Электронная библиотека
Форум - Здоровый образ жизни
Саморазвитие, Поиск книг Обсуждение прочитанных книг и статей,
Консультации специалистов:
Рэйки; Космоэнергетика; Биоэнергетика; Йога; Практическая Философия и Психология; Здоровое питание; В гостях у астролога; Осознанное существование; Фэн-Шуй; Вредные привычки Эзотерика




Александр Петряков
Великие Цезари. Творцы Римской Империи


Предисловие

Биографии Цезаря и Августа, первых римских императоров, не случайно оказались под одной обложкой.

Их политические идеи неразрывно связаны. Оба они видели и понимали, что управлять такой огромной страной, какой стала Римская республика к первому веку до Р.Х., по-старому уже нельзя, и историческая необходимость требовала иных форм управления государством. «Нельзя было, – писал С. И. Ковалев в своей «Истории Рима», – управлять мировой державой методами и аппаратом, пригодным для маленькой общины на Тибре, в лучшем случае – для италийской федерации». Действительно, старые меха не выдерживали буйной силы молодого вина. Новые необъятные провинции требовали централизованного управления, растущая экономика – беспрепятственного передвижения товаров к новым рынкам, общественная жизнь – гражданского равноправия на всей территории империи и иного законодательства. В результате бесконечных войн республиканская элита измельчала, утратила свои классовые привилегии и влияние, появились новые активные социальные группы из среды вольноотпущенников, то есть бывших рабов, требовавших социального равенства, невозможного по республиканским законам. Также солдаты победоносных армий ждали от своих полководцев не только права участвовать в триумфе, но и своей доли в завоеванных провинциях. И так далее.

Поэтому падение больной к тому времени республики становилось неизбежным. И если не Цезарь, то Помпей или кто иной вынужден был бы пожертвовать находившейся в упадке демократией ради спасения целостности и могущества Рима.

Цезарь понимал это как никто другой и реально осуществлял идею концентрации высшей власти, необходимость которой понимали его предшественники Марий и Сулла. Но, в отличие от Цезаря, они пытались осуществить эту задачу в рамках традиций республиканской демократии. Однако противоречия внутри честолюбивой элиты с ее постоянной грызней за власть порождали постоянную смуту в обществе. Утопические попытки Цицерона примирить сословия приводили к еще большим разногласиям и политическому экстремизму.

Август победоносно завершил гражданские войны и укрепил на возведенном Цезарем фундаменте прочное здание мировой империи, и в такой форме величие и политическое господство Рима во всем мире продержалось несколько веков.

Без Августа дело Цезаря могло оказаться мертворожденным. Если бы творцы переворота Брут и Кассий оказались более удачливыми полководцами и более талантливыми политиками, Рим, возможно, еще долго бы ковылял по дорогам истории с республиканской тростью в руках.

И тот и другой хотели распространить власть Рима на весь мир, стремились к слиянию всех наций в единое римское государство с единой религией и идеологией. Оба проводили политические, экономические и правовые реформы и хотели видеть своих сограждан патриотами, высоконравственными и культурными людьми.

Но цели у них были разные. Цезарь добился первенства с помощью военной силы ради личной власти и осуществления своей мечты о мировом господстве. Для него государство стало средством для достижения этих целей. Развязав войны в Галлии, а затем и гражданскую войну, он погубил миллионы человеческих жизней ради захвата и удержания верховной власти. Все свои недюжинные способности полководца и политика он направил ради достижения этой цели. Установив режим единоличного правления, он, вместо того чтобы залечить раны истощенного войнами государства с расшатанной системой управления, больной экономикой, решил осуществить свой план очередного похода на Восток с целью достижения честолюбивой мечты о мировом господстве.

Август пришел во власть с другими целями. Он развил и укрепил режим единоличного правления, и ему также пришлось вести гражданские войны. Но – ради установления долгого и прочного мира. И проведения тех политических и экономических реформ, какие привели государство и общество к духовному и нравственному оздоровлению и улучшению качества жизни граждан. Август, пожалуй, сделал больше, нежели его приемный отец для упрочения монархического режима. Но с целью объединения государства и безопасности его границ, ради прочного мира и благосостояния римского народа. И ему было не столь важно, какую внешне форму будет иметь государство – монархическую или республиканскую. Не случайно он неоднократно отказывался от внешних признаков верховной власти, предпочитая называть себя «первым среди равных». Главным для него было держать в своих руках все нити управления, не давая возможности честолюбцам нарушить мир и стабильность. У него была глобальная цель, которую он выразил в письме к своему внуку Гаю Цезарю, написав о том, что просит богов продлить ему жизнь, чтобы привести государство в счастливое состояние. И какая иная цель может быть благороднее для правителя? Все это говорит не только о его скромности, но и о мудром понимании того, что «первый среди равных» обязан служить примером честного и бескорыстного служения государству как для своих соратников, так и для каждого гражданина великой страны.

Военно-политическая деятельность обоих персонажей этой книги смогла привести к желаемому результату – господству Рима в Средиземноморском регионе, объединению и целостности разноплеменного государства, его экономическому росту, относительному, насколько это было возможно в рабовладельческом обществе, правовому равенству, активному развитию культуры.

При написании этой книги научно-исследовательской задачи не ставилось. Это в большей степени труд писателя, нежели историка. Автор попытался высказать свое отношение к этим крупным фигурам древнего мира, не во всем, вероятно, объективное. Следует здесь отметить, что историческая достоверность – понятие условное. Всякий историк, рассматривая прошедшие события, дает им оценки в соответствии со своими идеологическими пристрастиями и использует те источники, какие могут подтвердить его точку зрения. Да и сами источники, как правило, весьма противоречивы. Без домыслов и недомолвок исторических трудов, как известно, не бывает.

