему»[529].

В персонаже, обозначенном заглавным «Н», легко узнать философа Константина Нойку, еще одного сверстника Ионеско, Элиаде, Чорана. Как и два последних, Нойка оказался в числе известных писателей, ставших сторонниками Железной гвардии (с января 1938 г.). Но, в отличие от многих других, он не уехал на Запад и в настоящее время считается одним из ведущих румынских философов. Ионеско описывал его в своем дневнике как человека исключительно милого, тонкого и благовоспитанного; в этот момент Нойка ожидал назначения на должность профессора по факультету философии Бухарестского университета. Некоторые данные позволяют отнести эту запись к осени 1940 г. Став главным редактором официального печатного органа Легионерского движения газеты Buna Vestire в начале сентября этого года, Нойка использовал все свое умение убеждать, чтобы объединить нацию вокруг своих новых хозяев. «Будьте ужасающе добрыми!» — приказывал он соотечественникам во второй из написанных им передовых статей (10.9.1940), призывая при этом брать пример с молодых легионеров. «Легион неустанно борется за грядущую новую Румынию, путь к которой пролегает через внутреннее совершенствование живущих в ней людей... К этому чуду и стремится Легион: воспитать целое поколение, которому творить добро казалось бы совершенно естественным делом». Железная гвардия сеет террор и преступления по городам и весям страны; а один из самых блестящих румынских умов XX века непрерывно обнародует душераздирающие проповеди: «Ты бесчестен в душе твоей» (11.9.1940); «Для непонимающих» (18.9); «Иерусалим, Иерусалим...» (19.9); «Призыв Оси» (29.9); «Электра, или Легионерская женщина» (2.10); «На вас снизошел Дух святой!» (4.10) и т. д. и т. п. Эжен Ионеско отмечал: «Н. рекомендует легионерам быть ужасающе добрыми»; при этом он обращал внимание на филологические уловки: «слово «добрый» сознательно или бессознательно употреблено для того, чтобы скрыть слово «ужасающе», то есть он им объясняет, что они должны убивать, но по-доброму»[530].

Философия носорогов, уточнял Ионеско «к концу января 1942 г.», разрабатывалась в рамках научного кружка, носившего имя профессора-фашиста и объединявшего около 60 молодых философов. Речь идет об Ассоциации изучения и пропагандирования творчества Нае Ионеску, основанной 4 октября 1941 г. В ней насчитывался 21 член-основатель, в том числе Константин Нойка и Мирча Вулканеску. Одна из задач ассоциации состояла в подготовке к изданию курсов лекций Нае Ионеску и их последующей публикации. Будущий драматург предполагал, что в ассоциации участвовали 70 человек; известно, добавлял он, насколько опасны и эффективны объединения такого рода. «Эти 60—70 идеологов собираются, дискутируют, готовятся; они все «мистики», легионеры или сочувствующие, то есть духовно принадлежат к Железной гвардии; это зародыши, ферменты: сегодня их 70, завтра будет 100, 200, 1000, они захватывают газеты, журналы. Они преподают в университете, проводят конференции, пишут книги, говорят, говорят, их голоса заглушают все»[531]. Эта «лавина» (образ, неоднократно повторяющийся в работах Эжена Ионеско) — не просто впечатление. Такой образ в наибольшей мере соответствует реальности между 1937 г. (временем массового обращения интеллигенции в фашизм) и январем 1941 г., кульминацией «лавины» — осень 1940 г., установлением национал-легионерского режима. Остается добавить, что и после подавления легионерского мятежа в конце января 1941 г. многие представители интеллигенции продолжали исповедовать те же убеждения[532]. Эжен Ионеско с ужасом и растерянностью наблюдал это стремление растворить личность в коллективе, в нации, в расе. «Их мировидение сейчас побеждает. Если победит, мы проиграли», — писал он все в том же конце января 1942 г.[533]

Рассказ очевидца об эпохе, когда сотрясались основы мироздания, — одна из самых захватывающих сторон дневника Ионеско. Автор совершенно правильно объясняет глубинные причины успеха движения Кодряну, не пытаясь минимизировать ни его соответствие традициям национализма, ни его популярность. «Феномен Железной гвардии не случаен. Он носит глубоко балканский характер; это и в самом деле проявление жесткой, лишенной утонченности балканской души»[534]. Сегодня подобные высказывания кажутся нам чуть-чуть культуралистскими. При этом Ионеско продолжает с неослабевающим вниманием следить за происходящим в Европе, в частности за усилением нацизма, который уже на ранних этапах своего существования внушает ему невыразимую тревогу. Ионеско постоянно отслеживает все новости из Германии, внимательно читает речи Гитлера, публикуемые обычно всеми румынскими газетами. Если история продолжит свой путь в этом направлении, «все народы и все идеологи усвоят эти «идеи», которые превратятся в догмы, в аксиомы, которые и станут базой нового обществоведения»[535]. Многочисленные замечания, свидетельствующие об аллергии Ионеско на нацизм, встречаются также в «Дневнике» Себастьяна. Вот одно из них, особенно эмоциональное, от 3 октября 1941 г. «Речь Гитлера сегодня во второй половине дня. Я был с Эженом и Родикой (Ионеско. — Авт.) в Чисмиджу (большой бухарестский парк. — Авт.). Мы сидели за столиком, было шесть часов вечера. По радио стали передавать речь, я хотел послушать. Но через две секунды Эжен резко встал. Он не просто побледнел; он стал бледен как полотно. «Я не могу! Не могу!» — повторял он с каким-то физически ощутимым отчаянием. Он быстро пошел прочь, и мы, разумеется, отправились за ним. Мне хотелось его поцеловать»[536].


ОДИНОЧЕСТВО БЕРАНЖЕ И МОРАЛЬНОЕ СОПРОТИВЛЕНИЕ

Среди основных действующих лиц «Дневника» Михаила Себастьяна Эжен Ионеско занимал совершенно особое место. Себастьян писал об атмосфере, все больше пропитывавшейся фашизмом, о напоминавшем галлюцинацию дрейфе общества в неизвестном направлении, о превращении государства в гигантскую фабрику по выработке антисемитизма. Убийства и унижения евреев становились главным общественным развлечением. В этих обстоятельствах Ионеско, по свидетельству Себастьяна, непрерывно демонстрировал исключительно достойное поведение[537]. Строки «Дневника» говорят о тесных узах, соединявших Ионеско и его автора, — в то самое время, когда последнему выпало на долю переживать неумолимое превращение в интеллектуального парию. После случайной гибели Себастьяна в 1945 г. Ионеско посвятил ему проникновенные строки в письме к Тудору Вяну, где вспоминал о своей любви к нему («он стал мне братом») и о том, как Себастьяну в разгар антисемитизма удалось сохранить «ясный ум и подлинную человечность»[538].

Сближение Ионеско и Себастьяна произошло в конце 1930-х годов — в условиях, когда, по выражению будущего драматурга, «нас становилось все меньше и меньше»[539]. Оба были исполнены решимости противостоять фашистскому безумию доступным для каждого из них способом. Когда принятие новых антисемитских законов отняло у Себастьяна право на принадлежность к человеческому обществу, когда его вчерашние друзья один за другим отказались от него и, завидев его, переходили на другую сторону улицы, Ионеско остался одним из немногих, кто сохранил дружбу с ним и продолжал оказывать ему поддержку. «Дневник» Себастьяна рисует человека, который спешил посетить его при публикации каждого нового декрета против евреев — а они появлялись чуть ли не ежедневно, — эти посещения романист никогда не упускал случая отметить в своих записях. С их страниц встает Ионеско, верный и целостный, и Ионеско, переживающий муку, с искаженным лицом — узнавший о вступлении Румынии в войну на стороне Германии в июне 1941 г.

В ежедневном сопротивлении Ионеско нет ни пафоса, ни претензий на героизм. Напротив, в его дневнике явно преобладает чувство крайней усталости, граничащее порой с признанием в бессилии, даже с некоторым ощущением виновности. Так, в конце 1930-х годов он писал: «Не быть носорогом — словно грех»[540]. В самом деле, как быть в ладу со своей совестью, если ты видишь мир совершенно иначе, чем все остальные, в том числе и те, чьим мнением ты дорожишь? Из дневника видно, что в среде, пропитанной фашизмом и антисемитизмом, для Ионеско особенно мучительным и трудным стало оказание даже молчаливого морального и интеллектуального сопротивления. Оно было тяжело до такой степени, что Ионеско мог бы воскликнуть вслед за Беранже, главным действующим лицом «Носорога»: «Как мне хотелось бы обладать этой жесткой шкурой, этим восхитительным темно-зеленым окрасом, такой изумительно приличной наготой — без единого волоска, — как у них! Их песнопения несколько грубоваты, но в них есть шарм, определенный шарм! Если бы я мог поступать как они!... А, А, брр! Нет, не то... Не удается мне реветь. Увы, я чудовище, я чудовище. Нет, никогда не стать мне носорогом, увы, никогда, никогда!»[541] Но в то же время Ионеско, как и его герой, вынужден подчиниться тому, что для него почти физически невозможно — стать частью стада, отказаться от человеческой сущности. Ведь «со всем происходящим я объединен круговой порукой, — утверждает Беранже/Ионеско. — Я ко всему причастен, я не могу сохранять бесстрастность»[542]. В этих внешних колебаниях нет никакой двусмысленности; скорее это искренность молодого писателя, застигнутого врасплох, совершенно не подготовленного к тому, чтобы противостоять окружающей коллективной истерии. Его сопротивление — результат не столько продуманной и сложившейся определенной политической позиции, сколько инстинктивное попятное движение, вызванное экстремальностью ситуации. «Я не хочу жить с этими дураками, я не хочу играть в их игры, они хотят затащить меня к себе насильно. А у меня нет времени им что-то объяснять», — писал он в сердцах в «Настоящем прошедшем»[543].

Рассматривая свою тогдашнюю позицию много лет спустя, драматург интерпретировал ее следующим образом: «Под конец нас оставалось всего трое или четверо, кто еще сопротивлялся, не с оружием в руках, а морально, этому заражению. Кто не принимал его — скорее даже и не умом, а стихийно, всем своим существом»[544]. Ионеско добавлял, что в те времена, в силу его крайней молодости, ему было трудно аргументированно спорить с университетскими профессорами и другими «специалистами» — социологами, философами, биологами, выдвигавшими «научное обоснование» расизма в тот момент, когда все общество сверху донизу прониклось этой крайне правой идеологией. В других своих сочинениях, признавая, что это поразительное целостное сопротивление личности явилось отправной точкой создания «Носорога», Ионеско задавался вопросом, не являлось ли доказательством подлинности и глубины сопротивления это внутреннее, скорее подсознательное отрицание коллективизма, это неизвестно чем вызванное его неприятие[545]. Эти уточнения важны, поскольку они впоследствии лягут в основу его размышлений зрелого периода — о целостности личности, которая одна может стать последним оплотом сопротивления против обезличивающих абстрактных схем идеологий и политических систем. Ионеско будет выступать против абстрактного гуманизма, в поддержку гуманизма конкретного. В его глазах высшей ценностью (во всяком случае, наименее иллюзорной) останется человек, не отказавшийся ни от столкновения с абсолютом, ни от сущностного одиночества («мои персонажи — это люди, не умеющие быть одинокими; им не хватает сосредоточенности и умения размышлять»[546]), не разучившийся удивляться тому неслыханному факту, что вещи и явления существуют (он это называл «первый вопрос перед миром»)[547]. Здесь речь идет о глубинном отвращении писателя ко всевозможным догмам. Некий нью-йоркский критик, посетив представление «Носорога», упрекал Ионеско в том, что тот разрушил конформизм зрителей и ничего не предложил им взамен, тем самым оставив их в пустоте. Ионеско отвечал, что именно в этом и заключалась его задача: «Свободный человек должен уметь выбираться из этой пустоты самостоятельно, своими силами, не опираясь на чужую помощь»[548].

Реальный гуманизм

Фактически недоверие к засилию общественного, вообще всего, близко напоминающего власть, стало складываться у молодого Ионеско еще в 1930-е годы. «Человечества не существует. Существуют люди... Для носорога дело обстоит по-другому. Мне представляется фантасмагорией государство, а ему — конкретная личность», — писал он к 1940 г.[549] В политическом плане Ионеско, несомненно, являлся сторонником левых, ему были близки воззрения социал-демократов. Но главное, он, наряду с Себастьяном и другими немногочисленными восточноевропейскими интеллектуалами, в течение всех 1930-х годов с одинаковым упорством противостоял обоим видам гипноза: фашистскому и коммунистическому. Поэтому, заявляя, что румынские «новые люди» — существа, принадлежащие не к человечеству, а к другому виду, что они не являются его ближними, Ионеско уточняет: «Это относится, само собой, и к немцам, и к русским»[550]. Напомним в этой связи, что у Румынии имелась общая граница с СССР; она не служила преградой для тех, кто, по обе ее стороны, хотел узнать новости о жизни соседней страны. Не поддавшись антибольшевистской истерии 1920—1930-х годов (которая, по правде говоря, смешалась с истерией антииудеобольшевистской — слова «еврей» и «большевик» настолько сблизились по смыслу, что стали практически взаимозаменяемыми), часть румынских левых демократов не строила иллюзий относительно будущего свободы при сталинском режиме. К их числу относился и Ионеско.

Одинаковая оценка двух базовых коллективистских идеологий, красной и коричневой, находится в русле той же логики, которая была характерна для Себастьяна в 1934 г. Речь идет о тяжкой истории с предисловием Нае Ионеску к роману «В течение двух тысяч лет», согласие на публикацию которого Себастьян считал «единственно возможной для себя местью». Романиста атаковали со всех сторон: он оказался под перекрестным огнем одновременно крайне правой и прокоммунистически настроенной интеллигенции. Сразу после этого столкновения Себастьян занялся размышлениями о том притягательном воздействии, которое оказывал на его ровесников человек в форме, человек, не ощущавший более конфликта между собой и миром. Вот как писал об этом Себастьян в великолепной работе под полемическим названием «Об искусстве быть одновременном большевиком и революционером», целью которой было — ответить его гонителям: «И крайне правые, и коммунисты с энтузиазмом оповещают о смерти индивидуума, — смерти, которая очень легко может превратиться в убийство. Человек в форме и в самом деле не ошибается. Редко когда человечеству удавалось так легко решить свои внутренние проблемы... Однако не стоит смеяться над мистикой человека в форме... Существует лишь один враг, способный ему противостоять: это дух критики. Но смерть индивидуума и означает уничтожение духа критики. Последний не носит формы. Это штатский... Я не являюсь чьим-либо сторонником, я, скорее, диссидент. Я верю не единственно в человека, но к нему я испытываю огромное доверие»[551].

Таким образом, тот рубеж, на котором Ионеско оказывает моральное сопротивление фашистской заразе, воздвигнут под тройственным влиянием. Это, во-первых, воздействие Себастьяна — оно прослеживается постоянно, например, в метафоре «взбесившиеся унтеры», постоянно встречающейся в дневнике Ионеско, или в мысли, что «критика» — это то, что оправдывает существование общества, которое, впрочем, постоянно стремится ее подавить. Во-вторых, это открытие Эженом Ионеско во второй половине 1930-х годов персонализма Эмманюэля Мунье и журнала «Эспри» — об этом мы еще поговорим ниже. Наконец, в-третьих, можно предположить, что Ионеско в определенной мере унаследовал великие традиции центральноевропейской философии, от Кафки до Музиля и Зигфрида Каркауэра, которой с удивительной прозорливостью удалось предугадать негативный потенциал современного рационализма. О приверженности этой традиции свидетельствуют ионесковские критика дегуманизации и приверженность понятию индивидуального сознания.

В центральноевропейской литературе, важным фактором становления и развития которой стало столкновение со сверхбюрократизмом Австро-Венгерской империи, постоянно звучит тема обезличенности бюрократического аппарата, тема закона, чуждого человеческим чувствам, тема формы, вызывающей поклонение словно некий новый Бог Запада (в этой связи нельзя не вспомнить, в частности, о «Сомнамбулах» Германа Броха)[552]. У молодого румынского писателя порой встречаются элементы этих важных размышлений — об опасности для конкретного человека действия двух тенденций, которые веками, словно черви, прогрызали европейскую историю изнутри. Имеется в виду уменьшение легитимности (когда человеческая личность выступает мерой и критерием всех институтов) в сочетании с ростом законности (обезличенное царство коллектива). Как считали Брох, Музиль, Йозеф Рот, когда этот процесс будет завершен, в Историю ворвется абсолютное зло — наводящее ужас отсутствие совести.

У молодого Ионеско есть еще одна приводящая в смущение идея, которую, на наш взгляд, также следует отнести все к той же центральноевропейской философской традиции. Начиная с 1930-х годов он твердит, что последнее, что ни при каких обстоятельствах не может быть принесено в жертву, — это человек, но не как гражданин, а как смертный. Что можно сказать по этому поводу? Возможно, здесь просматривается отдаленная связь с идеями восточноевропейских философов (например, чехов Томаша Масарика и Яна Паточки, поляка Лешека Конаковского)[553], суть которых в том, что глубинной причиной тоталитаристского угнетения может выступать присущее субъективизму высокомерие. Оно проглядывает в представлении о человеке как о центре самого себя, как об обосновании собственного существования, в общем — в притязании человека на способность самостоятельно достичь совершенства. Но разве тоталитарный радикализм в своих попытках создания нового человека и в своих действиях по истреблению людей не исходит из убеждения, что теоретически возможно найти полный и окончательный ответ на все вопросы, в том числе решить и внутренние проблемы самого человека? Не таков ли точный смысл самого носорожьего лозунга «Все для государства, все для нации, все для расы»? Против этого прометеевского безумия, которое, всем фронтом наступая на сознание индивидуума и на его целостность, добивается их капитуляции, против этого триумфа обезличенности и имманентного отсутствия угрызений совести — Ионеско поднимает голос человека смертного, который сталкивается с необходимостью совершенствования и понимает, что ни начала, ни концы не находятся в его руках.

Острая критика этнолингвистического национализма

Отголоски этих размышлений видны в той острой критике, которой Ионеско с 1934 г. подвергает национализм и историцизм этнолингвистического типа. Следует подчеркнуть, что его высказывания считаются едва ли не самыми проникновенными и самыми смелыми из всего сказанного по данной проблематике в межвоенной Румынии, в период всеобщей поглощенности спором о «национальной специфике». Чего, в самом деле, можно ожидать от логики, суть которой состоит в ликвидации критического духа и в подчинении всего и вся, в том числе литературы и искусства, интересам национального сообщества и воинствующей морали его борьбы? Если румыны хотят ликвидировать свое отставание и создать культуру, достойную этого слова, утверждает Ионеско в «Нет», им необходимо прежде всего отказаться от существования в замкнутом пространстве пресловутой этнической специфики. Писатель вовсе не собирается отрицать право румын на собственную государственность. Но он категорически выступает против способа, при помощи которого они реализуют свое призвание — создавая мифическую национальную идентичность, — упуская из виду необходимость прочтения своей культуры в общемировом контексте. Как мы бы сказали сегодня: только предварительно вырвавшись из пут натурализации, оторвавшись от корней общинности можно создать свободную и открытую связь не только с другими культурами, но и со своей собственной. Конечно, у Ионеско явно ощущается влияние историко-социологической теории «синхронизма», пропагандировавшейся в 1920—1930-е годы известным критиком Эудженом Ловинеску (1881—1943), вождем модернистов. Ловинеску уверенно называл все, что создавалось румынской культурой, провинциальным и анахроничным, отмечал господство в ней устаревшей деревенской тематики. Он считал, что необходимым условием приобщения национальной культуры к новым формам должна стать как раз ее «денационализация», а именно вестернизация. Но этот процесс, подчеркивал критик, ни в коей мере не лишит румынскую культуру ее самобытности[554].

Ионеско выступает сторонником данной концепции. При этом он подчеркивает следующее важнейшее обстоятельство: европейская культура не есть нечто раз и навсегда заданное, она вовсе не представляет собой некое позитивное целое, которое было бы достаточно импортировать и заменить им национальную культуру. «Мы не должны начинать с того, что мы румыны, — писал он. — Нужно прежде всего быть немного англичанами, французами и т. п. Для нас культура необходимо предполагает обыностранивание, лишение корней»[555]. Молодой писатель напоминает в этой связи, что европейская традиция в самом буквальном смысле определяется открытостью. Быть европейцем означает не дать себя поглотить заранее заданному; означает овладеть определенной культурой отстранения, умением задавать вопросы, критически осмысливать собственные национальные традиции. Ионеско высказывает глубокую мысль: «Культура всегда начинается с «отчуждения». Не разделять эту идею, с его точки зрения, означает — с порога отвергнуть «саму идею культуры»[556]. Националистский подход, не позволяющий ничему существовать независимо, влечет разрушение человека и мысли. Здесь позиция Ионеско, с одной стороны, прямо противоположна платформе Чорана, целиком ориентированной на агрессивное выпячивание самобытности и румынского «гения». С другой стороны, она явно сближается со взглядами чешского философа Яна Паточки, который также считал, что национальная замкнутость для центральноевропейских стран оборачивается трагедией. По мнению Паточки, Богемия сохраняла величие до тех пор, пока ее «чешскость» не являлась предметом обсуждения. Сейчас ситуация изменилась, констатировал философ в конце 1930-х годов, и именно поэтому современная чешская нация начала впадать в ничтожество[557].

Мы уже 100 лет топчемся на месте, замечает со своей стороны Ионеско, прибегая к тому резкому, без обиняков, стилю, благодаря которому он нажил бесчисленных врагов[558]. Ионеско, по примеру Паточки, не скрывает своего раздражения стремлением румын цепляться за свое пресловутое «румынство» и подчеркивает бесплодность бесконечных споров по данной проблематике, называя их абсолютно бесполезными и пустыми. Молодой писатель признается, что его поражает, насколько его друзьям важнее их принадлежность к румынской нации, чем то обстоятельство, что они являются поэтами, писателями, философами. Речь не идет о том, чтобы сбросить национальную принадлежность «как грязную рубашку». Однако, повторяет Ионеско, можно выйти за ее пределы. «Выйти за пределы нации — означает не отказаться от нее, а встроить ее в мировой контекст, управлять своими национальными чувствами. Настаивать на своей самобытности и ни на чем больше — словно надевать рубашку поверх костюма... Мы так жаждем продемонстрировать наши рубашки и наше стремление к самобытности, что надеваем костюм-тройку на голое тело, а румынскую национальную рубаху — поверх него»[559]. Этот отрывок имеет большое значение. Ионеско, делая вид, что рассуждает на совершенно другие темы, с юмором и исключительной проницательностью разоблачает присущее всякому националистскому дискурсу лицемерие: что хотят нас заставить забыть интеллектуалы, натягивающие на европейский костюм национальную одежду? Прежде всего, считает писатель, они пытаются скрыть тот факт, что упомянутое «румынство» вовсе не родилось одновременно с национальной идеей, это вполне современная концепция. На самом деле, ложь и лицемерие национализма выражаются в том, что его сторонники представляют в качестве органичного и вневременного понятие, которое было создано элитами прошлого века с двойной целью: сформировать коллективную идентичность, в то время еще не существовавшую, и добиться легитимации унитарного государства (Великой Румынии). В качестве инструмента для достижения этих стратегических целей и было использовано романтическое понятие «румынства». «Румынство» — это на самом деле абсолютно абстрактное понятие, подчеркивает Ионеско. Очевидно, что эта позиция диаметрально противоположна идеям Мирчи Элиаде по поводу протоистории.

Однако Ионеско на этом не останавливается. С той же поразительной прозорливостью он пытается убедить своих оппонентов, что, предпочтя культуру как «принадлежность» культуре, как «отстранение» и упорно отказываясь открыть национальную культуру для мирового влияния, они ставят румын перед драматическим выбором. Он состоит в безрадостной альтернативе: либо «стремительное падение в бесконечное небытие»[560], либо «превращение в выскочек». За внешней иронией этих слов скрывается глубокий социологический смысл, на наш взгляд, весьма актуальный и сегодня. Ионеско хочет показать, насколько стремление к особости в сочетании со стремлением «быть как все» представляют собой две стороны принципиальной проблемы формулирования связи между внутренней и внешней сторонами явления. Речь снова идет о двух аспектах одного комплекса, одного и того же чувства очарования-отвращения, испытываемого к Западу. Отсутствие осознания этой двойственности и определяло силу названного чувства и его исключительно конфликтный характер. Критически оценивать себя — не унизительно, отмечает Ионеско, раскрывая смысл выражения «превращение в выскочек». Что на самом деле унизительно, так это, наоборот, «сохранять ментальность покорных рабов, вечно копирующих зарубежные образцы»[561]. В общем, громит он своих оппонентов, мы стали всеобщим посмешищем. И умоляет румынских критиков: «Прекратите утверждать, что Вулканеску — это второй Маритэн, а Мирча Элиаде — второй Папини». Потому что говорить так — означает признаваться, что мы способны только на подражание Западной Европе. Причем на подражание неумелое, будто ошибки и провалы памяти до настоящего времени являлись единственной отличительной чертой румынской культуры. В заключение Ионеско приводит фразу, которая еще и сегодня может послужить предостережением элитам бывшей Восточной Европы, делающим ставку на национализм: «Не стоит заниматься нашей «самобытностью»; укоренится она в нашей «несамобытности» или нет — зависит от нее, а не от нас; и это так же верно, как утверждение, что минус на минус дает плюс»[562].

Подчеркнем еще раз: подобная проницательность — исключение для Румынии 1930-х годов, и особенно для последователей Нае Ионеску, которого его 23-летний однофамилец полностью опровергает. Подобная радикальная критика выходит из-под пера одного лишь Себастьяна — и это еще один момент, который сближает его с Ионеско. «Национальная специфика несомненно существует, — пишет Себастьян в романе «В течение двух тысяч лет». — В искусстве — это сваливание в кучу всех общих мест. И тогда уровень национальной специфики одновременно является и уровнем пошлости». Себастьян заключает свои рассуждения следующим существенным замечанием: «В конечном итоге национальная специфика — это то, что остается от культуры, лишенной напряжения индивидуальной мысли, индивидуального жизненного опыта, побед созидательного индивидуального начала. Только это и ничто иное»[563].


РАЗНЫЙ ПАРИЖ ИОНЕСКО И ЧОРАНА (1938—1940)

Ионеско, буквально задыхавшийся в Румынии, где шел процесс носорогизации, часто посещал в те годы (1936—1938 гг.) научные кабинеты и библиотеку бухарестского Французского культурного института. Там он завязал дружбу с добрым гением этого учреждения, его директором Альфонсом Дюпроном, который предоставил ему грант для научной командировки во Францию — как и Чорану за несколько месяцев до того. Таким образом, Эжен Ионеско появился в Париже в конце 1938 г. — год спустя после своего прежнего друга и сверстника, трансформировавшегося за это время в носорога. Грант для написания диссертации был в обоих случаях, конечно, предлогом. Ионеско не более серьезно собирался заниматься исследованием проблем смерти и греха у Бодлера, чем Чоран — анализом соотношения интуитивного и рационального познания в современной философии, как он утверждал в документах, заполнявшихся при получении гранта в июне 1937 г.[564] При этом первый попал совсем не в тот Париж, нежели второй.

Ценные сведения о пребывании Ионеско в Париже осенью 1938 — весной 1940 годов нам удалось почерпнуть из книги воспоминаний Марианы Клейн-Сора, в то время супруги философа Михая Соры[565], который когда-то был студентом Мирчи Элиаде. Автор вспоминает, что познакомилась с Ионеско в микроавтобусе, во время экскурсии в Реймс, организованной для иностранцев — стипендиатов французского государства. Ионеско, обратившего внимание на то, что они с мужем говорят по-румынски, заинтересовал ее рассказ, что они — студенты Бухарестского университета. Дело происходило в январе или феврале 1938 г., вспоминает М. Клейн-Сора, Ионеско был одет в коричневую кожаную куртку и берет и был похож скорее на шофера, чем на интеллектуала. «Знаешь, — сказал ей потихоньку ее муж, лучше осведомленный, чем она, — это Эжен Ионеско, который написал «Элегии для крошечных существ» и «Нет», наделавшее столько шума»[566]. Обе пары быстро подружились. Эжен и Родика Ионеско обосновались сперва в маленькой гостинице на улице Монж. Гостиница была весьма скромной, но они занимали там на последнем этаже нечто вроде студии-мансарды. От Марианы Сора мы узнаем, что затем Ионеско перебрался на улицу Соммерар, что в V округе. На той же улице, в доме 13, был расположен отель «Мариньян», где снимал номер Чоран. Там же, в двух шагах от Коллеж де Франс, в тесных, но уютных апартаментах гостиницы «Отель де Франс д’Орьян» поселились и супруги Сора. Они и «Эжены», как Сора их называли, часто навещали друг друга. Мариана вспоминает об их долгих прогулках по Латинскому кварталу, по Люксембургскому саду, по набережным, по кварталу Марэ, об их «вылазках» в танцевальные залы на берегах Марны.

Ионеско с удовольствием изображал enfant terrible (ужасного ребенка), часто, неожиданно прервав серьезный разговор, он пускался в свои знаменитые игры слов, в которых его спутники почти ничего не могли понять. Он был полон шарма, фантазий и удивительных идей. Вместе с тем Мариана признает, что иногда он бывал и довольно несносным — особенно когда ему в голову приходило поминутно вышучивать все подряд, за что его жена Родика всегда торопилась сделать ему выговор. Его делало очень привлекательным то, что в нем постоянно ощущалась мятущаяся, страдающая душа, скрывавшаяся под маской затейника, которую он старался сохранить любой ценой, отмечает Сора. Конечно, было видно, что он охвачен тоской и тревогой, но прежде всего это был искатель абсолюта, человек, преисполненный метафизического беспокойства. Их дружба становилась еще теснее, когда Эжен оставался один в Париже — его жена Родика могла проводить во Франции только отпуска. По рассказам Марианы Сора, Ионеско, словно сирота, лишенный умиротворяющего и покровительственного присутствия своей спутницы жизни, часто бросался к ним в любое время дня и ночи, особенно ночи, потому что, по его собственному признанию, он боялся темноты и особенно привидений! Они часто спорили до рассвета. Ионеско порой ложился в ногах кровати, словно ребенок, которому немного стыдно. Вид у него был настолько испуганный, вспоминает Мариана, что у них с мужем не хватало сердца отправить его назад в его гостиницу на улице Соммерар. А еще — он читал им длинные отрывки из своего дневника. Автор «Жизни в отрывках» приводит, в частности, пассаж о легионерах: «Посмотрите, как они маршируют, у них железная голова, они вышагивают в железных сапогах по железным бульварам»[567]. Иногда Ионеско говорил о своих друзьях. Их присоединение к Железной гвардии, отмечает Сора, стало для него «величайшей травмой», которая заставляла его «глубоко страдать». «Их фанатизм, с одной стороны, непримиримость Эжена — с другой, не могли не привести к разрыву между ними»[568].

Открытие персонализма Эмманюэля Мунье

Ключевым моментом пребывания Ионеско в Париже стало его открытие Эмманюэля Мунье и персонализма журнала «Эспри». Много лет спустя Ионеско рассказывал об этом открытии, которое последовало практически немедленно за тяжелым временем жизни среди носорогов; При этом он объяснял, что интеллектуалы группы «Эспри» вернули ему «нормальное сознание» после болезненного бухарестского одиночества. «Они думали, как я, лучше, чем я, гораздо лучше, но в том же направлении» — т. е. в соответствии с восприятием, которое было характерно для драматурга в 1970-е годы, — «христианским гуманизмом»[569]. Таков был его взгляд на мир уже в 1937—1938 годах.

Ионеско несколько раз встречался с Эмманюэлем Мунье и посещал собрания движения «Эспри» в Жуи-ан-Жоза, в долине Шеврез. У него завязались дружеские отношения и с Пьером-Эме Тушаром, он даже сотрудничал в его выходившей раз в две недели газете «Вольтижер», созданной осенью 1938 г. и проводившей близкую Ионеско антимюнхенскую линию. Увлечение будущего драматурга персоналистским направлением философской мысли удивительно совпадает с настроением статей, которые он направляет в румынскую прессу под общим названием «Парижские письма». Они отчетливо демонстрируют, чего ожидал от персонализма молодой румынский писатель, принадлежавший к католической культуре и в отчаянии наблюдавший поворот своей страны к фашизму и сползание всей Европы к войне.

В доктрине Мунье, который в апреле 1939 г. даже дал Ионеско интервью для левого журнала «Via?a Rom?neasc?», драматург видел прежде всего попытку вернуть личности чувство свободы. Не стоит забывать, что Ионеско видел, как это чувство тонуло в море псевдомистики Железной гвардии, в том, что он называл «вульгарным и патетическим элиадевским моментом»[570]. Поэтому феномен «Эспри» прочитывался им в более широком контексте, суть которого сводилась к следующей альтернативе: что победит, свобода и дух или же рабство и варварство? Поэтому столь важным представляется «восстановление человечности в коллективном национальном сознании хотя бы в минимальном объеме», писал молодой румын в январе 1939 г., цитируя Мунье[571]. И наоборот, не было таких жестких слов, которые он не употребил бы по отношению к «Аксьон франсез»; описывая ее для румынского читателя, он называл ее гнездом дедушек — по аналогии с первичной ячейкой легионерской организации[572].

В марте 1939 г. молодой бухарестский интеллектуал представлял читателям «Via?a Rom?neasc?» Эмманюэля Мунье как «одну из наиболее примечательных фигур интеллектуальной Франции». Однако работы, написанные в 1938—1940 годы, показывают, что в целом Ионеско хорошо представлял себе ближайшее будущее Европы, на его взгляд, неспособной оказать интеллектуальное противодействие разнузданным массам и власти харизматических демагогов. Тормоза отказали, все стало непредсказуемым, писал он в своих зарубежных заметках в феврале 1939 г.[573] Анализ совокупности его парижских корреспонденции свидетельствует, что он полностью отдавал себе отчет в ухудшении общего политического положения. От его внимания не ускользала ни немецкая политика, нацеленная на изоляцию Франции, ни угроза, нависшая над малыми восточноевропейскими странами, в том числе и над его родиной[574]. Очевидно, что в этой ситуации движение «Эспри» кажется ему последней соломинкой, за которую хватается утопающий. Кроме того, основные темы, затрагивавшиеся в журнале, несомненно, были созвучны его собственным тревогам по поводу проявлявшихся тенденций к трансформации человека в машину, к его порабощению, к превращению в дикого зверя. Сегодня необходимо, писал он в этой связи, сделать все, чтобы предотвратить обожествление самых низменных тенденций, которое наблюдается сейчас в Германии и в Италии. Человек, личность, свобода — вот те идеи, которые, по мнению Ионеско, любой ценой следует «реактуализировать и повысить их значимость». Правда, справедливость, братство и солидарность — важнейшие составляющие демократического идеала, повторяет он вслед за Жюлем Бенда, чью последнюю лекцию излагает своим читателям. Однако при этом он упрекает автора «Предательства клириков» в непонимании того, насколько в упомянутые прекрасные принципы сейчас требуется вдохнуть новую жизнь, в какой степени они сегодня смешались с обычными административными и экономическими механизмами, Ионеско считает, что эти принципы следует использовать не только для обороны; с их помощью надо переходить в наступление[575].

По правде говоря, Ионеско, как и супруги Сора, не очень представляет себе те двусмысленности и противоречия, которыми была проникнута мысль Эмманюэля Мунье с 1935 г. Последний явно испытывает отвращение к тоталитарному итальянскому государству и немецкому расизму, но в то же время его в определенной мере привлекает полное отрицание буржуазного и либерального мира, которое исповедует фашизм. Вслед за Мунье Ионеско повторяет тезис об отсутствии антагонистического противоречия между индивидуализмом и коллективизмом, поскольку последний всего лишь доводит до крайности эгоистические наклонности индивидуумов. Он даже предлагает свой вариант персоналистского катехизиса. «Личностное может быть превзойдено лишь тогда, когда человек растет духовно и тем самым становится личностью», — утверждает Ионеско в своей очередной корреспонденции в марте 1939 г. Недоразумение кроется в другом — прежде всего в преимуществах, которые видятся в демократическом режиме. А Мунье по этому поводу как минимум колеблется. Персонализм несомненно занимает наивысшее положение в его иерархии ценностей. Но возникает вопрос: когда Мунье ищет третий путь между индивидуализмом и коллективизмом, какая ценность, по его мнению, является самой низшей в выстраиваемой им иерархии? Не очень ясно, отводится ли эта роль национал-социализму или тривиально материалистической либеральной демократии?[576] Скорее всего, эти оттенки еще не различимы для молодого человека, который совсем недавно окунулся во французскую интеллектуальную жизнь и пытается разгадать здешние идеологические игры при помощи шифровальных ключей, вывезенных прямиком с Балкан. При этом Ионеско разделяет идею Мунье, что в нынешний момент — момент агонии — основной политический водораздел пролегает не между правыми и левыми. Но, в отличие от руководителя «Эспри», он убежден, что этот водораздел ныне кладет границу между коммунистами и фашистами (т. е. всеми, кого он причисляет к «коллективизму и тоталитарному государству»), с одной стороны, и демократией — с другой стороны. Конечно, Ионеско хотелось бы, чтобы эта демократия основывалась на возобновленном гуманизме. Однако он явно не выказывает никакого снисхождения и понимания к битве мужественных элит, якобы вдохновленных высшим смыслом самопожертвования и по этой причине способных, благодаря своей энергии и мужественности, ускорить гибель торгашеского и продажного мира. Для того Ионеско, каким он был в то время, абсолютным злом выступает фашизм.

По воспоминаниям Марианы Сора, в момент объявления войны в сентябре 1939 г. и потом, в течение всей осени, Ионеско был беспокойнее, чем когда бы то ни было. Он писал дневник, неистово исписывая тетрадь за тетрадью, изливая на их страницах все свое негодование, ярость, отчаяние и всевозможные рассуждения о всеобщей слепоте перед лицом опасности. Эти страницы, прочитанные вслух, казались нам «светозарными», вспоминает Мариана Сора[577].

Братья-враги

Чоран в это время пребывал в совершенно ином расположении духа. В Париж он попал в какой-то степени случайно. В соответствии с позднейшим признанием, сделанным им философу Габриэлю Личану, он безумно увлекался св. Тересой де Авила, прочел всего Унамуно и хлопотал не о французском, а об испанском гранте. Конечно, он уже провел месяц во французской столице — во время своей поездки в Германию в 1933—1935 годах; как он говорил, это было «откровение». Однако «по правде говоря, мне не хотелось ехать в Париж», подчеркивал он. «Испания... меня просто околдовала»[578]. Его заявка на получение гранта была представлена в испанское посольство в Румынии за два месяца до начала гражданской войны. По понятным причинам ответа на нее Чоран не получил. Поэтому он и отправился в Париж: великодушный Альфонс Дюпрон добился для него во Франции гранта на трехлетний срок.

В Париже Ионеско и Чоран жили в одном и том же округе, мерили шагами одни и те же улицы Латинского квартала, одинаково пользовались статусом студента; оба были бедны и очарованы Парижем, где вели богемное существование, не имея никаких обязательств и никакого точного расписания занятий. Все эти обстоятельства могли бы способствовать их сближению. Тем не менее Ионеско категорически отказывался от встреч с Чораном. Свидетельство Марианы Сора не оставляет никаких сомнений по этому поводу. Она виделась порой с Чораном в кафе Дюпона, что на углу улицы Дез Эколь и бульвара Сен-Мишель, но редко. Основная причина? Дело в том, что тогда они очень дружили с Ионеско, объясняет она. Если они с мужем и не всегда были полностью согласны с категорическими утверждениями своего старшего друга, то всегда выказывали готовность следовать его примеру в тех областях, где жизненный опыт придавал ему определенный авторитет. Это касалось, в частности, вопроса отношений с тем или иным интеллектуалом, принадлежавшим к Молодому поколению. Следующий отрывок хорошо передает сильнейшую неприязнь Ионеско к Чорану. «У Эжена многое накопилось против бывшего товарища времен его литературного дебюта. Так, он прозвал его «filozoful Ciorap» (т. е. «философ носков», прозвище было построено на игре слов Cioran/ciorap. — Авт.). Достаточно было имени Чорана случайно всплыть в разговоре — Ионеско тут же насупится, опустит голову, на грудь, нахмурит брови и бросает на собеседника косые взгляды исподлобья. Потом он приступал к обвинительным речам в адрес Чорана, перемежая свои инвективы, порой довольно бессвязные, саркастическими замечаниями. Впрочем, его воодушевление довольно быстро угасало, потому что полностью отказать Чорану в уважении он все-таки не мог»[579]. Не показывал ли Петру Комарнеску Эжену то чорановское письмо от 1934 г. из Мюнхена, где тот любезно писал по поводу книги «Нет»: «Когда я прочел эту книгу, у меня возникло впечатление, что меня с головой окунули в общественный туалет...»[580] Источник их взаимной вражды, уже более серьезно объясняет автор «Жизни в отрывках», следовало искать в «политической сфере»; эта вражда объяснялась расхождением взглядов, возникшим еще в те времена, когда существовало деление на правых и левых. «Так вот, Чоран стал сторонником националистического движения, а Ионеско был представителем левой интеллигенции — ее умеренного крыла»[581].

На самом деле, в Париже все продолжало разделять братьев-врагов. Эжен покинул Румынию, чтобы больше не слышать о К. З. Кодряну и его последователях. Эмил писал Мирче Элиаде в конце 1937 г., что он «более, чем когда-либо, убежден: Железная гвардия — это последний шанс Румынии»[582]. Один посещал собрания движения «Эспри», другой — митинги Дорио и Французской народной партии; один цитировал Шарля Пеги, другой — Шамфора, который «научил его отвращению к человечеству»[583]. Ионеско прогуливался по Парижу днем и вглядывался в лица прохожих, пытаясь обнаружить признаки непоколебимого достоинства. Длинные страницы, которые он посвятил Парижу, — настоящий гимн Франции. «Одни против всех, великолепные и трагические, французы, будут ли они победителями или побежденными, заставят мир уважать свои благородные идеалы», — все еще надеялся он в марте 1939 г. Чоран же предпочитал гулять по ночному Парижу. Ему этот город больше всего нравился безлюдным. «Когда я вечерами брожу по пустынным улицам, я вновь обретаю себя и радуюсь, — писал он Элиаде. — Этот город очень проигрывает от присутствия его обитателей и от веселья, присущего их характеру»[584]. Ионеско восхищается теплотой французского характера: «Никогда прежде не сталкивался я с такой общительностью и с такой человечностью, — пишет он в статье «Нежная Франция»[585]. Чоран же сожалеет, что «все эти люди, столь похожие друг на друга, так мало между собой общаются: все совершенно одиноки, каждый занят собственными делами, и я думаю, что при внешней общительности никакая дружба здесь невозможна»[586], — отмечал он во «Фрагментах из Латинского квартала». Тон в этой статье, опубликованной в январе 1938 г. в «Vremea», задает цитата из «Тетрадей Мальте Лауридса» Рильке: «Приходим ли мы сюда, чтобы жить? Нет, скорее чтобы умереть». В интервью, данном в 1984 г., Чоран упомянет об этой статье как о последней написанной им на румынском языке — но это неправда. Он вспомнит о своей тогдашней грусти — она не вызывает сомнений. Еще он скажет, что статья имела большой резонанс в Румынии, поскольку румынам Париж казался земным раем[587].

Предлагая каждый свою версию описания французской столицы, Чоран и Ионеско словно бы вели некий странный скрытый от других диалог. «Не знаю, кому удалось внушить некоторым людям, что французы — усталая нация», — писал, например, Ионеско по приезде в Париж в корреспонденции, опубликованной в «Via?a Rom?neasc?» в декабре 1938 г. Это был явно камешек в огород Чорана, который непрестанно описывал французов как усталую и поношенную нацию, переживающую закат своей истории. Ионеско считал, что в упадке пребывают немцы, а не французы, и высказывал убежденность, что конец великой французской нации станет одновременно концом Европы. Конечно, Париж стал более строгим. Но до тех пор, пока французы останутся приверженцами свободы, подчеркивал он, об упадке говорить преждевременно. Чоран, напротив, говорил о «смертной поэзии Парижа» и видел повсеместно одни лишь «проявления упадка». Ионеско сравнивал Париж с Афинами, Чоран — с Александрией (крупным еврейским городом античного мира). Для одного Париж был «последним прибежищем человечества», тем местом, которое лишь своей жизнеутверждающей силой и гармонией учит вас, как превратиться в человека. Пробыв там уже много месяцев, Ионеско признавался, что испытывал от этого пребывания такое же восхищение и волнение, как в первые дни по приезде. В Париже самым необыкновенным ему казалось то, что «все сделано для человека». Во Франции «государство поставлено на службу человеку; город и его камни, даже воздух и вода — существуют для того, чтобы служить человеку»[588]. В начале «Требника побежденных», шестой книги Чорана и последней из его книг, написанной на румынском языке, начатой 15 марта 1940 г. и завершенной в 1944 г., автор посвящает довольно много страниц скуке Парижа. «Потеки от плесени — следы времени — на домах, на фасадах, которые история покрыла налетом копоти... Даже Венеция выглядит утешительно в сравнении с очаровательной безнадежностью разлагающихся улиц Парижа»[589]. Однако оба ощущают чувство очарования, присущее этому городу, и даже Чоран не скрывает, что «околдован»: Париж «врачует раны» и «поселяется в вашем сердце»[590].

Чоран и Ионеско ни разу не столкнулись на улице — это вызвано, по-видимому, длительными отлучками Чорана из города. В 1939 г. его снедало желание пересечь всю Францию из конца в конец на велосипеде. Эти прогулки составили одно из самых счастливых воспоминаний его жизни. Он ездил по стране, останавливаясь на турбазах, принадлежавших различным молодежным организациям, и католическим, и коммунистическим; доступ на базы он получал благодаря членству в организации «Международное сближение молодежи». Таким образом, как рассказывал Чоран в письме своей приятельнице Женни Актерян в июле 1939 г., из полутора лет пребывания во Франции он шесть месяцев провел в пути и даже попытался пересечь Пиренеи[591].

Чоран выздоровел ? «Национальный абсолют»

Можно ли утверждать, что три года, проведенных во Франции, положили начало фактическому разрыву Чорана с фашистской Румынией и с экстремистской политикой? Данное мнение высказывает Марта Петрю, приводя в его доказательство свидетельство Иона Власю, которого Чоран убеждал: «Лучше потерпеть неудачу в Париже, чем победить в Бухаресте»[592]. Своими сомнениями он делился и с Женни Актерян: «Порой я говорю себе, что мне следовало бы остаться здесь, умирать вместе с этими домами, стариться с ними»[593]. Подобное равнодушие представляется, однако, очень относительным, скорее всего, оно порождено удаленностью от родины. Действительно, в 1938—1939 годах Чоран все реже пишет корреспонденции для румынских средств массовой информации. Однако, возвратившись в Бухарест осенью 1941 г., он с головой окунется в политику.

Кроме того, нельзя забывать и о статье «Между европейским и национальным сознанием». Судя по ней, к концу 1937 г. убеждения философа по сути своей оставались неизменными. В статье Чоран ополчился против идеи, выдвинутой левыми интеллектуалами и состоявшей в том, что националистская доктрина (например, Барресова) отличается излишней страстностью и приземленностью. В качестве контраргументации Чоран предложил схему, аналогичную той, которую он использовал в «Преображении Румынии» для объяснения причин антисемитизма. Он указывал на необходимость проведения различий между национализмом, подобным Барресову (он называл его «национализмом низов»), и «национализмом верхов», исповедуемым интеллектуалами, к числу которых относил и себя. Подобный «национализм обращенных» он считал добровольным и осознанным возвращением «к первичным элементам бытия, к непосредственному воздействию крови»[594]. Тем самым Чоран совершенно сознательно отказывался от идеи абстрактного единства Европы. Вообще говоря, «европейский фактор ликвидирован», отмечал он, — а вместе с ним и идея гуманности. В целом Чоран утверждал, что если другие эпохи предлагали иные решения, помимо возвращения к «национальному абсолюту», то «сегодня лучшего решения в нашем распоряжении не имеется». Статья «Между европейским и национальным сознанием» была опубликована через 5 дней после выборов, 20 декабря 1937 г. Напомним, благодаря им Железная гвардия завоевала положение третьей по величине политической партии страны. Правда, относительно возможности достижения абсолюта в Румынии Чоран выражал некоторый скептицизм; однако подобные сомнения были для него не новы. «Понимать, что самореализоваться возможно только через свою родину, и не обладать уверенностью, что твоя собственная нация сможет сама себя реализовать! Вот он, ключ к пониманию румынской неуверенности!»[595]. Здесь возникает искушение добавить — и к пониманию неуверенности автора.

Так все-таки, собирался ли на самом деле Чоран остаться во Франции? Скорее всего, нет, если судить по двум письмам, которые он написал в июле 1939 г. и в мае 1940 г. Анри Корбэну, впоследствии другу Мирчи Элиаде (тот как раз успешно завершил работу над первым переводом Хайдеггера на французский язык). В письме от 6 июля 1939 г. Чоран писал, что надеется повидаться с Корбэном, потому что, по всей вероятности, проведет еще год во Франции. По завершении этого срока, обращаясь к Корбэну 27 мая 1940 г., он с некоторым лицемерием утверждал: «Ваше письмо, нашедшее меня в том кошмаре, в котором мы тут пребываем (речь идет о жизни в отеле Мариньян по улице Соммерар, 13. — Авт.), настолько исполнено Духа, что позволило мне забыть о тягостной действительности». И далее: «Учитывая общую ситуацию и особенно мобилизацию в Румынии, вполне возможно, что я буду отозван в ближайшее время»[596].

Чоран и в самом деле вернулся в Румынию, хотя с 1937 г. непрерывно утверждал, что собирается обосноваться во Франции. Однако его возвращение произошло только в сентябре — октябре 1940 г., без сомнения, по той причине, что напряженные отношения между королем Каролем II и легионерами представлялись ему более серьезной угрозой, чем немецкая оккупация. Как отмечала Санда Столоян, писательница, переводчица и друг Чорана, «он всегда упрекал себя за то, что вернулся. Я не настаивала, но я понимала его»[597]. Для Ионеско, наоборот, самая страшная опасность таилась в поражении Франции. Поэтому он покинул французскую столицу до июня 1940 г. Он также горько сожалел об этом решении, но по совершенно иным причинам, чем Чоран. «Какую глупость мы совершили, уехав из Франции, — читаем мы в дневниковых записях, сделанных в Бухаресте в 1941—1942 годах. — Нам следовало бы там остаться, несмотря на оккупацию. Я кусаю себе локти. Разве здесь не оккупация? Может быть, вдвойне, а может быть, и стократно»[598]. Падение Парижа застало Ионеско в Бухаресте; свои впечатления об этом событии он изложил Тудору Вяну в письме от 2 февраля 1944 г. Рассказ относится к философу Константину Нойке, которого Ионеско называет «несчастьем». В 1944 г. Нойка только что вернулся в Румынию после нескольких недель, проведенных в Германии, куда он ездил сострадать сбежавшим туда легионерам. Это настоящий садист, бросает Ионеско, рассказывая о встрече с Нойкой 25 июня 1940 г.: «Зная, как я переживаю, он обнял меня, всячески демонстрируя свою радость»[599].

У Чорана, в отличие от Ионеско, не было идеологических причин бояться вступления немецких войск в Париж. Он стал непосредственным свидетелем этого события, о котором впоследствии неоднократно рассказывал и которое его скорее позабавило. Накануне того дня Чоран был приглашен на обед к друзьям, жившим в Нейи. Вечеринка закончилась далеко за полночь. На рассвете Чоран оказался один со своим велосипедом неподалеку от Триумфальной арки, на авеню Великой Армии. Вокруг не было ни души, ни прохожих, ни автомобилей. Париж опустел. И только немецкие дивизии шли по авеню маршем победителей[600]. Чоран продолжал путь по направлению к Латинскому кварталу, рассчитывая вернуться домой. Второй эпизод произошел уже в пределах этого квартала, на углу улицы Суффло, против Пантеона. Немцы дефилировали мимо. Пожилая дама, обращаясь к Чорану, сказала: «Как красиво, сударь! Подумать только, нас убеждали, что у них нет масла!». Санда Столоян, пересказывая эту сцену в своем дневнике, уточняет: «Вспоминая об этом, Чоран просто умирал со смеху. Надо же — она сказала; масла, а не оружия! — и он все вспоминал, как они со старухой стояли у края тротуара»[601]. Чоран веселился и излагая продолжение этой истории Габриэлю Личану. Немцы шли со стороны бульвара Сен-Мишель, а с другой стороны шли французские пленные. Он побежал к табачной лавке, купил 20 пачек сигарет и стал бросать их французским солдатам. Они кинулись, чтобы поймать сигареты, а немец выхватил оружие. «Он наставил его на меня, — вспоминал Чоран. — В этот момент меня спасло знание немецкого языка. Я крикнул офицеру «Я иностранец!»[602] (в тексте по-немецки. — Перев.)


Глава шестая
ВОЙНА ЭЛИАДЕ С «АНГЛО-БОЛЬШЕВИКАМИ»

В биографиях трех наших героев годы войны долгое время были скрыты за непроницаемой завесой молчания. Молчали их биографы, молчали они сами, а проникнуть в архивы было очень сложно. Этот эпизод в их жизни до настоящего времени представлялся почти неизвестным. Мирча Элиаде выбрал в этом отношении свою обычную тактику «управления» прошлым, решив представить в своих «Воспоминаниях» (написанных много лет спустя) довольно правдоподобный, но очень приукрашенный рассказ. Рассекречивание ряда документов, в частности Министерства иностранных дел Румынии, румынского и британского Государственных архивов, обнаружение поразительного дневника, который историк вел в Португалии в 1941—1945 годах, до сих пор так и не опубликованного во Франции, позволяют сегодня попытаться восстановить этот малоизвестный период гораздо точнее, чем прежде.

Весьма отличный от пройденной Чораном и Ионеско дороги «Бухарест — Виши — Париж», путь Элиаде в военные годы делится как бы на два периода. Он характеризуется совсем другими географическими вехами и совершенно иной, гораздо более глубокой идеологической и политической вовлеченностью, чем у двух его сотоварищей. Пребывание на дипломатической службе страны-союзницы нацистской Германии — самой крупной в Восточной Европе — привело его сперва в Лондон, затем в Лиссабон. В Лондон Элиаде прибыл 15 апреля 1940 г. Прикомандированный к посольству в Великобритании румынским Министерством пропаганды, он провел в этой стране 10 месяцев, привлекая самое пристальное внимание британских властей своими легионерскими симпатиями. В феврале 1941 г., в результате разрыва дипломатических отношений между Румынией и Великобританией, Элиаде получил назначение в Португалию.

Элиаде приступил к исполнению своих обязанностей в румынском посольстве в Португалии в середине февраля. Первое время он находился на должности атташе по печати и пропаганде (секретаря, в соответствии с румынской табелью о рангах), затем главного советника по печати[603]. Повышение было произведено по его собственному ходатайству в сентябре 1942 г.[604] За усердную работу он даже получил награду: историк был возведен в ранг офицера Ордена румынской короны 9 мая 1942 г.[605] Весной 1944 г., когда некоторая часть румынских политиков предпринимает секретные переговоры с союзниками, а перспектива поражения Германии в войне вырисовывается уже весьма отчетливо, персонал румынских дипломатических миссий, занимающийся вопросами печати, передается в ведение Министерства иностранных дел. Это учреждение известно в определенных кругах своими прозападными симпатиями. Элиаде понижен в должности: с советника до секретаря по культуре (апрель 1944 г.). Официально он отправлен в отставку в ноябре 1944 г.[606], т. е. через два месяца после государственного переворота, произошедшего 23 августа 1944 г., в результате которого Румыния разорвала союзнические отношения с Рейхом и вступила в войну на стороне Союзников. Изменение обстоятельств и последовавшая за ним чистка дипломатического персонала румынского посольства в Лиссабоне повлекли за собой увольнение только трех его членов: поверенного в делах Виктора Кадере, юриста Леонтина Константинеску и самого Мирчи Элиаде.

Дневник, который вел в те годы Элиаде, ныне хранится в библиотеке Регенстейна Чикагского университета. Это взрывоопасный документ; совершенно ясно, что, приобретя совершенно определенную репутацию на Западе, Элиаде отнюдь не собирался публиковать его при жизни. Однако, как он сам писал, он воспользовался этим дневником для написания одной из глав «Мемуара II», под названием «От Камоэнса до Салазара». Вот что он говорил по этому поводу (на странице 77 французского издания): «В течение почти четырехлетнего периода, проведенного в Португалии, я вел довольно подробный дневник — особенно в 1942—1945 гг. Если когда-нибудь случится, что он будет опубликован полностью, вероятный читатель найдет там много полезной информации, помогающей понять то время. Я не буду пытаться резюмировать ее здесь и сейчас»[607]. Этот объемистый документ, полный «полезной информации», позволяющей воссоздать политическую карьеру автора, интересен еще и другим. Это единственный дневник ученого, который он не подвергал никакой ретуши с целью последующей публикации, как это имело место с трехтомником «Отрывки из дневника», выпущенным после войны во Франции издательством «Галлимар». Элиаде предстает перед нами таким, каким он был в момент написания. И этот портрет поистине удивителен. Эволюция Элиаде в политическом отношении по сравнению с 1930-ми годами подтверждает самые пессимистические прогнозы. Точнее, речь идет об отсутствии какой бы то ни было эволюции его идеологии, даже о ее дальнейшей радикализации в годы войны. Дневник показывает нам Элиаде, который, выступая сторонником маршала Антонеску, в то же время осознанно, до конца тайно сохранял приверженность своим легионерским убеждениям. Он даже признавал, что своим превращением в человека, которым он стал, он обязан К. З. Кодряну. Это Элиаде, который сам себя называет «легионером» и упоминает о своих «друзьях-легионерах»; Элиаде, который фанатически верит в конечную победу Рейха и страшно переживает каждую новую победу Союзников, в противоположность другим сотрудникам посольства — они более прагматичны и каждый подобный случай празднуют с шампанским. По этой причине он все более ощущает свою изоляцию в 1942—1943 годах. Это Элиаде, который очень высоко оценивает свою миссию — непрестанно упоминает о своем «военном долге» — и называет разгром немцев под Сталинградом «трагедией». Это Элиаде, который весной 1944 г., задавшись сперва вопросом, не стоит ли со всем покончить, подав прошение об отправке на Восточный фронт (что дает представление о глубине его отчаяния), — в конце концов в 1945 г. решает смириться с очевидностью и, как он говорит, «приспособиться к истории». По его собственному выражению, это означает «проникнуть» в Европу и в ее университетские учреждения и использовать там известный метод «троянского коня».

Сведения о политических настроениях историка, имеющиеся в этом четырехсотстраничном дневнике, полностью созвучны положениям его агиографического труда, созданного в это же время и посвященного португальскому диктатору Антониу ди Оливейра Салазару и его режиму. В последнем Элиаде видел воплощение политического идеала, который Железной гвардии «из-за обрушившихся на нее преследований» не удалось до конца реализовать в собственной стране. Степень политической ангажированности Элиаде в военные годы, несомненно, объясняет, почему его имя фигурирует в том очень небольшом списке интеллигентов, который приведен в работе Рауля Хильберга «Палачи, жертвы, свидетели» (1992 г.). Эта монография посвящена геноциду еврейского народа в 1933—1945 годах; Элиаде назван там среди «палачей». Американский историк, анализируя негерманские варианты фашизма, напоминает, что Элиаде был одним из главных идеологов Железной гвардии, что он был в числе тех, кто с 1936 г. совершенно искренне призывал Румынию стать «националистской, пылко шовинистической, вооруженной и сильной, безжалостной и мстительной»[608].

Второй том воспоминаний Элиаде, охватывающий годы войны, открывается странной главой, которая называется «Загадка коллективной смерти». Наивный читатель, видимо, решит, что через четыре десятилетия после уничтожения европейских евреев знаменитый историк религий, вероятно, пришел к выводу, что с их гибелью в истории Запада открылась не поддающаяся излечению рана. Но по прочтении первых нескольких строк выясняется, что «загадка коллективной смерти» имеет отношение к... бомбардировке Лондона 9 сентября 1940 г. Именно с этого эпизода, с пребывания в подземном убежище в ожидании конца воздушного налета, вновь приступает автор к рассказу о событиях своей биографии, возвращаясь при этом к событиям конца 1930-х годов. И читатель быстро осознает, что под «коллективной смертью» имеются в виду не только бомбы, которые в ту ночь, казалось, падали все ближе и ближе, но и «жертвенная смерть» легионеров и репрессии, которые обрушились на них в 1938 г. Перо Элиаде бестрепетно выводит слова «кровь», «невинный», «трагедия», «уничтожение». Они употреблены, чтобы объяснить, что в истории современного христианства пример Железной гвардии явился одним из немногих, когда слепые вера и молитвы во всемогущество Господа были «оплачены таким количеством крови»; чтобы выразить свое восхищение непоколебимой верой «немногих уцелевших» во время этих «массовых избиений», когда «трагедия произошла»[609]; они использованы, чтобы констатировать «уничтожение» единственного политического движения, принимавшего Церковь всерьез.


ЛОНДОН: АДЕПТ ЖЕЛЕЗНОЙ ГВАРДИИ ПОД КОЛПАКОМ АНГЛИЙСКОГО МИДА

В Лондоне Мирча Элиаде еще не обладал дипломатическим статусом. По его собственному свидетельству, министр пропаганды последнего правительства короля Кароля II — человек, которому он был очень обязан, поскольку тот дал ему возможность выехать за рубеж после освобождения из лагеря Меркуря-Чук, — предупредил его перед отъездом: его пост еще не аккредитован, ему придется довольствоваться обычным гражданским паспортом. Достоверно то, что британское правительство упрямо отказывалось предоставить историку дипломатический статус. Доступные для обозрения документы Государственного архива Великобритании не содержат непосредственных объяснений этого отказа. Однако из них со всей очевидностью следует, что англичанам казались подозрительными и открытое выражение Элиаде симпатий к основной фашистской партии его страны, и обусловленное с ним недавнее пребывание в заключении. Поэтому представляется возможным предположить, что возникшие подозрения как-то влияли на факт отказа Элиаде в дипломатических привилегиях.

Данная гипотеза представляется тем более вероятной, что подозрения в отношении Элиаде вновь всплывут на поверхность через некоторое время, после 16 сентября 1940 г., дня, когда в Румынии было объявлено о создании национал-легионерского государства. В Великобритании стало известно, что среди бесчисленных репрессий, осуществленных Железной гвардией в последующие недели, имел место арест легионерской полицией 6 британских граждан, которые затем были подвергнуты пытке. Это произошло в конце сентября 1940 г.[610]. Чтобы развязать себе руки, Железная гвардия учредила собственную полицию в дополнение к имевшейся государственной. В Лондоне все это вызывало недовольство властей, которые с этого момента стали активно интересоваться Элиаде и сразу после описанного инцидента рассматривали даже вопрос о его включении в список тех румынских граждан, которых следовало арестовать в качестве ответной меры. Однако 7 октября посольство Его Величества в Бухаресте сочло, что подобная мера вряд ли будет достаточно эффективной. Сотрудник британского МИДа П. Л. Роуз имел иное мнение. Поверх текста поступившей из Бухареста телеграммы он написал: «Я по-прежнему считаю, что нам следовало бы арестовать одного-двух человек, работающих при румынской миссии (hangers-on the legation — по-английски в тексте. — Перев.), например Мирчу Элиаде, известного своими пролегионерскими настроениями»[611]. Элиаде не арестуют, но многочисленные ходатайства о предоставлении ему дипломатического статуса со стороны румынского поверенного в делах Раду Флореску натолкнутся на исключительно твердый отказ британских властей.

В чем фактически заключались его должностные обязанности? В архивах британского МИДа Элиаде проходил как сотрудник службы печати и пропаганды румынской дипломатической миссии. Эта должность была «совершенной синекурой», как утверждал он в «Мемуаре II». Надо было участвовать в заседаниях ПЕН-клуба, находить издателей для множества «полезных» сочинений, организовывать различные турне и лекции. В его задачи входило также составление еженедельных меморандумов о настроениях британской интеллигенции, который он должен был направлять в румынское министерство пропаганды. Соответствующие бюллетени отсылались в Бухарест каждую неделю. По его словам, вся эта деятельность оставляла ему некоторое свободное время. Он проводил его в Британском музее, собирая там, в частности, материалы для будущей книги о шаманстве[612].

Элиаде в черном списке. «Наибольший приверженец нацизма в румынском посольстве»

Но это еще не все. С приходом к власти в Румынии легионеров и со вступлением Антонеску на высший в государстве пост кондукатора (аналог итальянского «дуче» и немецкого «фюрер»), румынское посольство в Великобритании переживало период неопределенности с сентября 1940 г. Дипломатические отношения между двумя странами были разорваны только в начале 1941 г. Элиаде начал искать новое назначение и с этой целью обратился за разрешением на выезд из Великобритании. Однако это оказалось труднее, чем он думал. Британцы колебались, выдать ли ему такое разрешение, учитывая его связи с Железной гвардией. Кроме того, они подозревали его в шпионаже в пользу Германии. В конце октября из военной разведки в МИД Британии поступил следующий меморандум: «Ситуация следующая. Элиаде входит в число шести румын, чьи фамилии внесены в черный список [a black list], который мы были вынуждены составить с началом румынского кризиса. Он — член Железной гвардии, и нам неоднократно доносили, что он, вполне возможно, является немецким шпионом... До нас также доходили слухи, что он угрожал тем из его коллег, кто не хотел признавать новый (легионерский) режим или занял по отношению к нему выжидательную позицию. Мы немедленно составили черный список из этих шести лиц, так что даже те из них, кто получил разрешение на выезд, фактически не имели бы возможности покинуть страну»[613]. Автор этого документа уточняет: «Однако выезд Элиаде будет трудно задержать (не применяя административные меры), если посольство направит нам официальное уведомление о его назначении на пост атташе по печати в Лиссабоне. А оно не преминет это сделать»[614].

Уведомление действительно вскоре было направлено. Еще в одном рапорте, подписанном майором секретной британской службы Е. Крогэном, отмечаются нацистские симпатии Элиаде, продемонстрированные им в период пребывания в Великобритании. «Самый пронацистски настроенный из сотрудников посольства, сторонник Железной гвардии, г-н Элиаде, разоблачил себя, отправив в Бухарест телеграмму, в которой просил назначить его главой службы печати и пропаганды посольства вместо г-на Диманческу. В той же телеграмме Элиаде разоблачал Диманческу как англофила и противника Железной гвардии. Это послание Элиаде подписал призывом, аналогичным немецкому «Хайль Гитлер!». Он жаждет получить перевод в Лиссабон, поскольку там он получит дипломатические привилегии, в частности право покидать страну, не испрашивая предварительно соответствующего разрешения», — заключает майор Крогэн[615].

Эти уточнения очень важны. В самом деле, до настоящего времени не имеется никаких формальных доказательств существования телеграммы-доноса, о которой упоминает английский офицер. Однако «послужной список» чиновника Мирчи Элиаде, хранящийся в архиве румынского МИДа, свидетельствует, что телеграммой от 23 декабря 1940 г. на историка было возложено новое поручение — обеспечить «реорганизацию» и «руководство» Службы пропаганды румынского посольства в Лондоне. Таким образом, Элиаде добился того, чего хотел. Более того. В архиве Василе Стойки (коммунистического чиновника высокого ранга), переданном в 1999 г. Государственному архиву Румынии в Бухаресте, содержится ряд документов, из которых следует, что при легионерском правительстве Элиаде играл роль мозгового центра в посольстве Румынии в Великобритании и являлся в нем фактически главным лицом. После 14 сентября 1940 г. легионеры получили в правительстве ряд постов, в том числе — пост министра иностранных дел (Михай Стурдза). Представлялось вполне логичным, что они выдвинули историка, и прежде являвшегося их доверенным лицом в Лондоне. Специалисты, получившие доступ к названному архиву, отмечали, что в ряде документов от 10 января 1946 г. под общим названием «Меморандум о положении дел в румынской миссии в Лондоне», доказывается: осенью 1940 г. Мирча Элиаде собственноручно составлял доклады и телеграммы, направляемые в Румынию. Раду Флореску, занимавший должность поверенного в делах, только ставил внизу свою подпись, сопровождая ее припиской: «Да здравствуют Легион и Капитан!»[616]

В этой ситуации обилие рапортов и докладов, подтверждающих дурную репутацию Элиаде у английских властей, было совершенно не удивительно. В одном из таких документов, например, чиновник высокого ранга английского МИДа Филип Б. Б. Николс излагает содержание беседы, состоявшейся у него с рядом сотрудников румынского посольства по поводу Элиаде 28 сентября 1940 г. К Николсу обратился некий профессор Митрани (речь идет о Давиде Митрани, уроженце Румынии, преподавателе Оксфордского Бэллиолского колледжа), желавший рекомендовать румынского историка. Николе решил узнать, что собой представляет Элиаде на деле. Вот что он вынес из разговоров с коллегами Элиаде, в частности с г-ном Стырчей, известным своей прозападной ориентацией и отрицательным отношением к Железной гвардии. «Стырча заявил, что Элиаде был интеллектуалом, склонявшимся на сторону легионеров. Он написал книгу об индийских йогах. Он (Стырча. — Авт.) полагает, что если бы Элиаде отправился в Румынию, то принял бы активное участие в деятельности Железной гвардии»[617]. В том же документе британцы делают вывод, что для них, вероятно, оказалось бы полезно, если бы Элиаде уехал в Румынию, а им удалось бы его перевербовать.

Элиаде рассматривал возможность возвращения в Бухарест, где его друзья-легионеры захватили власть. Так, в записи его португальского дневника от 9 февраля 1943 г. (двухлетняя годовщина его отъезда из Великобритании) читаем: «Я тогда был полон всяческих надежд и опасений. Моим самым большим желанием было уехать из Англии, где все (особенно пресса и общественное мнение) меня удручало, и вернуться в Румынию, чтобы посмотреть, что там делается. Никогда не мог бы себе представить, что придется провести два года в Португалии». Эта информация подтверждается сотрудником румынского посольства в Великобритании Д. К. Даниелополом; его «Лондонский дневник» той эпохи был опубликован в 1995 г. в Яссах. Даниелопол рассказывает, что жена Элиаде Нина, яростная сторонница легионеров, оповестила все свое окружение, будто ее муж вот-вот будет отозван в Бухарест, где ему предложат высокий государственный пост[618]. Не исключено, что подобные предложения действительно поступили Элиаде от Хори Симы, в то время возглавлявшего Железную гвардию и являвшегося вице-председателем Совета. Элиаде их, по всей вероятности, не принял. Что касается легионерских пристрастий его жены, заметим в скобках, что Элиаде и сам их продемонстрировал через несколько месяцев в «Записках о бывшем короле Кароле в Португалии», датированных 1 мая 1941 г. (это приложение к рукописи его португальского дневника). Отрекшийся от престола в пользу своего сына Михая Кароль II и его любовница Елена Лупеску, отправившись в эмиграцию, ненадолго останавливаются в Португалии. Во время одной из аудиенций свергнутый монарх вспоминает об Элиаде. Его высказывания тотчас доводятся до слуха последнего румынским поверенным в делах Камарасеску. Элиаде польщен, узнав, что король высоко оценил его роман «Маитреи» и книгу о йоге. Рассказ об этом есть в его воспоминаниях[619]. Однако там не найти продолжения истории, которое нравилось Элиаде гораздо меньше: его крайнее раздражение вызвало замечание короля относительно влияния на него его жены Нины (напомним, племянницы близкого к королю генерала Кондееску). В записях, сделанных Элиаде в тот момент, есть такие слова: «Он (Кароль) повторяет, что я нахожусь под влиянием Нины» (что, впрочем, считают и многие другие. — Авт.) — но «это не соответствует истине... Нине присуще стремление со страстью вмешиваться во все споры, особенно в последние годы; в них она выступает на стороне легионерского движения, демонстрируя свою принципиальность и боевитость»[620].

Вернемся к плохим отношениям супругов с британскими властями в начале 1941 г. Правительство Его Величества, по всей вероятности решив от них избавиться, наконец разрешает им выехать из Великобритании в Португалию и уведомляет об этом начальника Элиаде в посольстве; для четы Элиаде зарезервированы два билета на авиарейс в Лиссабон, отправляющийся 10 февраля. «Таким образом, можно вообразить себе мою радость, когда я получил телеграмму о назначении секретарем по делам культуры в Португалию», — пишет Элиаде в своих воспоминаниях[621]. Здесь следует внести два исправления. Выражение «таким образом» в воспоминаниях, вышедших в свет в 1988 г., относится к ощущению «бесполезности» Элиаде для его родины. На самом же деле более вероятным кажется предположение, что Элиаде чувствует облегчение — как человек, который испытывал беспокойство в связи с возникшими вокруг него подозрениями и обусловленным ими риском ареста. Второе исправление: как следует из архивных материалов, Элиаде отправляется в Португалию, чтобы занять должность атташе по печати и пропаганде, а вовсе не секретаря по культуре[622]. При этом он сам указывает в своих воспоминаниях, что в течение некоторого времени он замещал атташе по печати Арона Котруса, откомандированного в Мадрид[623].

Даже в аэропорту пограничники, видимо, получившие в отношении Элиаде соответствующие инструкции, продолжали проявлять по отношению к ученому крайнюю бдительность. Элиаде рассказывает в воспоминаниях, что специальные агенты предприняли самый тщательный досмотр его багажа, отрывая подошвы от башмаков, прощупывая подкладку одежды и даже тщательно протыкая иголкой туалетные принадлежности. Их с женой даже подвергли личному обыску. В этом рассказе чувствуется пережитое глубочайшее унижение. Элиаде в ярости: «Оставшись совершенно нагим, я чувствую глухое возмущение, но мне удается сдержаться; думаю, агенты ничего не заметили»[624]. Еще один плевок в лицо бывшему магу Молодого поколения: у него конфискуют дипломатическую почту. Сев наконец в самолет, Элиаде задается вопросом (или делает вид, что задается, — для французских читателей его воспоминаний) о причинах, вызвавших подобное отношение к нему британских властей. Уж не пришли ли они к выводу — конечно, совершенно нелепому, — что «моя деятельность в пользу союзников (sic! — Авт.) на самом деле служила обыкновенным прикрытием?»[625]. Однако даже в самолете Элиаде не до конца успокоился. Историку показалось странным, почему именно этот самолет практически пуст. Однако чета Элиаде благополучно добралась до цели — вскоре они уже восхищались показавшимися огнями Лиссабона.


ЛИССАБОН: СЛУЖБА ПРОПАГАНДЫ И ПРИСЯГА НА ВЕРНОСТЬ МАРШАЛУ АНТОНЕСКУ (19411944)

Вот таким образом Элиаде на четыре с половиной года, с середины февраля 1941-го до августа 1945 г., оказался заброшен в салазаровскую Португалию. Там 21 апреля 1941 г. новый атташе по печати и пропаганде вновь приступил к написанию дневника, начатого еще в Румынии (румынская часть, видимо, окончательно утеряна). Это помогало ему на данном этапе адаптации и с учетом «воздействия политического фактора» обрести себя и собраться с духом. Элиаде наконец обрел дипломатический статус; как же пережил молодой дипломат этот первый год в Португалии, год, отмеченный вступлением его родины в войну на стороне Гитлера? В воспоминаниях Элиаде сообщает, что утренние часы он проводит в посольстве, что он начал методически изучать португальский язык. Из дневника следует также, что его автор посвящает некоторую часть своего времени перечитыванию отдельных своих опубликованных произведений. Он восторгается собственной гениальностью. Лейтмотивом дневника являются его комментарии о собственном величии, которые нельзя читать без чувства неловкости. Так, 13 июня 1941 г., перечитав «Свадьбу в раю» и «Хулиганов», которых он скромно сравнивает с «Бесами» Достоевского, Элиаде пишет: «Никогда прежде не ощущал я с такой ясностью, что я — большой писатель». И даже: «Я настолько полно убежден в своей литературной гениальности, что задаю себе вопрос, не признак ли это старения». Мирче Элиаде только 34 года.

Однако все эти эмоции отходят на задний план при объявлении о вступлении Румынии в войну против СССР. Новый кондукатор Антонеску, очевидно, намеревается вернуть территории, отошедшие Советскому Союзу годом раньше (Бессарабию и Буковину). Элиаде отмечает, что он этого не ожидал. И вот настает 22 июня 1941 г. «Не могу еще раз не сказать, насколько этика англичан представляется мне смешной! — пишет человек, который потом в воспоминаниях будет говорить о своих «просоюзнических» чувствах. — Они молчат, когда Советы захватили Бессарабию, страны Балтии, половину Польши и часть Финляндии; но они выли по поводу Данцигского коридора, а теперь помогают Сталину во имя демократии, свободы и христианских ценностей!» К счастью, через несколько дней он услышит хорошие новости: «Вчера, — записывает он 30 июня, — первое немецкое сообщение с русского фронта меня немного успокоило». И признается: «Меня захлестывают пламенная любовь к родине, пылкий национализм. Ничем не могу заниматься после того, как Румыния вступила в войну. Не могу даже писать».

Гробовое молчание по поводу ясского погрома

Служебное положение Элиаде обеспечивает ему прямой доступ к сообщениям с фронта и даже к действующему коду, который открывает ему пути и к более закрытой информации. В доказательство приведем запись от 18 декабря 1941 г., где, как он утверждает, им отправлены две шифрованные телеграммы в Бухарест. Но совершенно поразительно, что в его дневниках того времени не найти ни строчки по поводу ужасающего погрома в Яссах, достигшего высшей точки 29—30 июня. В ходе него всего за несколько дней были зверски убиты более 10 000 евреев; погромщики действовали на основании заранее составленных списков[626]. Главный город Молдавии, родной город капитана Кодряну и одна из традиционных колыбелей румынского антисемитизма, Яссы оказался прифронтовым городом. Из 100 000 его жителей 50 000 принадлежали к еврейской общине. Они оказались идеальной мишенью для пропаганды первых военных дней, повторявшей на все лады, что ясские евреи — «платные агенты на службе большевиков». Утром в субботу 28 июня по всему городу были расклеены плакаты, призывавшие гражданское население оказать помощь расквартированным в городе солдатам. Они гласили: «Румыны! Убивая каждого еврея, знайте: тем самым вы ликвидируете коммуниста. Час расплаты настал». В убийствах приняли участие солдаты и офицеры, румыны и немцы, а также жандармы, полицейские и местное население, действовавшие с неописуемой жестокостью. Это избиение, одно из самых крупных в начальный период войны, впервые вводит новый способ массового уничтожения людей, который затем получит широкое применение. Речь, идет о поездах смерти. 30 июня люди, избежавшие гибели на улицах города, втиснуты в вагоны для перевозки скота двух товарных поездов и заперты на засов. В одном поезде уместилось более 2500 евреев, в другом — 1800—1900. Их везли много дней на бешеной скорости неизвестно куда. Большинство погибло от жажды и задохнулось[627].

Курцио Малапарте посвятил этим событиям незабываемые страницы своей книги «Капут»; глава «Ясские крысы» принадлежит к числу самых замечательных явлений литературы XX века[628]. Итальянский писатель был тогда военным корреспондентом крупной итальянской газеты «Коррьере делла Сера». Его репортаж о погроме от 4 июля 1941 г. (с пометкой «с Молдавского фронта»), занявший целую полосу в выпуске от 5 июля, был опубликован под названием: «Яссы: расправа с еврейскими предателями». Фактически, как установил недавно Пьер Паше, текст, опубликованный в «Капут» (первое издание — Неаполь, 1944 г.), представляет собой исправленную версию того первого репортажа с места событий, в котором рассказывается о восстании самых «опасных» слоев «еврейского пролетариата»[629]. В «Капут» Малапарте описывает, как по улице бегут евреи — мужчины, женщины, дети, — а за ними гонятся солдаты и жандармы со взведенными ружьями и обезумевшая толпа, вооруженная ножами и железными брусьями; он говорит о шуме немецкой и румынской речи; о подавленных стонах и мольбах жертв о пощаде. А потом — об улице, устланной человеческими телами, застывшими в странных позах, о тротуарах, где высятся груды мертвецов.

На основании исследований Раду Иоанида сегодня можно утверждать, что имеются документальные доказательства: погром частично был организован одним из отделов румынской Секретной службы информации (SSI) совместно с соответствующими германскими службами[630]. Маршал Антонеску, во всяком случае, не вмешивался. Глава правительства вообще полностью отдавал себе отчет в том, что там происходило; ведь это он на Совете министров 5 апреля 1941 г. заявил относительно евреев: «Я предоставляю полную свободу действий толпе, чтобы она их уничтожила. Я удаляюсь в свою крепость, а когда ликвидация будет завершена, я выйду оттуда и наведу порядок»[631]. Продолжая утверждать, что евреи — «язва человечества», Антонеску в середине июля выразил неодобрение действиям своих солдат, которые якобы приняли участие в бойне без всякого приказа. Между тем он лично приказал бросить уцелевших в поезда смерти. Отметим наконец, что в «Дневнике» Себастьяна о погроме упоминается. Слух о нем за несколько дней облетает всю страну. Вот что писал Себастьян по этому поводу 12 июля: «Простой пересказ того, что рассказывают о евреях, убитых в Яссах, о тех, кого возили в поездах между Яссами и Караласами, — превосходит всякое чувство, всякие слова, всякое воображение. Черный, беспросветный, безумный кошмар»[632]. Было абсолютно невозможно, чтобы Элиаде, находясь в Лиссабоне, ничего не знал об этих ужасных событиях, тем более что они происходили в течение нескольких дней. Более того, ясский погром вызвал бурную реакцию во всем мире, в частности, в дипломатических кругах. Посол Франции в Румынии Жак Трюэль, а также послы других стран, в частности Бразилии и Уругвая, направили своему руководству исполненные ужаса отчеты. Американский поверенный в делах, со своей стороны, предупредил Антонеску, что он, совместно с представителем Ватикана, министрами иностранных дел Швейцарии, Бразилии — и Португалии! — рассматривают возможность прибегнуть к международному протесту[633]. Совершенно невозможно представить, чтобы вмешательство португальского правительства в события, происходящие в Румынии, прошло незамеченным в дипломатическом представительстве этой страны в Лиссабоне. Однако обо всем этом в португальском дневнике Элиаде нет ни слова. Может быть, событие казалось ему слишком незначительным, чтобы упоминать о нем в его тетрадях — всего-то несколькими десятками «жидо-большевиков» меньше, они ведь были пособниками десантников, как гласило официальное коммюнике румынского правительства.

Записи в дневнике за 1941 г. также представляют любопытнейшие сведения об отношении Элиаде к маршалу Антонеску. Следует, правда, подчеркнуть, что его позиция была не совсем удобной. Как и большинство бывших членов и попутчиков Железной гвардии, Элиаде испытывал двойственное чувство к кондукатору, который как-никак кроваво подавил легионерский мятеж конца января 1941 г. Но, по мнению Элиаде, Румыния переживала в то время один из самых ответственных периодов своей истории, и вождь вел страну верной дорогой — дорогой к победе в союзе с Германией. Время требовало хотя бы ненадолго забыть о прошлых распрях. Поэтому он писал 20 июля: «Я примирился с новой Румынией генерала [впоследствии маршала] Антонеску, поскольку мы вступили в тяжелейшую войну» и потому что «само наше существование поставлено на карту». Выдвинутые историком инициативы находят положительный отклик у его руководства. Об этом свидетельствует, в частности, доклад поверенного в делах от 7 октября 1942 г., где выказывается радость по поводу «настоящего успеха» серии статей, опубликованных в португальской прессе М. Элиаде, которому тем самым удалось «возбудить живой интерес» к румынской культуре[634].

Доклады Элиаде отправляются на родину за его собственной подписью, в том числе и те, которые он адресует непосредственно министерству национальной пропаганды. Некоторые совершенно бесцветны, как, например, отчет от 16 марта 1944 г., информирующий об открытии курсов румынского языка в Лиссабоне[635]. Другие представляют больший интерес. Так, 14 апреля 1942 г. секретарь по вопросам печати Элиаде направляет в Бухарест записку на трех страницах о «политической напряженности в Португалии». Речь там идет о «заговоре» против Салазара, организованном Испанией и раскрытом «немецкими информационными службами», где у историка имеется «информатор». По сообщениям последнего, «заговорщики пользовались непосредственной поддержкой Великобритании». Элиаде, кроме того, привлекает внимание министра к «англо-коммунистической пропаганде, которую распространяют католические организации» — явлению, которое ему представляется особенно интересным. Эта пропаганда осуществляется под лозунгом «нацизм столь же опасен, сколь и коммунизм». Историк религий приводит в пример недавно прошедшую религиозную процессию, организованную 12—13 апреля. Он уточняет — совершенно необычайная вещь! — что она была интерпретирована как «попытка духовного сопротивления португальской нации «нацистскому тоталитаризму!» — здесь стоит обратить внимание на использование кавычек и восклицательного знака. Элиаде упоминает, наконец, о слухах относительно возможной высадки британского экспедиционного корпуса в Португалии[636].

Наконец в португальской столице Элиаде заводит друзей. Он старается общаться с людьми, пользующимися хорошей репутацией, что и объясняет, по всей вероятности, наличие у него осведомителя в немецких службах, упоминавшихся выше. Среди его друзей — сын Джованни Джентиле, философа-фашиста, второе лицо в итальянском посольстве. С конца 1942 г. Элиаде устанавливает тесные дружеские отношения с неким доктором Марио, «очень интересным человеком» (как он отмечает в дневнике 17 февраля 1943 г.). Этот человек, австриец по происхождению, занимает должность атташе по печати в посольстве гитлеровской Германии. В течение десяти лет он работал в Париже корреспондентом немецкой газеты «K?lnische Zeitung» и одновременно — издававшейся Нае Ионеску «Чувинтул». Ионеску он считал «одним из самых умных людей Европы». Понятно, что этот таинственный доктор Марио обладал множеством достоинств, способных привлечь доктора Элиаде, тем более что, как выяснилось, оба они преклонялись перед Рене Геноном. У Элиаде в Лиссабоне были и другие встречи, например с Ортегой-и-Гассетом и с Эухенио д’Орсом — оба они произвели на румынского историка сильнейшее впечатление.

Элиадевский гений: «Какой я необыкновенный человек!»

Однако осенью 1941 г. настроение у Элиаде довольно неважное. Он жалуется на серьезные приступы неврастении — еще один постоянный мотив в его дневнике — и признается, что его зачастую обескураживает его повседневная работа, требующая больших усилий и очень утомительная: выпуск пресс-релизов, организация различных официальных презентаций и т. п. Его не оставляет жгучее чувство, что он тратит впустую драгоценное время, которое мог бы посвятить творчеству. Он с горечью констатирует, что после освобождения из лагеря Меркуря-Чук осенью 1939 г. не написал ничего существенного — лишь несколько этюдов и новелл, театральную пьесу «Ифигения» да еще «Миф реинтеграции» (эта работа выйдет в 1942 г. в Бухаресте, в издательстве «Vremea»; впоследствии крупные отрывки из нее будут вставлены в «Мефистофеля и андрогина» — Париж, 1962). «Три моих зрелых года!» — восклицал он с досадой 4 ноября 1941 г. Элиаде сетует по поводу несправедливости ударов, нанесенных ему судьбой. Это отличительная черта его психологии. Никогда, ни в тот момент, ни впоследствии, ему не приходило в голову, что политический выбор человека определяет его позицию и образ действий, а это, в свою очередь, несет определенные последствия, вполне возможно, что и неприятные. Их не следует относить исключительно на счет слепой несправедливости судьбы.

Кроме того, Мирча Элиаде страдает от изоляции, что еще усиливает его стремление пожалеть себя и обостряет безумную жажду признания. «Если бы только я жил за границей! В том положении, которое я занимал последние 5—6 лет, я бы уже стал писателем европейского масштаба. Даже мои эссе и работы по философии религии обрели бы известность за рубежом», — жалуется он в дневнике (запись от 15 сентября 1941 г.). Однако он ни разу не размышляет о правильности выбора, сделанного в 1930-е годы, — остаться в Румынии и проповедовать воинствующий национализм. Весьма показательно также отношение к авторам, открытым им в те годы. Например, он буквально проглатывает «Историю развития теории эстетики в Испании» Менендеса-и-Пелайо. Первая мысль — провести сравнение с самим собой. «Я на него очень похож, — пишет Элиаде 10 ноября. — Как и он, я обожаю делать научные выводы на основе широкого философского подхода. Я отличаюсь такими же энциклопедическими познаниями в области филологии и библиографии. Но я отличаюсь от него в лучшую сторону тем, что обладаю писательским талантом и нестандартным мышлением в области философии. Кроме того, мне кажется, что я более любознателен». Элиаде постоянно и патетически восторгается сам собой. Так, когда известный историк искусства Рейнальду ду Сантуш обращается к нему за уточнениями относительно некоторых школ, которые недостаточно ему известны, например Варбургской школы, румынский ученый бесконечно этим польщен. «Возвратившись домой, — пишет он 15 сентября, — я сказал себе: «Какой же я необыкновенный человек!» В этих словах нет ни тени юмора.

Месяц спустя его мания величия и самодовольство приобретают совсем уже болезненный характер, что, по всей вероятности, следует объяснить длительной депрессией, в которой он пребывает с момента приезда в Португалию. В записи от 11 декабря 1941 г. Элиаде сравнивает себя с Гете — и это сравнение затем неоднократно встречается в его дневнике. «Моя способность понимать и чувствовать все относящееся к области культуры — безгранична», — замечает он. А вот еще о себе: «Не думаю, чтобы когда-либо прежде существовал столь всеобъемлющий гений; что бы там ни было, мой интеллектуальный горизонт шире, чем у Гете». Гете снова упоминается 15 июля 1943 г.: «Я Гете, еще не создавший своего «Вертера», — замечает Элиаде с той «бесконечной скромностью», которую считает присущей себе чертой и о которой совершенно серьезно упоминает неоднократно, в частности 22 ноября 1942 г. Однако не будем преувеличивать! Его возможности самоуничижения имеют свои границы, и в тот день, 15 июля 1943 г., он, скорее, доволен собой — во всяком случае, достаточно, чтобы утверждать, что вполне уверен и в своем «гении», и в нетленности своих произведений (это мы уже заметили). Однако к этому моменту он совершает важное открытие: «Я отдаю себе отчет, что со времен Эминеску румынская раса не рождала фигуры более сложной, более мощной и талантливой, чем я...» Этому фантастическому тщеславию равны по силе лишь мучающие его чувство неполноценности, фрустрация и ощущение отсутствия самореализации. Единственное достоинство, которое следует за ним признать, — искренность. Она заставляет его даже испытывать некоторое сострадание к его окружению, по отношению к которому он крайне предупредителен. Он признается 8 января 1943 г.: «В обществе я предпринимаю отчаянные усилия, чтобы выглядеть ординарным человеком. Меня смущают мои собственные «масштабы», моя особость, потому что я всегда боюсь, что другие от этого страдают...»

Диктатура Салазара как модель политического устройства

Хотя состояние психики Элиаде внушает определенное беспокойство, ему все же удается работать. С осени 1941 г. он начинает составлять библиографию для будущей книги о Салазаре. Речь не идет о заказной работе. Проект его очень интересует, он изучает колоссальный объем литературы и работает над ней с большим пылом и прилежанием. Между салазаровской Португалией и антонесковской Румынией напрашиваются определенные параллели. Конечно, первая из них католическая, вторая — православная. Однако в обоих случаях речь идет о странах латинской культуры, отличающихся высокой степенью традиционализма, недостаточным развитием демократии и стремлением интегрировать в свою авторитарную систему изобретенный за рубежом фашизм. Таково было мнение посла Деметру Юраску, который в интервью издающейся в Порту газете «Jornal de Not?cias» от 28 октября 1941 г. заявил: «Так же, как и Португалия, нация короля Михая и Антонеску чужда земным амбициям и сражается за торжество послания Христова»[637]. К тому же Элиаде непосредственно увязывал подготавливаемую работу с международной обстановкой. «Я счел бы неприличным опубликовать в военное время книгу, никак не связанную с политической ситуацией, в которой находится моя страна», — пояснял он 31 марта 1942 г. По его мнению, история португальских революции и контрреволюции была значима и для Румынии. Автор ни секунды не сомневался относительно приема, который окажет книге кондукатор, — это свидетельствует, что чувство вины по отношению к репрессированным друзьям-легионерам окончательно перестало терзать Элиаде. «Я полагаю, в частности, что на основании этой книги генерал Антонеску создаст новую программу», — записывал он в этот день. «Салазар» должен был улучшить имидж Румынии в португальской прессе. Вообще, добавлял автор, выбор темы определялся желанием «быть как можно более полезным своей стране и хотя бы предполагать, что в годы войны я тоже выполнял свой долг». Эта позиция в послевоенные годы нашла отражение в красивой формулировке «сопротивление через культуру», вызывавшей восторг у западных исследователей творчества Элиаде.

Книга, посвященная Салазару, вышла в свет в 1942 г. в Бухаресте. Это был том, насчитывавший 240 страниц, хорошо структурированный, разбитый на 15 глав. Ориентируясь на уровень знаний своей румынской аудитории, Элиаде описал там основные этапы истории Португалии. Но главная часть произведения посвящена установлению военной диктатуры в 1926 г., созданию корпоративистских институтов и переходу всей полноты власти в начале 1930-х годов к Антониу ди Оливейра Салазару, вызывающему у автора преклонение. После десятилетий политической анархии конец 1920-х годов явился началом «нового цикла», поскольку «моральная и политическая революция Салазара была проведена успешно», — радостно сообщал историк. Этот успех должен был послужить примером для других стран[638]. Уже в первых строках предисловия к книге Элиаде описывает ее цели и задачи в таких выражениях, которые совершенно четко определяют преемственность «Салазара» по отношению к его позиции и творчеству 1930-х годов. Книга была написана, «чтобы ответить на вопрос, который автор неизменно задает себе на протяжении десятилетия: возможна ли духовная революция? Может ли быть исторически реализуемой революция, совершенная людьми, которыми движет вера в приоритет духовного? Сегодняшняя Португалия, Португалия Салазара, — это, быть может, единственная страна в мире, где была сделана попытка ответить на эти вопросы»[639]. Он буквально околдован салазаровской моделью, которая производит аналогичное действие на французских крайне правых, а впоследствии очарует и часть вишистских элит, начиная с самого маршала Петена. Следует отметить, что в этом плане португальско-французские отношения носили двусторонний характер: «Интегрализмо лузитано», крайне правая португальская партия, взяла за образец соответствующее французское движение, «Аксьон франсез»[640].

Как следует из элиадевской характеристики режима Салазара, бывший сторонник Железной гвардии ни на йоту не изменил своих прежних убеждений. В португальской модели он усматривает «христианскую форму тоталитаризма», где государство не подавляет личность, но, напротив, уважает ее законные права. Вспомним, что именно эта терминология использовалась Элиаде для воспевания достоинств осуществлявшейся Легионерским движением «национально-духовной революции». Салазаровское «христианско-тоталитарное государство», по Элиаде, основывается на различных «органических сообществах», в совокупности образующих «сообщество любви» (конструкт, столь милый сердцу Нае Ионеску). Иными словами, этому режиму удалось благотворно перестроить общество, поставив в его центр не отдельного гражданина, а неразрушаемую ячейку — семью. Был также произведен возврат к корпорациям, которые Элиаде считал органическими социальными коллективами. Он видел смысл салазаровского «чуда» в государстве, построенном не на абстракциях, но на «живых реальностях народа и его традиций» и способном «реинтегрировать человека в космические ритмы»[641].

Здесь мы подходим к основополагающему тезису историка религий. Впервые сформулировав его в важнейшем произведении по философии религии военного периода «Миф реинтеграции», Элиаде затем развивал его в подавляющем большинстве работ. Уже став профессором Чикагского университета, он продолжал считать, что одной из фундаментальных характеристик «человека религиозного» (homo religiosus) является стремление повторного слияния с космосом. Основываясь на этом положении, доказывал Элиаде, можно полагать, что примитивные общества рассматривали правовой и политический порядок как одно из проявлений «космического порядка»[642]. В 1942 г. он аргументировал свою теорию следующим образом. Человек отделен от космоса, и существование его несчастливо. Осознав эту оторванность, человек далее не может преследовать никакой иной цели, кроме как «реинтеграции в целое». Это — один из наиболее часто встречающихся мифов человечества. Глубинный смысл любого религиозного действия рассматривается поэтому как попытка восстановить первоначальное космическое единство и включить в него самого человека[643]. Метод, примененный Элиаде в послевоенные годы, творческую герменевтику, можно считать развитием этого архаического мироощущения (Weltanschauung), которое он ставил гораздо выше «пустого неба» современного мировоззрения. Задача применения данного метода — выявление «взаимосвязи между бытием человека и бытием космоса» и доказательство того, что эта взаимосвязь касается «каждой судьбы». Так Элиаде объяснял свои концепты в 1978 г., разумеется, не упоминая о тех политических режимах XX в., которые, на его взгляд, максимально приблизились к прекрасному теоретическому идеалу.

Важно отметить, что в своем анализе «Нового Государства» (Estado Novo) Элиаде занимает позицию правее Салазара. Он описывает тоталитарную систему, совершенно не соответствующую откровенно реакционному характеру салазаровского режима, скорее похожую на Грецию времен «черных полковников» или на вишистский режим. Сам Салазар писал: «Нам следует избегать тенденции к созданию образования, аналогичного тоталитарному государству»[644]. Португальское государство считалось тогда корпоративистским и унитарным. Тем не менее некоторые методы руководства массами, применявшиеся с 1936 г. (жестокие репрессии, вездесущий характер исключительно действенной политической полиции, гигантский размах общественных мероприятий, наличие полувоенной молодежной организации и добровольческой антикоммунистической милиции «Португальский легион» и т. п.) — роднили Португалию с другими европейскими фашистскими режимами.

Для Элиаде, по-видимому фрустрированного десятимесячным вынужденным пребыванием в Лондоне, эта работа — еще и возможность свободно выразить свой антиевропеизм. Можно заметить, что он нисколько не уменьшился, несмотря на идущий в Европе военный конфликт. У наций одна альтернатива, убежден Элиаде: или достойный подражания путь «христианской революции», или обращение к модели демократической Европы, к ее философской и политической системам. Последнее означает «безоговорочное крушение, создание хилых гибридных структур, чьи стандартные и все выхолащивающие формы означают смерть Европы»[645] — во всяком случае, как ее понимает автор. Поэтому в установленной 28 мая 1930 г. диктатуре он усматривает лишь преимущества и считает ее «единственной для Португалии возможностью избавиться от демагогии и ее неизбежного последствия — коммунизма»[646]. На взгляд Элиаде, Салазар обладал тем достоинством, что смог «постепенно, но эффективно» ликвидировать последние «дегенеративные пережитки либерально-демократического духа»[647]. Португальскому диктатору, опиравшемуся на Церковь, удалось постичь фундаментальную человеческую потребность — «потребность в вере, потребность в абсолюте»[648]. (Стремление к ней впоследствии также составит одну из центральных тем творчества ученого.) Конечно, считает Элиаде, действия диктатора были «не всем по вкусу». Но какое это имело значение? Великий государственный деятель превратил диктатуру в «инструмент этического и умственного развития молодых поколений», он научил их воспитывать в себе дух жертвенности, «гордость и славу страдания» — мы уже знаем, насколько эти качества казались важными Элиаде. Можно себе также представить, что его сердце билось сильнее при виде представителей молодежных движений салазаровского режима. Тем более что они — какая удивительная аналогия — были одеты в зеленые рубашки и коричневые куртки. К этой изумительной картине «мужественной этики», к «этому солдатскому и римскому пониманию существования», какой являлась Элиаде португальская революция, добавлялось еще одно важнейшее обстоятельство: непогрешимость диктатора, всегда действующего безошибочно. «Так, в 1936 г. он сразу занял сторону Франко против коммунистов»[649].

Книга была прекрасно принята португальской прессой, из нее приводились длинные цитаты, на нее писали хвалебные рецензии[650]. Вместе с тем она породила некоторые сомнения относительно познаний Мирчи Элиаде как специалиста в области современной истории. Например, его краткое описание многовековой истории Португалии рисует страну, терзаемую деятельностью тайных групп, «воспитанных на чужих идеалах». Эти группы — имеются в виду евреи и франкмасоны — несут непосредственную ответственность за «моральную нищету», в которой пребывает страна[651]. Элиаде на полном серьезе уверяет своих читателей: «Дело в том, что в Португалии франкмасонское движение с самого момента своего создания (в XVIII в. — Авт.) было на стороне революции — против традиции, на стороне узурпаторов — против законного короля, на стороне иностранцев — против националистов»[652]. Элиаде удалось совершить еще один подвиг — собрать в книге большинство антисемитских стереотипов. На ее страницах, разумеется, присутствует неизбежный «еврейский банкир» — в образе некоего Медизабала, жившего в XIX в. В этом персонаже нет ничего положительного — ведь он «фанатичный либерал». Кроме того, продолжает автор, «как всякий добрый еврей, Медизабал умело сочетал энтузиазм и расчет, не подвергая опасности свой капитал ради своих идей»[653]. Еще один злодей — Афонсу Кошта, один из главных деятелей республиканской революции 1910 г. Элиаде изливает на Кошту всю накопившуюся юдофобскую желчь: «Еврей, законник, хороший диалектик, он предпочитал действовать путем закулисных интриг. Оппортунист, трус, аморальный человек, он жаждал лишь одного: власти». Этого одного было бы достаточно, но это было еще не все: ученый уточнял дополнительно, что Кошта был «неблагодарным и тщеславным»[654] и что именно эти качества позволили ему выдвинуться в «вожди выскочек»[655]. Кроме того, замечает псевдоисторик, Коста снюхался «еще с одним семитским великим вождем революции — Герра Хункейро»[656].

В 1941—1944 годах Элиаде опубликовал в португальских газетах и журналах около двух десятков статей (в частности, в журнале «Ac??o»), а в румынских — всего лишь несколько. В одной из этих последних, озаглавленной «Камоэнс и Эминеску» («Vremea» от 9.5.1943), содержались размышления, ранее опубликованные в одной из статей для «Ac??o». Элиаде пустился в ней в апологию «гения», присущего «латинской расе», так замечательно выразившегося у двух поэтов, родина которых была расположена в прямо противоположных концах Европы. (Между тем в письме к Гершому Шолему от 1972 г. Элиаде утверждал: «Находясь в Португалии, я не опубликовал ни единой статьи в румынских средствах массовой информации»[657].) Одна из самых странных составляющих «панлатинской» идеологии, на защиту которой встает дипломат-эрудит в это время, состоит в попытке исключить из числа латинских стран Францию (не считая, конечно, вишистского режима). В длинном эссе от 5 февраля 1942 г., также посвященном латинскому гению, чье заглавие «Latina ginta e regina» — это заглавие стихотворения (поэмы?) Эминеску, Элиаде открыто ополчился против демократической и «масонской» Франции и ее стремления «возглавлять» другие латинские нации. «В течение длительного времени, — объяснял он, — Франция выдвигала универсальные ценности: латинские же ценности, напротив, сами по себе и сами для себя выдвигались лишь в той мере, в какой они входили в ту духовную, культурную и политическую систему, за установление которой боролась демократическая Франция». Конечно, продолжает Элиаде, «в этом процессе развития были и перерывы, отличавшиеся иной тенденцией — именно на них маршал Петэн основывает свои надежды на французское Возрождение, которого все латинские народы желают от всей души». Непосредственно за похвалой в адрес вишистского режима и его главы следует поучительный экскурс во французскую историю При этом Элиаде уточняет, что «демократическую и универсалистскую Францию, ставшую «эпицентром масонского движения» не следует путать с реальной Францией — националистской и христианской»[658]. Ряд этих тезисов приводится затем в небольшой работе, которую он выпустил в Лиссабоне и Мадриде в 1943 г. вслед за «Салазаром» под названием «Os romenos — latinos de oriente»[659]. На сей раз Элиаде, разглагольствуя как доморощенный геополитик, излагает свою теорию, в соответствии с которой война с Советским Союзом означает не только «защиту христианских ценностей от евразийского мистицизма», но еще и защиту устья Дуная, от обладания которым зависит судьба части Европы.

12 января 1942 г. Элиаде выражает уверенность, что «эта война может продлиться еще 8, 10, 12 лет». Он все чаще испытывает приступы отчаяния. Ему скучно, он в меланхолии, он исписался, он распутничает (о, эта ужасная монотонность распутства! — записывает он в дневнике 6 июня 1942 г., полшестого утра, вернувшись домой после ночи, проведенной в лиссабонском квартале «красных фонарей»). К тому же 8 января в посольстве появляется некий Сергиу Лекка, который, кажется, питает к Элиаде особую неприязнь, — «утверждает, что я якобы работаю на немцев», говорит Элиаде, который, в свою очередь, подозревает Лекку в шпионаже на англичан. В довершение всего этот самый Лекка только что назначен главой Отдела прессы посольства. Элиаде рассматривает даже возможность быть отозванным в Бухарест. Затем он спохватывается. «Там я рискую быть арестованным как легионер или террорист», — делится он 10 января со своим дневником. Тем не менее 20 июня он все же решается подать заявление об отпуске и отправиться в Бухарест, в частности для того, чтобы добиться перевода в Рим (об этом говорит запись от 3 июля). Из служебного формуляра Элиаде, хранящегося в архивах МИДа Румынии, видно, что помимо соответствующего официального ходатайства его жена Нина пытается оказать ему поддержку — направляет в Бухарест угодливое письмо, адресат которого остается неизвестным (скорее всего, высокопоставленный чиновник из числа ее знакомых). В письме она объясняет, что «есть некоторые вопросы, которые он (Мирча) не может изложить письменно; особенно в отношении пропагандистских программ, которые довольно часто до вас не доходят»[660]. Существование официального ходатайства о переводе в Рим, о котором упоминается в дневнике, также подтверждено архивными документами. Элиаде представляет его 30 июля 1942 г. (телеграммой № 2005 Р.) Его преданная супруга немедленно берется за перо, чтобы подкрепить просьбу о переводе и одновременно — прошение о возведении в более высокий дипломатический ранг (советника)[661]. Нина пишет с этой целью два письма — от 8 июля 1942 г. некоему г-ну Бадаута, второе — какому-то «г-ну профессору». В обоих письмах затрагиваются вопросы продвижения ее мужа по службе и перевода в итальянскую столицу. Первое ходатайство удовлетворено, второе нет.

И в этот момент нежданно-негаданно им выпало счастье: Элиаде становится известно, что Салазар согласился его принять. Очарованный собеседником, Элиаде описывает в дневнике 7 июля 1942 г. его искренность, его «тонко очерченное и такое мужественное лицо», его «тихий теплый голос»[662]. Но тут он быстро спохватывается, что диктатор, которому очень хочется знать, присутствует ли в Румынии «фронтовой дух», хочет передать послание Антонеску. По сути, Салазар предлагает ему держать как можно больше войск в пределах внутренних границ. Приняв полученное к сведению, румынский почитатель Салазара направляется в Бухарест, куда он и прибудет 13 июля после двухдневной остановки в Берлине.

Пребывание в Бухаресте в июле 1942 г.: депортация румынских евреев

Как проводил Элиаде в 1942 г. отпуск в Бухаресте, ставший для него последней поездкой на родину? В соответствии с имевшейся договоренностью, менее чем через сутки после приезда историк имел почти часовую встречу с министром иностранных дел Михаем Антонеску. Элиаде передал ему послание Салазара, которое, кажется, Антонеску не убедило. Кроме того, отмечал он с раздражением, министр непрерывно его перебивал[663]. В дневнике Элиаде отмечал, что тогда, в июле 1942 г., он проводил утренние и дневные часы в министерстве. Это уточнение очень важно.

В этот момент румынские евреи переживали один из наиболее критических моментов своей истории. Румынская администрация развила кипучую деятельность. Десятки тысяч евреев Буковины и Бессарабии уже были убиты у порога родного дома или депортированы в Транснистрию (территория к востоку от Румынии, до 1941 г. относившаяся к Украине, а затем аннексированная румынской армией). Летом и осенью 1942 г. власти приняли решение депортировать также евреев из так называемого Старого королевства и из южной части Трансильвании. Составлялось расписание составов, которые должны были везти их в немецкие лагеря уничтожения. В конце концов эти планы не были реализованы: воздействие мировой общественности, непрерывные призывы к милосердию со стороны руководства еврейской общины и ряда политических деятелей (в том числе Юлиу Маню), наконец, молодого короля Михая и его матери — убедили маршала Антонеску отложить депортацию до 1943 г. Этот проект, сперва отложенный под сукно, впоследствии так никогда и не был реализован: основной причиной явился перелом в войне в конце 1942 г. в результате разгрома немецких и румынских войск под Сталинградом (который Элиаде считал «трагедией»). Румынские руководители были прагматиками; видя, что положение меняется и что Рейх вполне может потерпеть поражение, они с начала 1943 г. стали использовать евреев как разменную монету в грядущих переговорах, как средство, позволяющее улучшить имидж Румынии в глазах США и Великобритании. В этой связи Антонеску в 1943 г. рассматривал возможность репатриации некоторых категорий депортированных в Транснистрию, в первую очередь сирот. Затем возвращаться стали и другие евреи, но в мизерных количествах и к самому концу 1943 г.

В июле 1942 г. Мирча Элиаде проводил все время в министерстве иностранных дел; неужели до него действительно не дошли никакие слухи о депортации в Берген-Бельзен, в Освенцим? Совершенно ясно одно: он не мог совсем ничего не знать об участи евреев в Транснистрии, о перемещениях десятков тысяч человек во время долгих маршей смерти под конвоем румынских солдат. В это самое время посол Франции в Румынии Жак Трюэль постоянно направлял тревожные доклады в Виши. Их наличие заставляет думать, что в дипломатических кругах румынской столицы циркулировала соответствующая информация. Например, 29 июля 1942 г. — напоминаем, Элиаде не просто был в Бухаресте, он день и ночь обивал пороги в МИДе — французское дипломатическое представительство направило в Виши доклад о выражениях протеста в самой Румынии против обращения с евреями в Буковине, о петициях, направленных патриарху Румынии и немецкому послу, а также министру юстиции и высшему руководству страны. Названные петиции были подписаны многими видными деятелями либеральной и национал-крестьянской партий[664].

Но по всей вероятности, историка все это совершенно не интересовало. Он стремился воспользоваться пребыванием в Бухаресте, чтобы повидать родных и своих друзей-легионеров. «Дома меня ждало много друзей, — рассказывает Элиаде. — Аудиенция, которую мне дал министр иностранных дел, их, кажется, одновременно насмешила и разочаровала: они надеялись, что Михай Антонеску попробует прийти к соглашению с Легионом при моем посредничестве». Легион оставался фактически полузапрещенной организацией. Этот рассказ, занесенный в дневник все тогда же, в июле 1942 г., имеет принципиальное значение: он служит доказательством, что бывший певец Моты и Марина сохранил близкие отношения с прежними друзьями и, формально признав власть маршала Антонеску, втайне считал себя одним из них. Элиаде между тем удивлялся: почему война, которую он называл «нашей войной» — святая война с юдо-большевизмом, — почти не шла у него на родине? «Почти никто — кроме легионеров — не отдает себе отчета, что произойдет, если победят англо-американцы. Я начинаю страшиться будущего; ведь проиграв, мы утратим свою государственность и перестанем существовать как нация». По этой причине, как он признавался, ему было нелегко акклиматизироваться в Румынии — хотя он и был рад провести несколько дней в родном краю. «Я полностью осознаю одно, — отмечал он в дневнике, будучи настроенным фанатичнее, чем когда бы то ни было. — Происходящее на фронте имеет решающее значение, и то, что я там не нахожусь, в каком-то отношении отделяет меня от моего поколения». Здесь следует уточнить, что после подавления Антонеску мятежа Железной гвардии в январе 1941 г. более 500 легионеров (в том числе и Хоря Сима) сбежали в Германию, некоторые пришли с повинной и стали сотрудничать с администрацией Антонеску, а прочие были в первых рядах отправлены на Восточный фронт. И далее Элиаде писал: «Тот коллективный опыт, который можно испытать по ту сторону Прута (река, отделяющая Старое королевство от Буковины и Бессарабии) мне заказан. Мое творчество, совершенно очевидно, после войны будет пользоваться гораздо меньшим признанием. Должен прийти другой человек, который будет мыслить и чувствовать в соответствии с тем, что пришлось ему пережить там». Несомненно, он думает о примере Эрнста Юнгера и о его «Стальных грозах».

Какова же в действительности была летом 1942 г. ситуация на фронте, расположенном «по ту сторону Прута», о котором упоминает Элиаде и куда ему так хотелось бы отправиться, чтобы соединиться там со своим поколением? Чтобы представить себе общий фон этой ситуации, необходимо на короткий срок вернуться назад. «По ту сторону реки» находятся Бессарабия и Буковина. Напомним, что при их повторном завоевании за год до описываемых событий, в июне — июле 1941 г., румынскими и немецкими войсками были совершены массовые убийства евреев обеих провинций. На этих кровавых бойнях погибло более 30 000 человек. К концу июля 1941 г. выжившие были брошены в гетто и пересыльные лагеря: многие тысячи из них погибли там летом и осенью 1941 г. Оставшееся еврейское население — 118 тысяч человек — было депортировано в Транснистрию в течение осени. К лету 1942 г., во время пребывания Элиаде в Бухаресте, к этому числу добавились еще 5500 человек, подавляющее большинство — из гетто в Черновцах. Среди жертв волны депортации лета 1942 г. были родители поэта Паула Челана, которому тогда было 22 года. Он сам уцелел чудом: когда начались облавы, он спрятался на заводике, где по воскресным дням никто не работал; хозяин, некий Валентин Александреску, по слухам, сочувствовал евреям. Он и предложил Челану спрятаться. Но Паулу не удалось уговорить свою мать пойти вместе с ним. Наутро в понедельник он нашел двери своего дома опечатанными. Его родителей схватили. Конвой уже покинул город[665].

По современным оценкам, общее число евреев, депортированных в Транснистрию в 1941—1942 годах, составило более 140 тыс. чел. Депортации планировались в мельчайших деталях. Они осуществлялись посредством форсированного марша на дистанцию в среднем 30 км вдень. Действовал строгий приказ — отстававших расстреливать. Еще до выхода колонны из города по пути ее следования предварительно вырывались рвы через каждые 5 км. В течение 1942 г. в Транснистрию из Старого королевства были также депортированы примерно 25 тыс. цыган. Сюда же следует добавить еще примерно 150 тысяч украинских евреев, убитых румынскими солдатами в районе Одессы (в том числе 25 тысяч — на основании непосредственного приказа маршала Антонеску) и Гольты (за декабрь 1941 — февраль 1942 г. — 70 тыс. человек румынскими жандармами и украинскими полицаями). Кроме того, незадолго до приезда Элиаде в Бухарест, весной 1942 г., румынская жандармерия передала частям СС 31 тысячу евреев из районов Мостовой и Березовской. Они все были убиты. Эти цифры просто ужасают. В фундаментальном труде «Геноцид евреев в Румынии», где использованы все имеющиеся на сегодня источники, историк Раду Иоанид утверждает, что на территориях, находившихся в годы Второй мировой войны под властью Румынии, погибло в общей сложности 250 000 румынских и украинских евреев. Со своей стороны, в книге Рауля Хильберга «Уничтожение евреев в Европе» отмечается: «Ни одна страна, за исключением Германии, не участвовала так активно в ликвидации евреев... Румыны с наслаждением участвовали в акциях. Выжившие и свидетели, рассказывая о том, как румыны проводили эти операции, рисовали такие картины, которых не найти было ни в одной стране Оси. Даже в немецких рапортах их действия осуждались; в некоторых случаях немцы вмешивались, чтобы прекратить убийства, казавшиеся недопустимыми даже таким закоренелым убийцам, как солдаты немецкой армии»[666].

Не эти ли операции приходят на ум Элиаде, сокрушающемуся, что ценность его будущего творчества уменьшится, поскольку он не смог принять участие в столь замечательном «коллективном опыте»? Как бы там ни было, не имея возможности воссоединиться со своим поколением на фронте, он пользуется свободными вечерами июля 1942 г., чтобы внести последние исправления в «Миф реинтеграции»; одновременно он правит верстку «Салазара». У него было еще одно занятие, о котором он также писал в дневнике: «Я продолжаю расспрашивать моих легионерских друзей: что произошло 21 января и почему это случилось?» (речь идет о мятеже, сопровождавшемся кровавым погромом, — см. главу VII настоящей работы). Элиаде полностью готов оправдать насилие, царившее в дни мятежа: «Я все больше убеждаюсь, что им была подстроена ловушка, куда они и угодили как наивные дурачки». Вообще прав Эмил Булбук (видимо, один из упомянутых друзей), комментирует Элиаде: покажите мне хоть одного легионера, разбогатевшего за время существования легионерского режима» (с сентября 1940 по январь 1941 г. — Авт.). Бывший вождь Молодого поколения встретился также со своими товарищами по группе Критерион. В «Дневнике» он поведал о бурном споре с Мирчей Вулканеску, Константином Нойкой и «всеми прочими». Спор касался Железной гвардии. По рассказу Элиаде, Нойка поставил легионерам в вину стремление уютно устроиться в теплом гнездышке, спрятаться за фразой «мы будем довольствоваться технической стороной дела, будем служить государству, вне зависимости от его формы». Отметим, что через несколько лет, в 1945 г., сотни легионеров перешли на службу к новому коммунистическому режиму. «Я порой вмешивался в спор, говоря, что, хоть я и легионер, я решил перестать рассуждать о внутренней политике вплоть до окончания войны» (курсив автора). Нойка, добавляет Элиаде, видел «моральную» перспективу в совершенно искаженном свете и считал, что в этом плане война ничего не решит. Это место имеет ключевое значение — оно еще раз показывает, что Элиаде продолжал считать себя легионером, членом Железной гвардии, — но прагматичным и прежде всего стремящимся в этих трагических обстоятельствах служить своей стране.

Последний важный момент бухарестского отпуска Элиаде: в своем дневнике историк ни разу не упоминает, чтобы за ним следили агенты секретных служб или было установлено наружное наблюдение. Между тем именно их наличием он будет впоследствии оправдываться, объясняя, почему он не повидался со своим еврейским другом Михаилом Себастьяном. В его письме от 1972 г. к Шолему читаем: «Я попросил принять меня Юлиу Маню, главу национал-крестьянской партии, тогда пребывавшей в оппозиции. По пути к нему я заметил за собой слежку. Мне пришлось долго петлять, и в результате я появился у Маню позже намеченного времени. Когда я пришел, выяснилось, что его нет дома; я разговаривал с его личным секретарем»[667]. Эта история полностью выдумана — о ней ни словом не упомянуто в дневнике, в котором события фиксировались немедленно. Однако она принесла Элиаде тройную пользу: во-первых, свидетельствовала о его попытках войти в контакт с оппозицией — тогда как на самом деле он делил время между «друзьями-легионерами» и чиновниками из министерства иностранных дел; во-вторых, рассказ о планах встречи с Маню должен был произвести хорошее впечатление на его израильского корреспондента, поскольку Маню неоднократно выступал за улучшение отношения к евреям, оказавшимся в Транснистрии. Наконец, главным достоинством рассказа о несостоявшейся встрече с Маню была невозможность его проверить: ведь Элиаде якобы явился «с опозданием». Историк привел в свое оправдание еще один аргумент: «В течение тех нескольких дней, что я провел в Бухаресте (на самом деле больше двух недель. — Авт.), за мной было установлено постоянное наблюдение; по этой причине я не пытался встретиться ни с Себастьяном, ни с другими друзьями и коллегами (sic! — Лет.) — я боялся их скомпрометировать»[668]. Элиаде, так часто прибегавший ко лжи, привел историю со слежкой еще и во втором томе «Мемуара», написанном через десятилетие после письма к Шолему. Но в этом случае он предложил несколько иную версию: оказывается, тогда он направлялся не к Маню, а в министерство пропаганды, «чтобы встретиться со вновь назначенным министром профессором Александру Марку». И вновь повторил: «И вот тогда я заметил за собой слежку»[669]. Следующий пассаж вызывает слезы умиления — такая доброта сквозит в намерении Элиаде защитить своего еврейского друга: «Я избегал встреч с Себастьяном, и это обстоятельство, которое печалило меня и глубоко огорчало Себастьяна, впоследствии привело к очень серьезным результатам»[670] (подразумеваются последствия для его репутации и моральной целостности в послевоенные годы).

В самом деле, мало сказать, что Себастьян был опечален: уже год, как он жил в вечном страхе облав и погромов, организовывал свое существование сообразно постоянным слухам о скорой депортации, особенно тогда, в июле 1942 г.; каждая неделя приносила ему ужасные новости — то об усеянных трупами дорогах Бессарабии и Буковины, то о той или другой бухарестской еврейской семье, которую забрали прямо ночью из постелей. Так, он писал в своем «Дневнике» 23 июля 1942 г.: «Я узнал уже некоторое время назад (просто не записал здесь — неужели это утрачивает для меня значение?) — что Мирча Элиаде сейчас в Бухаресте. Само собой разумеется, он со мной не встречался, вообще не подавал признаков жизни». Заметим кстати, что телефон в это время уже существовал; даже если Элиаде не имел возможности встретиться с Себастьяном, он на худой конец мог бы поинтересоваться судьбой своего друга по телефону. «Когда-то я бы счел это отвратительным, более того, невозможным, абсурдным, — продолжает Себастьян. — А сейчас — нахожу естественным. В самом деле, я ничего, абсолютно ничего не мог бы ни сказать ему, ни попросить у него»[671]. Добавим, наконец, что не видно никаких причин, по которым немцы или румыны могли бы подозревать Элиаде до такой степени, чтобы установить за ним слежку: ведь в это время писатель выказывал себя преданным сторонником режима Антонеску. В целом вся эта история о слежке производит впечатление позднейшей выдумки.

Конечно, и сам Себастьян не был бы введен в заблуждение подобными сказками — он-то был полностью в курсе дел своего прежнего друга. Его замечания на сей счет лишний раз доказывают абсолютную достоверность его дневников. 12 февраля 1941 г. у Себастьяна состоялся разговор с Ниной Элиаде, бывшей в Бухаресте проездом. После этого он записал в дневнике, что Мирча в Португалии занимает должность атташе по печати первого класса с окладом 12 500 эскудо. 27 мая 1942 г. Себастьян даже зафиксировал слухи о грядущем назначении Элиаде в румынское посольство в Италии. Как мы уже знаем из архивных документов, именно таково было желание историка. Себастьян не ошибался и тогда, когда под той же датой (27 мая) оценил политическую ориентацию Элиаде как «более легионерскую, чем когда бы то ни было». «Он пользуется «новым порядком» — живет как магнат, в райских условиях, в мире, в роскоши и комфорте — о такой жизни можно только мечтать; а я здесь влачу жалкое существование заключенного», — писал Себастьян с горечью[672].

Берлин 1942 г., Париж 1943 г.: прогулки по немецкой Европе

Чтобы попасть в Бухарест, Элиаде сначала отправился прямым авиарейсом из Лиссабона в Берлин, откуда уже добрался до румынской столицы на поезде. Вот еще одна запись в его дневнике, также датированная июлем 1942 г.: «Пребывание проездом в Берлине оставило неприятный осадок». Люди на улицах показались ему «озабоченными». А главное, «все сотрудники румынского посольства, с которыми я смог переговорить, — англофилы», — переживал он. Понятно, что этот визит никак не способствовал укреплению его духа. Румынское посольство в Германии действительно выделялось из всех посольств этой страны в Европе относительно достойным поведением в годы Второй мировой войны. Причина заключалась в личности генерального консула Константина Караджа. С марта 1941 г. он непрерывно обращался к руководству своего министерства, стремясь улучшить положение оказавшихся в Германии румынских евреев. Карадж указывал при этом, что к венгерским евреям немцы относятся гораздо лучше; тем самым наносилось оскорбление чести и достоинству Румынии. В частности, ему удалось добиться от маршала Антонеску, чтобы в паспортах этих людей немецкие чиновники не ставили печать «еврей»; должна была быть проставлена лишь специальная отметка румынскими чиновниками. В течение всего 1943 г. Карадж выступал с различными инициативами, направленными на обеспечение льгот для румынских евреев. Иногда его действия были успешными. Именно по его настоянию министр иностранных дел Михай Антонеску в конце концов в декабре 1943 г. перешел к менее жесткой политике по отношению к евреям, жившим за пределами Румынии. Текст соответствующего решения (который, однако, начинался со слов: «Еврейский вопрос, один из самых сложных для Румынии...») имел непосредственное отношение к Элиаде: там содержалось 8 пунктов инструкции, которую следовало соблюдать дипломатическим работникам, отвечавшим за пропаганду за рубежом[673].

По окончании проведенного в Бухаресте отпуска, возвращаясь в Лиссабон, историк снова сделал остановку в Берлине. Именно тогда, в начале августа 1942 г., он впервые встретился в Далеме с Карлом Шмиттом (см. главу II настоящей работы). Затем они недолгое время (в течение сентября того же года) обменивались письмами. Немецкий философ поблагодарил Элиаде за присылку двух номеров журнала «Залмоксис». Обмен корреспонденцией происходил через Румынский институт в Германии (Rum?nisches Institut Deutschland), бывший Румынский культурный институт, расположенный в Берлине по адресу: улица Шарлоттенбург, 9. Мы не зря упоминаем это обстоятельство: оно свидетельствует о наилучших отношениях Элиаде с руководством этого исключительно пронацистского учреждения, целью которого было укрепление дружбы между Румынией и «Германией Адольфа Гитлера»[674]. Руководитель института, писатель Секстил Пускарю, в прошлом был видным членом легионерского движения. Известным деятелем этой организации был и заместитель Пускарю Григоре Манойлеску, до войны (в 1936 г.) бывший владельцем одного из первых легионерских предприятий, а осенью 1940 г., после прихода Железной гвардии к власти, ставший редактором газеты «Buna Vestire».

От этой должности его освободил сам маршал Антонеску, недовольный радикализмом Манойлеску: в его передовых звучали открытые призывы к убийству[675]. Элиаде в своих воспоминаниях упомянул о встрече с Карлом Шмиттом и с гордостью рассказывал, что Эрнст Юнгер обратился к Шмитту с просьбой предоставить ему второй выпуск «Залмоксиса». Как рассказывал Элиаде один из сотрудников Румынского института, Юнгер захватил с собой этот журнал, отправляясь на Восточный фронт[676]. Остановка Элиаде в Берлине важна и по другой причине. Она произошла в момент интенсивных переговоров, в которых приняли участие: с румынской стороны — маршал Антонеску и его однофамилец министр иностранных дел Румынии, с немецкой стороны — представитель Эйхмана гауптштурмфюрер Рихтер. В ходе переговоров обсуждались последние приготовления к «окончательному решению еврейского вопроса в Румынии» (так писал Эйхман в меморандуме от 26 июля 1942 г.)[677]. В этой связи на 17 августа был намечен визит в Берлин румынского комиссара по еврейскому вопросу Раду Лека. Визит состоялся в намеченный срок. Опять-таки трудно представить, что сотрудники Службы печати румынского представительства в Берлине не участвовали в подготовке и проведении этого мероприятия. Элиаде сообщал, что во время этого пребывания в Берлине снова встречался с коллегами из посольства в Германии. Возможно ли, что, общаясь с ними, историк не пытался ничего выяснить по данному вопросу?

Новое путешествие Элиаде в Германию было запланировано на январь 1943 г. Ученый радостно писал в дневнике 13 января, что получил от немецкого посла в Португалии барона Хойнингена-Хюене письмо, где содержалось приглашение от имени ректора Мюнхенского университета принять участие в торжественном открытии Музея Центральной Азии им. Свена Хеддина. Церемония открытия должна была проходить 14—20 января; немецкое правительство брало на себя все расходы. Однако после первого взрыва эмоций Элиаде приводил и некоторые доводы против поездки. Политического характера? Ни в коей мере. Основной аргумент оказался из области метеорологии: зима в разгаре, погода плохая, путешествия на самолете «немного рискованны», записывал он в тот же день. Однако долг превыше всего: «Я должен расценивать эту поездку как выполнение воинской обязанности: еду!» Но он не учел мнения руководства: через 4 дня, 17 января, на его имя поступила шифрованная телеграмма от маршала Антонеску. Кондукатор разрешал Элиаде поездку в Мюнхен, однако предлагал на обратном пути заехать в Бухарест. Элиаде тут же заколебался. Чего хотел от него маршал? Не для того ли он его вызывал, чтобы предложить пост в правительстве? Элиаде, которого в свете разгрома немцев под Сталинградом никак не привлекало возвращение в Румынию, опасался подобной возможности. Поэтому он предпочел сказаться больным и в конце концов никуда не поехал.

Конечно, это было печально, однако 1943 г. оказался для Элиаде не столь плохим. Ему было ниспослано утешение, заставившее позабыть неудачу с поездкой в Берлин: визит в Париж! В дневниковых записях 1942—1943 гг. Элиаде неоднократно отмечал, как бы ему хотелось вновь попасть во французскую столицу, где к тому же находился его друг Чоран. Правда, он испытывал некоторые опасения: «Кто знает, какой я найду Францию; быть может, она обезображена коммунизмом?» (запись от 15 января 1943 г.) Да-да, именно 15 января 1943 года. По всей вероятности, он подозревал вишистский режим в некоторых послаблениях коммунистам... Тем не менее 15 октября 1943 г. Элиаде писал, что очень счастлив: его предупредили, что на его ходатайство о выдаче французской визы наложена положительная резолюция — непосредственно генеральным штабом немецких оккупационных войск во Франции. Новость пришлась очень кстати — настроение у Элиаде было самое отвратительное. В последние месяцы дурные известия следовали одно за другим: высадка союзников в Африке, выход из войны Италии... В первые две недели ноября историк очень приятно провел время в Париже в компании своей супруги Нины и Чорана, с которым почти не расставался. Из «Дневника» (запись от 16 ноября 1943 г.) мы узнаем также, что в Париже он встречался с Полем Мораном, Жоржем Дюмезилем и Жаном Кокто и опустошал книжные лавки. Однако эта поездка не смогла его полностью отвлечь от беспокойства по поводу решительно неприятного развития событий на фронте, где, как он писал в тот же день, «обстановка ухудшается с каждым днем». Пребывание во Франции заставило его осознать, что «опасность носит общеевропейский характер». Историк отдавал себе отчет, что события уже невозможно оценивать исключительно с точки зрения их воздействия на Румынию: «англо-американский порядок» становился отныне угрозой для всей Европы.

«Евреи, англичане и американцы»: страшная перспектива поражения Гитлера

В дневниковых записях Элиаде постоянные упоминания о войне, возникнув лишь с конца 1942 г., встречались затем в течение 1943—1944 годов. Причина была проста: победа немцев становилась все менее вероятной. Поворотными в этом отношении стали октябрь — ноябрь 1942 г. «Бессонница, кошмары, депрессия, — отмечал Элиаде. — События в Северной Африке (разгром роммелевской армии, высадка американцев) совершенно выбили меня из колеи между 6—8 ноября». Будущий заведующий кафедрой в Чикагском университете неустанно обличал «идиотскую жестокость Черчилля и Рузвельта» (запись от 20 декабря) и высказывания тех, кого он причислял к «англо-большевикам» (25 декабря). Одновременно он жаловался на то, что ему крайне трудно собраться: «Как писать в этой атмосфере паники и террора?» (30 декабря). Очень любопытно сравнить эти записи с версией, которую Элиаде, перечитав свой «Дневник», предложит западным читателям в «Мемуаре». Там, в частности, приводится следующая оценка событий конца 1943 г.: «Как многие мои соотечественники, как многие европейцы, я счел высадку американских войск в Северной Африке добрым знаком...»[678] Сравнение двух текстов носит тем более разоблачительный характер, что осенью 1942 г. автор «Дневника» выказывал все большее раздражение по поводу мнений, которые выражали некоторые его лиссабонские знакомые, в особенности его соотечественники. «В спорах с англофилами более всего мне действует на нервы тот факт, что политическая ангажированность заставляет их игнорировать основной итог нынешней войны: вступление России в мировую историю», — замечал 19 ноября 1942 г. Элиаде, шесть дней спустя сравнивавший собственное существование с «агонией», не переставая удивляться позиции своих коллег и возмущаться ею: «Другие пьют шампанское при каждой новой англо-американской победе, забывая, что наши дивизии — на Волге!»

Еще одна запись, на этот раз от 1 декабря, интересна тем, что говорит об отношении Элиаде к роли евреев в войне. Он считал их такой же воюющей нацией, как другие. «Евреям, англичанам и американцам повезло с русскими, которые единственно способны противостоять немцам. Если это противостояние приведет к гибели Рейха, никакая из трех вышеозначенных наций не будет учитывать наши (Румынии) исторические права». Замечание тем более удивительное, что запись была сделана зимой 1942 г.; летом и осенью следующего года начались первые крупные депортации европейских евреев в лагеря уничтожения. Депортации французских евреев не остались незамеченными в Португалии. Элиаде в своем ослеплении продолжал верить в особую политическую роль евреев, в их стремление к революции, в их пресловутую жажду власти. Эти убеждения определяли даже круг его научного чтения. Прочитав купленную в Париже книгу К. Лаба «Религиозный характер царской власти в Ассирии и Вавилоне» (1939 г.), он сделал следующие записи: «Семиты видят мир динамично, то есть политически. Даже религиозная жизнь семитов сосредоточена вокруг идеи власти». В сравнении с религией индоевропейцев «семитская религия носит революционный характер», заключал Элиаде, сохранивший по данному поводу мнение, присущее ему в конце 1930-х годов. Да он и не собирался от него отказываться. «Корнелиу Кодряну превратил меня в фанатика румынской идеи», — писал он 1 декабря 1942 г. Безвозвратно? Во всяком случае, Элиаде всегда был рад получить весточку от своих политических единомышленников. В записи от 1 февраля 1943 г. рассказывается о встрече с маркизой Делла Роза, которую он описывал как «пламенную легионерку». Маркиза «пишет сейчас роман — пишет по-английски, ведь она американка — о трагедии Легиона». Кроме того, он выражал огорчение по поводу интернирования в лагерь легионера Жана-Виктора Вожана, бывшего члена группы Критерион, о котором узнал в тот момент.

Самым поразительным нам кажется то обстоятельство, что ничто — ни преследования евреев, ни жестокое поведение немецких и румынских войск в Транснистрии — ни в коей мере не поколебало ви?дение мира, сложившееся у Элиаде в предвоенные годы. В продолжение идей, высказанных в 1927 г., он писал 13 ноября 1942 г.: «Я продолжаю думать, что когда-нибудь 1930—1940-е годы будут оцениваться как полная пафоса, самобытности и опыта реакция на псевдорационализм XIX века». Историк словно двигался в границах абсолютно закрытой системы, существовал в мире идей, исключавшем какое бы то ни было проникновение извне. Как отмечала Ханна Арендт, бросается в глаза именно его невозможность установить внутренний диалог с тем, что не является им самим — т. е. его кардинальная неспособность мыслить. Ненависть, или, скорее, безразличие военных лет обусловлены невозможностью установить хоть какую-то человеческую близость с объектом «еврей».

Еврей, превращенный в некое совершенно абстрактное существо, в конце концов у Элиаде исчезает — благодаря применению взаимосвязанных, но отчетливо различимых приемов. Во-первых, сокрытия (полное молчание по поводу ясского погрома и депортаций в Транснистрию, происходивших летом 1942 г.); во-вторых, создания стереотипа, клише (еврей-революционер, стремящийся к власти); в-третьих, введения концепта «космическая катастрофа». Последний настолько же широко представлен в португальском «Дневнике», насколько там отсутствует конкретное описание подвергающихся гонениям и страдающих евреев. Так, в сентябре 1942 г. Элиаде писал: «Мы переживаем космическую катастрофу. В этом состоит единственный смысл войны: к ней следует относиться так, как мои предки относились к землетрясению либо к эпидемиям». Ничего не остается делать, как ждать и молиться, заключал он. Позднее, 24 июня 1944 г., он сравнивал мировую войну с «потопом». Отметим кстати, что подобное ви?дение в чем-то сродни подходу Карла Шмитта, считавшего, что евреи ускоряют приход Апокалипсиса. Понятие «катастрофы» (в наступлении которой никто не виноват, никто не приложил к ней руку, следовательно, и жертв ее не существует) — катастрофы, которая видится как естественная и ниспосланная судьбой, словно некое стихийное бедствие, — здесь, по всей видимости, приобретает значение функции-экрана. Роль этого понятия заключается именно в том, чтобы уничтожить в зародыше все потенциальные связи с жертвой. Это может быть и солидарная ответственность за участь евреев, которую несет дипломат на службе страны — союзницы Рейха; это может быть и простое человеческое сострадание. Наконец, четвертый прием, к которому прибегает историк, — классический метод инверсии, который увенчивает всю конструкцию. В данном случае этот метод заключается в том, что антисемит представляет сам себя жертвой евреев. Так, 5 февраля 1943 г., размышляя о судьбах тысяч погибших на русском фронте и «о еще десятках миллионов, которым предстоит погибнуть» в сердце Европы, Элиаде, чей пессимизм относительно исхода войны достиг высшей точки, добавляет следующую фразу: «В сущности, не исключено, что они (погибшие. — Авт.) являются жертвой, чья смерть была необходима для восстановления космического равновесия, чего мы, жертвы, еще не осознаем» (курсив автора).

В начале 1945 г. европейским дипломатическим кругам уже в основном все известно о систематическом уничтожении европейских евреев. Со стороны Элиаде не звучит никаких комментариев, кроме «удивления» по поводу тысяч жертв войны, положения его страны, несчастья его друзей. Столкнувшись наконец с трагедией, историк вступает в решающее сражение, мобилизуя все свои психологические ресурсы, чтобы обойти ее, держаться от нее как можно дальше. Он объявляет: все происходящее кажется ему «далеким, чужим, внешним». Очистив себя, ученый в дальнейшем будет выглядеть как человек, прежде всего занятый своей участью; интересы его «я» не будут простираться за границы интересов его близких и его родины. И в первую очередь — за рамки его собственных интересов. Вот запись от 3 февраля 1943 г.: «Несмотря на все эти ужасы, я легче отношусь к прошлому (О каких ужасах идет речь — не уточняется. — Авт.). Напротив, прогнозы на будущее порождают во мне непереносимое отчаяние».

Вернемся к 1943 г., целиком прошедшему под знаком поражения немцев под Сталинградом. Для стран — союзниц фашистской Германии это поражение имело тяжелейшие психологические последствия, вызванное им потрясение ощущается и в «Дневнике» историка религий. 4 января 1943 г. он сам удивлялся своему состоянию — поверял дневниковым записям, что никогда прежде не думал, что политика способна ввергнуть его в подобное состояние «метафизического отчаяния». Запись от 15 января 1943 г.: будущий теоретик познания через оргиастические ритуалы не видит иного средства борьбы со своим смятением, как бегство в эротизм. Чем же еще заниматься, задается он вопросом, если «мое отчаяние — отчаяние, родившееся из страха разрушения Европы и появления нового мира, с моей точки зрения совершенно неинтересного — достигло кульминации?». 28 января Радио Лондона сообщает, что в сибирских лагерях уже находится больше румынских солдат, чем на фронте; войска генерала Санатеску начинают отступать; Элиаде, жалующийся на все более жестокие приступы неврастении, чтобы «пережить эту трагедию», увеличивает дозы принимаемых снотворных препаратов, витаминов, транквилизаторов (пассифлорина и адолина). В «Дневнике» все громче звучат драматические нотки. Его автор пишет об «агонии людей и континента под Сталинградом». Жребий брошен. Он в ужасе пишет: «На наших глазах Европа брошена на растерзание азиатским ордам». Его ужас настолько велик, что при встрече с немецким послом в Португалии бароном Хойнингеном-Хюене он демонстрирует способность верить самой грубой пропаганде. «Он мне сказал, что смотрит на будущее российской кампании оптимистически. В Германии отмобилизована крупная армия, которая разделается с Советами. Дай Бог, чтобы это оказалось правдой!» 2 февраля 1943 г., в 16 часов, после мощнейшего артиллерийского удара Красной Армии, боевые действия под Сталинградом завершены. Всего в этой битве погибло более 200 000 немецких солдат и десятки тысяч румын. 3 февраля знаменитому ученому, вынужденному убедиться в очевидном, остается лишь заметить с сарказмом: «Безответственные и англофилы счастливы».

Вероятно, сталинградская «трагедия» вновь пробудила в Элиаде прежний интерес к идее жертвенности; именно в феврале 1943 г. он приступил к «Комментариям к легенде о мастере Маноле». Параллельно он продолжал комментировать общеполитическую ситуацию. Его политические высказывания между июнем и сентябрем содержат просто поразительное стремление к войне до победного конца. Он впадает в ярость, узнав о закулисных попытках некоторых румынских политических деятелей установить отношения с Союзниками. «В этой решающей буре нас ведут слепцы», — писал он 7 июня 1943 г., вновь вытаскивая на свет название своей известной статьи 1937 г. Он клеймил «идиотские действия наших лидеров, которые пытаются вести двойную игру с англосаксами» и которые направляют «кретинов-эмиссаров, которых тут же хватает Гестапо». Эти сделки — «трагическая иллюзия», восклицает он, какое это все несчастье! Не зная уже, каким святым и какому кондукатору препоручить себя, историк начинает переписывать историю при помощи сослагательного наклонения: «Если бы Гитлер был моряком, история Европы пошла бы иным путем» (запись от 10 июня). В этом случае фюреру удалось бы покончить с Англией еще летом 1940 г. «Но вместо этого теперь англо-американцы попытаются захватить Европу», — заключал он в полном унынии.

Чистка: историк-дипломат впадает в немилость

Лето 1943 г. окончательно испорчено для Элиаде непрерывным ухудшением внутриполитической ситуации и положения дуче в Италии. В самом деле, в Риме ряд политических деятелей и крупных военных пытаются найти выход из создавшегося положения. Они преследуют тройную цель: уговорить Муссолини отойти от власти, установить контакты с союзниками для заключения сепаратного мира и не дать Германии увлечь Италию вслед за собой в пропасть. Именно в этом контексте измученный Элиаде рассматривал 4 августа открытое письмо архиепископа Римского. Историк упрекал церковного деятеля в том, что тот отвлекает внимание верующих, выдвигая идею о преследовании нацистами католической веры. Автор «Дневника» не испытывал к прелату особых симпатий. «Он свирепеет при одном упоминании о Гитлере, но в то же время заигрывает с Советами и с евреями», — иронизировал Элиаде. В конце концов 3 сентября в Кассибиле, на Сицилии, подписано перемирие. Энтузиазм, который вызвало у широких масс падение дуче, доказал, что Италия в основном стала антифашистской. Но Элиаде продолжал упрямо стоять на своем. «Я — последний сторонник Италии в Португалии», — храбро отмечал он 8 сентября.

Главный советник по печати деморализован. Поэтому он не оставил без внимания новость, сообщенную ему в конце ноября телеграммой из Румынии. В ней философ Константин Нойка извещал, что 12 декабря в Бухарестском университете состоится конкурс на замещение вакантной должности профессора по истории культуры. Друзья Элиаде настаивали, что он должен принять в нем участие. Сам он сперва колебался. Однако, все хорошо взвесив, он решил этого не делать и объяснял свое решение следующим образом: «По правде говоря, мне не хочется обращаться к аудитории, которая не сможет обеспечить моим идеям мировой отклик». Это новая позиция; ее возникновение, возможно, было обусловлено главным образом пребыванием во Франции в первой половине ноября и состоявшейся там встречей с Дюмезилем. Сам он утверждал, что, находясь в Париже, понял одну решающую вещь: нельзя рассчитывать на признание мирового научного сообщества, если действуешь в ограниченных рамках малой культуры. Как видим, наш герой в годы войны окончательно сумел себя убедить в своей необыкновенной значимости. И он опять это подтверждает: «Кажется, мне предстоит сказать нечто значительное. Я больше чем обычный ученый. Мои идеи и мой метод могли бы повлечь за собой большую реформу и оказать влияние на европейскую мысль в целом».

Пока же 1944 г. оправдывал, как и предполагалось, мрачные прогнозы, сделанные после Сталинградской битвы. Их венцом стала высадка союзников на берегу Нормандии 6 июня. Элиаде комментировал это событие следующим образом: «Вторжение началось, и я не могу найти утешения при виде унижения Европы, свидетелем которого я являюсь». Его разочарование невозможно выразить словами. В январе он с отвращением (которое именует «мое отвращение к истории») дает себе слово больше не брать в руки газет, перестать слушать сводки с фронта и ни в коем случае не участвовать в разговорах на политические темы. По отношению к 1944 г. необходимо отметить два факта, свидетельствующие о тяжелом состоянии историка, переживающего, по его словам, «ужасные недели». Прежде всего это высказанный весной план попасть добровольцем на восточный фронт. Дело происходит в апреле 1944 г.: русские войска только что перешли Днестр. В крайнем отчаянии он пишет 6 апреля: «Два дня назад я решил просить, чтобы меня отозвали в Румынию... Отправлюсь на фронт — не для того, чтобы сражаться, а чтобы умереть». Намерение было мимолетным; Элиаде, разумеется, ничего подобного не предпринял. Он боролся с самоубийственными поползновениями, без устали работая над «Трактатом по истории религий», к которому приступил в начале 1944 г. 7 ноября уже было написано 250 страниц, уточнял он в «Дневнике».

Момент для этой работы оказался выбранным удачно в том смысле, что скоро Элиаде смог посвящать ей все свое время. Он был «вычищен» со службы (это второй важнейший факт биографии историка в 1944 г.). Официальная отставка имела место в ноябре 1944 г. Удар был особенно тяжелым еще и потому, что произошел одновременно со смертью жены историка: у Нины Элиаде был рак, летом того года ее состояние резко ухудшилось, и 20 ноября 1944 г. она скончалась. «Самый ужасный месяц в моей жизни» — так обозначил Элиаде август 1944 г. (запись от 10 сентября). В это время ему уже сообщили, что 14 ноября он будет освобожден от занимаемой должности. Возможность отставки стала очевидной после переворота, происшедшего в Румынии 23 августа 1943 г., когда антинацистская коалиция правых монархистов, либеральных демократов, национал-крестьянской партии и левых (коммунистов и социалистов) положила конец правлению маршала Антонеску. Фактически единый фронт «за свободную, демократическую и независимую Румынию» был организован еще весной 1944 г. Непосредственным результатом его создания во внешнеполитической сфере стали прекращение боевых действий на стороне фашистской Германии и переход на сторону союзников; во внутриполитической — формирование коалиционного правительства.

Как и повсюду в Европе, где данные процессы происходили в неодинаковом темпе, возникла необходимость чистки органов управления, устранения из них наиболее скомпрометировавших себя чиновников. Элиаде зафиксировал в своем дневнике, что 22 сентября его ознакомили с поступившим по телеграфу циркуляром от 9 сентября, которым предписывался отзыв в Румынию сотрудников Службы печати и пропаганды в полном составе. Как значилось в циркуляре, это подразделение подлежало «реорганизации». Документ непосредственно относился к Элиаде. Он воспринимал происходившее тяжело. Как свидетельствует запись от 7 ноября, его охватило беспокойство по поводу возникшей неопределенности: «Они сохранят мне жалованье? Или сразу объявят меня «фашистом» и отберут его?» Об отставке с занимаемого поста и об окончательном увольнении из Министерства иностранных дел ему было объявлено 14 ноября. Он выражал непонимание и возмущение. «Но почему? Меня назначал не Антонеску, а демократическое правительство короля Кароля!» Это правительство, созданное в апреле 1940 г., совершенно не было демократическим; кроме того, историку явно недоставало аргументов в свою пользу, не говоря уже о том, что в его памяти обозначились очевидные провалы...

Во всяком случае, сложившиеся обстоятельства стимулировали его заняться научным трудом в начале 1944 г. «Трактат по истории религий» был издан в Париже (изд-во Пайо) в 1949 г. с предисловием Жоржа Дюмезиля. В том же году и также в Париже (изд-во Галлимар) увидел свет «Миф о вечном возвращении», начатый в 1945 г. в Португалии. Две одновременных публикации у известных издателей, с предисловием известного специалиста — сочетание этих факторов немало способствовало приобретению Элиаде международной известности.


ЭНДШПИЛЬ: «ПРОНИКНУТЬ В ЕВРОПЕЙСКИЙ НАУЧНЫЙ МИР» В КАЧЕСТВЕ «ТРОЯНСКОГО КОНЯ»

К разработке данной стратегии Элиаде приступил еще в ноябре 1943 г. 25 ноября он уже объявил о предварительных действиях в этом направлении, причем использовал терминологию, присущую начальнику генштаба. «Я принял решение расширить «проникновение в глубину» Европы и предпринять для этого больше усилий, чем относительно «Йоги» и «Залмоксиса»... Я завершил мой румынский период; это рискованно, но должно принести значительные результаты». В течение последних месяцев, проведенных в Португалии, — Элиаде покинул ее только в сентябре 1945 г. — высказанная им решимость только возрастала. 2 февраля 1944 г., в качестве резюме к длительным рассуждениям об опыте португальских марранов — крещеных евреев, продолжавших в XVI—XVII веках втайне исповедовать прежнюю веру (оценим всю прелесть аналогии!), историк поверял своему дневнику: он собирается действовать в научном мире «как троянский конь». Тогда же он сформулировал и цель своей деятельности: «Дать научное обоснование метафизическому значению архаической жизни». Год спустя, 4 января 1945 г., воинствующий румынский ультранационалист, чьи амбиции характеризовались теперь уже планетарным масштабом, определял свою миссию «в рамках культуры XX века» как «повторное открытие и возвращение к жизни досократовского мира». Здесь явно ощущалось влияние Хайдеггера — труды этого философа, равно как Кьеркегора и Дильтея, Элиаде в это тяжелое для него время читал и неоднократно перечитывал.

«Приспособиться к истории», как называл это историк в июне 1944 г., и поменять веру? Об этом историк действительно размышлял с середины 1943 г., раздумывая одновременно о проникновении в западные высшие учебные заведения. Но в то время он еще не чувствовал себя готовым к осуществлению подобного «большого скачка». «В Америке я бы приобрел известность, аудиторию и порядочное количество денег за 3—4 дня», воображал он тогда с апломбом, где неизвестно, чего было больше — наивности или зазнайства. Однако, как ему представлялось, ему не хватало сил, чтобы обеспечить себя необходимым для такого завоевания запасом цинизма. «Мне потребовалось бы быть достаточно бездушным, чтобы отказаться от румынизма в пользу иной культуры. Нет, такого я не могу сделать! Без моей нации ничто в истории мне не кажется важным», — спохватывался он. Однако времена изменились — и освобожденный от должности историк затаил в своем сердце злобу. Особенно острую неприязнь он испытывает к министерству иностранных дел, которое, по его мнению, всегда относилось к нему плохо. 14 января 1945 г. он выкладывает свое отвращение по поводу подобной неблагодарности: «В 37 лет остаться бедным, во всех отношениях маргинализованным и даже никогда не иметь права хотя бы на краткий миг славы!»

В окончательном решении Элиаде «проникнуть в Европу», принятом летом 1945 г., сыграл важнейшую роль еще один фактор. Речь идет об изменении внутриполитической ситуации в Румынии, в частности о непрерывных чистках. Он следил за ними внимательно и с беспокойством, слушая новости Радио Бухареста; ему удалось поймать волну этой радиостанции в домике, который он после отставки снял в Каскаесе, рыбацкой деревне на берегу моря. Соглашение о перемирии, разграбление страны Советами, запрет выхода некоторых печатных изданий... 8 января 1945 г. обеспокоенный Элиаде спрашивал себя, не попадет ли и он в число запрещенных авторов: «Я вовсе не исключаю, что и все мои произведения будут внесены в список запрещенных книг». Историк даже опасался, что его лишат гражданства. 10 января по радио было объявлено о новых чистках, касавшихся на сей раз тех профессоров и работников умственного труда, которые «открыто поддерживали фашизм, гитлеризм и являлись сторонниками правых идей». «Если бы я был дома, меня бы арестовали», — продолжал он, почти сожалея, что находится за рубежом. В конце концов, «это помогло бы мне со славой завершить румынскую часть моей писательской биографии».

27 января 1945 г., почти окончательно приняв решение остаться на Западе, он все же выдвигает условие: «Я вернусь в Румынию — если получу гарантии, что мои книги будут переиздаваться и что я смогу писать новые». Эти колебания неудивительны, если учитывать, что их проявлял лишившийся работы человек, серьезно скомпрометировавший себя связями с фашизмом и резонно поэтому опасавшийся, что он окажется надолго отстранен от интеллектуальной жизни в тех двух странах, где он собирался жить, — во Франции и в США. В долгие месяцы колебаний, в 1945 г., Элиаде жаловался на свою судьбу. Конечно, он вовсе не относился к числу тех самых несчастных жертв Второй мировой войны, к которым ему нравилось причислять себя в «Дневнике» путем сравнения с Селином из «Чужого замка». На Западе он был практически неизвестен, ни в каком университете не преподавал, денег на черный день не запас, возможностей прилично зарабатывать на жизнь не имел — все это он повторял в «Дневнике» неоднократно. При этом в Румынии он рисковал «быть арестованным при первом несварении желудка у Аны Паукер». Необходимо пояснить, что Ана Паукер, известная коммунистка и деятельница международного рабочего движения с момента зарождения последнего была членом группы «сторонников Москвы». Пользуясь присутствием Советов в Румынии, эта группа постепенно захватывала все рычаги власти в стране (этот процесс, однако, был завершен в конце 1947 г.). Но у Аны Паукер имеется одно отличие — она еврейка. Случайно ли Элиаде упоминает именно ее, и только ее, а, например, не будущего генерального секретаря партии Георге Георгиу-Дежа или Лукрециу Партаскану (оба — «коренные румыны»)? Иными словами, Элиаде не просто жертва, это уже понятно, — он намекает, что он жертва главным образом евреев и их жидо-большевизма.

Последнее колебание имело место 10 апреля 1945 г. В этот день новый поверенный в делах Румынии в Португалии Брутус Косте, прибывший в Лиссабон непосредственно из Вашингтона, получил от своего Министерства иностранных дел телеграмму. В ней трем уволенным сотрудникам посольства, в том числе и Элиаде, разрешалось вернуться в Румынию, при наличии у них такого желания. Как понимать подобное приглашение, спрашивал себя Элиаде. «Сочтут ли меня неповинным в катастрофе, которую пережила страна?» Понятие «катастрофа» было сформулировано во втором главном пункте обвинения, выдвинутого в ходе процессов против военных преступников, в частности, обоих Антонеску, Иона и Михая. Процессы были начаты в 1945 г. на основании закона от 21 января 1945 г., подписанного королем Михаем. Под понятие «катастрофы» подпадала вся деятельность после 1938 г. Одно из возможных объяснений смысла мидовской телеграммы состояло в том, что Коммунистическая партия Румынии, которой очень не хватало активистов, в феврале 1945 г. в лице Аны Паукер и Теохари Джорджеску заключила договор о ненападении с бывшими членами Железной гвардии. При этом КПР заручилась согласием вождя Железной гвардии Хори Симы, находившегося в Вене. В переговорах важную роль сыграл Жан-Виктор Вожан — бывший член группы Критерион и друг Мирчи Элиаде[679].

Последний исполнен горечи — об этом свидетельствуют его размышления все от того же 10 апреля по поводу отношения к нему со стороны МИДа. «Мы, сотрудники службы печати, стали первыми жертвами. И из всего персонала службы за штат были выведены только советники, объявленные нацистами. Это было бы смешно, когда бы не было так грустно: Мирчу Элиаде принесли в жертву, а столько педерастов, ущербных, беспозвоночных сегодня уже нашли работу». Он им не прощает. Он планирует даже когда-нибудь написать рассказ о хамстве министерства иностранных дел (это учреждение, в отличие от других ведомств, в большинстве своем состояло из лиц, близких к молодому королю Михаю, организатору переворота 23 августа 1944 г.). Рассказ, по замыслу историка религий, должен был «пролить свет на странное франкмасонство новой элиты». В таком душевном состоянии он пребывал, когда 8 июня 1945 г. ему пришло письмо от Чорана. Верный друг сочувствовал его несчастьям. «Длинное письмо от Эмила Чорана, — записывал Элиаде в этот день. — Его удивила моя отставка». Чоран пытался его утешить: «Мне просто трудно себе представить, что при всем огромном количестве твоих трудов для тебя не сделали исключения. Ох уж мне эта этика миорицыных сынов!» (Миорица — название знаменитой румынской народной баллады. — Авт.)

В этой обстановке неопределенности приятным исключением стала поддержка и помощь француза Анри Спитцмюллера — бывшего советника по печати посольства вишистского режима в Португалии, ранее занимавшего пост посла Франции в Румынии (1941 г.). Элиаде еще в январе узнал, что Спитцмюллер хочет с ним встретиться. Дипломат интересуется историей религий. Он явно знаком с работой Элиаде, посвященной Йоге (она опубликована в Париже в 1936 г.) и с журналом «Залмоксис» — как мы помним, о нем писал Рене Генон. 28 января 1945 г. Элиаде сообщает об их встрече, которая состоялась в тот же день. Они проговорили более двух часов. Анри Спитцмюллер обещает лично выдать Элиаде визу во Францию, как только тот подаст соответствующее заявление. Участь Элиаде, еще 7 августа 1945 г. восхищавшегося «героизмом немецкого населения», окончательно решена 20 дней спустя. 27 августа 1945 г. он записал: «Получил визу. Время пребывания во Франции — „не ограничено“». Ему остается лишь попросить Чорана снять ему номер в парижской гостинице.


Глава седьмая
ЧОРАН И ИОНЕСКО: БУХАРЕСТ— ВИШИ— ПАРИЖ

В жизни Эмила Чорана и Эжена Ионеско военный период подразделялся на три этапа. Подписание советско-германского договора в августе 1939 г. и последовавшее за этим объявление войны застали их в Париже; поэтому первым этапом следует считать предшествующее пребывание в Бухаресте. Они оба вернулись туда, но в разное время. Ионеско возвратился в «страну отца» за несколько недель до «странного поражения» июня 1940 г., а Чоран — осенью. Июнь 1940 г. для Румынии был таким же тяжким временем, как для Франции. 25 июня французская армия капитулировала; 26 июня — СССР предъявил румынскому правительству ультиматум, где содержалось требование оставить Бессарабию и Северную Буковину в течение 5 дней. Кароль II был вынужден подчиниться. 30—31 августа последовали новые несчастья: третейский суд в Вене постановил передать Южную Трансильванию под юрисдикцию Венгрии, а район Добруджи — переуступить Болгарии. Таким образом, за два месяца Румыния лишилась существенной части своей территории. И это ставило ее в непосредственную зависимость от Германии.

В этой ситуации генерал Ион Антонеску выступил как спаситель отечества. В начале сентября он вынудил короля Кароля II отречься от престола. Кадровый военный, Антонеску положительно относился к Гитлеру. «Следует безусловно присоединиться к Оси и идти с ней до самой смерти», — заявил он на заседании Совета министров 21 сентября. Он надел зеленую рубашку и в течение 5 месяцев — до 21 января 1941 г. — делил власть с Легионерским движением. «Он настроен скорее на отрицание, чем на конструктивный подход, и отличается довольно посредственным умом — таков человек, которому, вследствие несчастий нашего времени, вверена судьба Румынии», — констатировал Анри Прост; этот французский чиновник высокого ранга, находившийся на дипломатической службе в Румынии, хорошо разбирался в тонкостях румынской политики[680]. Чоран, вернувшийся на родину позже Ионеско, раньше него получил назначение на должность советника по культуре в посольстве Румынии в вишистской Франции. Это произошло благодаря ходатайству Хори Симы, который после Кодряну стал руководителем Железной гвардии. Этот молодой преподаватель лицея с длинными каштановыми волосами с 16 сентября по конец января 1941 г. фактически возглавлял правительство. Таким образом, Чоран выехал из Румынии к концу февраля 1941 г.[681]. Виши стал вторым этапом его жизни в военные годы. Должность, на которую его назначили, он занимал в течение трех месяцев — с апреля по июнь 1941 г. Третий период Чоран провел в Париже: быстро лишившись работы в дипломатической миссии, он возвратился во французскую столицу, тогда уже оккупированную, где вел существование маргинала; до 1944 г. ему удавалось продлевать стипендию для иностранных студентов.

Ионеско, оказавшийся в Бухаресте в ловушке и пребывавший от этого в ярости, предпринимал титанические усилия для возвращения во Францию. Но до лета 1942 г. все было безуспешно. Он прибег к старым связям и к протекции бывших товарищей, которые заняли высокие посты в крайне правом правительстве[682]. В конце концов ему удалось добиться должности атташе (секретаря) по делам печати и пропаганды в Виши. Таким образом, он очутился в посольстве при пронацистском режиме, где занимался переводами на французский язык произведений румынских писателей, причем и таких, которые ему не нравились. Он оказался в среде, которую ненавидел, в «абсурдном Виши», который в письме Тудору Вяну он называл настоящим «болотом». Тем не менее дипломатические архивы румынского МИДа свидетельствуют, что Ионеско выполнял свои служебные обязанности исключительно добросовестно и даже пользовался удивительной свободой передвижения. Автор «Жертв долга» даже продвигался вверх по служебной лестнице — его назначили на должность главного советника по культуре в апреле 1943 г, а в июне 1944 г. — главным советником по культуре II класса. Он пробыл на дипломатической службе гораздо дольше Чорана и был отозван с нее только 1 октября 1945 г.[683] Таким образом, реальные события жизни Ионеско оказываются весьма далеки от официальной версии, выдвинутой его биографами. Так, вызывает удивление следующий отрывок из книги Мари-Клод Юбер, автора посвященного Ионеско исследования (Париж, изд-во «Сейль», 1990 г.): «После того как Париж был оккупирован, Ионеско и его жена укрылись в свободной зоне, в Марселе...»[684] Как свидетельствуют его собственные служебные отчеты, Ионеско не раз бывал в Марселе в конце 1942 — начале 1943 г., но только по служебной надобности и в качестве служащего Министерства национальной пропаганды, где он являлся счастливым обладателем личного досье за № 77/944 I 106.


ПОСЛЕДНИЕ ПОЧЕСТИ «КАПИТАНУ»: ВОЗВРАЩЕНИЕ ЧОРАНА В РУМЫНИЮ (осень 1940 — февраль 1941)

Итак, Чоран вернулся в Румынию, находившуюся под властью легионеров, осенью 1940 г., вероятно между концом сентября — концом октября (этот эпизод он всегда изо всех сил старался скрыть). «Дюпрон послал меня во Францию — фактически отправил меня туда до конца моих дней» (имеется в виду — в 1937 г. — Авт.). Так заявлял он Габриэлю Бичану в 1990 г., в сущности повторяя версию, которую постоянно выдвигал после войны. Его сдержанность вполне понятна. Во время пребывания в национал-легионерском государстве Чоран вовсе не пребывал в политическом бездействии. С конца ноября 1940 г. до 1 января 1941 г. он неоднократно, по радио и в прессе, высказывал свою веру в наследство «Капитана» и в «Легионерскую Румынию», которую намеревался построить Хоря Сима, преемник Кодряну, ставший заместителем председателя Совета.

Впервые Чоран выступил по радио (программа Радио-Бухарест) в конце ноября. Он произнес известную речь «Духовный портрет Капитана», впоследствии напечатанную одной из газет г. Сибиу 25 декабря 1940 г.[685] Затем последовали еще 3 статьи; наименее ангажированной оказался «Провинциальный Париж», опубликованный «Vremea» 8 декабря. Хотя в сложившихся обстоятельствах — война за пределами Румынии, террор внутри нее — план присоединения к Оси приобретает все более реальные очертания (Румыния присоединилась к трехстороннему пакту 23 ноября) — неангажированной не может считаться никакая статья. Особенно когда в ней, как у Чорана, проводится сопоставление Франции с Римом времени упадка и объясняется, что Франция давно утратила свою витальность. Там утверждается даже, что «Париж пал, потому что должен был пасть. Город сам себя предложил оккупантам». Во второй статье, под заголовком «Обман посредством действия», воспевается сражение как таковое; хотя, по мнению автора, способом заполнить внутреннюю пустоту для индивидуума всегда является революционное действие. Чоран считает данный вариант эмоциональной разрядки «единственно возможным решением», самым лучшим для того, кто стремится быть; во всяком случае, он более предпочтителен, чем философские иллюзии[686]. Последняя из трех статей — «Трансильвания как румынская Пруссия», увидевшая свет 1 января 1941 г., по своему тону является продолжением вышеупомянутого ноябрьского выступления на радио, посвященного Кодряну. Чоран утверждает в ней, не без гегелевских интонаций, что «Легион призван вдохнуть национальный дух в давно ожидаемую форму», которая «единственно способна довести до пароксизма национальное самосознание румын»[687].

Поддержку Чорана новому режиму следует оценивать с точки зрения не столько частоты его выступлений, сколько того контекста, в который она вписывалась. Потому что румынский мыслитель не мог заявить: я не знал, на что окажутся способны легионеры. Он не мог также сослаться на неожиданно возникшую симпатию к гонимым мученикам: с 14 сентября в руках Железной гвардии оказались сосредоточены бразды правления страной. Их руководитель Хоря Сима занимал второй по значимости пост в румынском правительстве после Иона Антонеску; кроме того, легионеры возглавили министерства иностранных дел, внутренних дел, по делам образования и религии, транспорта и общественных работ, труда, здравоохранения. Под их контролем находились практически все префектуры и средства массовой информации. Кроме того, Чорану было известно, что страсти накалены до предела и главными виновниками обрушившихся на страну несчастий считаются евреи. Да разве и сам он не утверждал в 1936 г. в «Преображении Румынии», что евреи — «враги всякого национального движения»? Еще до установления национал-легионерского режима, когда румынские войска летом 1940 г. покинули Бессарабию и Буковину, враждебное отношение к евреям стало причиной гибели сотен людей. Достаточно упомянуть два погрома — в Галаце и в Дорохое; результатом последнего, по наиболее достоверным оценкам, было не менее 200 жертв[688]. Наконец, Чорану известно, что откровенный антисемитизм — одна из важнейших составляющих программы национал-легионерского государства.

Все это мыслитель хорошо знает; как и любой другой гражданин Румынии, он ежедневно видит, что смена режима привела к новой волне антисемитских выступлений. Каждый день против евреев применялись все новые меры: они исключены из последних профессиональных корпораций, где их еще терпели, на принадлежащих им магазинах появились соответствующие надписи. Кроме того, евреи подвергались репрессиям и массовым арестам — 26—30 сентября многие их сотни арестованы и в течение ряда дней подвергнуты пыткам в Бузау, Араде, в Яссах; то же произошло и в Бухаресте 6 ноября — не менее ста человек держали в заточении в помещениях, принадлежавших Железной гвардии, на улице Траяна, а потом жестоко избили. Активисты Легионерского движения также организовывали бойкот еврейских лавок и закрыли ряд синагог в Бухаресте и в провинции. Во многих населенных пунктах членов еврейской общины — мужчин, женщин, детей и стариков — отправляли на принудительные работы (уборка улиц, земляные работы и пр.) Невозможно было счесть случаи отдельных убийств, обысков, реквизиций, конфискаций, проводившихся «по закону» и «диких» (не обоснованных никаким законом) экспроприаций; некоторые промышленники были вынуждены отдавать часть своего предприятия в надежде сохранить хоть что-то. Первые убийства в еврейской общине датируются ноябрем. Она оставалась главным объектом мщения новых хозяев страны; главным — но не единственным. Они расправлялись со всеми, кто прежде выступал против их движения, — политическими деятелями, полицейскими, представителями органов городского самоуправления, военными. Самое кровавое избиение произошло в ночь с 26 на 27 ноября в тюрьме Жилава, в окрестностях Бухареста: легионеры убили 64 политических заключенных прямо в их камерах (в том числе нескольких членов предыдущих правительств), а в подвалах префектуры полиции — трех бывших полицейских комиссаров. После полудня у себя дома были арестованы бывший министр финансов Виржил Мадьяру и крупный историк-националист Николае Йорга. Один из них был затем убит в Синайском лесу, другой — также в лесу, в районе бухарестского пригорода Снагов. В тот же самый день в Араде было расстреляно множество евреев, чьи трупы были брошены на обочинах ведущих к этому городу дорог[689].

Кровавое 27 сентбяря. А затем?

Эти заранее спланированные и хладнокровно осуществленные действия Элиаде назовет во втором томе своих воспоминаний «ужасными преступлениями»[690]. Но это единственное, причем довольно позднее, осуждение деятельности Железной гвардии, которое встречается в его трудах. Впрочем, все сделано довольно ловко: историк получает возможность развить идею о существовании двух Легионерских движений. Сперва хорошего и чистого, движимого духом самопожертвования (движения Кодряну, которое сам Элиаде поддерживал и чей ярко выраженно криминальный характер он пытался замаскировать); затем плохого, ужасного, террористического — движения Хори Симы (с которым философ действительно не имел ничего общего, поскольку в момент его создания пребывал в Лондоне)...

Но Чоран-то находился в румынской столице. Хуже того, его радиовыступление в память Капитана прозвучало именно в кровавое 27 ноября. Добрые люди, повергнутые в ужас ночными преступлениями, могли успокоиться: ведь из их радиоприемников прозвучало, что «до появления Корнелиу Кодряну Румыния представляла собой населенную людьми Сахару. Существование тех, кто там прозябал, не было заполнено ничем, кроме ожидания. Кто-то должен был явиться», — объявлял в экстазе философ. «Благодаря Капитану у румын появилось лицо... Его задача состояла не в том, чтобы вывести нас из относительного ничтожества, в котором мы пребывали, но в том, чтобы вдохнуть абсолют в повседневное дыхание нации. Легиону не просто выпала задача создать будущую Румынию; ему придется выкупать ее прошлое и нагнать огромное потерянное время, опираясь на уникальное и вдохновенное безумие. Легионерский пафос — это реакция на историю, сотканную из несчастий... Кодряну одушевил честью нацию роботов; он вернул чувство гордости стаду беспозвоночных». Выступление заканчивалось следующими словами: «За исключением Иисуса, нельзя назвать мертвого, который бы в равной степени присутствовал среди живых. Этот мертвый распространил запах вечности на нас, отребье человеческого рода, он вновь распростер небо над нашей родиной». Выступление в сложившихся обстоятельствах производило удручающее впечатление. Было ли оно произнесено в прямом эфире? Или записано в преддверии грандиозных похорон, которые должны были иметь место 30 ноября? В ходе них гробы с останками Капитана, Никадоров и Децемвиров (см. главу II настоящей работы) носили по всей столице в сопровождении посланцев Муссолини и Гитлера, бесчисленных толп легионеров, а во главе процессии бок о бок шли два кондукатора, Антонеску и Сима, в зеленых рубашках и с руками, вытянутыми в фашистском приветствии.

Как бы там ни было, многочисленные случаи насилия никак не помешали философу неоднократно браться за перо в декабре. Он то смягчал революционное рвение своих соотечественников, то рекомендовал Железной гвардии вдохновляться трансильванской государственнической традицией. Автор «Преображения Румынии», кажется, не был опечален изменениями во внешнем виде Бухареста. (Юный Серж Московичи, проживавший в то время в еврейском квартале столицы у своей тетки Анны, писал в своих воспоминаниях, что город походил то на казарму, заполненную людьми в военной форме, то на стадион, где одно массовое сборище сменялось другим.) Как и в 1937 г., Чоран занимался тем, что боролся с предубеждением, которое Железная гвардия могла породить у слишком трезвых или равнодушных умов. «Когда я слышу, как они объясняют причины своей пассивности по отношению к тому или иному движению, (не вызывает никаких сомнений, о каком конкретно движении идет речь. — Авт.), заявляя, что с некоторыми пунктами они несогласны, что они приспосабливаются к ритму этого движения, но не участвуют в нем активно, поскольку испытывают определенные теоретические сомнения, — я сразу понимаю, что в них нет революционной души. Если бы это было не так, они бы сразу уяснили себе, что только ритм и имеет значение и что ему следует отдаться. Идеи — это сменяемые декорации, их историческая функция чисто орнаментальная», — утверждал Чоран[691]; вышеприведенный текст принадлежит скорее перу декаденствующего эстета, чем активиста легионерского движения, воспитанного на чтении «Памятки руководителю гнезда».

Статья «Трансильвания как румынская Пруссия» также является продолжением предыдущей работы — статьи от 1937 г., где Чоран уже восхвалял добродетели своей родной провинции[692]. Теперь он позволяет себе несколько отклониться от правоверной доктрины Железной гвардии и не лишает себя удовольствия предаться своим фантазиям. «Гитлеризм придал решающее значение Пруссии», — пишет Чоран и высказывает предположение, что легионерской Румынии следует вдохновиться немецким примером и придать аналогичное значение Трансильвании. Ведь это единственная из румынских провинций, где можно было встретить по-настоящему государственное сознание. Вековая принадлежность к Австро-Венгерской монархии способствовала укоренению в Трансильвании традиции администрирования; по мнению Чорана, последняя могла бы послужить моделью для всего нового румынского государства — в отличие от традиций Молдавии и Валахии, где процесс управления разложился под влиянием укоренившихся обычаев и устоев Оттоманской империи. И далее: «Само понятие гражданственности лишилось бы всякого смысла без управленческого подвижничества трансильванцев. Я предпочитаю нацию граждан нации румын, которые только румыны и ничего более». При чтении этих строк возникает искушение поверить, что здесь Чоран в завуалированном виде критикует ксенофобскую идеологию Железной гвардии, которая, разумеется, не имела никакого отношения к ценностям гражданственности. Однако фактически он всего лишь повторяет другими словами собственные высказывания 1937 г., суть которых в том, что для свершения национальной революции ксенофобия и антисемитизм являются, конечно, необходимым, но не достаточным условием. В стране воцарилась анархия; Чоран всего лишь хочет напомнить, что в отсутствие сильной власти, сильного государства сама Революция рискует подорвать свой авторитет. «Было бы хорошо, чтобы в составе легионерской Румынии Трансильвания распространила на других свою модель: подчинение власти... Румыны должны узнать, что такое институты власти и какой смысл приобретает объективный Дух», — уточнял Чоран, словно правый гегельянец. Не стоит полагать, что автор «Преображения Румынии» неожиданно охвачен приступом либерализма. Он озабочен в первую очередь упрочением единства и усилением государственно-национальной сплоченности. «Если легионерская Румыния хочет принять на вооружение однородный стиль и победить тенденцию к плюрализму, ей придется трансильванизировать всех румын». Чоран хочет выразиться как можно яснее, во избежание какой бы то ни было двусмысленной трактовки: «То, что мы называем демократией, — не более чем отказ от абсолюта и нехватка решимости в моральном и метафизическом отношении. Во времена смутные и плодородные, то есть в эпохи, когда критерием для принятия любой ценности становится витальность, — сосуществование не согласующихся друг с другом идеалов становится невозможным»[693].

Легионерский мятеж и бухарестский погром (январь 1941 г.)

Ровно через 20 дней после публикации этой статьи разразился легионерский мятеж. Чоран, таким образом, являлся очевидцем не только самого этого события, но и всего, что предшествовало ему и последовало за ним. В четверг 2 января, на следующий день после выхода статьи о Трансильвании, Михаил Себастьян случайно встретился с ним на улице. Чоран с восторгом поведал ему о своем назначении на должность атташе по культуре в румынское посольство во Франции (на самом деле это была должность советника по культуре). Он явно немного неловко себя чувствовал перед Себастьяном, который подвергался антисемитским преследованиям со стороны легионерского правительства и к тому времени уже не испытывал ничего — ни желания покончить с собой, ни стремления к сопротивлению (так он писал в своем дневнике накануне упомянутой неожиданной встречи). Себастьяна выгнали из журнала, где он был редактором, из адвокатской конторы, работа в которой приносила ему средства к существованию; он провел часть предшествующих месяцев на разгрузке вагонов с лесоматериалами в бригаде, сформированной из направленных на принудительные работы евреев. Чоран «весь сияет», отмечал Себастьян. Автор «Духовного портрета Капитана» оправдывался, как мог, довольно неловко пытаясь и себя выдать за жертву режима. «Ты понимаешь, — сказал он Себастьяну, — если бы я не получил этого назначения, если бы я остался здесь, меня бы отправили на фронт как резервиста. Я как раз сегодня получил повестку. Но я не хотел идти на пункт сбора. А так все утряслось. Понимаешь?» Его гораздо менее удачливый, но всегда отличавшийся поразительным великодушием собеседник мысленно комментировал: «Конечно, я понимаю, дорогой Чоран. Я не хочу быть с ним злым (и особенно здесь — что бы это дало?). Он представляет интересный случай. Это даже больше, чем случай: он ведь интересный человек, исключительно умный, без предрассудков (здесь Себастьян, вероятно, преувеличивает... — Авт.) в котором любопытно сочетаются цинизм и трусость в двойном объеме»[694]. Другая запись — от 12 февраля 1941 г., т. е. сделанная уже после мятежа, — содержит более обескураживающее утверждение. Себастьян писал: «Хотя Чоран и участвовал в мятеже, сохранил должность атташе по культуре, на которую его назначил Сима за несколько дней до своего свержения»[695].

Как понять, какую роль приписывает Чорану Себастьян? Это сделать трудно, учитывая, что на сегодняшний день мы не располагаем никаким иным свидетельством, позволяющим подтвердить маловероятную гипотезу непосредственного участия Чорана в ужасных событиях тех трех дней.

Отношения между легионерами, пытавшимися сосредоточить всю власть, и Антонеску начали портиться с начала декабря. В январе в Бухаресте был убит немецкий офицер — по всей вероятности, сотрудником британских спецслужб. Это убийство послужило предлогом к началу боевых действий. Антонеску отправил в отставку несколько легионерских министров; Легион ответил захватом ряда зданий государственных служб, в том числе префектуры полиции. Заручившись поддержкой Гитлера, визит которому он нанес 14 января, кондукатор тоже стал готовиться к уличным боям. К вечеру 21 января волнения охватили всю страну. В Бухаресте еще до начала столкновений с правительственными частями легионеры решили попрактиковаться на евреях. В тот день, 20 января 1941 г., вспоминал Серж Московичи, робкое солнце освещало обычную уличную толчею. Но с наступлением вечера фашисты и примкнувшие к ним хулиганы расшумелись. Люди старались сохранять спокойствие, но многие устремились на поиски своих близких. «Это было незабываемое испытание. То, что я увидел, навсегда изменило мое представление о людях»[696]. Однако будущий социолог не мог видеть все.

Дело в том, что большинство преступлений, отличавшихся невыразимой жестокостью, произошли в двух основных местах на окраине города. В Жилавском лесу, где более 90 евреев, в большинстве своем раздетых донага, были убиты выстрелом в голову и брошены в снег, и на городской бойне в Страулешти, где евреи (включая пятилетнюю девочку) были подвешены на крюки, как скелеты крупного рогатого скота. На многих трупах были сделаны надписи: «Кошерное мясо». Во многих бедных кварталах, где были сосредоточены евреи — ремесленники и мелкие торговцы, совершались убийства, грабежи, поджоги. Целые семьи вместе с детьми были вырезаны в их собственных домах[697]. В одном из таких кварталов и жил Серж Московичи. Все окна в доме напротив были выбиты. Он вышел на улицу. Его тетушка Анна, еще не разобравшись, что происходит, посчитала, что с его «румынской внешностью» можно было без особого риска выйти купить какие-то мелочи. Выйдя, он обнаружил, что у дома на углу разворочен весь первый этаж. Витрины и двери лавок были заставлены импровизированными баррикадами, улицы быстро пустели. Вдруг неожиданно, как из-под земли, появились люди. «Они шли плотной толпой посреди улицы, размахивая дубинами; некоторые были в форме... Их лица мелькали, как в калейдоскопе; там были и люди средних лет, и студенты, и рабочие крупных заводов, и даже лицеисты»[698]. Они выкрикивали лозунги: «Да здравствует Хоря Сима!» и «Смерть евреям!». Многие выбегали из толпы, чтобы присоединиться к другим группам, которые уже занимались грабежами по наводке добровольных доносчиков. Вечером того первого дня погрома группы распевавших хором легионеров прошли и под окнами Михаила Себастьяна. В ту и последующую ночь Себастьян почти не спал. Не спал и Московичи. Когда он на следующее утро вышел из дома, перед ним предстали здания, словно пострадавшие от взрыва, с черными стенами; продолжались действия мародеров. Третья ночь была ужасной, вспоминал Московичи. Слышалась несмолкаемая стрельба: то армия выступила против Железной гвардии. Рассказ Московичи подтверждал Себастьян — он наблюдал те же события на другом конце города. «Всякий раз, проснувшись, я слышал все одно и то же: оружейную пальбу»[699].

Сотни евреев были подвергнуты физическому насилию и искалечены. Около 300 из них — замучены в здании префектуры, другие — в синагогах (6 из которых были полностью разорены), третьи — в здании еврейской общины. Всего погибло 120 евреев, а более 1200 — испытали насилие, были ранены и ограблены в эти три дня, когда, как писал Московичи, «толпы осадили наш квартал, и, учуяв запах смерти, держали нас в плену нашего собственного страха»[700]. Порядок был восстановлен к утру 23 января. Было арестовано в общей сложности 9300 легионеров, в том числе примерно половина — в столице.

«В определенных пределах погром надолго размыкает жизненные нервы. Он разрушает веру в возможность нормального существования и даже в то, что твоя душа продолжает обитать в твоем собственном теле». Социолог сравнивал возникшее ощущение с тем, которое рождается при невозможности побороть навязчиво звучащую в голове музыку. С этим механизмом невозможно справиться. «Потому что механизм — это и есть самое главное. А его действие, боюсь, может прекратиться лишь со смертью. Я наблюдаю все это у моего друга Исака Шивы, пережившего такое же испытание (в Яссах в июне 1941 г. — Авт.)[701]. Еще и сегодня, каждый раз в конце июня Исака Шиву охватывает смутное чувство беспокойства, словно его тело вспоминает о смертных днях, пережитых в Яссах. Серж Московичи и Исак Шива вместе уехали из Румынии в 1947 г.; оба они провели основную часть последующей жизни в качестве преподавателей Парижской высшей школы общественных наук.

«Легион в гробу видал эту страну!» (Чоран)

А что же Чоран? После подавления мятежа политическая обстановка оставалась довольно туманной. Утром 23 января моторизованное подразделение немецкой тяжелой артиллерии прошло по калеа Виктореа: немцы совершенно определенно давали понять, что заняли сторону Антонеску На следующий день Себастьян, все еще пребывавший в шоке, спрашивал себя, как отреагировали на происшедшее его бывшие товарищи по Молодому поколению. «Позиция Германии должна была вызвать смертное оцепенение среди сторонников Железной гвардии. Я думаю о Гите Раковяну (журналист и теолог. — Авт.), Хайге Актеряне, Чоране, Константине Нойке, Мирче Элиаде (которому крупно повезло, если он еще в Лондоне)»[702]. Он действительно еще там. Однако гипотеза относительно оцепенения не подтверждается одним обстоятельством: по Бухаресту ходит высказывание Чорана — Себастьяну его передает активист коммунистического движения экономист Херберт Зильбер. «Легион в гробу видал эту страну!» — якобы сказал автор «Преображения Румынии»[703]. Себастьян встретил его на улице через две недели, 12 февраля. Чоран сообщил ему, что решение о его назначении во Францию осталось в силе. Более того, новый режим повысил его жалованье. «Он уезжает через несколько дней. Вот вам и революция!»[704]

Судя по тому, что впоследствии рассказывал сам Чоран своей подруге Санде Столоян, к этому моменту вопрос об отъезде все еще был подвешен в воздухе. Дипломатический паспорт у него был уже на руках, но полиция отказывалась ставить там нужную печать. Однажды он прогуливался по бульвару Братяну «с одним человеком». Чоран утверждает, что у него при себе была повестка с приказом отправляться в часть назначения (полк артиллерии на конной тяге). Несмотря на связи в МИДе, отъезд во Францию становился невозможным. В этот момент, рассказывал он, и появился тот человек, кажется, он был судебным репортером. Прогуливаясь с Чораном по бульвару, человек узнал о проблемах Чорана, вытащил из кармана визитную карточку и нацарапал там несколько строк. Философ о ней позабыл, а найдя, собирался выкинуть. Однако, прочтя сделанную на ней надпись, он передумал и отправился к генералу, от которого зависело решение его вопроса. Тот, увидев фамилию на визитке, немедленно проставил в паспорте Чорана необходимую печать. Чоран выехал из Румынии на следующий же день. По сообщению Санды Столоян, «он страшно огорчался, что ему никак не удавалось вспомнить имя незнакомца, которому он был так обязан. Он так никогда и не смог выяснить, кто это был. Судьба или случай — эта встреча определила всю его жизнь...»[705] Дело происходило, по всей вероятности, в конце февраля 1941 г.; уже 1 марта Чоран написал письмо Петру Комарнеску из Виши[706]. 6 апреля, когда Чоран находился во Франции уже больше месяца, в «Vremea» было объявлено о выходе в свет второго издания «Преображения Румынии». Это был прекрасный подарок ко дню рождения — философу через 2 дня должно было исполниться 30 лет.

Еще одна случайность состояла в том, что Мирча Элиаде в том ледяном феврале был со своими друзьями в Бухаресте — по крайней мере, мысленно. В Национальном театре только что поставили его «Ифигению», полную намеков на идеалы Легионерского движения. Ифигения, которую решил принести в жертву ее отец Агамемнон, сперва восстала против своей участи. Затем она согласилась отдать жизнь за нацию, а ее жених Ахилл — стать ее палачом. Элиаде обратился к трагической участи Ахилла, соглашающегося пожертвовать будущей женой и всем счастьем ради высшей цели. Пьеса с треском провалилась — это был один из худших провалов за всю историю Национального театра. Однако премьера, состоявшаяся 10 февраля, послужила возможностью для уцелевших легионеров вновь собраться, пересчитать ряды и сказать друг другу, что, может быть, их поражение на баррикадах 21—23 января не было окончательным. По странной иронии судьбы в тот день, 10 февраля 1941 г., Элиаде отправился из Англии в Португалию.


БУХАРЕСТ — ЧУДОВИЩНЫЙ ОСТРОВ. «ПРОЧЬ ОТСЮДА!» (ИОНЕСКО)

Эжен Ионеско, раздираемый яростью и страхом, неотделимый от своего дневника, путешествовал в этом поднятом бурей хаосе без руля и без ветрил. О настроениях, охвативших его по возвращении из Парижа весной 1940 г., рассказывается в дневнике Себастьяна. Ионеско окрестил румынскую столицу «чудовищным островом»[707]. Конечно, его желание покинуть Бухарест объясняется совсем иными причинами, чему у «философа-носка» (filozoful-ciorap). Однако Себастьян подмечает у обоих «одинаковую панику, одинаковую тревогу, одинаковое стремление спастись бегством в поисках прибежища»[708]. Да и сам автор «Носорога» в собственном дневнике непрестанно описывал пребывание в Бухаресте как «ужасную ссылку». Вплоть до того, что, не зная уже, в какое ведомство, в какую организацию обратиться, он обращался непосредственно к небесным силам: «Направив меня в этот мир, в это место, в это общество, совершили огромную ошибку». Совершенно подавленный Ионеско производил сам на себя впечатление некоей аномалии, омерзительного насекомого. А как насекомое может кого-нибудь убедить, что его не следует уничтожать? «Возвратиться во Францию — моя наивысшая цель. Но это безнадежно»[709].

Дни, последовавшие за легионерским путчем, — «три-четыре дня гражданской войны», как впоследствии их назовет Ионеско в своем дневнике, — драматург пережил в состоянии отупения и паники, близком к состоянию его друга Себастьяна. Тем не менее его описание реакции населения очень точно отражает облегчение, испытанное большинством румын при восстановлении порядка. Антонеску и в самом деле показался многим спасителем. Те же чувства возникли и по отношению к немцам, хотя прежде пребывание их войск в Румынии вызывало некоторое недовольство. Дошло уже до того, что немцам были почти благодарны за поддержку, забывая, что на них лежит главная ответственность за террор последних пяти месяцев. Ионеско записывает высказываемые в те дни мнения: «Лучше быть прислужниками немцев, чем рабами жидов»; «Да, конечно, немцы нас оккупировали. Они нам не друзья. Но они, по крайней мере, мстят за нас другим оккупантам, жидам»[710].

Особенно тревожны первые месяцы 1941 г., когда непрерывно публикуются все новые антисемитские указы. Антонеску стремится доказать, что он намерен вести страну «верной дорогой», но в рамках законности и порядка. Об этом свидетельствует письмо Анри Спитцмюллера, в то время — поверенного в делах вишистского правительства в Румынии, а позднее, в 1945 г., — благодетеля Мирчи Элиаде в Португалии (см. гл. VI настоящей работы) адмиралу Дарлану от 17 февраля 1941 г.: «Чтобы продемонстрировать верность кондукатора антиеврейскому курсу, избранному легионерами, и после разгрома их мятежа, министерство экономики опубликовало коммюнике, где подводятся итоги мероприятий в данной области за отчетный период»[711]. Итоги и в самом деле были впечатляющими. Маршал Антонеску окончательно запретил евреям пребывание на государственной службе и службу в вооруженных силах, а также занятия свободными профессиями. Отныне им не разрешалось также заниматься торговлей в сельской местности и держать пивные заведения; они лишались права быть собственниками издательств, занимать какую бы то ни было должность в отраслях, связанных с печатью и кинематографом, быть членами спортивных обществ. «Чистка» распространилась также на промышленные и торговые компании. Новое антисемитское законодательство уравнивало в правах евреев, сохранивших приверженность иудаизму и принявших христианство: их юридический статус отныне определялся «на основании расового критерия»; даже папский нунций в Румынии не смог отстоять права крещеных евреев — единственное, чего он сумел добиться в этой области, было разрешение на обучение крещеных детей в католических школах. Исключением становилась и деятельность «лиц этнически нерумынского происхождения» в области народного образования: разрешение на нее всякий раз должно было выдаваться особым декретом самого главы государства. Эти меры добавились к законодательству, действовавшему с 1938 г. и расширенному за счет целого ряда юридических актов, принятых в последнее полугодие 1940 г.

Последние установления, касавшиеся крещеных, внушили Ионеско страх — и недаром. Незадолго до этого драматург признался Себастьяну, что сам окрестил свою мать, лежавшую на смертном одре. Кроме того, декрет от 5 октября 1940 г. предписывал считать евреем любого человека, чьи родители либо один из родителей были евреями, вне зависимости от того, были они крещены или нет. Ничего удивительного, что 25 марта 1941 г. Ионеско бросился к товарищу по несчастью. «В отчаянии, задыхающийся, гонимый, не в силах пережить, что его могут лишить возможности преподавать, — записывал Себастьян на следующий день. — Здоровый человек, неожиданно узнав, что болен проказой, может сойти с ума. Эжен Ионеско узнает, что ни его фамилия (так же распространенная в Румынии, как Дюпон во Франции или Иванов в России), ни наличие отца неоспоримо румынского происхождения, ни христианское крещение, полученное им еще при рождении, — ничто, ничто, ничто не снимает с него проклятья — еврейской крови в венах. Мы-то к нашей милой проказе давно привыкли»[712]. Через два дня после их встречи в газетах огромными буквами опубликован декрет об экспроприации еврейской собственности. Судя по некоторым пассажам из «Настоящего прошедшего», до Ионеско дошли слухи о депортациях и об убийствах в Бессарабии и Буковине. В «Настоящем прошедшем» описана встреча с неким преподавателем географии — милым спокойным человеком, который спросил драматурга со своей обычной улыбкой: «Правда, что в Бессарабии перебили всех евреев? Значит, они начали приводить в исполнение свой план уничтожения евреев. Как хорошо. Давно пора было. И он радовался»[713]. Описывая эту сцену, Ионеско задается вопросом, что его больше злит в его собеседниках, превратившихся в носорогов, — глупость или звериная сущность.

В этой драматической ситуации понятными становятся чувство ужаса, беспомощности, ощущение неволи, которые все более явственно проявляются на страницах дневника драматурга. «Меня надули.... — Смогу ли я вернуться во Францию в этом году? Смогу я вернуться или нет? Что будет? Мы сможем спастись или нет? Я буду на свободе или окажусь в тюрьме?» — переживал он в 1941 г. (указание даты отсутствует)[714]. При мысли о том, что он может подпасть под положения антисемитского законодательства, которое в 1941—1942 годах чуть ли не ежедневно дополнялось все новыми непредвиденными и бессмысленными актами, Ионеско охватывала паника — об этом свидетельствуют многочисленные цитаты из его дневника. Например, та из них, которую можно отнести к июню 1941 г., поскольку автор упоминает о возможности нападения Германии на Россию. И добавляет: «В тоске ожидаем законодательных мер, которые, вероятно, предписывают наше уничтожение»[715]. Такое же осознание особой угрозы, нависшей над евреями и над всеми теми, кого режим Антонеску причисляет к таковым, ясно ощущается в более поздней записи — сам Ионеско датирует ее концом января 1942 г. Он все еще находится в Бухаресте и отмечает, что в этом временном убежище «существует угроза самой нашей жизни». Нашей жизни? Конечно, война касается всех. Но в вариантах, которые он рассматривает в той же самой записи, присутствует существенное отличие. Он начинает с возможности возвращения к власти Железной гвардии — «тогда нас ликвидируют как левых»; если произойдет коммунистическая революция — «как буржуев». Наконец, существует риск, что «нас ликвидируют на основании мер, принятых законным правительством, — как людей, относящихся к «нашей категории»[716]. Определение «нашей категории» не приводится, однако не понятно, к кому еще может она относиться, помимо евреев.

Ионеско также рассказывает о чудесах ловкости, которые он вынужден был применить, чтобы вместе с женой уехать из Румынии. Первая попытка, предпринятая в 1941 г., окончилась неудачей. «Уже три недели, как у нас были паспорта и визы». Однако разрешение на отпуск от министерства образования запоздало на два дня. Данное обстоятельство стало роковым, потому что за это время в Югославию вторглись немецкие войска и транзит через нее стал невозможен. Таким образом, описанные события происходили в апреле 1941 г., поскольку войска вермахта вошли в Белград 13 апреля. Тогда Эжен и Родика обратились в немецкое консульство — они собирались попасть из Германии в Швейцарию, а оттуда — в неоккупированную зону Франции. Удача снова им улыбнулась: необходимое разрешение было им выдано. Вот только главное управление оккупационных войск еще не разместилось в Румынии, и им придется немного подождать. Это полная катастрофа: кончается срок действия паспортов, а потом и виз. Ионеско приходится все начинать сначала. Он наводит справки. Слишком поздно. «Я только что узнал, что в соответствии с решением Совета министров выезд из страны закрыт, за исключением служебных командировок. Я чувствую отчаяние, гнев, успокаиваюсь, впадаю в апатию. Как я мог быть таким дураком!» — снова жаловался он[717]. «Надо быть дураком, чтобы еще на что-то надеяться»[718]. Поскольку Ионеско достаточно настойчив — и достаточно отчаялся, чтобы вообразить, что он сможет представлять за рубежом антонесковский режим, — ему удается наконец отворить двери темницы. «Произошло чудо, — пишет он, празднуя победу к концу 1942 г. — Мои друзья из разных министерств достали мне надежный паспорт с действующими визами. У меня билеты на поезд на завтра. Еду вместе с женой». И далее следует необычайная фраза, ключевая фраза, которой закрывается «Настоящее прошедшее, прошедшее настоящее» и открывается вишистский период: «Я — как заключенный, позаимствовавший у тюремщика его форму для побега из тюрьмы. В среду я уже буду во Франции, в Лионе»[719]. Дело происходит летом 1942 г.


ЧОРАН И ИОНЕСКО — ДИПЛОМАТЫ В ВИШИ

Чета Сора пребывает в радостном удивлении. Как это Ионеско с его «левой» репутацией удалось получить должность в румынском дипломатическом представительстве в Виши — и это в тот момент, когда получение подобного назначения или служило поощрением для человека, полностью преданного режиму, или означало наличие покровителя на самой вершине власти. Сора не перестают об этом говорить, пока Ионеско, с которым они не виделись с 1939 г., когда и они, и он были студентами-стипендиатами во Франции, не рассказывает им обо всех уловках и всех связях, использованных, чтобы сбежать из бухарестского ада. Вот таким образом, напишет он потом Тудору Вяну, я «оставил родину и убрался вон» (по-французски в письме)[720].

Заключенный сбежал в форме тюремщика (1942—1944)

Дипломатическая карьера Эжена Ионеско в Виши во многом повторяет (по крайней мере, формально) карьеру Мирчи Элиаде в Лиссабоне. Из личного дела драматурга, которое хранится в архиве Министерства иностранных дел Румынии (в надпись «Виши» на обложке досье вкралась ошибка)[721], следует, что первоначально — с 1 июля 1942 г. — он занимал должность атташе по делам печати. В этом качестве он находился на службе в Министерстве пропаганды, в чьем ведении находились тогда все службы печати дипломатических представительств Румынии за рубежом[722]. Менее чем через год он получил даже повышение по службе: сперва в течение нескольких месяцев он находился в служебной командировке в Марселе — с 1 декабря 1942 г. по начало 1943 г., т. е. после вторжения немцев в свободную зону; затем в апреле 1943 г. будущий автор «Стульев» был назначен секретарем по культуре, а в июне 1944 г. — главным секретарем[723].

Изучая этот в общем достойный всяческого уважения послужной список, лучше понимаешь, почему Ионеско в своих автобиографических заметках всегда старался избегать упоминаний о вишистском периоде — на это обстоятельство обращает внимание и Мариана Сора в своих воспоминаниях. Автор «Жизни в отрывках» объясняет это намеренное умолчание опасениями Ионеско, что в исполненной непримиримости политической и интеллектуальной атмосфере первых послевоенных лет подобная служба могла бы «представить его в неверном свете»[724]. Но почему же он и впоследствии совершенно о ней не вспоминал? Об этом молчании проходится лишь сожалеть; служба при вишистском режиме, несомненно, была компромиссом, к которому Ионеско прибег в целях выживания. Архивные документы, свидетельства его служебной деятельности в дипломатической миссии — в том числе бесчисленные отчеты, составленные и подписанные им самим, — создают, однако, впечатление серьезного и усердного отношения, несколько отличающееся от апокалиптических рассказов Ионеско своим близким по поводу его работы.

Если верить самому писателю, сущность его работы (он рассказывал о ней непосредственно в процессе ее выполнения в письмах к Тудору Вяну) заключалась в переводе на французский язык румынских авторов, в написании предисловий к их книгам, в составлении антологий. Он выполнял ее сам или распределял между своими сотрудниками. Все это не так уж плохо; Ионеско даже не без удовольствия выполняет эти некомпрометирующие обязанности, расценивая их в какой-то мере как возможность познакомить французских читателей с несколькими хорошими румынскими писателями (в том числе с Павлом Даном, талантливым, но пессимистически настроенным романистом, покончившим с собой в 1937 г. в возрасте 30 лет). Ионеско относился к своей работе серьезно; доказательством могут служить упорные напоминания о необходимости оказать ему помощь в снабжении бумагой для выпуска в свет соответствующих изданий (во Франции во время войны ощущался острый дефицит типографской бумаги). Эти напоминания встречаются едва ли не в каждом его отчете о проделанной работе за 1942—1944 годы[725]. Вместе с тем в переписке 1943—1945 годов будущий драматург жаловался на «колоссальные сложности» в отношениях с другими членами дипломатической миссии, которых он, естественно, ненавидел, потому что это были «невежи, кретины и завистники, которые обычно и наводняют такого рода учреждения». Так их оценивал Ионеско, считая Виши «болотом», где ему пришлось сидеть в тине два года; окружавший его мир он называл «гнусным и ужасающим»[726]. Письма Ионеско Вяну для нас драгоценны: они представляют собой одно из немногих свидетельств самого Ионеско об этом бесцветном периоде его жизни.

Подлинность тягостного чувства, ощущаемого Ионеско по отношению к сослуживцам по дипломатической миссии, вряд ли стоит подвергать сомнению. Ее удостоверяет и Мариана Сора. В ее воспоминаниях рассказывается о жалобах Ионеско в адрес его начальства, которое не переставая ставило ему палки в колеса, издевалось над его предложениями, хихикало всякий раз, когда он произносил имена двух критиков-западников, Георге Калинеску и Эуджена Ловинеску. Вяну он писал, что встречает или непонимание, или зависть. Вынуждаемый к бездействию, он «казнил» своих сослуживцев одного за другим — несколькими росчерками своего убийственного пера. Сотрудники службы печати Драгу, Толю, Палтиня... «Отвратительные животные, мертвецки бледные неудачники». Пахнувшую розовой водой «бесполезную болтуху» Елену Вакареску, жену советника по культуре, он припечатал «кретинкой», — не говоря уже о самом после Дину Хиотте — тот у Ионеско «мрачный тип». В 1945 г. Ионеско вспоминал о бесчисленных обедах, «куда приглашались политические деятели, ныне сидящие в тюрьме, и прочие идиотки-графини»; на каждый такой обед, возмущался драматург, расходовалось столько средств, что можно было бы издать две книги. Он протестовал, но ничего нельзя было сделать — ведь это они распределяли фонды, подчеркивал Ионеско[727].

Забавная деталь: упомянутый Ионеско Драгу летом 1941 г. заменил в представительстве Чорана — на основании специального ходатайства самого поверенного в делах Дину Хиотта. Последний также непрестанно восхвалял вышеназванных Толю и Палтиню, которых в телеграмме, отправленной 4 июня 1941 г. в секретариат министерства пропаганды, квалифицировал как «прекрасных информаторов и пропагандистов»[728]. Через год после этого Хиотта отнюдь не огорчило появление среди сотрудников миссии Ионеско с его убийственной иронией и выражением грустного клоуна. Ионеско, разумеется, был куда менее способным дипломатическим работником, чем парочка Толю — Палтиня, и отличался заметно меньшим рвением, однако, как ни странно, оказалось, что его таланты доставляли дипломатической службе гораздо меньше неприятностей, чем высокие качества Чорана.

Отчеты секретаря по культуре Эжена Ионеско о проделанной работе

Итак, в чем же заключалась служебная деятельность Ионеско в посольстве Румынии в Виши между июнем 1942 — июнем 1944 года? Рассмотрим в качестве примера длинный «листок по учету личной деятельности» за декабрь 1941 — январь 1944 года, заполненный самим Ионеско. При этом напомним, что оценивать документы такого рода следует с осторожностью[729]. В отчетах, составлявшихся для руководства, Ионеско мог несколько преувеличить сделанное, чтобы заслужить одобрительное отношение своих начальников. Вместе с тем его деятельность не могла носить совершенно фиктивного характера. Ионеско ранжирует выполненную работу по ряду рубрик. В первой из них, под названием «мероприятия по сотрудничеству», называется совместная разработка списков публикаций для распространения среди представителей румынской прессы во Франции с журналистами Марселя, Ниццы, Монпелье, Тулузы (Ионеско явно использовал командировки в означенные города, чтобы немного прогуляться). Ионеско уточняет далее, что в Марселе он провел ряд встреч, направленных на укрепление торгово-экономических отношений между антонесковской Румынией и петэновской Францией. Цель — создание франко-румынской торговой палаты. Оно поручено лично Ионеско; прикрываясь необходимостью работы в этом направлении, Ионеско неоднократно посещал Марсель. Однако он не поселился там, как свидетельствуют его многочисленные донесения, направленные в Бухарест в конце 1942 — начале 1943 годов. Все они помечены Виши, и на всех стоит штемпель посольства. Отметим, что создание торговой палаты послужило основанием для написания еще одного донесения, от 23 февраля 1944 г. (№ 1550), также подписанного лично Ионеско. Наконец, в ту же рубрику «мероприятия по сотрудничеству» он включил «редактирование разделов по культуре ежемесячного информационного «Бюллетеня службы печати посольства», распределение «брошюр и пропагандистских изданий» в «собственной сфере деятельности», а также составление отчета о преподавании румынского языка в Университете города Монпелье.

Во вторую рубрику этого хорошо структурированного отчета отнесены разнообразные «индивидуально проведенные мероприятия». Среди них значатся организация ряда радиопередач, публикация переводов и разные «акции по кинопропаганде». В третьей рубрике перечислены его контакты с различными журналами и иными печатными органами: в его задачи входит обеспечение публикаций в них статей, посвященных Румынии, размещение переводов румынских авторов. Среди печатных органов называются «Журналь дей деба», еженедельники «Демэн» и «Комба», а также журналы «Поэзи», «Конфлюанс» и «Кайе дю Сюд» (под руководством Жана Баллара). Последний упоминается в последующих донесениях особенно часто. Приведенный список заслуживает подробного рассмотрения. Уточним, что вследствие установления вишистскими властями жесткого контроля над прессой и введения цензуры свобода выражения в указанных журналах практически отсутствовала. Вместе с тем власти допускали для них определенную культурную автономию — при условии, что они не затрагивали никаких серьезных тем; такая стратегия создавала видимость нормального положения дел. В этом плане выбор Ионеско имеет значение: очевидно, что он не собирался устанавливать связи с журналами, известными как органы интеллектуального коллаборационизма, с адептами «петэновского искусства», с горячими сторонниками нового режима.

В рамках действовавших ограничений писатель остановил свой выбор на тех изданиях, где, напротив, делались попытки объединить усилия для воссоздания независимой литературы — хотя бы в ограниченных масштабах. Таков был, в частности, лионский журнал «Конфлюанс», где главным редактором был Рене Тавернье, Жое Буске вел отдел рецензий на новые книги, где публиковался Анри Мишо. «Конфлюанс» принадлежал к числу небольших журналов, старавшихся печатать молодых поэтов, а для тех из них, кто уже получил признание, заменял печатные органы, ставшие гнездами коллаборационизма (например, NRF). Это вовсе не означало отсутствия у таких журналов политической двусмысленности. В «Конфлюанс», выходившем с подзаголовком «Журнал французского возрождения», часто звучали открыто пропетэновские нотки. В 1944 г. его тираж достигал 5000 экземпляров. Несколько меньшим был тираж «Поэзии», выходившей под заглавием «Поэзия-40, ...-41, ...-42, ...-43, ...-44». В этом журнале, основанном на небольшие средства Полем Зегерсом, с 1943 г. публиковались Жан Тардье, Мишель Лейри, Жан Полан. Он также принадлежал к числу печатных органов, которым отдавал предпочтение Ионеско. Следует отметить, что Поль Зегерс и Рене Тавернье поддерживали отношения с Арагоном, являвшимся одним из главных вдохновителей и организаторов подобной литературной «контрабанды», целью которой было защитить возрождение французской поэзии, пусть и в такой форме. Симпатии атташе по печати, затем главного секретаря по культуре румынской дипломатической миссии явно были ориентированы в направлении этих изданий. Однако в его донесениях упоминались и иные печатные органы, в том числе и те, кто, будучи созданы после оккупации вишистским министерством информации, выступали рупорами петэновского режима. Упомянем, в частности, католический еженедельник «Демэн», где главным редактором был Жан де Фабрэг.

При чтении отчетов и донесений дипломата Эжена Ионеско обращают на себя внимание следующие обстоятельства. Во-первых, он принадлежал к числу тех немногих сотрудников представительства, которые обладали привилегией ставить личную подпись на служебных отчетах и других донесениях. Они отправлялись в Бухарест без визы и без каких-либо дополнительных разрешений его руководства. Во-вторых, Ионеско, по-видимому, обладал удивительной свободой передвижения; ни в одном из документов, имевшихся в нашем распоряжении, не значилось, что для посещения различных точек Франции ему пришлось испрашивать какое-либо разрешение. По всей вероятности, руководство им осуществлялось не столько через административные каналы (МИД и посольство), сколько непосредственно из Бухареста, со стороны министерства пропаганды, в ведении которого в то время он находился. Играли ли здесь роль друзья, прежние связи, скрытое влияние отца? Трудно дать ответ на этот вопрос при помощи тех документов, которыми мы сегодня располагаем; ясно лишь, что реальная свобода маневра Ионеско была гораздо большей, чем он стремился показать в письмах к Тудору Вяну.

Пресса и компромисс

К сожалению, служебные обязанности Ионеско не ограничивались поддержанием контактов со сколько-нибудь заслуживавшими доверия поэтическими журналами. В 1943—1944 годах на него была также возложена весьма деликатная миссия — обзор печати. Зачастую он просто цитировал тех или иных авторов, воздерживаясь от всяких комментариев. Так поступил он и 30 октября 1943 г., излагая содержание спора с депутатом Полем Ривом на тему о франко-германском сотрудничестве в рамках национальной Революции. Поль Рив был близок к Марселю Деа и возглавлял коллаборационистскую газету «Ль’Эффор», где пописывали десятка два парламентариев[730]. Аналогично действовал Ионеско и рассказывая об интервью, данном ему Жаном Ривеном[731]. Этот последний в 1945 г. провалился при попытке занять кресло Бергсона во Французской академии (причем к его провалу приложил руку Мориак, выступавший в поддержку бывших участников Сопротивления). В некоторых случаях Ионеско все же дополнял текст собственными соображениями. Например, в отношении исследования, озаглавленного «Болгаро-румынские культурные связи», опубликованного в «La Nouvelle Revue de Hongrie». Основным положением данной работы являлось доказательство производного характера румынской культуры от болгарской (славяно-византийской). Ионеско сделал резюме этой работы. Тема ее была довольно болезненной: с момента аннексии Венгрией Северной Трансильвании летом 1940 г., румынские и венгерские власти устроили настоящую «войну документов» вокруг вопроса о своем «историческом праве» на эту территорию. Аргументы обеих сторон основывались на соответствующих выкладках историков и археологов. Румыния — вассал Болгарии! Следует подчеркнуть оскорбительный характер подобного предположения. Маршал Антонеску, считавший необходимым «раз и навсегда положить конец славянской угрозе», вынашивал гораздо более честолюбивые проекты для своей страны; как он доказывал Гитлеру в 1941 г., «расовые структуры» Румынии позволяли ей играть роль «этнической опоры Рейха»![732] В целях противодействия венгерской пропаганде Ионеско предлагает «создать румынский научно-исследовательский журнал, который бы регулярно и научно обоснованно информировал бы французскую интеллигенцию не только о национальных и исторических истинах румынской нации, но и о наших культурных и духовных достижениях и ценностях нашей цивилизации»[733]. Создается впечатление, что читаешь Элиаде! Во-первых, непонятно, как, в данном контексте, «национальные истины» могут сочетаться с какой бы то ни было «научной обоснованностью»; во-вторых, общий стиль совершенно не соответствует отвращению автора «Нет» к этническо-националистским идеям. Ионеско явно приходится идти на компромисс.

Другие отчеты драматурга свидетельствуют, что он хорошо овладел искусством выражаться двусмысленно. Оно проявляется, в частности, в записке от 1 августа 1943 г., посвященной «историческому скепсису некоторых французских интеллектуалов» из свободной зоны. В ней Ионеско описывает настроения, отмеченные «полным безразличием, иронией и скепсисом», приводя в пример свидетельство некоего «француза — марсельского поэта, редактора лояльного режиму журнала». Его в целом положительное отношение к превращению Франции в протекторат Германии носит на себе «печать кризиса», отражает «психологию побежденных». Тем не менее, отмечает Ионеско, эту точку зрения не следует считать репрезентативной, полностью совпадающей с совокупным общественным мнением[734]. Следует ли на основании этой записки сделать вывод о слабом или, напротив, о сильном влиянии вишистского режима на французское общество? Налицо очевидная и умело выстроенная двусмысленность. Точно так же Ионеско, не колеблясь, нарушает установленные предписания, когда только может это сделать. Так, подружившись с поэтом еврейского происхождения Иларие Воронка, некоторые работы которого иллюстрировали Константин Бранкузи и Виктор Браунер, секретарь по культуре втайне от своих сослуживцев давал ему делать переводы, которые затем публиковались под псевдонимом.

Еще одна характеристика периода пребывания Ионеско в румынском посольстве в Виши: дело происходило летом и осенью 1942 г., когда во Франции были в самом разгаре мероприятия по «окончательному решению еврейского вопроса». Румынское посольство не принадлежало к числу тех дипломатических представительств, которые тогда приняли участие в спасении евреев. Между тем именно так поступили дипломаты на службе в Испании и Италии (в последнем случае ряд инициатив были предприняты генеральным консулом Альберто Калиссе); а также сотрудники представительства польского правительства в изгнании (где особенно отличался рвением Станислав Забелло[735]). Пока действовали выданные Бухарестом инструкции, не рекомендовавшие принимать никаких мер в данной области, ничто не делалось, чтобы вырвать проживавших во Франции румынских евреев из лап полиции. Так, между 27 марта 1942 г. (дата первой уличной облавы, где пострадали румынские евреи) и 25 сентября того же года более 3000 румынских граждан еврейской национальности были депортированы с французской территории. Облава 24 сентября была особенно страшной: к 10.50 полиция арестовала 959 румынских евреев; к 18.45 их число возросло до 1574, в том числе 829 женщин и 183 ребенка. В служебной записке на имя начальника канцелярии префекта Жиронды заведующий отделом Комиссариата по делам евреев заверяет, что предпринято все возможное для предотвращения побегов. Автор этого документа, поставленный в известность, что «в Париже и в парижском регионе будут непрестанно производиться многочисленные аресты румынских евреев», излагает немецкие инструкции по этому поводу: «Немецкие власти в этой связи требуют крайней бдительности со стороны полиции и жандармерии всего бордоского региона с целью ареста румынских евреев, в предвидении этих мер пытающихся пересечь демаркационную линию»[736]. 729 из них впоследствии были депортированы эшелоном № 37. К 1945 г. уцелели лишь 15; 98 детей из этого эшелона были отправлены в газовую камеру немедленно по прибытии в лагерь. Следующая депортация состоялась 28 сентября 1942 г. эшелоном № 38. Среди его узников были 594 румынских еврея; он въехал в ворота Освенцима 29 сентября — в газовой камере были убиты 67 детей.

В 1943 г. начался второй этап. Учитывая оборот, который приняли события на фронтах и вероятное поражение Германии, румынское правительство внесло изменения в свою политику. Дипломаты получили указание принять под защиту всех румынских граждан, в том числе евреев. В результате число румын еврейского происхождения, депортированных из Франции, неожиданно сократилось. 8 ноября 1943 г. румынский поверенный в делах при вишистском правительстве смог информировать Бухарест, что аресты евреев-граждан Румынии во Франции прекратились. 3 декабря он обратился к начальнику немецкой полиции в Лионе с целью заставить его прекратить настаивать на репатриации румынских евреев на родину[737]. По оценке Ж. Ансельма, эти меры сохранили жизнь еще более чем 4000 румынских евреев, проживавших во Франции. Румынские дипломаты подчинялись инструкциям Бухареста, которые, в свою очередь, были обусловлены чисто оппортунистическими, а не гуманитарными соображениями. Расчеты Антонеску основывались на надежде, что в нужный момент победители по достоинству оценят изменения в его политике. Глава румынского государства не ошибся. 1 апреля 1944 г. посол вишистского правительства в Румынии (не кто иной, как писатель Поль Моран) в донесении своему руководству отмечал, что речь Идена в палате общин касательно отношения некоторых сателлитов Германии к евреям «вызвала с Румынии многочисленные комментарии и была встречена с одобрением»[738].

Жестокая истина такова: до предпринятого Антонеску в 1943 г. изменения курса персонал румынского посольства в Виши ничего не делал для спасения своих соотечественников еврейского происхождения, находившихся во Франции. Во всяком случае, о таких инициативах историкам сегодня ничего не известно. Ионеско, разумеется, на своем невысоком посту не мог сделать ничего. Добавим, что и сам он, учитывая еврейское происхождение его матери, вероятно, боялся оказаться в одном из страшных эшелонов. Тем не менее, если попытка спасения и имела место, вполне возможно, что она была организована именно секретарем по культуре Эженом Ионеско. Выдвинуть эту гипотезу позволяет рассказ Чорана во время собрания в Центре Раши, организованного в Париже в 1980-е годы румынскими эмигрантами еврейской национальности. Историк Матей Казаку рассказывал в этой связи, что во время краткого перерыва он увидел у входа несколько растерянного Чорана, безуспешно пытавшегося отыскать вход в Центр. Попав на собрание, Чоран попросил дать ему слово (что не было предусмотрено программой) и рассказал, как он пытался в 1944 г. вызволить философа Беньямина Фондане из лагеря в Дранси, куда его интернировали как еврея[739]. Чоран уточнил, что с этой целью он связался с «секретарем по культуре» румынского посольства в Виши, у которого были какие-то связи среди немецких офицеров. Затем Чоран посетил одного из них в компании этого таинственного секретаря. Ионеско философ не назвал[740]. Да и как он мог это сделать, если в официальной версии своей биографии, исправленной после войны, драматург утверждал, что никогда не занимал никаких должностей во Франции при вишистском режиме? Однако эта история смутила многих участников собрания: непонятно, о ком могла идти речь, кроме как об Ионеско. Ведь, кроме него, Чоран не сохранил никаких связей с соотечественниками — сотрудниками посольства.

Двойная игра

Двойственное поведение будущего драматурга в 1942—1944 годах, разумеется, объясняет разницу между тем, что он пишет о себе в письмах к друзьям, и образом добросовестного чиновника — не сильно усердствующего, но выполняющего свои обязанности в том минимальном объеме, который требуется, чтобы не быть уволенным. В этом отношении важно свидетельство Марианы Сора. На основании бесед того времени с Ионеско у нее сложилось впечатление, что ему не всегда было легко «придерживать язык, удерживаться от того, чтобы не выказать отвращение к проявлениям фашизма, национализма, антисемитизма и тоталитаризма» в его окружении[741]. Супруги Сора некоторое время жили в Гренобле, где у них родился ребенок[742]. Эжен и Родика стали его крестными. Мариана вспоминает о вечеринке по поводу крещения и об Ионеско, который был явно счастлив хотя бы на время покинуть свой вишистский круг. Эжен ощущал крайнее напряжение среди всех этих пронацистски настроенных дипломатов и прочих аналогичных типов, которые там кишели. Он не испытывал особого желания откровенничать на эту тему, но порой у него проскальзывали то раздраженные, то саркастические замечания — в его бесподобном стиле, в котором бешенство переплеталось с юмором[743].

В его письмах Тудору Вяну звучат еще две основные темы: раздражение и жалобы касательно ограничений самостоятельности. «В сущности, — писал ему Ионеско в сентябре 1945 г., — за два года мне с большим трудом удалось пристроить всего лишь несколько стихотворений Тудора Аргези (поэта-символиста, 1880—1967. — Авт.) или Луциана Блага»[744]. Утешение тем более слабое, что Блага был поэтом и философом-архаиком и, хотя он и не подпал под очарование Железной гвардии, его философские размышления об «этническом бессознательном», о румынской стилистической матрице воплощали тот аспект национальной культуры, против которого в течение двух десятилетий боролся Ионеско. Насколько его апология румынской деревни должна была казаться гротескной французам! — жаловался он, и даже заметил: «Кто-нибудь может сказать — и будет прав, — что я занимаюсь контрпропагандой»[745]. Секретарь по культуре, может быть, как раз думал о специальном выпуске журнала «Пиренеи», который готовил. В его отчете от 11 ноября 1943 г. уточнялось, что там были представлены три различных подхода к «румынизму»: европейско-рационалистический (Камила Петреску), мистическо-православный (Нае Ионеску) и мистический неправославный (Луциана Блага)[746]. Несмотря на подобные компромиссы, а может быть, и вследствие них, Ионеско, видимо, был охвачен убеждением, что спасти уже решительно ничего невозможно: «Когда я перечитываю Блага, Элиаде и им подобных, у меня создается впечатление, что у нас никогда ничего не изменится: яростное стремление отделиться от всеобщего, неукротимая враждебность к Западу, новая балканская мифология. Ничего иного. Провинциальная страна. Неспособная присоединиться к большим общностям. Влияние французской культуры оказалось настолько поверхностным!»[747] Любопытно отметить, что в переписке Ионеско также встречаются упоминания о вакансии по кафедре философии культуры Бухарестского университета — т. е. о той должности, на конкурсное замещение которой так и не подал документы Элиаде (как он писал в своем португальском дневнике). Решение последнего, несомненно, порадовало бы Ионеско, который в письме от 20.2.1944 признает, что очень надеется, что кафедра не достанется бывшему вождю Молодого поколения — хотя Константина Нойку он считает «еще опаснее», чем Мирчу Элиаде[748].

Единственной радостью за эти годы было рождение его дочери — «прелестной девочки, неожиданного Божьего дара». Ей всего год и месяц, но у нее уже 4 зуба, гордо сообщает он Вяну в сентябре 1945 г. Девочку назвали Мари-Франс: в честь его матери Марии-Терезы и «в честь нашей духовной родины. Она — дочь Франции»[749]. Блестящий знаток ранних произведений драматурга литературный критик Желю Ионеску сообщает, что в период оккупации и после Освобождения драматург был вхож в румынские демократические литературные кружки, сложившиеся вокруг журналов «Франс-Румани» и «Румани либр»[750]. Не исключено также, что Ионеско был связан с Сопротивлением. В «неопубликованном рассказе», вышедшем в свет уже после смерти драматурга в Экс-ан-Провансе, он сообщает, как, став свидетелем схваток союзников с коллаборационистами в Марселе, опьяненный страхом и вином, он тоже беспричинно в них ввязался — «чтобы показать, что я храбрец, хоть на войне и не был». Тогда он еще не знал, что в это время в Виши у него родилась дочь[751].

Здесь перед нами предстает Ионеско, которого, разумеется, нельзя отнести к числу крупнейших участников Сопротивления, но который прилагает максимум усилий, чтобы сохранить верность самому себе в течение всех этих страшных лет. Несмотря на «морально плохое состояние» и «духовный паралич», которые, по его собственному признанию, Ионеско переживает в течение 1943 г.[752], он в конечном итоге неизменно высказывается в поддержку «того смысла существования, как он понимается французской и гуманистической традицией» и против «безымянных сил»[753]. Его сущностные оценки заблуждений румынской культуры также остаются неизменными. Например, когда в начале 1944 г. журнал «Кайе дю Сюд» обратился к нему с просьбой подготовить специальный выпуск, посвященный современному поколению румынских литераторов, Ионеско намеревался представить два их основных направления. Одно было модернистским, рационалистским и западническим; другое — «популистским, антизападническим, мистическим». Ко второму он отнес Константина Нойку, Мирчу Элиаде и Эмила Чорана[754].

«Я уже продемонстрировал бесполезность г-на Чорана рапортом № 1197» (апрель — июнь 1941 г.)

В момент написания Ионеско этих строк (в начале 1944 г.) дипломатическая карьера Чорана была давно завершена; он уже давным-давно проводит время в парижских кафе. В сравнении с теми его сверстниками, кто занимал аналогичные посты в различных румынских дипломатических представительствах в годы войны (например, с его другом детства, симпатичным Букуром Тинку, да и с самим Ионеско), срок деятельности Чорана на дипломатическом поприще удивительно короток — всего 4 месяца! Точнее, Чоран вступил в должность советника по культуре 1 марта 1941 г. и продержался на ней всего лишь два с половиной месяца... Фактически 2 мая 1941 г. в рапорте № 1197 полномочный посол Румынии в Виши Дину Хиотт (тот самый «мрачный тип» из писем Ионеско) требует его отзыва с пеной у рта. Многое изменилось с тех пор, как в ноте, направленной лично Хиоттом во французский МИД 11 марта 1941 г., посол просил «принять уверения в почтении» и «имел честь известить, что на должность советника при культуре вышеназванного дипломатического представительства с 1 февраля 1941 г. назначен г-н Эмил Чоран»[755].

Посол, мягко сказать, стремился как можно скорее от него избавиться. Через месяц после отправки рапорта в Румынию, видимо потеряв всякое терпение из-за медлительности румынской бюрократии, Хиотт снова возвратился к данному вопросу и достаточно раздраженно напомнил Бухаресту, что он «уже продемонстрировал бесполезность г-на Чорана». Секретарь канцелярии главы румынского МИДа Александру Крецяну собственноручно сделал на полях телеграммы пометку — без сомнения, предназначенную для министра: «Просьба обратиться к генералу Антонеску по поводу решения относительно г-на Чорана»[756]. Колеса бюрократической машины завертелись быстрее. Уже на следующий день, 5 июня 1941 г., министр иностранных дел Михай Антонеску направил своему коллеге из Министерства пропаганды письмо под грифом «срочно; строго секретно». В письме значилось: «Имею честь просить Вас направить мне в возможно кратчайший срок постановление за подписью генерала Антонеску, которое предписывало бы протелеграфировать г-ну Чорану, советнику по культуре в румынском посольстве во Франции, о его отставке и об удержании его жалованья за май месяц; в том же постановлении должен содержаться приказ генерала поступать подобным образом со всеми, чья деятельность за рубежом не приносит никакой пользы нашему делу»[757]. Решение было принято генералом Ионом Антонеску 16 мая 1941 г. 7 июня оно было сообщено главному советнику посольства, г-ну Константиниде[758]. Эти документы свидетельствуют, что отзыв Чорана собственноручно подписал генерал (впоследствии маршал) Ион Антонеску. В телеграмме Дину Хиотта министру пропаганды от 17 июня содержится забавная деталь. Явно раздосадованный посол пишет, что «г-н Чоран уже получил жалованье за май месяц 27 числа» (апреля). Несмотря на категорические инструкции, предусматривавшие невыдачу денег, Чоран, всегда именовавший себя «социальным паразитом», сумел оставить за собой последнее слово в данной истории; ему все-таки удалось в последний раз получить выплату по этой необычной «стипендии»!

Дипломатов отправляли в отставку довольно редко. Причины, вызвавшие отставку Чорана, остаются неизвестными, поскольку текст рапорта от 2 мая за подписью посла в архивах румынского МИДа не обнаружен. Можно сформулировать по этому поводу две гипотезы, которые, впрочем, друг другу не противоречат. Первая заключается в том, что Чоран, скорее всего, неудовлетворительно справлялся с должностными обязанностями. Его и в самом деле трудно представить в качестве дисциплинированного мелкого чиновника одной из посольских служб. Кроме того, судя по совершенно необычным злобе и упорстве, которые выказал «мрачный» Д. Хиотт, добиваясь его отставки, холерический темперамент и перепады настроения Чорана совершенно не способствовали установлению его нормальных отношений с руководством. Ведь Чоран еще в 1937 г., после опыта преподавания философии в Брашове поклялся никогда больше не работать «даже и пяти минут!»[759]. Вторая гипотеза заключалась в том, что отставка Чорана была вызвана его легионерским прошлым. Философ обратил на себя внимание в конце 1940 г., воспев хвалу «духовному портрету Капитана», тем более в радиовыступлении. Вполне возможно, что он попал под административную чистку. Истина, по всей вероятности, заключена где-то посредине. Можно предположить, что жалобы посла по поводу «бесполезности» Чорана и отсутствия у него дисциплины совпали с желанием кондукатора произвести чистку аппарата, имевшую место в течение нескольких недель, которые последовали за легионерским мятежом.

Не проясняют ситуацию и три письма, отосланных Чораном в эти трудные месяцы его прежнему покровителю профессору Альфонсу Дюпрону (которого к тому времени сменил на посту главы Французского института Жан Мутон)[760]. Несомненно, Чоран чувствовал, что над его головой собирается буря и хотел заранее подготовить позиции для отступления. Первое письмо Дюпрону, отправленное из Виши и датированное 19 апреля, очевидно, представляет собой ответ на предшествующее послание историка. Чоран пользуется случаем, чтобы принести повинную, причем с несколько подозрительными поспешностью и настойчивостью: «В будущем я постараюсь заслужить дружбу, которой Вы меня дарите столь великодушно, тем более что без Вашего снисхождения к моим интеллектуальным колебаниям вся моя жизнь приняла бы совершенно иной, несомненно плачевный оборот». После этого прозрачного намека на свои политические пристрастия Чоран на своем неблестящем французском языке вновь благодарит профессора за предоставление стипендии в 1937 г. и отмечает, насколько пребывание во Франции способствовало происшедшей в нем метаморфозе. «Теперь, когда я пересматриваю все, в чем прежде ошибался, во что верил, мне кажется, что пребывание в Париже стало судьбоносным поворотом, подвело итоги моего прежнего опыта и сыграло ключевую роль в происшедших со мной переменах». Самое меньшее, что можно сказать по поводу означенного судьбоносного поворота, — это то, что осень 1940 г., проведенная Чораном в Бухаресте, совершенно не указывала на его наличие... Чоран пишет далее о «миссии», новостей относительно которой он будет ждать из Бухареста, и подчеркивает важность их получения до 1 апреля. Вероятно, это намеренно сделанный прозрачный намек на имеющиеся у него разногласия с руководством, способ, не вдаваясь в подробности, информировать Дюпрона, что ситуация становится неуправляемой. «Видимо, все-таки она (миссия. — Авт.) еще продлится, — продолжает Чоран, — надеюсь, так долго, как только это возможно». Наконец мы узнаем, что философ надеется получить пропуск в Париж «незамедлительно».

Следующее послание датировано 23 апреля: пропуска все нет, что неудивительно, учитывая, что посол уже практически не испытывает к Чорану доверия. Однако на этом этапе недавно назначенный культурный советник, кажется, еще не подозревает об участи, уготованной ему начальством. В отличие от Ионеско, Чоран вовсе не считает Виши болотом; напротив, «в этом динамичном Виши» он в общем счастлив и распространяется о своей «элегической жизни на берегах Алье, не лишенной известного очарования». И вот наконец философ, теперь уже тридцатилетний, становится обладателем пропуска в Париж — об этом говорится в первых строках его письма А. Дюпрону от 11 июня, также отправленного из Виши. Однако тон письма кардинально изменился. В этом тоже нет ничего удивительного — по свидетельству дипломатических документов, несколько дней назад Чоран узнал, что впал в немилость. Поэтому совершенно не случайно он вновь адресуется к своему покровителю и сообщает ему новость: он вернулся из Парижа. И ловко вставляет: «Я мечтаю лишь о том, чтобы туда вернуться — теперь, когда моя дипломатическая карьера завершена». «Мои дорогие соотечественники — и те, кто находится там, и здешние — многое для этого сделали», — добавляет он довольно спокойно, хотя и не без некоторой горечи. Однако он к этому был готов: «Уже месяц назад посол запретил мне любые перемещения по Франции, из опасения, что высказываемые мною идеи способны нанести урон престижу дипломатического представительства — и его доходам... Я надеюсь вскоре уехать в Париж и поселиться там. Я устал от посредственности этих людей, близость которых заставляла меня усомниться в перспективе, ожидающей мою страну». На какие идеи намекает в данном случае Чоран — легионерские, нигилистские, нелепые? Мы этого так и не узнаем. Во всяком случае, на основании этого пассажа можно сделать вывод о вероятности достаточно острых личных конфликтов с коллегами.


ТРЕБНИК ПОБЕЖДЕННОГО: ЧОРАН В ГОДЫ ОККУПАЦИИ

Ясно одно: Чоран, как и предполагалось, поселился в Париже, где, как нам уже известно, он и пребывает в октябре 1941 г. — об этом опять свидетельствует сигнал СОС, вновь поданный им его вечному благодетелю. Дюпрон в то время находится в Монпелье, и Чоран в своем послании ему объясняет, что у него хватило бы денег продержаться еще несколько месяцев (несомненно, жалованье за май, присвоенное к великому сожалению поверенного в делах...), однако теперь ближайшее будущее не вызывает у него абсолютно никакого беспокойства благодаря последней открытке великодушного профессора. Почти сконфуженно Чоран признается, что обратиться за помощью его заставила «боязнь фатального потом (подчеркнуто им. — Авт.), которое парализует его дух». Чоран — уже вечный студент; однако ему удается быть убедительным и продлить срок стипендии до конца 1944 г.

Перефразируя Андре Бретона, можно сказать, что Дюпрон явился тем прохожим — а может быть, и проходчиком, — который сыграл серьезную роль в истории франко-румынских культурных отношений. В частности, именно к нему обратился в 1937 г. Элиаде с просьбой перечитать статью Раффаэле Петтацони для первого номера редактируемого им журнала «Залмоксис»[761]. Более того, Дюпрон даже выказывал беспокойство по поводу участи его румынских протеже в Париже после Освобождения, поскольку до конца августа 1944 г. Румыния продолжала участвовать в войне на стороне фашистской Германии. Подтверждение можно обнаружить в одном из досье Фонда Чорана при Литературной библиотеке им. Жака Дусе. Там хранится отдельный листок без даты и подписи, на котором от руки написано: «Выяснить, что теперь с румынскими студентами, проживающими в Париже в связи с прохождением обучения. Не арестованы ли они? В подобном случае Дюпрон, бывший директор Института Французских исследований в Румынии, ручается за двух из них: Александра Шабера (проживающего по адресу ул. Эколь де медсин, 4) и Эмила Чорана (проживающего по адресу Отель Расин, улица Расина, V округ)». Испытывал ли Чоран по-настоящему благодарность к Дюпрону? Он всегда вспоминал, что «Дюпрон оказал ему огромную помощь». Во всем остальном французский историк привлекал его в значительно меньшей мере, чем Людвиг Клагес. Чоран рассказывал, что служил ассистентом Дюпрона в Сорбонне, где получил место по возвращении из Румынии. Он сознается, что ходил туда в течение года из благодарности, но «это была смертная пытка: он был неглуп, но не обладал темпераментом и был неинтересным. Через год я себе сказал: «Довольно! Я его уже отблагодарил»[762].

Тем не менее именно благодаря скучному Альфонсу Дюпрону Чоран жил в оккупированном Париже как молодой рантье. Об этом периоде мало известно, за исключением того, что румынский философ, как обычно, вел существование маргинала. Он перестал сотрудничать и с румынскими печатными изданиями, за исключением одного эссе, носившего многозначительное название «Никого нет»[763]. Эссе лишено какой бы то ни было политической окраски. Очень трудно составить себе точное представление об умонастроениях Чорана и об эволюции его политических представлений в течение всего этого периода безвестности. Общий результат, полученный на основании имеющихся в нашем распоряжении данных носит противоречивый характер.

Чоранова ностальгия в «Комедии»

Румыния явно от него отдаляется. Как сам Чоран сообщает Альфонсу Дюпрону в июне 1941 г., он отказался от грандиозных прожектов национальной революции, столь длинно изложенных в «Преображении» в 1936 г. Уж слишком его соотечественники посредственны. Румыния все еще присутствует в «Требнике побежденных», составленном в отеле Расина в 1940—1944 годах, но уже рисуется полутонами. Сочетание ненависти (к прошлому и традиции) и экзальтации (в отношении собственного будущего) сменяется единым чувством — смирением. Чорановская Румыния отныне — «горестная родина», «родная пустыня»[764]. Но главное — она вызывает глубокое разочарование. Потомки даков кажутся ему теперь расой побежденных, своих сограждан он отныне видит не идеалами для подражания, а пастухами. Мечта о национальном коллективизме погибла, и философ пытается забыть о своей горечи в парижских предместьях. Он, по всей вероятности, считает, что его народ оказали недостойным его амбиций. Реформа государства, чувство власти, руководство молодежью, строительство Judenrein (свободной от евреев) Румынии — легионерской страны с мужественными добродетелями? «Придумывать ей призвания, которые она тут же опровергнет? Больше не могу. Ее существование оскорбляет все, что поднимается над разочарованием», — пишет он в «Требнике». Потерпевший поражение Чоран решает жить отныне как «потерявший корни, но нашедший отраду в долинах с лучшей почвой»[765]. Тем не менее разрыв Чорана с родиной не следует абсолютизировать, поскольку сам он сознавался впоследствии, что в это время решил... углубить свое знание румынского языка. С этой целью он посещал православную церковь, где буквально глотал все книги, попадавшиеся ему под руку[766]. Напомним также, что в годы оккупации Чоран продолжал писать на румынском языке. При этом он отказывался от заказных работ — в частности, таковую ему предлагала некая мадемуазель Манеску, сотрудница дипломатического представительства Румынии в Виши, откуда Чоран был изгнан несколько месяцев назад. Инициатива по предложению этой работы исходила от Леонтина Константинеску, коллеги Элиаде по посольству в Португалии. Речь шла о предложении оплатить «эссе против (дальше неразборчиво. — Авт.)» — так Чоран коротко объяснил Элиаде в открытке от 8 марта 1942 г. «Я отказался по разным причинам», — писал он. Поскольку предмет заказа разобрать невозможно, мы не в силах удовлетворить наше любопытство на сей счет.

Судя по последующим рассказам Чорана, в оккупированной французской столице он посещал литературные кафе и салоны. Какие — неизвестно. В еженедельнике «Комедиа» от 4 сентября 1943 г. он все же решает опубликовать (под псевдонимом «Эммануил Чоран»!) статью под названием «„Dor“, или Ностальгия». «Dor» — непереводимое румынское слово, род горестной меланхолии, той самой, которой проникнут «Требник». Еженедельник «Комедиа» относился к числу коллаборационистских средств массовой информации. Тем не менее по отношению к оккупантам он занимает двойственную позицию. До 1937 г. это было ежедневное издание, посвященное театральным постановкам. Перестав выходить с указанного года, оно было затем возобновлено в июне 1941 г. с согласия и под непосредственным контролем Немецкого института при посольстве Рейха с целью способствовать развитию франко-германского сотрудничества в области культуры. Разрешение на возобновление издания было получено благодаря ряду компромиссов, например публикации на его страницах многочисленных прогерманских статей. Но литературная страничка еженедельника, напротив, осталась политически не ангажированной. Ряд писателей, в том числе Франсуа Мориак, всегда решительно отказывались от всякого сотрудничества с этим изданием. Тем не менее двойственность позиции редакции позволила ей привлечь таких известных авторов, как Жан Полан, Жан-Поль Сартр. «Комедиа» даже стала главным местом публикаций авторов издательства «Галлимар», не занимавшихся сотрудничеством с немцами в области идеологии[767]. Публиковаться в «Комедиа» — значило обозначить свои определенные политические пристрастия. Тем не менее этот еженедельник был в тот момент далеко не самым компрометирующим в списке коллаборационистов от литературы, не таким, например, как «Же сюи парту» и «Ла Жерб».

Итак, чему же посвящена статья названного Эмманюэля, под которую отведена целая полоса и которой предшествует подзаголовок редакции «Тайны румынской души»? Чоран избрал тему, весьма близкую к проблемам национальной психологии. Он размышляет, насколько важнейшие слова того или иного языка передают глубинные чувства говорящего на нем народа. Так, он говорит об отрицательной энергии румынского «Dor», «всплывшего из темных глубин крови, словно грусть земли». Точно так же «„Sehnsucht“ исчерпывающе выражает основные конфликты немецкой души. Не существует пути для устранения противоречия между немецким «Heimat» (отечество) и бесконечностью. Это — и иметь корни и одновременно быть их лишенным; это — невозможность компромисса между родным очагом и чужими далями». Германия в это время командует Европой, и читатели «Комедиа», несомненно, поразмыслят над заключительной фразой этого абзаца: «Быть может, империализм по своей внутренней сущности и является политическим выражением Sehnsucht?» Чоран завершает статью следующим двусмысленным предложением: «Запад переживает горе от ума; юго-восток Европы — горе от души. В обоих случаях все идет плохо — каждый слишком далеко зашел в этом одностороннем движении. Одни растратили душу, у других ее слишком много. Мы все в равной степени отдалились от самих себя»[768]. Эти слова двусмысленны: непонятно, скрывается ли за ними завуалированная критика в адрес Германии, или, напротив, автор дает понять, что задача восстановления равновесия между восточным избытком души и западным избытком ума по плечу именно Великому Рейху.

Осторожная позиция Чорана вполне соответствует тому, что о нем рассказывает Мирча Элиаде в своем португальском «Дневнике» под 22 сентября 1942 г. Новости о Чоране Элиаде узнает от Пики Погоняну, лица, близкого к королю Михаю, приехавшего в Лиссабон после двухмесячного пребывания в Париже. Погоняну сообщает, что Чоран уже избегает публиковаться в немецких газетах, потому что, по его собственным словам, «не хочет компрометировать себя в глазах своих французских друзей». Элиаде уточняет, что Погоняну, общавшийся с Чораном в Париже ежедневно, рассказал, что тот «изучает английский и пишет книгу о Франции». Две последних информации абсолютно точны. Чоран сам поведает в 1990 г. Габриэлю Личану, да и другим своим собеседникам, что в годы оккупации он посещал курсы английского языка при Сорбонне, что он поставил себе целью заниматься этим языком систематически и каждый день ездил на велосипеде в английскую библиотеку, которая, как ни странно, продолжала работать, — брал там по 5—6 томов[769]. Отсюда уже оставался один шаг до утверждения, что в то время «он полностью ориентировался на англосаксонский мир»; но мы бы поколебались, прежде чем совершить этот шаг вместе с ним.

«О Франции»: неизданная рукопись 1941 г.

Действительно, совершенно иное впечатление возникает на основе работы Чорана, посвященной Франции, о которой упоминает собеседник Элиаде. Рукопись не издана по сей день; она хранится в папках Литературной библиотеки им. Жака Дусе наряду со второй частью «Требника побежденных», озаглавлена «О Франции» (Despre Fran?a) и помечена 1941 г. Чоран, по всей видимости, никогда не собирался ее публиковать — об этом свидетельствуют несколько строчек на отдельном листке, приложенном к тексту. Они написаны по-румынски от руки карандашом: «Ложные концепции, ошибочные размышления. Все надо переделать под другим углом зрения. Плод меланхолии, с которой я не справился»[770]. Это рукопись из 76 страниц, написанных черными чернилами; почерк и размеры страниц постоянно меняются. В основном она представляет многословные размышления об упадке Франции и ее неминуемом конце. И по тону, и по содержанию написанное очень близко к «Фрагментам из Латинского квартала», которые Чоран публиковал в румынской прессе в 1938 г. Нельзя не отметить, что некоторые пассажи буквально слово в слово повторяют «Провинциальный Париж», изданный в Бухаресте в декабре 1940 г.

В этой рукописи Франция описывается как усталая страна, страна в агонии, логическим завершением которой является немецкая оккупация. Автор задается вопросом, каков был бы его политический выбор, если бы он был французом. Демократия? Но после того, что вековые злоупотребления доказали «принципиальную бесполезность» революции 1789 г., после того, что ее идеи скомпрометировали себя и проржавели, какое новое содержание можно в них вдохнуть? Итак, демократия ни в малейшей мере не трогает его сердце. Патриотизм? Французы выхолостили его содержание, когда оказалось, что они неспособны пожертвовать собой ради своих убеждений. В целом текст демонстрирует удивительный парадокс. С одной стороны, Чоран пропитан все тем же витализмом, который он исповедовал в 1930-е годы. Это следует из радикального противопоставления «анемии» Франции, где доминируют стремление к форме, акосмическая и абстрактная культура — витальности славян и немцев. По крайней мере, их инстинкты сохранились в неизменном виде, утверждает он. А что же Франция? Ее дух покинул ее, как только она прекратила возвышать свои концепты до уровня мифа. Она страдает от избытка культуры. Но под этой культурой распростерт человеческий труп; вот что означает сегодняшняя французская пустота. Без сомнения, в чорановских рассуждениях все еще чувствуется сильное влияние Шпенглера, которого он открыл для себя в 1920-е годы. Вместе с тем Чоран видит причину упадка Франции в любви к жизни ради жизни — подход, с позиций жесткого витализма могущий показаться парадоксальным. Автор «О Франции» поясняет свою мысль: упадок настает, когда жизнь сама расценивает себя как высшую ценность, когда нет ничего выше нее, никакой другой ценности — даже «фикции» свободы, которая считалась бы достойной отдать за нее жизнь. При упадке жизнь становится самоцелью — в этом и состоит секрет разрушения! Конечно, Франция еще бьется в судорогах. И это нормально: что может быть естественнее подобных движений, когда умирающий народ отказывается умирать? Однако не следует верить внешним проявлениям, утверждает Чоран достаточно противоречиво. Дело в том, что французы себя не любят. Впрочем, это единственное качество, которое он еще за ними признает: если бы они не испытывали отвращения сами к себе, они не заслуживали бы ничего, кроме презрения!

Суть этой работы, переходной между румынским и французским периодами творчества Чорана, можно коротко выразить так: Франция — страна напыщенная и устаревшая, ей нечего больше предложить человечеству. На вопрос, поставленный в начале работы, Чоран отвечает так: если бы я был французом, я бы ударился в цинизм. Ведь Францию воспринимает именно та часть моего «я», которая сгнила, — замечает он. Отвращение и ненависть к самой идее прогресса — их Чоран будет культивировать и в последующих работах — открыто высказываются им на последних страницах книги. Понятие прогресса, свидетельствующее о метафизической недостаточности современного человека, впервые было выдвинуто Францией; она же первая за это и заплатит! — безжалостно констатирует он в 1941 г. Быстрый упадок Чоран считает «актом правосудия», вновь обращаясь к идее, высказанной ранее в статье о провинциальности Парижа: оккупировав Францию, немцы лишь утвердили существующее положение вещей[771]. Самое меньшее, что можно сказать по этому поводу, — в своих размышлениях касательно упадка Франции Чоран удивительно последователен. 40 лет спустя в беседе с Сильви Жадо, опираясь на фразеологию, поразительно сходную с той, которая использована в рукописи 1941 г., он заявлял: Франция «переживает исторический период усталости, поскольку в Европе она больше всех остальных себя растратила. Это, наверное, самая цивилизованная страна, но и самая уязвимая, самая изнуренная»[772].

Философ довольно часто обращается к проблеме коммунизма. Антибольшевистская пропаганда, распространяемая в Румынии в 1920—1930-е годы, оказала на него большее влияние, чем он сам представлял. Он считал, что отныне Франция лишена революционной участи. Однако у нее имеется лишь один социальный резерв — пролетариат, и единственный возможный путь — коммунизм. (В этом Чоран сходился с Мирчей Элиаде, который в 1943 г. опасался столкнуться с нацией, смертельно пораженной красной болезнью.) Ее якобинская традиция делает невозможными иные варианты эволюции, заключал румынский изгнанник, который между тем уже много месяцев пребывал в петэновской Франции![773] В размышлениях об упадке приютившей его страны присутствует и образ еврея, как всегда в виде генерализованного стереотипа. Но это уже совершенно иной образ, чем в «Преображении». Из неизданной рукописи 1941 г. нам становится известно, что всем нациям-неудачницам присущи некоторые черты иудейской двусмысленности: их грызет неотвязная мысль[774], что они не состоялись.

Встреча в оккупированном Париже: Беньямин Фондане

Возможно, что смена тональности в отношении евреев была до некоторой степени спровоцирована встречей Чорана с румынским философом еврейского происхождения Беньямином Фондане, происшедшей в оккупированном Париже. Фондане, чье настоящее имя было Беньямин Векслер, родившийся в Яссах в 1898 г., последователь Льва Шестова, эмигрировал в Париж в 1923 г., женился на француженке Женевьеве Тиссье и натурализовался во Франции в 1938 г. Его перу принадлежало множество книг, в том числе «Больная совесть» — одно из великих творений, оставшихся непризнанными в XX веке[775]. «Лицо его было самым изборожденным морщинами, самым высохшим, какое только можно себе представить; морщинам, казалось, тысяча лет, но они ничуть не были застывшими — их оживляло глубочайшее страдание... При малейшей мысли о Фондане я немедленно оказываюсь во власти страшного воспоминания об этом лице»[776]. Так писал об этой встрече Чоран в «Упражнениях в восхищении». В течение трех лет Чоран и Фондане часто встречались — их объединяло общее преклонение перед Шестовым. Фондане жил в доме 6 по улице Роллен — в доме 14 по той же улице в 1644—1648 годах обитал Декарт. Это маленькая улочка, в стороне от городского шума, она выходит на улицу Монж. Кабинет Фондане располагался во втором этаже, окнами во двор. В те годы философ был погружен в работу над рукописью «Бодлер и опыт падения в пропасть», его последней книгой, так и оставшейся незавершенной[777]. «Я познакомился с ним во время оккупации и часто навещал его, — продолжает Чоран. — Я всегда «забегал к нему на часок», а проводил там весь день до вечера — разумеется, по моей вине, но и по его тоже: он обожал говорить, а у меня не хватало смелости прервать этот монолог, изнурявший меня, но и восхищавший»[778].

Беньямин Фондане посещает семинары Башеляра в Сорбонне[779], без колебаний ходит на тренировки в плавательный бассейн на улице Понтуаз и даже рискует совершать частые набеги в книжный магазин Жозе Корти против Люксембургского сада. Все это опасные места для еврея, отказавшегося нашить на свою одежду желтую звезду. Потому что Фондане, которого Чоран описывает как особого человека, человека «исключительного благородства», живущего в мрачную эпоху, решил вести жизнь свободного человека. Улица Роллен, объяснял Чоран в беседе с Арта Луческу в 1992 г., давала ему чувство защищенности. Но он не сидел дома. Он ходил повсюду. Чоран уговаривал его переехать. Его жена тоже уговаривала его спрятаться. Безуспешно[780]. В 1947 г. Женевьева писала Жаку Баллару, главному редактору журнала «Кайе дю Сюд», где в 1943 г. были опубликованы отрывки из «Бодлера», что порой ее муж говорил ей доверительным тоном, с особым, присущим ему юмором: «Если бы Гитлер подозревал о моем существовании, он бы велел меня арестовать...»[781]

Непоправимое произошло 7 марта 1944 г. По доносу соседа (по всей вероятности, привратника их дома) Фондане и его сестра Лина были схвачены полицией. У него хватило времени нацарапать несколько строк на листке бумаги, который он оставил на своем рабочем столе: «Вьева, это случилось. Я в префектуре. Предупреди Паулана». Обоих, его и сестру, отправили в лагерь Дранси. Полан немедленно сообщил о случившемся двум другим друзьям Фондане: физику Стефану Лупаско и самому Чорану. Они неоднократно совместно ходатайствовали перед оккупационными властями, чтобы освободить Фондане и Лину. Следует отметить, что дело это было довольно рискованное. Шансы на успех были очень невелики. Тем не менее трое друзей добились своего. Беньямина Фондане было разрешено освободить как «супруга арийской женщины» — но одному, без сестры. Он наотрез отказался. Паулан, Лупаско и Чоран предприняли еще одну попытку — на сей раз напрасно. 30 мая эшелоном № 75 Беньямин Фондане депортирован в Освенцим. Он погиб в газовой камере в Биркенау 3 октября 1944 г.[782]

Невозможно себе представить, чтобы для Чорана не стали шоком сперва непосредственное столкновение с трагедией, главным действующим лицом которой явился его близкий друг, а затем конкретные и смелые меры, принятые, чтобы вырвать Фондане из когтей Виши. После этой даты — 7 марта 1944 года — Чоран уже вряд ли был способен написать строки, встречающиеся в книге «О Франции»: «Лишь два вида наций не клонятся к упадку: те, в чьей истории никогда не было периодов славы, и евреи». Арест Фондане стал для него тяжелым потрясением; это доказывает энергия, с которой он помогал Женевьеве в издании рукописей своего погибшего друга[783], а также тот факт, что и 40 лет спустя при упоминании имени Фондане Чоран неминуемо обращался к рассказу об обстоятельствах его ареста и смерти[784]. Он отмечал в письме от 21 октября 1980 г., адресованном немецкому писателю и эссеисту румынского происхождения Дитеру Шлезаку: «Я действительно хорошо знал Фондане и часто общался с ним в годы оккупации. Он был наделен высочайшим умом. Участь этого великолепного человека не дает мне покоя. Он никак не стремился избежать несчастья, к которому испытывал мистическое влечение»[785].

Тем не менее по поводу этой истории ощущается странная неловкость — словно Чоран так никогда и не набрался смелости посмотреть правде в глаза. В частности, в его описании Фондане от 1978 г., где говорится о событиях периода оккупации, нет и намека на иудейство его друга. Напротив, Чоран упоминает о его «молдавском происхождении»[786]. Та же проблема возникает при ознакомлении с предложенными им двумя различными объяснениями причин, по которым Фондане не желал прятаться. В «Упражнениях» и в письме 1980 г. Чоран утверждает, что Фондане «пребывал в убеждении, что несчастье неизбежно» и что, по всей вероятности, внутренне он «смирился с положением жертвы» вследствие того, что «трагедия его словно заворожила»[787]. О Фондане — интеллектуале-еврее здесь речи нет; он словно бы стерт резинкой и заменен молдаванином. Однако все происходит так, будто отторгнутый персонаж возвращался под видом Вечного Жида, под воздействием «мистического сообщника — Неизбежности». Арте Луческу Чоран, напротив, объяснял, что его друг не отдавал себе отчета, насколько велика опасность, что представляется более вероятным, был уверен, что «все обойдется», и при любом случае утверждал, что он утратил известность, что в книжных магазинах больше нет его книг.

Законно задать себе вопрос: что почувствовал Чоран, когда Фондане, абсолютно ничего не знавший о прошлом великом увлечении своего собеседника нацизмом, сказал ему следующую фразу (Чоран утверждает, что запомнил ее совершенно точно, и приводит в «Упражнениях в восхищении»): «Перечислив все жуткие пороки Гитлера, он описал мне будущий крах фашистской Германии — причем описал как очевидец, в таких подробностях, что мне показалось, будто он бредит. Но потом все так и произошло»[788]. Чоран уточняет, что данный разговор имел место в одну из их первых встреч, т. е. в конце 1941 — начале 1942 года. А в 1943 г. Элиаде в своем португальском «Дневнике» отмечал, что Чоран предвидит разгром Германии и победу коммунизма и что одна эта перспектива «оказывается достаточной, чтобы он отрешился от всего». Но каковы же на самом деле мысли Чорана? И что за фантастическая идея пришла ему в голову — устроить в первой половине ноября 1943 г. встречу Беньямина Фондане с Мирчей Элиаде, с его тогдашними уже известными нам политическими убеждениями (см. главу VI настоящей работы). Элиаде вспоминает об этой встрече в «Отрывках из дневника II» (запись от 6 июля 1975 г.) Верно, происшедшая тогда дискуссия была весьма острой — иначе вряд ли бы она помнилась столь отчетливо тридцать лет спустя. Историк религий, в то время находившийся на дипломатической работе, вспоминает, что разговор перешел на проблему народов, которым благоприятствует или не благоприятствует история. Представим себе на минуту эту сцену: Элиаде долго разглагольствует, жалуясь на «испытания, выпавшие на долю малых наций» (таковы были занимавшие его тогда мысли, уточняет он в «Отрывках»)[789]; он распространяется о ни с чем не сравнимых несчастьях антонесковской Румынии, которой угрожают одновременно «азиатские орды» и англо-большевики, и называет румын «жертвами». По всей вероятности, он ни словом не упоминает о преследованиях и уничтожении, которому подверглись в это время европейские евреи. Напротив него — Фондане, пытающийся оставаться вежливым, несмотря на репутацию великого спорщика; он, как обычно, сворачивает одну сигарету за другой. По рассказу Элиаде, который и через 30 лет, видимо, не понимает намека, суть ответа Фондане состояла в том, что историческая неудача нации определяется бессилием ее элит. На исполненном эвфемизмов языке Элиаде это звучит так: «Нехватка творческого воображения у представителей культуры, о которой идет речь». Историк высказывает следующее удивительное умозаключение: «Я не слишком уверен, что он был прав»[790]. Можно себе представить и присутствующего при этом Чорана, пунцового от неловкости, — ведь неожиданно он открыто столкнулся со всем, чего старательно избегал, со своими собственными внутренними конфликтами.

Смятение, ощущение, что он разрывается между двумя привязанностями, свидетельствующие о несоответствии несомненной человечности Чорана и тяжкого груза его идеологических убеждений, — таковы неразрешенные противоречия, которые мучают философа, отошедшего от одного мира и не примкнувшего к другому. Они проявляются в открытке от 29 октября 1944 г., адресованной Альфонсу Дюпрону. Со времени их последней встречи прошло больше трех лет — «за эти годы я столкнулся со многими неясностями, по поводу которых я не смог определиться и был вынужден их отодвинуть на дно души. Все это было бы менее мучительно, если бы я мог поделиться с человеком, искренне меня понимающим»[791].

Последняя военная зима в кафе «Флора»

Приближалась последняя военная зима. Она оказалась особенно холодной. Поэтому Чоран, живший в плохо отапливаемой гостинице, проводил все дни в кафе «Флора». Он приходил туда ежедневно в 8 утра, как на работу, и по счастливой случайности постоянно оказывался сидящим неподалеку от Сартра. Как удачно выразился Габриэль Личану, это походило на «такую разведывательную операцию, которые обыкновенно предшествуют судьбоносному сражению»[792]. За несколько месяцев до этого, 3 мая 1944 г., философ написал дружеское письмо Мирче Вулканеску, который переслал ему свою книгу «Румынское измерение существования» с посвящением Чорану. Последний выразил благодарность, что не помешало ему отрицательно отозваться об их общей родине. Он однозначно предпочитал Румынии славный Париж — тот самый, где, как он писал Вулканеску, он загнивал уже 7 лет[793]. Он и своим родителям доверительно сообщал 10 августа, что не собирается возвращаться в Румынию[794]. Чоран уже от нее отошел, и правильно сделал: ведь сражение, о котором упоминалось выше, обещает быть жестоким.

Через два года Чоран принял решение — писать только по-французски, на языке, наиболее чуждом его натуре и ее неординарным проявлениям. По его собственному признанию, он влез в этот язык, как натягивают смирительную рубашку. Ему предстоят тяжелые испытания: придется не только завоевывать признание в литературном мире Франции, но и рассеивать возникающие подозрения политического характера и придумывать себе презентабельное прошлое. Тем более что часть тех румынских эмигрантов, которые за это время переселились во Францию, кажется, еще не забыли его пламенные статьи во «Vremea». Так что он стремится предвосхитить события, посылая из недавно освобожденного Парижа (29 октября 1944 г.) Дюпрону послание следующего содержания: «Некоторые из моих соотечественников, руководствуясь не столько злобой, сколько избытком воображения, развлекаются тем, что устраивают мне сюрпризы, для меня слишком сильные». Мы не знаем, о чем, в сущности, идет речь, но это дело, кажется, весьма беспокоит бывшего приверженца Железной гвардии. Он пытается принять предупредительные меры, излагая собственную версию происшедшего. «Я Вам расскажу все не таясь, — пишет он, — без горечи и спокойно, поскольку мое философское образование приучило меня относиться ко всему со стойким скептицизмом».

Той зимой 1943—1944 года Ионеско (он скоро будет повышен по службе — получит должность главного культурного секретаря II класса) все еще тщательно составляет свой послужной список в румынской дипломатической миссии в Виши. После Освобождения он с женой и маленьким ребенком поселится в Париже в скромной квартирке на втором этаже дома, расположенного в XVI округе, на улице Клод-Террас. В нескольких сотнях километров от них Элиаде пережевывал свои переживания и, созерцая океан, также готовился к переходу в новую веру. Подводя своеобразные итоги, он записал в своем дневнике 9 января 1945 г.: «Моей патетической любви к Нине и моим легионерским исканиям в метафизическом и религиозном плане соответствуют страстные поиски Абсолюта». Укрепив свой дух этим открытием, теоретик вечного возвращения может отныне вычеркнуть из своей жизни воспоминания об «исканиях», заменив их «страстным поиском». При этом его так никогда и не посетило ощущение виновности в предательстве себя, своих «друзей» и политических убеждений.


Глава восьмая
ПОСЛЕВОЕННЫЕ ГОДЫ, ИЛИ ГОРЬКИЙ ХЛЕБ ИЗГНАНИЯ

Отель «Будущее». Да-да, это не выдумка: именно так называется гостиница, в которой Эмил Чоран заказал номер своему другу Мирче Элиаде, прибывающему в Париж поездом из Лиссабона 15 сентября 1945 г. Дальше придется нелегко. Элиаде это известно: ведь совсем недавно он выражал уверенность, что «новому англо-большевистский порядку», наставшему после Освобождения, такие, как он, не нужны. Еще 23 сентября 1942 г. он писал в дневнике, что предвидит грядущую невозможность для себя «врасти в райский хаос», который вполне может возникнуть, если вдруг, к несчастью, союзники одержат победу в войне. Все это означает, что реалии тех лет далеко не соответствуют возникшему впоследствии клише, в соответствии с которым Франция представлялась землей обетованной для всех трех румынских писателей еще со времен их интеллектуального становления. На самом деле целая пропасть лежит между этой сфабрикованной много позже легендой и постоянными сомнениями, терзавшими их вплоть до 1948 г., — возвращаться им в Румынию или нет. Сомнения усиливались мучительной для них безвестностью, не говоря уже об ужасе, охватывавшем их при мысли, что их политическое и дипломатическое прошлое может стать достоянием гласности.

С петэновской Францией Элиаде и Чоран еще могли как-то смириться. Но, возвратившись к универсализму, демократии, «масонству» (по мнению Элиаде), опять устремившись к упадку (на взгляд Чорана), — новая Франция отныне является воплощением всего, против чего они вели идеологическую борьбу в течение двух десятилетий. В отношении Ионеско дело обстоит по-иному. Хотя до 1948 г. он мечтает вернуться на дипломатическую службу, однако мысленно он постоянно обращается к Румынии, которая, как он полагает, постепенно избавляется от демонов национализма и в которой ему все еще хотелось бы «играть значимую роль»[795]. Как мы увидим впоследствии, грядущие события буквально вынудят Ионеско остаться во Франции: бухарестский суд заочно приговорит его к 10 годам тюремного заключения. Следовательно, применительно к Ионеско нельзя говорить о совершенно свободном выборе. Это относится и к Элиаде: он не может вернуться на родину, где идут чистки, потому что скомпрометирован связями с фашистами.

Как же выглядела на самом деле их встреча в послевоенном Париже? Каков был их путь от безвестности к славе? Как они его прошли, благодаря чьей поддержке, каким парадоксам, несмотря на какие трудности в отношениях с румынскими и французскими властями?


ТРИ РУМЫНСКИХ ЭМИГРАНТА В ОСВОБОЖДЕННОЙ ФРАНЦИИ

Живя во Франции, Чоран, Элиаде и Ионеско в первые послевоенные годы в определенном смысле словно бы продолжают жить в Румынии. Конечно, они общаются с парижскими интеллектуалами, посещают парижские книжные магазины и кафе; но их круг общения в значительной мере состоит из румынских эмигрантов. В то время и в самом деле на бульваре Сен-Мишель довольно часто слышится румынская речь. В то время их сближает по крайней мере одно обстоятельство: бедность. Чоран, который в феврале 1946 г. пишет своим родителям, что не знает, сколько еще времени он рассчитывает оставаться во Франции, — существует от стипендии до стипендии[796]. В 1948 г. он даже берется за какую-то техническую работу для одного издательства. Он живет в гостинице Мажори (дом 20 по улице Месье ле Прэнс) и принимает помощь от нескольких более удачливых друзей, за что его просят оживлять застольные беседы у них на приемах. Он довольно ярко описывает ситуацию в письме к Женни Актерян 2 декабря 1946 г.: «Вы меня спрашиваете, что я делаю? Понятия не имею. Думаю, что я не делаю ничего. Я живу в мансарде, питаюсь в университетской столовой, профессии у меня нет, и, естественно, я ничего и не зарабатываю»[797].

Как и Элиаде и Ионеско, Чоран часто задерживается допоздна в университетском Обществе взаимопомощи, чтобы получить стакан молока, который там выдается студентам бесплатно. Он обивает пороги различных благотворительных организаций, которые получают из США поношенную одежду и пропахшие нафталином плитки шоколада[798]. У Элиаде есть средства, чтобы продержаться несколько месяцев, но устроился он не лучше. Покинув отель «Будущее», он поселился сперва у некоей русской дамы, а затем в 1947 г. переехал в отель «Швеция» на улице Вано. Он существует на авансы, которые ему выплачивают издательства «Галлимар» и «Пайо», порой пишет литературные рецензии, обедает в жалких ресторанчиках, а вечером довольствуется порой одним чаем. Призрак нищеты отступает лишь к концу 1948 г. — он получает временную работу в ЮНЕСКО, а затем — американскую стипендию. Ионеско живет лучше: у него есть двухкомнатная квартира рядом с заставой Сен-Клу, где даже имеется «настоящий столовый стол», как с завистью отмечает Мирча Элиаде[799]. Сам он в своих гостиницах вынужден довольствоваться расшатанными маленькими столиками и, словно ионесковский «Человек с багажом», постоянно перетаскивает свои материалы и рукописи с одного места на другое в большом дорожном сундуке. Еще 10 лет во всех его странствиях за ним будет следовать этот сундук, такой же тяжелый и неудобный, как его политическое прошлое. В июле 1957 г. в Асконе (Швейцария) Элиаде, пытаясь найти в нем текст выступления, который он должен произнести на очередной встрече Кружка Эраноса, произносит следующее: «Я так часто становился на коленях перед этим сундуком, в поисках нужных мне книг и тетрадей... Я осознаю, что превратился в кочевника, в странствующего школяра (в тексте по-английски — wandering scholar). У меня нигде нет ни квартиры, ни даже собственной комнаты. Живу по воле случая, у тех, кто меня приглашает»[800]. Ионеско так же беден, как и двое других, но к тому же обременен семьей, которую должен содержать. Его мечта — получить место заведующего хранением и выдачей материалов у Риполена. А пока это место недоступно, он работает на одну фирму — запечатывает ее проспекты в конверты и надписывает на них адреса. «Я уже тогда жил своим пером», — с юмором рассказывал он в «Дневнике в клочьях»[801].

Двусмысленности антикоммунизма

Если в то четырехлетие (1945—1949 годы) все они оставались румынами, то самым румынским из них был, несомненно, Мирча Элиаде, быстро продвинувшийся в первые ряды национальной эмиграции. В этом плане история ускорила бег с последних месяцев 1947 г. — после вынужденного отречения в Бухаресте короля Михая и захвата власти коммунистами. Румынское государство прекратило выплату стипендий находившимся за рубежом студентам и предписало им возвратиться на родину. Им даже были зарезервированы места на пакетботе «Трансильвания». В 1948 г. множество бывших легионеров, когда-то сбежавших в Германию, перебрались в Париж. Те из румын, находившихся во Франции, кто отказался возвращаться — а таких было большинство, — начали создавать политические организации. Элиаде был в эпицентре этого движения. Номер 17 гостиницы «Швеция» стал одним из основных мест встречи эмигрантов. В частности, именно там прошли собрания, результатом которых явилось создание многих журналов — «Союза румын», затем «Лучафарул», первый номер которого вышел в свет в ноябре 1948 г. и где Чоран, писавший в это время для «Прёв», «Комба» и «Ла Табль ронд», поместил свои последние произведения на родном языке под псевдонимом З. П. Историк религий околдовал своих соотечественников. «Безмятежный, улыбающийся, человечный, солнечный», — писал о нем 16 февраля 1949 г. философ Виржил Иерунка, некоторое время стоявший на позициях троцкизма. Еще через несколько месяцев он же утверждал: «Мирча Элиаде — герой»[802].

Румынских эмигрантов объединяет ненависть к коммунизму; но в целом их состав довольно разнороден. Можно представить, что некоторые из них, также оказавшиеся в Париже в 1947—1948 годах — в частности, Паул Челан, Люсьен Голдман, Исак Шива, — прилагают все усилия, чтобы держаться особняком от Элиаде и его компании. Среди тех, кто посещает организованные им собрания, есть и демократически настроенные интеллектуалы, близкие к либеральной и национально-крестьянской партии, например Н. И. Хереску, и даже бывшие марксисты в лице Виржила Иерунки. Однако многие отличаются довольно сомнительным прошлым: это и писатель Константин Виржил Георгиу (мы о нем еще упомянем), и Василе Постейка, автор «Эксгумации Капитана», опубликованной в 1977 г. в Мадриде издательством «Легионерское движение», и Павел Костин Деляну, еще и в 1950 г. носивший знаки отличия Железной гвардии и защищавший легионеров, расправившихся с историком Николае Йорга[803]. К этой группе, объединившейся под водительством Элиаде, присоединился и Чоран. Они проявляют инициативу сразу во многих областях: способствуют формированию румынского Центра научных исследований, первое заседание которого проведено 22 ноября 1949 г., а пост почетного руководителя предполагается предложить Хайдеггеру, Ортеге-и-Гассету или Эухенио д’Орсу; открытию румынского эмигрантского университета (открытый в конце того же года, он скромно разместился в одной из аудиторий Католического института). Элиаде создает также литературное объединение — его члены устраивают свои первые собрания в кафе «Корона», на набережных Сены. Иногда их посещает Чоран, заставляя себя об этом упрашивать бывшего вождя Молодого поколения, ныне — нового главу эмиграции. Еще одно место встреч румынских изгнанников — церковь на улице Клиши, которую посещает Элиаде и где правые интеллектуалы и часть бывших почитателей К. З. Кодряну празднуют православную Пасху[804]. По всей вероятности, компания экс- легионеров не особенно претит историку религий; он не колеблясь публикуется в Бюллетене румынской библиотеки Фрибурга, основанной бывшими последователями Капитана[805]. Он даже навещает в Париже Лидику Кодряну, занятую разработкой нового метода гимнастики, основанного на хатха-йоге[806]. И стоит ли всему этому удивляться? Ведь не далее как 29 мая 1945 г. Элиаде вспоминал в дневнике о «приступах увлечения легионерским движением».

Вполне логичными выглядят и двусмысленности в политических статьях, которые историк пишет в те годы, например, в статье, опубликованной в 1953 г. под заголовком «Судьба румынской культуры». В ней в обобщенном виде выражены все его тогдашние взгляды. Он, в частности, порицает «оккупацию румынской территории Советами». Но главная задача статьи состоит в том, чтобы привлечь внимание к опасности «стерилизации духовного творчества вследствие систематического уничтожения элит и разрыва органических связей с нашими самобытными национальными традициями». Массовые незаконные аресты, ужас репрессий, обрушившихся на общество в эти годы? Об этом Элиаде не упоминает, как никогда не говорит о румынских коммунистах — только о «Советах». Его возмущают не столько бесчисленные нарушения прав человека (понятие, которое по-прежнему явно вызывает у него омерзение, — см. главу IV), сколько появление произведений культуры, «утративших национальную форму». И опять-таки логически все выстраивается — ведь уже 26 июля 1945 г. он писал: «Как румын, я не боюсь ни социализма, ни коммунизма...При социализме нам терять нечего. Но мы потеряем все в результате русификации». В упомянутой статье 1953 г. Элиаде, чьи кумиры остались прежними с 1930-х годов, возмущался, что в забвение впадают писатели-националисты Эминеску, Хасдею, Парван, а из более поздних — Нае Ионеску и Луциан Блага, которым, по его словам, «удалось повысить значимость культуры, возникшей на основе соединения фракийской и римской традиций»[807]. Со страниц политических статей конца 40-х — начала 50-х годов встает все тот же Элиаде, поразительно верный сам себе, упорно продолжающий считать, что европейскую культуру нельзя влить в «западные формы». Этот тезис постоянно встречался и в его легионерских статьях 1930-х годов и был повторен в работе, посвященной Салазару (1942 г.) Только теперь историк, боящийся нарушить представление о смене им политических позиций, опасается уточнять, что он понимает под европейской культурой, несводимой к своим западным формам...

Чоран тоже принимает участие в деятельности эмигрантов — хотя и не особенно охотно. Об этом свидетельствуют многие, в частности Моника Ловинеску и Виржил Иерунка, это следует из писем, адресованных им родителям (хотя он и не живет таким затворником, как утверждает в переписке с ними). «С румынами стараюсь встречаться как можно реже, — пишет он 13 сентября 1947 г. — Они все интриганы, склонные распускать ложные слухи. Кроме того, они для меня бесполезны во всех отношениях». Еще через несколько месяцев он констатирует, что в Париже полным-полно румын: «От них можно ждать только неприятностей; непрерывно ходят друг к другу с утра до вечера, разносят всякие слухи и тешат себя иллюзиями»[808]. С тех пор как летом 1947 г. он принял решение писать только по-французски, он полностью погружен в работу над «Кратким курсом по расчленению»; рабочее название рукописи — «Отрицательные упражнения». «Рассказ о кошмаре» — так признается он несколько лет спустя Константину Нойке, «далекому другу», описывая, какое фантастическое количество кофе и сигарет ему приходилось потребить и сколько ему требовалось словарей, чтобы «написать хотя бы одну мало-мальски правильную фразу на этом недоступном языке»[809].

Неприятные встречи

Что же можно сказать относительно встречи Ионеско с его вчерашними врагами Элиаде и Чораном? В письме Тудору Вяну, написанном в конце 1945 г., он клянется никогда больше не видеть этих отвратительных фашистов, которых он считает ответственными за фашизацию части румынской молодежи; в письме к Петру Комарнеску в начале 1946 г. — подтверждает свое отношение к ним, уверяя, что ничто не в силах стереть их прежних легионерских убеждений и что друг для друга они окончательно стали гиенами. Возникает искушение прийти к выводу, что Ионеско вновь, как и в вишистский период, гораздо более категоричен и тверд за кулисами (в личной переписке), чем на сцене. В этом отношении о многом говорит сопоставление дат. В дневниковой записи от 4 октября 1945 г. Элиаде пишет, что провел послеобеденные часы в компании Эжена Ионеско, с которым у него состоялся длинный разговор[810]. Между тем за две недели до этого Ионеско писал Вяну, что считает Элиаде «самым виновным из всех». На этот раз, как представляется, правду говорит Элиаде. Венгерский историк и политолог Франсуа Фейто, со своей стороны, рассказывает, что встретил Чорана вскоре после окончания войны... у Ионеско — того самого Ионеско, который в 1939 г. в Париже наотрез отказывался с ним общаться. Фейто добавляет: «Ионеско представил мне его как своего самого дорогого друга, своего брата — и это послужило для меня свидетельством высокого нравственного облика Чорана»[811].

Таким образом, ситуация складывалась парадоксальная. Но происходили еще и иные удивительные вещи. Другие свидетели того времени в один голос утверждают, что Ионеско вплоть до 1950 г. непрестанно колебался между раздражением, которое вызывали у него политические взгляды румынской эмиграции, зачастую националистически настроенной и пригревшей в своей среде многих подпольных легионеров, — и стремлением не оказаться в мучительной изоляции. В этом плане особую ценность представляет дневник Виржила Иерунки. Благодаря изложенным в нем событиям, происходившим в конце 1949 — весной 1950 годов, мы становимся свидетелями метаний драматурга, его сближения с эмигрантскими кругами, затем отдаления от них и нового сближения. В конце ноября 1949 г., посетив первое заседание румынского Центра научных исследований, Ионеско поведал Иерунке, что он отправился туда только для того, чтобы «справиться с грызущим чувством одиночества». В январе 1950 г. выяснилось, что он делает усилия, «чтобы помириться с Элиаде (а Элиаде с ним)». Что совершенно не мешает ему в тот же день с гневом высказываться о Центре, который он продолжает считать «гнездом нераскаявшихся легионеров». Отсюда и крайнее удивление Иерунки, встретившего Ионеско в этом учреждении в феврале, через месяц после этого разговора. Но 25 апреля первоначальное мнение Иерунки подтверждается: Ионеско, рассказывает он, с каждым днем проявляет все меньший интерес к усилиям эмиграции, цель которых — рассказать о судьбе Румынии, оказавшейся под сталинским игом[812].

Неприятие коммунизма стало одним из важных факторов, сплотивших трех наших персонажей, — это доказывает следующий эпизод, рассказанный Моникой Ловинеску. Дело происходило в декабре 1950 г. Многих интеллектуалов волновало тогда развитие войны в Корее. Среди них был и Манес Спербер, которого Моника встретила в издательстве «Кальманн-Леви». Он пребывал в сильнейшей панике и даже посоветовал молодой женщине бежать в Северную Африку. В этих обстоятельствах румынские эмигранты непрерывно посещали друг друга — занимались тем, что автор «Краткого курса по расчленению» считал излюбленным времяпрепровождением своих соотечественников. Сам он в этом отношении оказался не лучше других. По рассказу Моники Ловинеску, за неделю до встречи со Спербером она зашла повидать Мирчу Элиаде в гостиницу «Швеция». Элиаде сказал ей: «Чоран ушел минуту назад. Он считает, что нужно срочно уезжать из Франции — здесь нас скоро схватят Советы! Не сегодня-завтра разразится война, и мы, беженцы, попадем им в лапы первыми. Но куда ехать?» Примерно через час Моника Ловинеску оказалась у Ионеско, на другом конце Парижа, на улице Клод-Террас. И там услышала то же самое. «Чоран ушел минуту назад...» — немедленно сообщил ей Эжен...[813]

Не исключено, наконец, что примирение, о котором идет речь, было вызвано не только стремлением противостоять противнику единым фронтом, но и одной присущей Ионеско чертой характера. Речь идет о его вечно неспокойной совести, вызывавшей постоянную неуверенность в своей правоте. Об этом качестве он часто писал в своих биографических заметках, утверждая, что оно часто делает его безоружным в спорах[814].


ПРИГОВОР: 11 ЛЕТ ТЮРЕМНОГО ЗАКЛЮЧЕНИЯ «НЕКОЕМУ ЭЖЕНУ ИОНЕСКО, НЕУДАВШЕМУСЯ ПОЭТУ И НЕУРАВНОВЕШЕННОМУ ЧЕЛОВЕКУ»

Чем же занимается Ионеско? До конца 1940-х годов и он неизменно остается румыном. Основную часть своего времени он посвящает переводам на французский самых разнообразных авторов, в том числе поэта Урмуза, одного из предшественников сюрреализма. В 1948 г. он пытается добиться публикации произведений Урмуза издательством «Галлимар», но безуспешно. Жан Паулан и Раймон Кено, видимо, не возражают; проект проваливает, видимо, Тристан Тсара, опасающийся конкурента. Некоторые работы ради заработка, которые он пишет в то время, например длинная статья по истории румынской литературы для «Энциклопедии «Клартэ», рисуют Ионеско с совершенно неожиданной стороны. С большим прилежанием, свойственным разве что школяру, он излагает французским читателям историю румынской литературы с момента ее возникновения до наших дней, при этом чуть-чуть растягивая текст[815].

Из длинного письма Ионеско к Тудору Вяну от 19 сентября 1945 г. нам становится известно, что он очень бы хотел продолжить службу в румынской дипломатической миссии в Париже, откуда он официально отозван 1 октября. Ионеско, в то время гораздо менее яростный противник коммунистов, чем Чоран и Элиаде, обращается к своему корреспонденту с просьбой ходатайствовать за него в румынском МИДе. «Через 2—3 года, — доказывает он, — мы могли бы представить на суд французских читателей не менее дюжины репрезентативных книг. И если их примут плохо — значит, румынская литература ни гроша не стоит и нам следует отправляться ко всем чертям»[816]. Тогда, в конце 1945 г., он еще не принял окончательного решения: иногда его «хватают демоны честолюбия», пишет он, и тогда хочется вернуться домой. Но порой верх берет скептицизм, «и пропадает всякое желание уезжать отсюда». Во всяком случае, он бы вполне довольствовался прежней скромной должностью советника по культуре — лишь бы обладать некоторой независимостью и дипломатическим паспортом. И он добавляет: «Здесь меня ценят в левых кругах. Я уверен, что они меня поддерживают»[817].

Созданную им картину французской интеллектуальной жизни конца 1945 г. мог нарисовать только интеллигент, продолжающий вести себя как сторонний наблюдатель, как чужак. Ионеско замечает, что экзистенциализм «покоряет всех», и сообщает Тудору Вяну свои впечатления об Альбере Камю, Жюльене Бенда и драматургических произведениях Ануйля, «отчаявшегося, но здравомыслящего», о поэзии Франсиса Понжа, по его мнению, «лучшего среди них», о стихах изумительного Поля Элюара и Анри Мишо, «поразительно простого и конкретного — восхитительного». Прежний безоговорочный почитатель Эмманюэля Мунье, он теперь дистанцируется от журнала «Эспри», который, как он считает, теперь должен «прояснить свою позицию». Французскому читателю последующих десятилетий Ионеско известен, в частности, яростным антикоммунизмом, постоянно высказываемым со страниц газеты «Фигаро». Но тогда, в 1945 г., он пишет: «Марксисты и рационалисты из журнала «Ла Пансе» пытаются внести хоть какой-то порядок в этот хаос». Среди газет его предпочтением пользуется коммунистический еженедельник «Аксьон». Наконец, драматург признается своему корреспонденту, насколько он разочарован в де Голле: «Это реакционер»[818]. По некоторым данным, в коммунистических кругах считалось, что Ионеско в достаточной мере разделяет их позицию и потому заслуживает, чтобы его приблизили. Алэн Парюи, автор французских переводов Элиаде, Чорана и многих других румынских писателей, рассказывал, что его отец Андрэ Эрсковитц, член компартии с юных лет, проводил с Ионеско долгие часы, убеждая его также вступить в нее. Разумеется, он потерпел неудачу, поскольку не учел непереносимость для драматурга групповой дисциплины. Поэтому их беседы, как правило, заканчивались в бистро, где за стаканчиком вина они обсуждали самые разные проблемы[819].

1945, 1946,1947 годы были очень тяжелыми для автора «Нет», который уже отчаялся снова стать писателем. К тому же его просьбы, обращенные к Тудору Вяну, оказались безрезультатными. Он уже и не надеялся улучшить свое положение, как в совершенном отчаянии писал Вяну 9 февраля 1948 г.: «Вот уже три года, как я трачу остатки молодости (Ионеско скоро исполнится 40 лет. — Авт.), ожидая, что будут выполнены обещания Михая Рали, что он мне «устроит» должность (лектора во Франции или вакансию в дипломатическом представительстве и т. п.). А он мне все время говорит, что надо подождать — месяц, два, три»[820]. Однако ничего не подворачивается. Надо сказать, Ионеско сам в этом виноват. Его бухарестские друзья поставлены в затруднительное положение, чего он явно не понимает. Их смущенное молчание объясняется следующей поразительной и неприятной историей, приключившейся в 1946 г. Ее главным действующим лицом выступает сам Ионеско; ее последствия сыграют важнейшую роль в его решении остаться во Франции. Но сам драматург осознает все это много позже.

История начинается в 1946 г., когда ежемесячный журнал «Via?a Rom?neasc?» (им руководит Михай Раля, занимающий в коалиционном правительстве Петру Грозы пост министра по делам религий и искусства) публикует смелую, но исключительно резкую статью за подписью Ионеско. Как полагается настоящему левому интеллигенту, Ионеско начинает с изложения своих убеждений в том, что только «революционное действие может победить зло в политике». Далее он с необыкновенной энергией набрасывается на национализм и его представителей: «Совершенно необходимо вырвать националистическую идею с корнем. Румыния была больна национализмом. Он совершенно заразил румынскую культуру, румынскую душу. Речь идет о самом страшном моральном раке, излечить от которого способен только скальпель хирурга». Далее Ионеско настаивал на том факте, что националистическая идеология, «этот буржуазный рефлекс самообороны против прогрессивных и благородных социальных идей», в значительной мере питалась спорами интеллигентов о «национальной самобытности». Эта «навязчивая идея» (явный камешек в огород Элиаде) оказалась такой же вредоносной, как «непрерывное землетрясение, как альянс с гитлеровской Германией». В этой статье он нарисовал безжалостную картину корпораций, из которых состояло довоенное румынское общество. Армия, полиция, «буржуазные» магистраты, дипломатическая каста, «опасная не столько своей властью, сколько своим кретинизмом», духовенство, «мрачные» преподаватели, жертвой которых стало юношество, финансисты, промышленники... Все это были «самые гнусные порождения румынской нации».

Но самых «лестных» слов со стороны Ионеско удостоилась румынская армия, особенно офицеры — напомним, отличившиеся участием в массовых убийствах евреев в Бессарабии, Буковине и Трансильвании. Практически в тот самый момент, когда Элиаде восхищается «совершенно необычайной» защитой маршала Антонеску на организованном против него процессе[821].

Ионеско объясняет, что ему незнаком более постыдный представитель человеческого рода, чем румынский офицер. Он не только не является символом мужественности нации, подчеркивает парижский корреспондент «Via?a Rom?neasc?» «это уродливая, безумная, дурная и злобная баба», вся во власти «примитивного скотства». Не забывает автор и о студенте — для него это «шимпанзе Кузы» (по имени антисемитского лидера А. К. Кузы. — Авт.). Но студент — ангел в сравнении с «легионером», в чьем образе воплощено все, что Ионеско называет «буржуазной духовностью». В ней соединены одновременно скотство офицера, глупость магистрата, бестолковость Элеоноры (проститутки, ставшей в ряды легионеров. — Авт.), наглость подвыпившего выскочки — актерствующего адвоката (вполне узнаваемая фигура — его собственный отец), невежество, нетерпимость и мистика православного священника. Ионеско признается, что был убежден: там, где не было этих чудовищ, должен был царить свет. Однако, констатирует он, ему пришлось столкнуться с ними и во Франции, одетыми в форму дарнановской милиции. Как бы там ни было, объясняет он своим соотечественникам в 1946 г., «я сделал все возможное, чтобы уехать из страны». «Со мной могло случиться все: я мог умереть, заразиться, сам превратиться в собаку, в меня мог вселиться дьявол, обитавший в легионерах. Когда я уехал, у меня было чувство, что я уцелел при пожаре... На границе, завидев венгерское знамя, я чуть было не закричал «Да здравствует Венгрия!» Мне хотелось расцеловать венгерских таможенников. Я словно давным-давно не видел людей. Я пробудился после кошмара; я сбежал из ада; от солдат; от Элеоноры; от Капитана; от призрака Капитана». По мнению Ионеско, румыны должны превратиться из националистов в патриотов. Он даже считает, что такое превращение уже началось: «Румыния вновь становится моим отечеством — лучезарной страной. Тьма рассеялась». Так говорит ему разум. Однако в глубине его души сохраняется некое сомнение, неисчезающий след «упрямой глупости» и «демона садизма», обнаруженных в Румынии[822].

Михаил Себастьян, не покидавший родины, уже начал их замечать. «Поучающих кретинов выносить труднее, чем обычных», — записывал он 31 августа 1944 г.[823] Ионеско же, находившемуся очень далеко от Бухареста, довольно трудно оценить, что на самом деле происходит в стране, где зарождающийся террор подчиняет себе сознание людей, где на государственном уровне воцарилась ложь, где возрождается новая националистская демагогия. Социальная база коммунистов недостаточна; чтобы ее расширить, они, не колеблясь, апеллируют к националистским и антисемитским представлениям, все еще широко представленным в румынском народе. Во всяком случае, они с ними не борются, чтобы не раздражать население, и под этой сенью расцветают пышным цветом другие партии, представленные в правительственной коалиции. Красное постепенно сливается с коричневым; небывалый союз коммунизма и национализма заставляет бежать из страны многих интеллигентов. Это относится, в частности, к Исаку Шива и Сержу Московичи, которые понимают: им следует поторопиться. После длительных странствий они попадут в Париж в начале 1948 г.

Тогда, весной 1946 г., простодушный Ионеско не мог и представить, какое страшное возмущение вызовет его статья. Следует сказать, что ему еще и не повезло. Его атака против румынского офицерства была произведена по всем правилам одновременно с появлением другой статьи — в «Dreptatea», официальном органе национально-крестьянской партии «Dreptatea». Там также ставилось под сомнение возникновение «нового духа» в армии. Данная точка зрения вызвала гневную отповедь со стороны министерства обороны, опубликованную в его печатном органе, «Glasul armatei». Ее автором являлся полковник Вальтер Роман — отец Петре Романа, чья милая мордашка, безукоризненный французский язык и красный свитер приобрели популярность со времени декабрьской революции 1989 г. Министерство обороны привлекло «Dreptatea» к суду. Последняя, защищаясь, 26 марта 1946 г. напомнила господам коммунистам, «столь чувствительным к престижу институтов», что и «Via?a Rom?neasc?» тоже клеветала на армию. Михай Раля был ужасно смущен. А сотрудники национально-крестьянского органа цитировали длинные отрывки из статьи Ионеско. Они припомнили ему все: вот некий «г-н Ионеско, направленный режимом Антонеску в Виши в качестве советника по культуре, теперь отрабатывает свою синекуру, вывалив кучу пошлостей на армию, магистратуру, духовенство и все учрежденные корпорации»[824]. И это написано на страницах газеты, близкой к Румынской компартии! Михай Раля немедленно открещивается от Ионеско; в коммюнике, опубликованном уже на следующий день, он поспешно уточняет, что «по досадной случайности на страницах нашего журнала была напечатана статья Эжена Ионеско; руководство журнала ее дезавуирует». Далее Раля оправдывается, упоминая о совершенно невероятной ситуации: в типографии якобы спутали две рукописи... Он повторяет о своем «глубоком сожалении»...[825] Проще говоря, друзья-левые бросили Ионеско — а ведь он так рассчитывал на них в деле превращения Румынии в лучезарную родину!

Дело приобретает все большее звучание, Ионеско требуют призвать к ответу. Министр обороны вынужден реагировать. В ходе пресс-конференции он делает сенсационное заявление: он начинает судебный процесс по обвинению в диффамации против того, кого «Dreptatea», при всякой возможности напоминающая о службе Ионеско при режиме Виши, в выпуске от 2 апреля называет «коллаборационистом». Это тяжкое обвинение: в Бухаресте как раз идет суд над военными преступниками. Скандал продолжается в течение двух месяцев — апреля и мая. В качестве новости дня подаются то обвинительные речи, то протесты; например, статья в «Dreptatea» от 7 апреля называется «Ионесковцам и их хозяевам». Приговор, вынесенный 31 мая 1946 г., напечатан на первых полосах всех газет. «Эжен Ионеско приговорен заочно», — пишут «Rom?nia liber?» и «Sc?nteia». «Ионеско вынесен приговор», — объявляет «Universul». Выясняется, что первый отдел Военного трибунала заочно приговорил Эжена Ионеско к 5 годам тюремного заключения за оскорбление армии и к 6 годам — за оскорбление нации. И еще на 5 лет Ионеско ждет поражение в правах. Кроме того, из заявления трибунала следует, что будет предпринят демарш по экстрадиции Ионеско из Франции в Румынию[826].

Ионеско обо всем этом ровным счетом ничего не известно. Первое упоминание по данному поводу находим в письме к Вяну от 27 июня 1946 г. — он жалуется, что никто не был столь любезен, чтобы его предупредить. Однако перспектива экстрадиции его беспокоит. Поэтому он добавляет, что сочтет нормальным, если его «друзья» вмешаются, чтобы противодействовать любому демаршу в этом направлении[827]. Вполне возможно, что так оно и произошло; во всяком случае, Ионеско тогда так и не подвергли экстрадиции. Наивность Ионеско поразительна: через несколько месяцев после того, как румынское государство приговорило его к 11 годам тюремного заключения, он снова обращается к Вяну — все по тому же поводу. Он сознается, что «живет в страхе перед завтрашним днем», что опасается оказаться «социально несостоявшимся», — и опять просит своего корреспондента еще раз походатайствовать о месте в посольстве, на сей раз — «более высокого ранга», что уже больше соответствует его нынешнему возрасту...[828] Драматург явно не осознает всей сложности своего положения. Может быть, во всем этом стоит усмотреть результат совокупности парадоксов, который в тот момент было трудно осознать. Какая ирония: Ионеско представлял в Виши фашистскую, антонесковскую Румынию, которую ненавидел всей душой. После этого он был приговорен в 1946 г. к длительному тюремному заключению «дружеским» коммунистическим режимом, воплощавшим для него надежду на становление демократической Румынии! Это, конечно, очень способствовало будущей карьере Ионеско как члена Французской академии...

Впоследствии Ионеско не особенно распространялся об этой истории, некоторые обстоятельства которой было непросто объяснить французам — в частности, пребывание в Виши в 1942—1944 годах. Впоследствии, в 1968 г., он очень туманно намекал, что втерся в дипломатическую службу, потому что не хотел воевать, был горд, что «не пришлось маршировать», благодаря тому, что получал возможность не быть ни румыном, ни французом. «Это был цинизм, полный жизни, цинизм юношеский»[829]. Не будем возражать по поводу цинизма, но вот что касается «гордости», о которой он говорил два десятилетия спустя, — вот тут вполне дозволено высказать сомнения. Несомненно, Ионеско впоследствии задавался и другим вопросом — как объяснить свои прокоммунистические взгляды первых послевоенных лет друзьям из журнала «Прёв» и Конгресса за свободу культуры? В «Pr?sent pass?» о судебном процессе встречается лишь беглое упоминание. «Меня приговорили за памфлеты против армии, — пишет автор, снова уточняя, что он этим «гордился», — право, сколько гордости...» Он упоминает также, что в состав трибунала входил его родственник, военный юрист. Его отец между тем вступил в партию и якобы написал ему из Румынии, что Ионеско «был не прав, предприняв атаку на народную армию»[830]. Впрочем, этот пассаж остается весьма неясным. В 1991 г., когда Румыния после двух десятилетий господства национал-коммунизма вступила наконец на нелегкий путь к демократии, этот текст был повторно опубликован писательницей Мартой Петреу; в великолепном журнале Апостроф» (г. Клуж), главным редактором которого являлась Петреу, текст был назван замечательным. Петреу немедленно отправила экземпляр Ионеско — она была уверена, что доставит ему удовольствие. Она ошибалась: ее немедленно призвали к порядку. И кто же? Сам Ионеско. Он послал ей длинное письмо, где писал, что, «ничего не отрицая в этом тексте, написанном 46 лет назад, но соотносясь с фактами 30-х годов», он считает, что данная работа не подлежит повторной публикации, «поскольку не является актуальной в условиях современной Румынии» — тем более что ее могут использовать сторонники того или иного лагеря, отмечал драматург, не уточняя, что он имел в виду[831].


СТРАХ РАЗОБЛАЧЕНИЯ: РАЗВЕЯТЬ ПОДОЗРЕНИЯ

Каждый испытывал свои терзания, причем весьма парадоксальные. Ионеско, демократ и сторонник левых, боялся экстрадиции и страдал от одиночества; Чоран и Элиаде, интеллектуалы правого толка, замаранные связями с фашизмом, жили в постоянном страхе разоблачения. Однако им удалось быстро развеять подозрения, так что одного из них Морис Надо даже восхвалял в 1949 г. как «нового пророка концентрационной эпохи»[832], а другому удалось за несколько лет превратиться в апостола «нового гуманизма» и «пламенного эрудита»; так именовал его Жорж Дюмезиль в своем предисловии к «Трактату по истории религий», опубликованному в Париже в 1949 г.

В условиях, когда во Франции непрерывно происходили чистки, их, однако, не покидал страх, что придется объясняться и давать отчет в своей деятельности. Этот страх выражался у Чорана и Элиаде по-разному, в зависимости от собеседников и от обстоятельств. У первого порой якобы преобладало смущение — например, когда в октябре 1944 г. он обещал А. Дюпрону привести оправдание по поводу ходивших о нем слухов. Но иногда это было и раздражение, особенно в общении с румынами. Чоран заявил, что порвал со своим политическим прошлым и что не видит причин, которые заставили бы его предпринять усилия в области самоанализа. В таком духе он писал Петру Комарнеску 11 января 1947 г. Это письмо принадлежит к числу тех, где в наибольшей степени отразились его тогдашние настроения. «Мои так называемые политические страсти прошлых лет кажутся мне относящимися к доисторическим временам. Не знаю, считать ли их ошибочными, иллюзорными или истинными. Они принадлежат к исчезнувшей эпохе, по отношению к которой я не могу испытывать ни презрения, ни сожалений. Отовсюду в мой адрес звучат упреки (их много до отвращения) в энтузиазме по поводу некоего тамошнего коллективного бреда. Некоторые даже считают меня ответственным за происшедшее и приписывают мне действенность, которой, на мой взгляд, у меня никогда не было. С момента Освобождения мои здешние соотечественники изо всех сил стараются причинить мне неприятности. Если все это пока не принимает более серьезный оборот, так только благодаря французам. Вот почему я принял решение никогда больше не вмешиваться в румынские дела. Да я и чувствую себя дальше от них, чем когда бы то ни было»[833]. Неужели Чорана грызет раскаяние? Мысль о малейшей ответственности за моральное участие в недавно происходившем геноциде, ответственности даже самой отдаленной и исключительно этического плана, в этих строчках никоим образом не прослеживается. Между тем письмо адресовано другу юности, оставшемуся в Бухаресте; в подобном случае возможна полная откровенность. Философ отказывается дать оценку своим идеологическим пристрастиям и своему антисемитизму 1930-х годов (как он пишет, не испытывая по этому поводу «ни презрения, ни сожалений»), даже не понимает, в чем его можно упрекнуть. Точно так же, как Мирча Элиаде и Карл Юнг[834].

«Неприятности» Чорана

Может быть, для размышлений такого рода Чорану не хватало необходимых теоретических инструментов? Следует иметь в виду, что современный исследователь должен подходить к этому вопросу осторожно, с учетом вероятности впасть в анахронизм. Привычное для нас понятие «работа памяти» тогда еще почти не употреблялось. Напомним, однако, что в 1946 г. в Германии была издана книга Карла Ясперса «Немецкая вина» (переведенная на французский язык в 1948 г.). Мир автора очень близок чорановскому: немецкая культура и философия экзистенциализма. Вслед за анализом собственно преступлений, в разделе, расположенном между «политической виной» и «метафизической», Ясперс долго рассуждает о «вине моральной». Это понятие бывшему стипендиату стипендии Гумбольдта явно совершенно чуждо. Кто же, по Ясперсу, способен испытывать «моральную вину»? Любой человек, «стремящийся разобраться в себе самом», в более широком смысле — все, кто верит в существование совести и раскаяния. Морально виновны все, кто «знали или могли знать и, несмотря на это, вступили на путь, который, будучи подвергнут суду совести, оказывается путем преступно ошибочным. Они могли скрывать происходившее сами от себя; может быть, позволили одурманить и соблазнить себя»[835]. Среди разнообразных вариантов подобной позиции немецкий философ упоминает, в частности, «частичное одобрение национал-социализма»[836], а также компромиссы и моральную поддержку по отдельным случаям. Это определение, кажется, специально разработано для Чорана. Однако решение последнего порвать с политикой после войны явилось результатом не столько угрызений совести (как настаивают многочисленные исследователи, в чьих комментариях Чоран предстает мучимым невыразимой виной), сколько того обстоятельства, что подобные дела прежде всего «причиняют неприятности».

Разумеется, мы не собираемся полностью отрицать подлинность духовной эволюции румынского эссеиста, о которой он именно в это время рассказывает в письме к брату Аурелу, объясняя, что он теперь совсем другой человек и что факт написания «Преображения Румынии» представляется ему теперь «прямо-таки комическим». Кроме того, Чоран сообщает брату: участие во всякой временной политической деятельности — «напрасный труд и потерянное время»; как он считает, ему удалось наконец «исправить немало ошибок и отказаться от иллюзорных надежд»[837]. Тем не менее это письмо вполне показательно в том отношении, что не содержит никаких указаний на осознание его автором хоть какой-либо ответственности, пусть даже самое робкое и поверхностное. Да, он возвращается к прошлому, от которого отныне отказывается; но этот возврат двусмыслен: о его «комическом, бесполезном, иллюзорном» аспектах упоминается гораздо больше, чем о возможном искуплении вины. Здесь нет ничего, что хоть как-то походило бы на самоанализ, на осознание последствий, к которым привело его прежнее мировоззрение.

Другие его письма к родителям показывают, что среди испытываемых им по отношению к прошлому чувств преобладало раздражение. «Некоторые здесь пытаются использовать мое имя в разных более-менее политических интригах, — писал он им в 1948 г. — Но я пресек подобные поползновения. Я не собираюсь становиться чужим орудием. Я отказался от всякой политической деятельности; убежден, что все... неприятности в нашей жизни проистекают от принадлежности к той или иной группе». Это не первый намек Чорана на какие-то интриги. Речь о них идет с конца 1944 г.: в октябре в послании к Дюпрону он пишет о «сюрпризах», приготовленных для него некоторыми соотечественниками; вскользь упоминается о них и в письме к П. Комарнеску от 1947 г. Что же имеется в виду? Вполне возможно, что означенные «неприятности» имеют какое-то отношение к парижским контактам Чорана с бежавшими в Париж легионерами. По сообщению Фауста Брадеско, он поддерживал такие контакты и до войны, и во время оккупации. Однако эмигрант Брадеско — в прошлом активный участник Железной гвардии; в 1974 г. он совместно с Александром Роннеттом (лечащим врачом Элиаде в Чикаго) даже создаст впечатляющую апологию Легионерского движения[838]. Поэтому к его свидетельствам следует относиться с большой осторожностью. Вспоминая в 1973 г. о деятельности «легионерского гарнизона» в оккупированном Париже, Брадеско отмечает, что дискуссии легионеров «направлялись неким Эмилом Чораном, обладавшим большим интеллектом и блестяще излагавшим свои мысли»[839]. Более того. В соответствии с рассказом Брадеско, к которому, повторяем, надо относиться осторожно, перу Чорана якобы принадлежит «письмо-предисловие» к эссе Поля Гиро «Кодряну и Железная гвардия» (Париж, 1940), повторно опубликованному Морисом Бардешем в «Неизвестных вариантах фашизма» (Les fascismes inconnus) в 1969 г. В упомянутом предисловии, датированном 30 ноября 1940 г. и озаглавленном «Парижские легионеры», осуждается «столь же тонкая, сколь и недоброжелательная пропаганда» касательно деятельности Легионерского движения. Его написание якобы могло быть поручено только тому, кто обладал необходимыми для выполнения подобной задачи «талантом, авторитетом и способностями» — Эмилу Чорану[840]. Эта информация не поддается проверке по сегодняшний день. Как бы там ни было, не исключено, что представители этого самого «гарнизона», раздраженные молчанием Чорана, доставили себе удовольствие, распространив после войны эту достоверную или ложную информацию в некоторых парижских кругах.

Терпеливое завоевание новых сетей

Мирча Элиаде, со своей стороны, демонстрирует странную позицию — удивительную смесь наглости, страха и расчета. Угрызения совести, самоанализ? Их не найти и следа ни в его «Дневнике», ни в «Воспоминаниях». Наоборот, историк настаивает, что он оказался прав раньше всех других. В конце 1946 г. до него еще не дошло, что Германия — уже не совсем та, что при Гитлере. Поэтому, уловив в цюрихской речи Черчилля слова о «духовном величии Германии», он иронизирует: в то время, когда Восточная Европа еще была свободной, а он и другие говорили то же самое, «нас считали подозрительными и чуть ли не обвиняли в фашизме»[841]. Несмотря на то что Элиаде продолжает интересоваться политикой и читает газеты, он, видимо, не ощущает разницы между Рейхом 1933 или 1943 годов и Германией 1946 года. Перефразируя известную мысль Ясперса, можно утверждать, что Элиаде, как и Хайдеггер, кажется, не осознал «всей глубины своих заблуждений». Как следует из «Отрывка из дневника I», участь немецкого философа его очень занимает — особенно когда он узнает 18 июля 1946 г. от вернувшегося из Фрибурга приятеля, что пребывание Хайдеггера в санатории обусловлено не проблемами со здоровьем, а связями с нацистским режимом[842]. Можно себе представить мысли, обуревавшие румынского историка: а что, если и с ним случится подобное?

Впервые в жизни Элиаде начинает задаваться вопросом: а не «неудачник» ли он?[843] Его горечь особенно остро проявляется в письмах 1946—1948 гг., адресованных семье. Эти письма рисуют человека, уязвленного неблагодарностью отечества и снова не понимающего, почему на родине его не встречают с распростертыми объятиями. «Я никогда не забуду, как они ко мне отнеслись. Еще настанет день, когда они пригласят меня на какую-нибудь высокую должность — вот тогда-то я сам и откажусь», — мстительно пишет он[844]. Перед Пьером Клоссовски, Жоржем Батаем, пригласившим его в 1948 г. сотрудничать в «Критик», перед Люсьеном Фебвром, предлагающим ему писать для «Анналов», наконец, перед Жоржем Дюмезилем, самым нужным среди них — ведь он представляет Элиаде Брису Паррену, одному из руководителей издательства «Галлимар», и устраивает его читать лекции в Высшей школе практических исследований (начало 1946 г.), — историк религий изображает скромность и смущение. Чувство унижения прорывается только в письмах к родителям: «Я опубликовал 25 книг (из них, впрочем, большинство — романы, рассказы и сборники статей. — Авт.), еще 3—4 подготовлены к печати, я читаю лекции в Сорбонне, я известен во всем мире (это все же некоторое преувеличение. — Авт.), мои статьи и эссе публикуются в странах трех континентов, мои работы переведены на бесчисленное множество языков, я жил во многих зарубежных странах и везде находил друзей и почитателей. Еще несколько лет — и я добьюсь мировой славы...» — и так далее[845]. Это очень далеко от той скромности, которую он выказывает перед своими парижскими покровителями... Но в то же время его самоуверенность настолько велика, что он совершенно не задумывается, что новое румынское правительство может обратиться к французским властям с таким же запросом о его экстрадиции, которым оно угрожает Ионеско. Поэтому Элиаде отказывается хлопотать о французском гражданстве, что немедленно вывело бы его из-под вероятного удара. Вместе с тем ему приходится отказаться от румынского гражданства. Что он и делает... «из гордости»[846].

В чем же источник этого апломба, переходящего порой в манию величия? Дело в том, что наш герой, которому есть что скрывать, и даже больше, чем Чорану, живет под постоянной угрозой обнародования его совсем недавней приверженности Легионерскому движению и фашизму. Элиаде, которому уже 41 год, испытывает непрерывное психологическое напряжение, и оно неоднократно прорывается. Например, в тревожных посланиях, которые он направляет Марселю Бриону в 1950—1951 годах. В те годы Брион ведет в газете «Ле Монд» колонку «Зарубежное литературное обозрение»; Элиаде предлагает ему включить в один из обзоров рассказ о недавно написанных или переведенных им книгах. Однако этого не происходит. «Не отказались ли Вы от нашего проекта?» — спрашивает Элиаде Бриона 4 октября 1950 г. Год спустя, 17 августа 1951 г., в ответе Элиаде на послание Бриона сквозит явная тревога. Историк религий пишет: «Мне показалось, что в Вашем письме проскользнул намек, глубоко меня смутивший, поскольку он касается моих прежних опасений: Вы спрашиваете себя, не выйдет ли так, что эта газета «начнет писать исключительно на политические темы»... на мой взгляд, эта фраза касается меня лично: для руководства «Ле Монд» я, видимо, политически нечист... Я знаю, что г-н Реми Рур общается с некоторыми из моих соотечественников. Мне нетрудно вообразить, что он мог услышать от них обо мне: фашист, нацист, военный преступник и т. п.». Элиаде добавляет, что на него возводят клевету «особенно легко, потому что всем известно — я никогда не защищаюсь от клеветы»[847]. По понятным причинам... На самом деле никакие из опасений, выраженных здесь Элиаде, не были реализованы. Марселю Бриону явно было неизвестно его боевое прошлое, и он поспешил успокоить историка религий. Он, видимо, просто был занят другими делами и задержался со сдачей рукописи своего обзора в редакцию. Элиаде остался уверенным в обратном. Он так беспокоился, что это даже отразилось в его дневнике. «Наверняка что-то произошло, я уверен, но что именно?»[848]. Что это, оправданные опасения или чистой воды паранойя? По всей видимости, следует отдать предпочтение второй гипотезе. Но все же у Элиаде есть и веские причины для беспокойства.

Первые трудности Элиаде в Сорбонне и в НЦНИ[849]

В 1946 г. возникли первые затруднения в Сорбонне. 20 октября Элиаде пишет в дневнике, что встречался с Альфонсом Дюпроном, что тот разговаривал с ним «очень сердечно» и Элиаде просил его «выступить свидетелем в его пользу» в Сорбонне, дабы «расстроить козни С. и ему подобных»[850]. Кто был этот таинственный С., не известно. В 1947 г. возник еще один «заговор»: Элиаде дважды подавал заявление о вступлении в НЦНИ, и дважды ему было отказано из-за его политических взглядов 1930—1940-х годов. Он сам рассказал о своих злоключениях в дневнике и в воспоминаниях. Первое заявление рассматривалось в ходе сессии НЦНИ в июне 1947 г. и было отклонено «по причинам политического характера»[851]. Второй отказ последовал несколько месяцев спустя. «Еще одна новость, которая меня убивает», — писал он с возмущением[852]. Он, однако, заручился самыми весомыми рекомендациями — Луи Рену, Жоржа Дюмезиля, Поля Массон-Урселя, а докладчиком по его кандидатуре был назначен Анри-Шарль Пюш[853]. Все эти крупные профессора разделяли его негодование. По мнению Дюмезиля, за этим непременно кроется «политическая интрига». Люсьен Фебвр и Габриэль Ле Бра намереваются опротестовать в дирекции НЦНИ принятое решение. Неизменный Альфонс Дюпрон — он информирован все-таки немного больше других, — в свою очередь, предлагает предпринять все возможное, чтобы предупредить гневную реакцию со стороны румынского дипломатического представительства[854]. Однако этому почетному караулу ничего не удалось сделать. «Клевета», «оскорбление» «я попал в западню» — строки элиадевского дневника клокочут яростью. Но что же на самом деле произошло? Историк, корчащий из себя жертву сталинистов, предлагает версию, которую его французские защитники потом охотно принимают на. веру. На этот раз главным вдохновителем ужасного «заговора» был не кто иной, как профессор Симион Стоилов, известный математик, новый посол Румынии во Франции. По убеждениям он был левым, но не коммунистом. Он, конечно, запрашивал в Бухаресте, какие действия предпринять по отношению к Элиаде, и получил соответствующие рекомендации. «Он повел себя как полицейский осведомитель», — негодовала «жертва», уверенная во «вмешательстве» в это дело румынской полиции[855].

Конечно, учитывая, что Элиаде скомпрометировал себя тесными связями с легионерами, а затем, при режиме Антонеску, в 1940—1944 годах находился на ответственных дипломатических должностях, не исключено, что румынское посольство дало о нем в НЦНИ неблагоприятный отзыв. Однако истинные причины отказа НЦНИ нельзя свести к некоей интриге «коммунистов» против особы Элиаде. Наоборот, по всей вероятности, решающую роль в этом деле сыграл профессор Константин Маринеску (1891—1982), известнейший историк-медиевист, закончивший в начале 1920-х годов Высшую школу практических исследований. К сталинизму он не имел абсолютно никакого отношения, зато тесно сотрудничал с крупным румынским историком-националистом Николае Йоргой, убитым Железной гвардией в ноябре 1940 г. В отличие от Йорги, профессор Маринеску был известным консерватором-западником. Во Франции он до 1948 г. возглавлял румынскую школу в Фонтене-ан-Роз. Узнав о ходатайстве Элиаде по поводу приема в НЦНИ, где Маринеску сам работал в это время, он направил руководству этого учреждения длинное письмо с подробным изложением яро антисемитских, ксенофобских и легионерских взглядов Элиаде в 1930-е годы[856].

В 1944—1945 годах Мирча Элиаде, чувствовавший себя победителем, был совершенно уверен в грядущих успехах: ему, конечно, удастся провести всех этих европейских ученых и, как он объяснял в своем португальском дневнике, «проникнуть» в западные академические учреждения, как Одиссею в Трою в чреве придуманного им деревянного коня. После войны он даже пытался — предосторожность никогда не бывает излишней. — немного привести в порядок свои связи. Так, он нанес короткий визит Юулиусу Эволе, будучи проездом в Италии в конце 1940-х годов. Однако из сносок в его книгах этот специалист по оккультизму, скомпрометировавший себя при фашизме, исчез полностью и окончательно. Эвола, человек более честный, напротив, продолжал ссылаться на своего румынского коллегу. Это заставило много смеяться Виржила Иерунку и самого Элиаде: в 1949 г., получив новую книгу Эволы, они очень позабавились тем обстоятельством, что Элиаде там цитировался гораздо чаще Гераклита![857] Эволу несколько огорчило подобное отсутствие солидарности, о чем он не преминул поведать своему другу 15 декабря 1951 г.: «Я был поражен, обнаружив, что Вы прилагаете максимальные усилия, чтобы в Ваши работы не просочилась ни одна цитата из тех авторов, которые не относятся к самой официальной научной литературе... Конечно, речь идет о том, что касается только Вас; но все же следует задать себе вопрос, стоит ли в конечном итоге овчинка выделки»[858]. Спустя два десятилетия Эвола будет объяснять главному редактору журнала «Vie della tradizione», что «г-н Элиаде по вполне понятным причинам не любит напоминаний о своем прошлом»[859]. Овчинка стоит выделки; Элиаде, полным ходом осуществляющий смену убеждений, в этом абсолютно уверен. В этом плане необходимо отметить, что в его распоряжении, помимо парижских научных кругов, имеется еще один трамплин: это Встречи Эраноса в Асконе, в которых он принимает участие с 1950 года. Именно там Элиаде, сразу очарованный царящей на этом международном форуме атмосферой, познакомился с Карлом Юнгом, Цви Вербловски и Гершомом Шолемом. «Я польщен, что он прочел все мои работы, даже «Йогу», написанную в 1936 г. У него довольно приятное лицо, большие оттопыренные уши. Говорим мы с ним по-английски», — писал он в дневнике (запись сделана в Асконе 20.8.1950). Впоследствии Элиаде вошел в узкий круг руководителей Эраноса.

Вернемся, однако, к неудачным попыткам прорыва в НЦНИ 1947 года. Поразительно, но Эжен Ионеско также обращался к понятию «троянский конь» — в письме к Тудору Вяну от февраля 1944 г. Кратко остановившись на идеолого-герменевтических концепциях Элиаде касательно протоистории и о его патологической ненависти к Западу, Ионеско писал затем: «Мне все-таки с трудом верится, что ученые (Запада. — Авт.) окажутся столь глупы, что установят в собственных стенах троянского коня перманентной первобытной истории и откроют ворота тем. кто покушается на самые основы «цивилизации», вне зависимости от сомнительной ценности их научных познаний»[860]. Уважаемый профессор Маринеску, по всей вероятности, придерживался того же мнения. Однако, в противоположность предсказаниям Ионеско, ворота университетского мира открывались одни за другими. Неприятности еще имели место в конце 1940-х годов; но уже в 1950 г. Элиаде стал читать лекции в Сорбонне (хотя прочел их и немного). Жан Валь, сыгравший в 1946 г. значительную роль в приглашении во Францию Хайдеггера[861], пригласил румынского историка читать лекции по мифологии в Коллеж философии. Начали пользоваться успехом его книги.

В целом 1950 г. проходил под знаком конференций и международных конгрессов. Расширение связей и контактов постепенно стало давать результаты. В 1951 г. Элиаде, которому дал рекомендацию Анри Корбэн, получил на трехлетний срок стипендию американского Фонда Боллингена. В эти годы он выступал в различных европейских университетах, главным образом в Италии, а также в Германии (в Мюнхене, Франкфурте, Марбурге). На VI Международном конгрессе по истории религий, проходившем в 1955 г. в Риме, на него обратил внимание его коллега Иоахим Вах, который и предложил кандидатуру Элиаде для чтения престижных Хаскелловских лекций в Университете Чикаго в 1956—1957 учебном году. Через несколько месяцев Ваха не стало, и кафедра истории религий в этом университете оказалась вакантной. Элиаде, выполнявшему обязанности приглашенного лектора, в январе 1957 г. предложили занять место в штате. Это стало началом его громкого международного признания.


ЗАЩИТНЫЕ УКРЕПЛЕНИЯ ЭМИГРАЦИИ

В социологическом плане для понимания успеха применявшейся нашими героями в 1945—1950 годах двойной стратегии — замалчивания и смены убеждений — следует учитывать два важнейших обстоятельства. Во-первых, создание во Франции новых сетей связей с интеллигенцией, пребывавшей в относительном неведении об их политическом поведении до 1945 г. Во-вторых, двойственный характер эмиграции, представлявшей одновременно и опасность (способной в любой момент исторгнуть из своих кругов истину), и убежище (среди эмигрантов царили солидарность и взаимопомощь). В этой связи можно утверждать, что железный занавес, который почти три десятилетия закрывал доступ к компрометирующим документам (статьям и иным писаниям политического характера, опубликованным до 1945 г.), лишь усилил защитные укрепления эмиграции, воздвигшиеся уже в конце 1940-х годов. Среди эмигрантов было много таких, кому было хорошо известно и о профашистских убеждениях Элиаде и Чорана, и об их связях с легионерским движением. Однако отныне на первое место выдвигалась борьба с коммунизмом; новые условия уничтожили прежние линии водораздела. Весьма показательна в данном отношении эволюция такого человека, как Виржил Иерунка, интеллигента большой культуры, до войны гордившегося принадлежностью едва ли не к самым левым. В частности, речь идет о его отношении к Чорану, с которым он часто встречался в Париже в 1949 г. Последний, уже не вылезающий из парижских салонов, подталкивает Иерунку к публикации сборника эссе в издательстве «Галлимар». Иерунка, очень активно включившийся в борьбу с коммунистами, поддразнивает Чорана: его якобы интересует лишь «нынешнее преображение Румынии» (раньше Иерунке пришлось потратить много усилий, чтобы получить от Чорана экземпляр этой книги, 1936 г. издания). Скептик Чоран отвечает, что Иерунка потом об этом пожалеет и что он знает, о чем говорит. И Иерунка комментирует этот разговор следующим образом: «Раньше он много переживал о Румынии; именно поэтому теперь может жить со спокойной совестью. А у меня все наоборот. Я начал с полного безразличия; я зачитывался Монтенем, когда мои соотечественники читали Николае Розу (один из теоретиков Железной гвардии, сторонник биологического расизма. — Авт.); я предпочитал творения Бодлера, Валери, сюрреалистов стихам Раду Гира (легионерский поэт. — Авт.). Я начал с Запада; Чоран сегодня открывает его и подчиняется ему... Я запрещал себе быть декадентом — до тех пор, пока искушение обновления воплощалось в Гитлере. Отсюда — мое движение влево»[862]. Далее Иерунка выражает радость в связи с тем, что ему вовремя удалось восстать от «эстетического сна» и присоединиться к тем, кто ведет сражение с новым тоталитаризмом.

Эти настроения были характерны в то время и для многих других эмигрантов. Их знание позволяет лучше понять причины, заставившие часть эмигрантских кругов соорудить исключительно эффективную защитную оболочку вокруг своих самых многообещающих соотечественников, в том числе Чорана и Элиаде. Относительно последнего Иерунка, еще несколько лет назад — убежденный троцкист, записывал в дневнике 4 декабря 1949 г.: «Я изо всех сил стараюсь защитить Элиаде, — к сожалению, существует легенда о его „фашизме“»[863]. Иерунка обманывает себя, намеренно не пытаясь более различить легенду и реальность. Порой участие в заговоре молчания определялось моментами идеологическими, и даже более низкими — материальными. Весьма характерна в этом отношении ситуация вокруг Константина Виржила Георгиу, знаменитого автора романа «Двадцать пятый час». Сегодня Георгиу забыт, а в 1950-е годы это был один из самых известных писателей-антикоммунистов; его выступления в Сорбонне собирали огромную аудиторию, в то время как Томас Манн выступал при полупустых залах. Вплоть до публикации романа в 1949 г. Георгиу являлся активным участником группы Элиаде. Моника Ловинеску, также входившая в нее, сыграла важную роль в исключительном успехе «Двадцать пятого часа». Лишившись румынской государственной стипендии, она искала подработку — и в октябре 1948 г. получила предложение перевести роман на французский язык для издательства «Плон» и подготовить его к публикации. Она взялась за эту работу без всякого восторга: предстояло сократить, адаптировать, резюмировать восьмисотстраничную рукопись, сделать ее читабельной — а она таковой совершенно не являлась[864].

Константин Виржил Георгиу не вызывал особых симпатий. Однако благодаря антикоммунистической солидарности с ним стали общаться; между тем в бухарестские времена Виржил Иерунка годами не подавал ему руки[865]. В этом он был не одинок. Георгиу был известен своим легионерским фанатизмом и публикацией сборника репортажей с Восточного фронта (ранее написанных для газеты «Timpul»). Книга была опубликована под названием «Горят берега Днестра» («Ard malurile Nistrului»). Воспоминания Георгиу неоднократно переиздавались во Франции. В издательской справке, помешенной на обложке четвертого издания (изд-во «Плон», 1986 г.), автор назван очевидцем великих трагедий XX века. В упомянутом сборнике, опубликованном в годы войны в Бухаресте, этот самый свидетель, в частности, задавался вопросом, зачем румынские войска вели евреев в колоннах под конвоем в лагеря Транснистрии (знаменитые марши смерти, последовавшие за завоеванием Бессарабии и Буковины летом 1941 г.), а не расстреливали их прямо на месте из пулеметов? Тираж сборника разошелся буквально за несколько дней; между тем, по воспоминаниям М. Ловинеску, это была совершенно одиозная книга, содержавшая «жуткие антисемитские высказывания, которым мог бы позавидовать сам Альфред Розенберг»[866]. Однако о ней было известно далеко не всем представителям румынской политической эмиграции, в том числе и самой переводчице, — во всяком случае, в 1948 г.

Солидарность существовала до того момента, как «Двадцать пятый час» познал феноменальный и неожиданный читательский успех. В результате Моника Ловинеску попросила Георгиу отдать ей ее долю гонорара, о чем у них ранее была устная договоренность. Георгиу отказался. Он начал зарабатывать миллионы, тогда как другие эмигранты прозябают в нищете, писал по этому поводу Виржил Иерунка. В течение 1949 г. Иерунка постоянно сталкивался с Георгиу на сборищах в уже легендарном номере Элиаде в гостинице «Швеция». Начиная с осени этого года нет таких жестких эпитетов, которые Иерунка не применял бы в отношении «лжи „Двадцать пятого часа“» и «этого культурного карьеризма» его автора[867]. Они даже судились, и Георгиу выиграл процесс.

Эта история исполнена смысла: она позволяет понять, как функционировали некоторые механизмы «прикрытия», действовавшие в те времена в эмигрантской среде, и какие в них случались отказы, обусловленные скорее материальными, чем моральными причинами (в описанном случае — фактически мошенничеством). В самом деле, очень быстро среди эмигрантов разгорелась дискуссия, следует ли «обнародовать дело» «очевидца трагедий». От дела явно попахивало. Достаточно было обнародовать тот факт, что Георгиу, якобы жертва немецких концлагерей, за что его очень уважали французы, на самом деле в конце войны оказался в американском лагере за свою дипломатическую деятельность в усташистской Хорватии Анте Павелича.


Глава девятая
ПАМЯТЬ И ЗАБВЕНИЕ: РОЛЬ ПРОШЛОГО В ТВОРЧЕСТВЕ

Теперь, когда мы ознакомились со всем сказанным выше, возникает следующий вопрос. Почему румынское прошлое всех троих наших героев никогда не переставало взывать к их совести? Почему даже в 60-е годы и потом, до 80-х годов, когда они, завоевав огромный авторитет, превратились каждый в своей области в своего рода священную корову, они не могли отделаться от этого призрака? Одно совершенно неоспоримо: в творчестве всех троих связь с периодом до 1945 г. имеет основополагающее, фундаментальное значение. Критики слишком часто пренебрегают этим обстоятельством, упрямо пытаясь применить к анализу их произведений абсолютно внеисторичный подход.

В этой связи предстоит выяснить природу той связи, которую так точно отражает излюбленная категория англосаксонских социологов: постзависимость (past-dependency). В чем ее сущность: в отступничестве или в отречении? Писать, чтобы стереть прошлое, чтобы изгнать таящихся в нем демонов? Или чтобы вновь подтвердить тогдашнюю приверженность прежним подходам, прежней идеологии, в выборе которых никто не раскаивается? Создание Священного писания, где главная роль принадлежит самому автору, — навязчивая идея Элиаде и Ионеско; она присуща и Чорану, судя по его «Тетрадям». Что это — упражнения в искренности или, наоборот, попытка скрыть, даже фальсифицировать истину, ловко прикрываясь выборочной потерей памяти? Что здесь преобладает: расчет, чтобы не сказать цинизм, или угрызения совести? Страх разоблачения или желание сохранить преемственность с политическими взглядами, которых они придерживались до 1945 года?

Общие условия анализа

Необходимо прежде всего отметить, что прочтение исключительно французских текстов представляется недостаточным: требуется обратиться к тому, что было написано в Румынии[868]. Большинство пьес Ионеско в значительной мере носят автобиографический характер; но для понимания творчества Элиаде и Чорана необходимо относиться к ним как к единому диптиху, французская часть которого во многих отношениях представляет собой негласную переработку того, что когда-то было сделано в Румынии.

Данное обстоятельство не прошло мимо внимания даже наиболее благорасположенных к Мирче Элиаде толкователей его творчества. Так, Цви Вербловски в 1984 г. настаивал на значимости румынского опыта своего коллеги для понимания его концептуального подхода к истории[869]; Раффаэле Петтаццони относительно «решающих отрывков» своей переписки с Элиаде делает аналогичное замечание: стремление творца мифа о вечном возвращении уйти от линейности времени, несомненно, обусловлено не столько академическими изысканиями, сколько биографией самого ученого, на которой сказались бури его века, может быть, «превратности его собственной судьбы»[870]. Следует также отметить, что и сам Элиаде всегда подчеркивал единый характер своего творчества. «Мой долг — в том, чтобы показать порой наивное, порой чудовищное, трагическое величие архаических способов бытия», — писал он, в частности, в 1963 г.[871] Суть этих слов, декларирующих его миссию, аналогична сути итога румынского периода его творчества, подведенного им в 1944 г.

Достаточно символичен и случай Чорана. Все знавшие его свидетельствуют, что Румыния неотступно преследовала его до конца его дней. О том же говорят его собственные «Тетради» и эссе. Те из его комментаторов, которые, вслед за автором этих строк, пройдут удивительным маршрутом тройного прочтения — сперва его произведений, написанных во Франции, потом — в Румынии, а затем снова вернутся к французской части его творчества, — придут к одинаковому выводу: об отсутствии какой-либо связи между второй и первой частями. Например, по мнению американского ученого Матеи Калинеску, трудно найти у Чорана такие работы, которые можно было бы понять, не опираясь на «скрытый подтекст» его румынских политических писаний 30-х годов[872]. То же рассуждение обнаруживается в работе молодого исследователя Ива Буассо, ныне преподавателя филологии в Тулузе: выучив румынский язык и переведя на французский «Преображение Румынии», он приходит к выводу, что «своими французскими произведениями Чоран словно пытается зачеркнуть нечто, за чем скрывается (почти) первородный грех»[873].

Вопросы, сформулированные в начале настоящей главы, на самом деле на разные лады формулируют одну и ту же основную задачу: узнать, изменились ли эти люди или остались прежними. Стремление ее решить требует рассматривать их в трех разных аспектах. Во-первых, в моральном плане, который, впрочем, также подвержен изменениям: речь идет об отношениях человека с его совестью. Второй аспект мы, вслед за Морисом Хальбваксом, назовем «социальными рамками» памяти: данный подход напоминает, что человек никогда ничего не вспоминает самостоятельно, но всегда — вместе с другими. Ни один из трех писателей при обращении к своему прошлому не сможет полностью абстрагироваться от коллективных воспоминаний, сохранившихся в коллективной памяти данного общества. Это относится, в частности, к воспоминанию о Катастрофе, ключевому для данной проблематики: к воспоминанию с его ритуалами и ритмами, его скрытыми требованиями, его законами и периодизацией — все они абсолютно не обязательно окажутся абсолютно идентичными друг другу во Франции и в США (для Элиаде — с конца 50-х годов). Как они будут соотносить себя с этими нормами?

Наконец, существует полемический аспект, касающийся постепенного выяснения обстоятельств румынского периода (информация по этому поводу начинает просачиваться очень рано, но существенно увеличивается в 80-е и 90-е годы), он сопровождается дополнительными противоречиями. Речь идет, в частности, о соперничестве между румынской и румыно-еврейской эмигрантскими диаспорами; данное различие применительно ко второй группе скрывает операциональную социологическую реальность; это еще и вопрос международного характера критики и национального — защиты, безусловной реабилитации трех писателей. Это три литературных мифа, по поводу которых премьер-министр Румынии Адриан Настасе так элегантно выразился на первой странице газеты «Монд» в 2001 г., заявив, что с точки зрения потенциального вклада его страны в Европу они представляют собой настоящую «культурную ценность».


ОТ СОБСТВЕННОЙ ИСТОРИИ К ИСТОРИИ С БОЛЬШОЙ БУКВЫ

У Элиаде, как и у Чорана, явно просматривается почти психоаналитическая связь между рядом ключевых тем его творчества и его политической эволюцией — более того, его постоянного стремления скрыть компрометирующую сторону прошлого. Упомянем в этой связи определение священного, играющее центральную роль у историка религий. Священное, то есть реальное, исполненное смысла, противостоит невежественному, иллюзорному и случайному и проявляется через то, что ученый называет иерофаниями (hierophanies), образами, символами[874]. Но в чем же свойство иерофании? Да именно в том, чтобы делать доступным смысл, одновременно скрывая его. Именно таким предстает перед ученым феномен, с которым мы сталкиваемся в современную эпоху: наш обмирщенный мир полон полузабытых мифов, глубокий смысл которых остается скрытым. «Можно сказать, что в данном случае речь идет о проблеме, которая занимает меня настолько, что превращается в навязчивую идею», — наивно пишет 69-летний Элиаде по поводу этой загадочной диалектики[875]. Ничего удивительного, ведь здесь совершенно однозначно обнаруживается операция, которую он сам постоянно совершает над собственным прошлым: ему приходится публично о нем рассказывать, маскируя главное. Он вообще только этим и занят, скрывая «это», которое выглядит всепоглощающим с учетом двух томов его «Мемуаров» (750 страниц), трех томов «Дневника» (1300 страниц), опубликованного во Франции. Сюда же следует добавить тысячи страниц его романов и рассказов, в которых в большинстве случаев заново разрабатываются и переосмысливаются страницы его биографии[876]. В общем, у читателя есть возможность действовать по примеру современного человека, как его понимает Элиаде: пуститься в погоню за скрытым смыслом, который показывается, одновременно скрываясь, поскольку выражается только во фрагментарных и замаскированных формах. Этот герменевтический труд, уточняет Элиаде, не является продуктом исключительно чистой эрудиции: он «интересен для человека, познающего самое себя»[877]. Он интересен и для человека, познающего Мирче Элиаде.

В самом деле, можно выдвинуть предположение, что в данном случае мы сталкиваемся «с упрямой попыткой слить воедино личную историю, деятельность преподавателя, творчество романиста». Причем попыткой неявно выраженной. Именно так тонко заметил бывший ученик Элиаде, Пьер Боржо[878]. Таким образом, с одной стороны, это целенаправленное действие по сведению своей жизни к своему творчеству; он пытается таким путем растворить некие ее неудобные моменты в более-менее мифических сценариях. При этом зачастую этапы прожитой жизни — детство, первые опыты юности и ее первые испытания, новая жизнь в изгнании, признание — он обряжает в такие (женские) наряды, которые превращают их в настоящие сцены посвящения. Заметим, однако, что стареющий историк словно и сам во всем этом немного теряется: он искусно смешивает реальность и миф, однако у читателя порой возникает ощущение, что сам Элиаде уже не понимает, где именно он находится. Его разоблачают собственные замечания в «Дневнике» по поводу выхода в свет его книги бесед в издательстве «Бельфон» в 1978 г. Элиаде замечает, что во время диалога с К.-А. Роке он вдруг почувствовал, «что оказался в сказочном прошлом», — судя по примененным терминам, он никак не ощущал себя виновным; что годы жизни в Румынии навсегда сохранятся в его памяти «в мельчайших подробностях», — что доказывает, что здесь мы сталкиваемся с умышленной ложью; но что в то же время он начинает видеть в том времени «личную мифологию, а не мою жизнь — такую, какой она была на самом деле»[879]. По всей видимости, Элиаде переживая кризис когнитивного диссонанса, приукрашивает свое прошлое, но помнит обо всем очень точно. Этот кризис он временно разрешает, раздувая басню. Все это помогает лучше понять другую сторону его действия. Элиаде пытается сделать из своей жизни произведение — а жизнь в какой-то мере ему мстит. Налицо множество перехлестов, словно очень многое, выброшенное из его творчества, возвращалось назад — без ведома автора.

Поразительные примеры таких перехлестов, неуместных плодов подсознания — это священное, а также образ Улисса, которого Элиаде считает своим хранителем; по убеждению историка, именно этот образ определяет его наилучшим образом, одновременно в более широком смысле являясь прототипом человека. Почему именно Улисс? Отнесемся к предлагаемому ответу максимально внимательно. «Потому что это образ преследуемого путника, — отвечает Элиаде. И продолжает словно рассказывая о себе: — Его путь был путем к центру, к Итаке, т. е. к самому себе. Он был хорошим мореплавателем, но судьба, т. е. испытания при посвящении, которые ему следовало выдержать (иными словами, деятельность Элиаде в рядах легионеров), заставляют его постоянно откладывать возвращение к родному очагу». Под родным очагом понимается не только Румыния, но и истина. Послушаем продолжение: Элиаде, попадая в опасную область, симптоматично переходит от «я» к «мы» и — странно — вдруг переключается на будущее время, словно чтобы отвлечь внимание читателя от прошлого. «Я полагаю, что миф об Улиссе имеет для нас большое значение. Мы будем все немного Улиссами, пустившись на поиски самих себя, надеясь на возвращение, а затем, конечно, обретая родину, дом, обретая себя. Но во время любого паломничества существует риск потеряться, словно блуждая в лабиринте». И еще одна фраза, последняя в отрывке, но основополагающая для понимания текста: «Тот, кому удастся выбраться из лабиринта, вернуться к своему очагу, — становится другим существом»[880]. Короче говоря, Элиаде — это анти-Улисс, и какой-то части его существа это известно: он приговорен никогда не выйти из лабиринта, по той простой причине, что предпринятое им биографическое и научное действо как раз и направлено на то, чтобы мы заблудились там и никогда не вышли к сердцевине, т. е. как раз к тому месту, где и развертываются реальные события его собственной истории. Именно поэтому он никогда и не станет другим человеком и всю свою жизнь будет упираться в прошлые догмы — в том числе, как мы покажем ниже, и в догмы политические.

Элиаде почти мог бы сказать — как Ионеско в «Настоящем прошедшем», — что, когда он хочет поведать о своей жизни, он рассказывает о блужданиях. Однако Элиаде так не говорит. А ведь Ионеско вообще следует себя упрекать в гораздо меньших прегрешениях, и блуждания, о которых он нам рассказывает, происходят «в безграничном лесу», где за каждым деревом скрывается новое... Лес Элиаде — это «Запретный лес»; под таким названием он выпустил в 1955 г. роман — явно автобиографический, но опять-таки в значительной мере лживый. И стоит ли этому удивляться? Упоминания об Улиссе и лабиринте — еще один в высшей степени существенный перехлест: в самом деле, почему Элиаде соединяет воедино эти два образа? Ведь о лабиринте рассказывается вовсе не в мифе об Улиссе, а в истории Минотавра. Как известно, Минос построил лабиринт, чтобы поселить в нем своего сына, чудовище, получеловека, полубыка, питавшегося человеческой плотью. Минос принудил Афины ежегодно платить ему дань — юношей и девушек, которых скармливали Минотавру. Это неявное возникновение идеи человеческого жертвоприношения — образа, который встречается у Элиаде в других местах применительно к Холокосту, — тем более интересно, что миф о Минотавре — еще и миф о забвении. В самом деле, вскоре Тезей, сын царя Афин Эгея, сразит Минотавра, а затем сумеет и выйти из лабиринта благодаря нити Ариадны. Но, возвращаясь домой, он дважды испытает забвение. Первый раз — на острове Наксос, где спасшиеся сделают остановку; там Тезей позабудет Ариадну. Второй раз — когда, вместо того чтобы поднять белые паруса, как просил его отец, Тезей приблизится к Афинам под черными парусами. Охваченный отчаянием, его отец Эгей бросится в море, которое с тех пор называется его именем. Поиск правды о самом себе, Катастрофа, забвение, смерть: переплетение этих четырех тем исполнено глубокого смысла.

Еще одна большая тема, пронизывающая творчество Элиаде, — тема Истории, которая в его изображении выступает имманентно несчастливой. Эта постоянно отрицательная оценка исторического времени, граничащая с отвращением, является, кроме всего прочего, еще и одной из немногочисленных областей, в которой Элиаде сходится с Чораном. Для них обоих История — это место упадка, вырождения: Чоран считает ее «отвратительной штукой»[881]; Элиаде — по преимуществу царством бессмыслицы и небытия, синонимом мира, утратившего свою святость, отданного на откуп науке и технике. Уже основная часть IV главы самого программного эссе Элиаде, «Мифа о вечном возвращении», опубликованного в 1949 г. и в основном написанного в годы Второй мировой войны, посвящена базовой категории «ужаса истории» — автор постоянно к ней возвращается, постоянно ее развивает. В этом эссе Элиаде выражает свое неприятие современного историцизма, характеризующегося тенденцией к завышенной оценке исторического события. И это — связь здесь очевидна — в тот самый момент, когда, как мы видели, он безумно боится, что его деятельность как активиста ультранационалистического движения будет разоблачена. Современный подход характеризуется стремлением видеть в истории самоценность; в противопоставление ему румынский интеллектуал предпочитает настаивать на том, что истории свойственны страх и ужас. Он высмеивает иллюзорность той свободы делания истории, которой кичится современный человек. Давайте посмотрим на Юго-Восток Европы, предлагает Элиаде. Как оправдать (обосновать), что ему «пришлось веками страдать и, следовательно, отказаться от всех поползновений к высшему историческому существованию, к духовному творчеству общего плана — по той единственной причине, что он оказался на дороге азиатских завоевателей, а затем — на границе с Оттоманской империей?»[882]. Хотелось бы ему ответить, что подход румынских элит исторически, вероятно, не совсем чужд тому гнусному проклятию, которое, как видит Элиаде, продолжает действовать и в XX веке. А затем следовало бы отослать его к солидному труду американского этнолога Рут Бенедикт, опубликованному, кроме того, издательством Чикагского университета под названием «Как видится румынам их собственная история». Американский этнолог отмечает, в частности, склонность румын сводить свою историю к долгой борьбе со сменявшими друг друга завоевателями за сохранение своих языка и национальной идентичности; вообще, приписывать все беды своей страны господству чужаков, а все улучшения в своей жизни — считать следствием национальной независимости. Рут Бенедикт заключает свою работу следующими словами: «Румыны странным образом склонны искать себе исторические оправдания, но они крайне неохотно признают свое бессилие, свои ошибки и провалы»[883].

Элиаде, конечно, свободно обращается с пером, но ему становится гораздо труднее, как только дело касается упомянутых оправданий; тогда он ищет их «по ту сторону» истории. В этом состоит большое преимущество его понятия «ужаса истории», иными словами, идеальной истории — с его точки зрения интеллектуала, тяжко скомпрометированного активным участием в двух исключительно кровавых национальных революциях, сперва в революции Железной гвардии, а потом — в революции маршала Антонеску; идеальной постольку, поскольку в ней не было ни действующих лиц, ни ответственных, ни исполнителей, ни жертв. Человек, писал Элиаде, «падает в историческое существование», — и здесь мы обнаруживаем мотив, который на много лет опередил «Падение во времени» Чорана (1964), принадлежавшее к числу произведений, особенно дорогих автору. Более того, писал Элиаде, если человек ни в коей мере не несет ответственности за свои действия, поскольку его свобода делать историю — нулевая, он должен по крайней мере сохранить свободу «стереть воспоминания о своем падении в историю и заново попробовать найти окончательный выход из времени»[884]. В этом выражена вся суть мифа о вечном возвращении и повторяющихся через равные промежутки времени обрядов возрождения, неотделимых от концепции цикличности времени. Данный подход Элиаде ближе всего, и это понятно.

Такая же ненависть к Истории обнаруживается у друга Элиаде Чорана — различия очень невелики. У Чорана мы видим прежде всего весьма уместное усиление этого мотива в 80-е годы; он ловко прилаживает его к фольклору «малых стран Восточной Европы»; крайне модная по тем временам тема в среде французских интеллектуалов, зачитывавшихся Миланом Кундерой. В пробитую Кундерой брешь ворвался румынский эссеист. Когда в 1982 г. Чорану был задан вопрос, почему он испытывает аллергию к Истории, он разразился следующим объяснением — настоящим отрывком из антологии: «Это характерно не только для меня. Мысль Элиаде также протестует против истории. По сути, все, кто происходит из Восточной Европы, протестуют против нее. Я объясню причины данного явления. Дело в том, что все уроженцы Восточной Европы, вне зависимости от идеологической ориентации, питают предубеждение против истории. Почему? Да потому, что они — ее жертвы. Все эти восточноевропейские страны, не имеющие своей судьбы, это страны захваченные и покоренные; для них история неизбежно носит демонический характер»[885]. Многочисленные интеллектуалы во Франции и в других странах склонны усматривать в этом самовыражении проявление сердечного пыла, считать его имманентной особенностью националистских мифологий данного региона; из него прямо следует, что жители Центральной Европы — несчастные аутсайдеры Истории, которые испытывают на себе ее последствия и никогда не являются ее активными действующими лицами. Подчеркнем, что подобный подход яростно оспаривали в то время многие диссиденты в Польше, Чехословакии, Венгрии — от Адама Михника до Вацлава Гавела; все они стремились разоблачить его суть: он порождает опасную тенденцию к уклонению от исторической ответственности, которую систематически перекладывает на других.

Впрочем, у Чорана данная тема возникает гораздо раньше, и он часто к ней возвращается: историческое становление дурно, поскольку ведет к отходу от первородной невинности. В этом и заключается весь смысл его выбора в зрелые годы в пользу реакционной мысли, столь позорной в 30-е годы. Правда, как и у Элиаде, у автора «Дурного демиурга» просматривается робкая возможность выхода: как объясняет Чоран, упав из вечности во время, затем лишенный и самого времени, человек все еще может попытаться завоевать другое рождение и построить другую историю, свободную от древнего проклятия. Разница между ними состоит, таким образом, в деталях: Элиаде находит облегчение в том, что перекладывает весь вес Зла и ошибок на ту чашу весов, которая принадлежит Истории, ее безличным и внечеловеческим силам. А Чоран, основываясь на пессимистической антропологии, близкой к идеям гностиков Античности или, если говорить о современности, какого-нибудь Жозефа де Местра, помешает Зло в самом человеке, существе порочном по своей сути.

Эта деталь порождает другую, связанную с идеей первородного греха: соответствующая тема буквально преследует Чорана, пронизывая все написанное им во Франции; поразительно, но Элиаде ее совершенно не затрагивает. Он заносит в «Дневник» 30 апреля 1963 г. свой ответ студенту, осведомившемуся о его мнении относительно первородного греха: «Эта проблема принадлежит к числу тех, которые меня не интересуют (курсив Элиаде. — Авт.)». Слушатели были изумлены; удивился и его коллега, Н. О. Браун. Последний сказал ему, что равнодушие к такой основополагающей проблеме мог бы объяснить психоанализ[886]. Приведенную запись Элиаде сделал в тот же вечер, в поезде, что означает, что инцидент его в какой-то мере взволновал. Но предложение обратиться к психоанализу он проигнорировал. Однако у Чорана вездесущность названной центральной проблемы остается двусмысленной. Если он, кажется, и показывает, что ошибка 30-х годов терзает его больше, чем Элиаде[887], ее транспонирование в метафизику он оформляет двусмысленно: переводя грех в разряд «первородного», Чоран тем самым обозначает, что это и есть его грех. Подобная позиция фаталистического уклонения позволяет ему выйти из воды почти сухим. Концепция не только помещает грех не в процесс времени, а в его начало; она еще и обеспечивает растворение личного греха в общем грехе человечества. Эта позиция характерна для Чорана: всякий раз когда он, кажется, близок к какому-то слабому признаку угрызений совести, немедленно формулируется концепция греха, которая тут же отрывается от какого-либо конкретного контекста и от всякого раскаяния в конкретных ошибках.

Остался ли Ионеско в стороне от этих вечных метаний между личной историей и просто Историей? Не совсем. В его глазах История — важнейший театр коллективных страстей, которые он ненавидит, место, где люди, объединенные в коллектив, утрачивают свою индивидуальность. Для автора «Нет», рассматривающего проблему исходя из своего опыта, История, как правило, оборачивается плохо и приводит к созданию мира, населенного бешеными баранами. «История — не истина, она главным образом „ошибка“». По этой самой причине, объясняет Ионеско в 1970 г., когда он был принят в члены Французской академии, Историю требуется непрерывно корректировать, а после революций необходимы реставрации[888]. Данный принцип он применяет буквально, всегда выбирая путь против течения: он примыкает к левым в 30-е годы, когда большинство интеллектуалов — попутчики правых; в 60-80-е, когда это большинство переходит налево, Ионеско становится правым. Может быть, во всем этом стоит усматривать попытку выкупить задним числом двурушничество вишистского периода и, разумеется, избежать повторения оппортунизма его отца, который, постоянно идя в одном направлении с Историей, последовательно становился демократом, франкмасоном, членом Железной гвардии, националистом, сталинистом. Отец считал ошибкой примкнуть к оппозиции; сын — не примыкать к ней.


ВЕЧНОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ ЕВРЕЕВ

А как же евреи? После войны Элиаде прекрасно мог бы оставить эту тему своим коллегам — более компетентным в данной сфере ученым — гебраистам, Ионеско — второй раз отказаться от нее, а Чоран — не проводить остаток дней своих, переписывая «Преображение Румынии». Однако ничего этого не произошло: еврейская тема будет и далее занимать центральное место в интеллектуальном мире всех троих писателей, превратится для них буквально в наваждение. И здесь мы сталкиваемся с тремя различными вариантами. Если применительно к Ионеско можно говорить о подлинной любви к еврейству (филосемитизме), то у Чорана совершается переход от видения мира, где еврей выступал главным врагом, к более сложной и двусмысленной позиции антииудаизма. Речь идет о такой позиции, которая, видимо, не переплетаясь (не переплетаясь более) с антисемитизмом в расовом смысле, все же основывается на выработке множества антисемитских стереотипов. Собственно, изображение сущности еврея сохраняется в неизменном виде, но меняется вытекающее из этого изображения отношение: от систематического предупреждения об «угрозе» в 1936—1941 годах к безграничному восхищению впоследствии. Но ведь еще Фрейд установил, что любовь не является только противоположной стороной ненависти, ее оборотным ликом. Наконец, еще одну модель находим у Элиаде, который предоставляет возможность проанализировать ловкую тактику перекраски антисемитизма, который отныне общество отвергает, в более приемлемый антииудаизм. И этот антииудаизм, по существу, неотрывен от его критических рассуждений об Истории, о современном мире, основными творцами которого, по его мнению, как раз и являются евреи.

Элиаде: от антисемитизма к антииудаизму

Ученый и в самом деле не ограничивается тем, что перекладывает на Историю весь груз своей ошибки; в его мозгу функционирует тот же поворотный механизм, действие которого мы можем наблюдать у множества европейских интеллектуалов с замаранным прошлым, от Селина до Карла Шмитта. Бывший дипломат на службе у маршала Антонеску предпримет множество неочевидных, но все же довольно легко выявляемых телодвижений, чтобы выглядеть жертвой победителей (евреев). Камю отметит в 1951 г.: «Вследствие странной перемены, произошедшей в наше время, невинность принуждена давать объяснения»[889]. Тот, кто в 1935 г. выступал за принятие дискриминационного законодательства в отношении евреев, также предлагает собственную схему объяснений. Она, однако, в достаточной степени отъединена от самого события (геноцида), чтобы не рассматриваться окружающими как слишком грубая попытка поменять местами жертву и палача.

Метод, примененный Элиаде, состоит, таким образом, в приписывании реализации решающего и катастрофического действа, каковым он считает создание Истории, тем, кого с 1949 г. он предпочитает именовать не евреями, а иудеями. К данному моменту он постоянно возвращается во всех своих книгах, до самой смерти. Что же делает на самом деле ученый, в творчестве которого неизменно проглядывает идеология 30-х годов, с той только разницей, что прежние идеи отныне выражаются в более нейтральной форме, более академично, вплоть до того, что становятся почти неузнаваемыми? Он помещает евреев ipso facto в положение сообщников Зла, возможно, тех, кто способствует ускорению его проникновения и не-бытия. «Иудеи были первыми, кто открыл значение истории как явления Бога», — писал он[890]. Та же идея выражена в «Священном и мирском»: по сравнению с циклической концепцией времени, сложившейся в Индии или Греции, «предложенный иудаизмом подход представляет собой новацию фундаментального характера. В иудаизме Время имеет начало и будет иметь конец»[891].

Первое положение: разорвав круг вечного возвращения и вводя кардинально новый принцип, линейности времени, — иудеи, а затем их последователи христиане изъяли священное из космоса, способствуя тем самым его нейтрализации и упрощению. Да-да, и христиане: к несчастью, то, что Элиаде называет примитивным христианством, также прониклось линейным пониманием истории, пройдя через иудаизм[892]. Следствие (оно же второе положение): Элиаде может утверждать, что в этом смысле они — изобретатели современного мира, модернити (modernit?). Данное утверждение вписывается в его тезисы 1934—1944 годов, ставящие знак равенства между еврейским духом и духом революционным. Но бывший ассистент Нае Ионеску не в восторге от современного мира с его грубым материализмом, отмеченного «историческим и экзистенциалистским релятивизмом». Он и в 50—70-е годы сохраняет за ним определение, данное еще до войны. В «Мифах, снах и тайнах» он уточняет: «Под современным миром понимается не только современное западное общество, но и особое мировоззрение, сформированное многочисленными наносами, следующими друг за другом со времен Ренессанса и Реформации» — то есть дух Просвещения, индивидуализм, рационализм, права человека и т. д. У ученого сохраняется только одна надежда: что современный человек в конце концов дойдет до противопоставления себя Истории, что он «реализует наконец стремление вернуться к архетипам», что он «обретет в глубине своего существа космические ритмы» и «вновь осознает собственный „антропокосмический символизм“»[893]. В общем, все то, что он называет «новым гуманизмом». Все это очень близко к литературе, публикуемой эзотерическими издательствами, или к идеологии Нового Века (New Age) — как известно, Элиаде был одним из ее вдохновителей в США — и изложено достаточно академично. Но у данного текста есть и иной, не менее важный аспект. Как показал Даниэль Дюбюиссон, подобная краткая версия истории «прежде всего изобретает новую статью обвинений против евреев — обвинение в онтологическим преступлении — тяжком и, разумеется, непростительном»[894]. Эта логика, поднимающая еврея до уровня прототипа Врага Человеческого, демонстрирует, что антисемитизм легионерского активиста 1930-х годов вполне созвучен антииудаизму профессора, добившегося мирового признания. В 30-е годы еврей у Элиаде рисовался полной противоположностью крестьянину, архетипу космического христианина и подлинному представителю «добрых румын», столь дорогому сердцу легионера. И точно так же в послевоенные годы еврей («иудей») у него выступает воплощением абсолютного разложения. Конечная цель у них приблизительно одна и та же, хотя во втором случае объект несколько перемещается и расширяется. В 30-е годы еврей, распространяя вокруг себя анархию, алкоголизм и «моральную нищету», стремился ликвидировать румынского крестьянина и тем положить конец всяким усилиям по национальному возрождению (как в Португалии). Более широкий подход поселившегося на Западе мыслителя заключается в следующем; еврей, опираясь на свое природное сродство с Историей, пытается побороть новых гуманистов, которые храбро сражаются с демонами историзма, чтобы возобновить связь с Weltanschauung, с космической сакральностью «человечества доиудейской эпохи»[895]. Оба эти подхода в конце концов сливаются в поздних работах Элиаде: крестьянин европейского юго-востока, верный сути космического христианства, избежавшего еврейской заразы, превращается в фигуру всемирного спасителя будущего человечества.

Самое поразительное у Элиаде состоит в том, что растущее осознание западным обществом особого характера геноцида, которому подвергли евреев нацисты, по-видимому, ни в коей мере не поколебало вышеуказанного подхода. Его поразительная бесчувственность к страданиям евреев и во время Второй мировой войны и после нее оставалась неизменной и в последующие десятилетия. Вот, например, он рассказывает о своей встрече в октябре 1945 г. с молодым французом, уцелевшим в Бухенвальде. Что же ему запоминается? Ну прежде всего, что заключенный, у которого были вши, освобождался от работы на день. Кроме того, что в женском лагере был создан бордель, где проститутками выступали мужчины[896]. Несколько дней спустя, во время какого-то обеда с Чораном происходит новая встреча — с двумя кинематографистами, также бывшими узниками концлагеря. Элиаде пишет, что в их рассказе его поразило, то обстоятельство, что в лагере они вели «жизнь жертв», заставило их «поверить в существование духовной реальности, превосходившей их разумение»[897]. В таких же выражениях, буквально слово в слово, он будет впоследствии говорить об испытаниях, выпавших на долю «мучеников» Железной гвардии в румынских тюрьмах... Непосредственное знакомство с людьми, пережившими ужас нацистских концлагерей, совершенно не помешает ему с ученым видом объяснять, что евреи всегда, во все времена расценивали переживаемые ими катастрофы как «заслуженные», как «божью кару». Такие объяснения были помещены в малоизвестной работе Элиаде, опубликованной в 1952 г. под заголовком «Катастрофа и мессианство» румынским эмигрантским журналом. Теологически очень удобные, хранящие отголосок метафизического антииудаизма его учителя Нае Ионеску, данные писания вполне могли бы быть озаглавлены: «О Катастрофе, или Способ от нее избавиться». При том подходе, который приписывает Элиаде евреям, они сами и вправду должны были считать, что народ Израиля должен был пережить все, что выпало на его долю, чтобы обеспечить пришествие Мессии. Элиаде завершает работу следующими словами: «Все, абсолютно все должно было произойти именно так, как оно и произошло...»[898]. Автор настаивает на слове «все», повторяя его дважды, словно чтобы дать понять, что сюда он включает и Катастрофу. Можно представить себе выражение лица Жоржа Батая, если бы румынский ученый, который его обхаживал в ту эпоху, передал ему подобный текст для его журнала «Critique».

От таких рассуждений всего лишь шаг до того, чтобы считать евреев соучастниками содеянного над ними же. И Элиаде во многих случаях почти не колеблясь этот шаг делает. Часто — в неявной форме; но в «Дневнике» — совершенно открыто. 27 ноября 1961 г. ученый пишет, что когда-то обдумывал статью, где предполагал выдвинуть следующую гипотезу: смерть, о которой идет речь в Ветхом Завете, соединенная с древом познания, на самом деле означает смерть рода человеческого. Он пишет: «Сегодня я думаю об этой детали; и в этом случае, я хочу сказать, в этой возможной катастрофе исчезновения человечества евреи явились предтечами». Какая любопытная мысль: не имеется ли в виду, что евреи заслужили свою участь в XX веке, потому что вкусили от запретного плода прежде, чем все другие? Элиаде продолжает свои рассуждения относительно вышеназванной детали: «Миллионы евреев, убитых или заживо сожженных в нацистских концлагерях, составляют авангард человечества, которое ожидает сожжения по воле «Истории». Космические катаклизмы (потопы, землетрясения, пожары) конечно, знакомы и другим религиям. Катастрофа, спровоцированная человеком как историческим существом, — это уже вклад нашей цивилизации. Правда, разрушение станет возможно только в результате поразительного развития западной науки». Как мы уже видели, по мнению Элиаде, именно евреи изобрели историю, и, следовательно, они — первопричина секуляризации современного человека, «задушенного» (по его словам) научным модернити[899]. В этом и заключается их особый вклад в нашу цивилизацию. Отсюда и продолжение: «Но причина либо предпосылка катаклизма кроется в решении человека «творить историю», — считает Элиаде. Но ведь «История — это творение иудео-христианства»[900]. Более ясно выразиться невозможно: решение делать историю в конечном итоге обратилось против тех, кто ее изобрел, которые сами стали в какой-то мере отдаленной причиной собственного уничтожения, его соучастниками.

Здесь следует принять во внимание еще один аспект, чтобы понять, как Элиаде дошел до того, чтобы поддерживать подобные предположения; этот аспект — скорее, его отсутствие — представляет собой один из ключей, может быть, даже главный ключ — для понимания Элиаде и его творчества. В самом деле, есть направление, которое у него нигде не встречается — ни в автобиографических сочинениях, ни в работах религиозного[901] либо политического характера, ни в художественных произведениях. Это направление, представляющееся, так сказать, органически чуждым его творчеству, — этическое. Хомо религиозус, нарисованный Элиаде, может переживать экстаз, прямое знание, кровавые или оргические ритуалы, повторное вовлечение в космос; точно так же, его герою-легионеру знакомы посвящение, жертвоприношение, смерть, очищение страданием; и тот и другой познают таким образом темную и светлую стороны жизни. Однако в творчестве Элиаде нет ничего, что бы напоминало, хотя бы издали, о существовании идеала самосовершенствования, о заботе о других человеческих существах — одним словом, о том, что чешский философ Ян Паточка называет «заботой о душе». Для Элиаде священное (вплоть до размышлений о путях, какими коллективные символы и мифы дожили до настоящего времени) всегда находится по ту сторону добра и зла. Подобный нейтралитет в отношении морали — весьма сомнительного свойства; но ведь мораль в его глазах — устаревшая категория, присущая модернити[902]. Между тем данная позиция играет ключевую роль в его оценке насильственного поведения, в том числе и современных форм последнего. Единственный критерий оценки, к которому прибегает Элиаде, заключается в том, что всякий раз он задается вопросом, обладает ли данное поведение религиозным смыслом, ценностью, возведенной в ранг парадигмы. Иными словами, нельзя утверждать, что из его рассуждений полностью изгнана аксиология: хорошо (соответствует высшей мудрости) то, что является ответом на некое событие или изначальный миф или повторяет его; плохо, соответственно, то, что от них удаляется или не осуществляется более как ритуальное действо, в соответствии с традиционными архетипами. Рассмотрим в качестве примеров оргию, пытку, смерть: это могут быть действия и архаического человека, и современного. Разница, как утверждает Элиаде, состоит главным образом «в том, что для первобытных людей подобные насильственные действия имеют религиозную ценность и копируются с межчеловеческих (transhumains) моделей поведения. Такой подход долго существовал в истории: религиозное оправдание предлагал массовым казням, например, Чингисхан»[903].

А все же, как обстоит дело с геноцидом в наше время? Не следует забывать, что у Элиаде архаический человек, к которому следует вернуться как к забытой части нашего духа, находится не только за нами, но и в нас. И как, исходя из такой позиции, оценить такое явление, как Катастрофа? Как представляется, для ученого сам факт обращения к высшему смыслу обусловливает ipso facto временный отказ от любых попыток этической оценки. Приведем пассаж из книги бесед 1978 г., который заслуживает с этой точки зрения самого пристального внимания. Отвечая на вопрос, как он относится к «ужасным мифам» современного человечества, историк религий допускает, что налицо — «регрессия». Ужас разрастается, ад действительно становится адом, говорит он, словно отдавая дань духу времени. Однако при этом добавляет: «Коллективное убийство сверх того бесполезно, поскольку оно не имеет более смысла»[904]. Означает ли это, что, если бы массовые преступления против человечества имели смысл и отстаивали бы «трансцендентные ценности», их следовало бы считать полезными? Как будто бы все великие преступники XX века, будь то Гитлер, Сталин или Пол Пот, не занимались тем, что оправдывали свои преступления исходя из «высших» резонов? Вот и ответ Элиаде на сей раз, кажется, не убедил Шарля-Анри Рокетта, который осмелился сделать следующее замечание: «Я все-таки нахожусь в затруднительном положении [...] Мы не находим никакого оправдания для массовых убийств, осуществлявшихся гитлеровцами, для нацистского безумия [...] Как прийти к выводу, что иллюзии ацтеков были оправданны, а иллюзии эсэсовцев — не были?» На это Элиаде дает следующий поразительный ответ: «Для ацтеков смысл человеческого жертвоприношения заключался в том, что кровь принесенных в жертву людей питала и укрепляла силы бога-солнца и вообще богов. Для эсэсовца уничтожение миллионов людей в лагерях, видимо, также имело смысл, и даже смысл эсхатологический. Он считал, что он воплощает Добро, борющееся со Злом [...] Можно представить себе, что эти больные, или люди с сильными страстями, фанатики, эти современные манихеи считали, что Зло воплощено в некоторых расах — евреях, цыганах. Приносить их в жертву миллионами не было преступлением, ведь они воплощали Зло, дьявола. Абсолютно так же обстояло дело и с ГУЛАГом, с апокалиптической эсхатологией великого коммунистического освобождения [...] Все это можно сравнить с ацтеками: и те и другие считали, что их действия оправданны. Ацтеки считали, что помогают богу солнца; наци и русские — что делают историю»[905].

Этот текст примечателен во многих отношениях. Ведь Элиаде не только исходит из идеи субъективного подхода палачей. Он считает, что не существует никаких объективных различий между просто убийством (в данном случае совершенным нацистами) и религиозным убийством, — если только в обоих случаях они опираются на верования или на трансцендентальный смысл. Отсюда и их сопоставимость. Его не ужасают ни абсурдность анахронизма, ни непристойность смешения ацтеков с нацистами, к которому он прибегает, чтобы сравнивать нацистов с ацтеками (а не наоборот) и, сравнивая, обелять их. Наконец, Элиаде находит здесь еще одну возможность воздержаться от какой бы то ни было этической оценки того зла, которое один человек способен причинить другому. Здесь требуется обратить внимание и на нейтральность речи; на ее эвфемизацию, которая на самом деле вовсе не является нейтральной. Так, Элиаде говорит о жертвоприношении и об уничтожении — причем это не имеет отношения к евреям, которых не убивают и не уничтожают; что же до палачей, то это, оказывается, не преступники, а люди сильных страстей, больные, фанатики... И это в 1978 г.! Совсем не похоже на рассуждения человека, прошедшего через угрызения совести по поводу совершенной ошибки! И другие поздние высказывания Элиаде о нацизме также оставляют в недоумении. Вот, например, в отрывке из «Фрагментов из Дневника II», написанном в 1973 г., где он снова говорит о необходимости «осмыслить ту беспрецедентную катастрофу, которую представлял собой нацизм». Вспомнив сперва о существенном развитии индоевропейских исследований в 1934—1940 годах, он пишет, что потом была война, а потом «стало известно о существовании лагерей уничтожения и печей крематориев, Бухенвальда, Освенцима и многих других». С тех пор, продолжает он, «исследования военных ритуалов посвящения индоевропейских народов, несмотря на их высокий научный уровень и качество, стали подозрительными, их авторы рискуют, что их примут за нацистов»[906]. Вот в чем заключается настоящая катастрофа, такая, которая заслуживает того, что ее ставят на одну доску с Освенцимом. И в других случаях историк религий не находит иных возражений против национал-социалистской мифологий, кроме как ее одновременно «странно неловкая» и глубоко пессимистическая направленность: как же это вся Европа, спрашивает он себя в 1957 г., согласилась добровольно подчиниться «народу господ» (Herrenvolk)[907]. В целом было бы напрасно искать в творчестве Элиаде иные оценки нацизма, кардинально отличные от приведенных.

Возвращение евреев, наконец, производится способом, поразительную аналогию которого можно обнаружить у Чорана. Это неправильная идентификация. Элиаде словно недостаточно того, что он лишает евреев статуса жертв, выставляя их соучастниками их избиения. Он переходит в своем отклонении в следующую стадию, рядится в одежды жертвы. «Мы сейчас — как прежде евреи... Мы все еще раздавлены», — не колеблясь, утверждает он в отношении румын во время Второй мировой войны[908]. Если знать о его убеждениях той эпохи, подобные высказывания представляются почти неприличными. Такой способ узурпации, который заходит дальше простого отрицания, встречается еще два раза в «Испытании лабиринтом» применительно к эмиграции. «Я ощущал себя в эмиграции совершенно так же, как александрийский еврей чувствовал себя в диаспоре», — утверждает он без зазрения совести. И еще через несколько страниц: «Правда, это был разрыв с родной землей, но такой разрыв уже имел место в прошлом румын; существовал он и в истории еврейского народа»[909].

«Еврей» по Чорану, или Стойкая фантасмагория

Присвоение чужой идентичности, которым Элиаде занимался в 1978 г., способствовало, скорее всего, достижению тактической цели: ликвидировать подозрения относительно его прошлого антисемитизма. Логика Чорана при решении той же задачи выглядит менее последовательной и обусловлена, по-видимому, более сложными побудительными причинами. Чоран французского периода в своих «Тетрадях» и художественных произведениях прибегает к идентификации с участью евреев (в его глазах — воплощением «несчастья») бессчетное число раз. Эта идентификация формулируется то выспренно («Как я понимаю евреев! Вечно жить вне государства! Их драма — это и моя драма тоже!»)[910], то в проекционном виде, как мечта, как желание (как, например, когда он пишет 12 июня 1970 г.: «Чтобы полностью реализоваться, мне не хватало одного существенного условия: быть евреем»)[911]. Эта параллель проводится постоянно, можно сказать, приобретает характер навязчивой идеи, до такой степени, что Чоран в конце концов определит себя в «Тетрадях» как «еврея с метафизической точки зрения» и будет неоднократно настаивать на своем сродстве с «еврейским духом». Пункты этого родства он перечисляет в конце 1967 г. в следующем порядке: «Склонность к насмешке, определенная склонность к саморазрушению; нездоровые навязчивые идеи; агрессивность; меланхолия, с большей или меньшей примесью сарказма, в зависимости от времени суток; склонность к пророчествованию; ощущение, что я — жертва, всегда, даже в минуты счастья»[912].

Неправильность присвоения этих идентификационных черт вызывает определенную неловкость, особенно учитывая политический антисемитизм Чорана в 30-е годы. Его попытки, в самом деле, представляются де-факто неотделимыми от стремления исправить ошибку путем обезличивания (стирания) ее объекта. Потому что, выступив однажды апологетом вождя Железной гвардии в тот самый момент, когда его отряды убивали, Чоран не в состоянии сказать (или позволить себе сказать) — даже 30 лет спустя — «Еврей — это я». Чтобы такие слова приобрели законную силу, он должен был бы освободиться от своей ошибки путем публичного покаяния. В то же время мы ощущаем, насколько, в отличие от Элиаде, метод Чорана двусмыслен: ведь он в той же мере (хочется добавить — противоречиво) неотделим от жажды искупления и от смутного чувства вины, этого «давящего чувства», с которым, судя по записям Чорана, он порой просыпается по утрам, «словно ощущая на себе тяжесть тысячи преступлений»...[913] Он со всей определенностью выражает эти чувства в письме от 25 декабря 1988 г. к итальянцу румынского происхождения М. Минчу, которого просит отказаться от проекта публикации «Преображения Румынии»: «Я полностью отрекаюсь от очень большой части /книги/, которая отражает мои тогдашние предрассудки, и считаю недопустимыми некоторые замечания касательно евреев». В 1978 г., в ходе дискуссии со своей бывшей соотечественницей Сандой Столоян по поводу публикации признаний коменданта Освенцима Рудольфа Гесса, Чоран заметил: «То, что совершила Германия, равносильно проклятию человека».

Нет причин подвергать сомнению искренность этих слов; вместе с тем необходимо подчеркнуть, что отождествление своей участи с участью евреев у Чорана также является результатом неизменного двусмысленного отношения к евреям и иудаизму. Оно возникло давно, вне сомнения, в те же времена, когда и его непосредственно антисемитские писания 30-х годов. Эта загадочная двусмысленность отчасти кроется в синдроме ненависти к себе — чувства, первоначально сложившегося в отношении евреев[914]. Юный, а потом и не очень юный Чоран — хрестоматийный пример восточноевропейского варианта данного чувства. Его подражательный и одновременно нацеленный на конкурентную борьбу характер полностью проявляется в такой, например, фразе: «Быть румыном — драма, не имеющая особого смысла; а вот быть евреем — это, наоборот, драма, исполненная слишком глубокого смысла»[915]. В самом деле, румынский мыслитель всегда мечтал о другом происхождении, о других предках; одним из лейтмотивов его творчества был вечный позор принадлежности к позорному народу, к «сообществу побежденных». В «Народе одиноких», вышедшем в свет в 1956 г., через десять лет после «Еврейского вопроса» Сартра, Чоран представляет эту изначальную двусмысленность в качестве важнейшей причины своего антисемитизма 30-х годов: «Всегда ли я был справедлив к ним [к евреям]? Отнюдь нет [...] я не мог им простить, что в ходе времен на их долю выпало играть первостепенную роль, и принялся их ненавидеть со всем бешенством любви-ненависти. Блеск их вездесущего присутствия заставлял меня еще сильнее ощущать безвестность мой родной страны, которой, я знал, выпало на долю быть задушенной, хуже того, уничтоженной»[916]. И через несколько страниц читаем: «Преследования порождены ненавистью, а не презрением; ненависть же равносильна упреку, который не осмеливаются адресовать себе самому, к нетерпимости к нашему идеалу, воплощенному в другом»[917]. Это настроение явно преследует Чорана, который возвращается к нему, в частности, в рассказе о чувствах Жозефа де Местра к Наполеону; при этом Чоран замечает, что существует более сложное, более смутное чувство, чем любовь-ненависть: это «восхищение-ненависть»[918].

В таком восхищении-ненависти, несомненно, кроется одна из психологических причин отношения эссеиста к евреям; однако данное объяснение все же остается недостаточным, не говоря уже о его весьма неприятном характере, если рассматривать его в контексте самооправдательных речей, произносимых самим заинтересованным лицом[919]. В целом, подвергавшимся преследованиям в 1937—1941 годах евреям было безразлично, избивают ли их из чистого презрения или в результате болезненного состояния «сверх-я», где их образ запечатлелся в качестве идеала конкурирующего «я». Кроме того, данное объяснение не содержит никакой информации ни относительно идеологии, служащей источником подобного очарования-отвращения, ни об интеллектуальном среде, в которой Чоран постоянно воссоздает образ еврея как анти-типа не только для румын, но и вообще рода человеческого. Между тем именно здесь и кроется основная проблема, и ее разрешение позволяет ответить на единственно важный вопрос: в какой степени Чоран французского периода смог реально перебороть сильнейшие антиеврейские стереотипы 30-х годов? Ответ на него на самом деле гораздо важнее, чем выяснение, был ли он антисемитом прежде, и если да, то остался ли им и впоследствии. Данная тема представляется нам значительно более узкой. Здесь явно присутствует момент, которого невозможно избежать: юдофобский конгломерат, сложившийся в довоенные годы и не лишенный внутренней взаимосвязи, во французский период почти не претерпел изменений по сравнению с румынским периодом; практически, он остался в целости и неприкосновенности. Используя выражение, которое однажды употребил Ницше, говоря о союзе с Вагнером, молодой Чоран «пожил в зараженной зоне». Удалось ли ему оттуда выбраться? Во французских послевоенных изданиях главы IV «Преображения Румынии» оказалось мало мест, переработанных автором. Юдофобские клише, кажется, до такой степени въелись в его сознание (?conomie psychique) и в его видение мира, что и после 1945 г. его ни разу не посещает простая мысль, что еврей может быть просто человеком, индивидуумом, а не воплощением некоего «духа». Это любопытное обстоятельство просматривается уже в цитированных выше небольших отрывках, где «еврейский дух» характеризовался нездоровыми мыслями, меланхолией, ощущением себя как жертвы. В целом подобные клише, столь же немотивированные, сколь опасные, встречаются в «Тетрадях» на каждом шагу, где к теме «евреев» — он пишет в единственном числе, «еврей» — он возвращается поразительно часто. Так, мы узнаем об их существенной роли в появлении коммунизма, к которому они примкнули «с почти религиозным пылом» (с. 412)[920], что они — не народ, а судьба (с. 361) и выступают преимущественным воплощением проклятия (с. 369); мы узнаем также, что румынский еврей всегда настроен антирумынски, точно так же, как американский еврей — антиамерикански (с. 389). Все же иногда в этот странный, фантасмагорический мир прорывается реальность. Например, когда Чоран констатирует — в 1965 г! — что евреи больше не являются «людьми без отечества», heimatlos (космополитами?), поскольку все они имеют паспорт — свидетельство того или иного гражданства. Это «поворот в их истории», замечает автор, словно выбравшись из машины времени, в которую он поместился в XIX в. и которая резко остановилась в конце века XX. Однако он быстро возвращается на прежние позиции, убеждая себя: «что же касается метафизического статуса, то здесь никаких изменений не произошло» (с. 287).

Этих фантазий, где ни одно из представлений не обременено долгой историей, восходящей по крайней мере к эпохе Просвещения, если не к средневековому юдофобству, особенно много в «Народе одиноких». Считать эту работу одним из крупных филосемитских творений французской литературы может только тот, кто совершенно незнаком с литературой противоположной, антисемитской направленности. Просто завораживает эта своеобразная попытка использования худших стереотипов традиционной юдофобии как бы с противоположным знаком, в смысле, якобы благоприятном для евреев. «Народ одиноких» ни в коей мере не свидетельствует о кардинальном изменении позиций автора по сравнению с 30-ми годами; наоборот, это все тот же психопатологический феномен, но в перевернутом виде.