Это сочинение является не только описанием жизни и деятельности выдающихся государственных деятелей древности. С привлечением доступных источников автор попытался дать картину быта, нравов, культуры, религии того времени и включил в повествование истории судеб великих поэтов того времени – Катулла, Вергилия, Горация и Овидия. Их творческая жизнь неразрывно связана с теми переменами в обществе и новым благотворным для культуры политическим климатом, пришедшими в историю Рима вместе с нашими героями, Цезарем и Августом.

Итак, мы надеемся, что их жизнеописания дадут читателям полноценную картину периода становления Римской империи.


Гай Юлий Цезарь. Гений или злодей?


Вступление

Я шел по Менделеевской линии в хорошем настроении – сиял апрель. Впереди под голубым парусом неба шла высокая красивая блондинка в светлых джинсах. Иногда она оборачивалась, и я видел ее синие глаза и беспричинную – от хорошей погоды – улыбку.

Когда я проходил мимо Института акушерства и гинекологии, подумал, что тут наверняка делают и кесарево сечение, с помощью которого появился на свет Гай Юлий Цезарь. А кстати, почему эта операция по извлечению ребенка из чрева матери с помощью скальпеля называется кесаревым сечением? Нет ли тут обратной связи? Не в честь ли этого великого честолюбца называется эта операция? Надо заглянуть в медицинскую энциклопедию. Так или иначе, его матери Аврелии пришлось сильно пострадать при родах.

Я невольно взглянул на очаровательную блондинку, когда обгонял ее, проходя мимо института. Лет ей было около восемнадцати, на лице ее блуждала все та же весенняя улыбка, и она, в отличие от меня, не смотрела на здания и вывески, а была просто поглощена своим прекрасным радужным настроением. И я подумал: как свято неведение! Едва ли размышляла она в эту минуту о муках рождения нового человека. И кем он будет? Гением, злодеем или добропорядочным обывателем? Этого никому не дано предугадать.

Я перекусил в университетском кафе напротив Библиотеки Академии наук вкусными слоеными пирожками и отправился в читальный зал.

Первым делом я взял нужный том Большой медицинской энциклопедии и прочел: «Кесарево сечение (sectio caesarea). Существуют разноречивые мнения о происхождении названия операции. Можно полагать, что происхождение названия операции связано не со словом кесарь, а с именем диктатора Цезаря, который был извлечен абдоминальным путем, за что и получил имя Сaesar».

Итак, наш герой родился не совсем обычным путем. О его дальнейшей жизни мы расскажем по ходу повествования, а теперь посмотрим на его скульптурные изображения. Они очень не похожи друг на друга. Если перевести взор с портретов прижизненных на созданные в период Августа, то может показаться, что перед нами два совершенно разных человека. Август с помощью придворных скульпторов не только идеализировал своего предшественника, но и убрал с лица своего приемного отца те самые черты, без которых Цезарь не смог бы состояться как великий полководец, реформатор и победитель в борьбе за высшую власть.

Глянем на прижизненное (считается, что портрет создан в последний год жизни диктатора) изображение Цезаря, хранящееся нынче в Туринском музее. Первое впечатление: перед нами расчетливый и холодный эгоист и циник, добившийся своих целей, и поэтому с презрением и неким подобием иронической ухмылки смотрит на нас этот герой древности; у него покатый, уходящий в лысину лоб, впавшие, но мясистые ближе к скулам щеки, не слишком крупный нос правильной формы, а шея окольцована глубокими морщинами.

А вот другая скульптура из музея Торлониа в Риме. Это изображение датировано сороковым годом до Рождества Христова, то есть четырьмя годами спустя после смерти Цезаря. Сразу оговоримся, что все почти даты в этой книге даны в летоисчислении до новой эры, а оно, как известно, ведется в обратном порядке. Здесь наш герой выглядит совершенно вымотанным бесконечными войнами и борьбой за власть. Видно, какой дорогой ценой она ему досталась: под глазами мешки, рот сжат в тонкую стрелку, складки от крыльев носа стремительно обегают рот, а на лбу, напряженном и с приопущенными бровями, морщины свидетельствуют об активной работе ума; две же вертикальные складки над переносьем – о противоречивых, но активных замыслах и сомнениях, хотя последние, если судить о его действиях, разрешались быстро и активно. Непреклонная воля читается на изможденном лице, однако здесь же виден и знак обреченности, словно этот человек делает некую переоценку ценностей и уже не верит в значимость свершенных им великих дел, и кажется ему теперь, что все это – тщета, во всяком случае, горькие складки на лбу говорят о многом.

Несмотря на то что ваятель уже упрятал лысину диктатора под хорошо уложенные локоны, этот скульптурный портрет поражает своим неумолимым реализмом, черты персонажа тут не приукрашены и настолько натуралистичны, что, кажется, автор видел Цезаря неоднократно. Живая работа резца мастера донесла до нас образ этого человека без тени величия – он страдает, и страдает, пожалуй, именно от того, что его деяния и достигнутая такой огромной ценой власть словно бы обесценились. Этот человек как будто уже предвидит свою судьбу, он разочарован, одинок, и ему хочется, как его предшественнику Сулле, уйти от этой мирской жизни, полной интриг, злобы, зависти, оголтелого честолюбия, чванливого тщеславия в какой-нибудь тихий уголок и постараться обо всем забыть. Вероятно, скажет читатель, автор фантазирует – на этом портрете мы видим лишь безумно уставшего и, кажется, больного человека с невеселыми думами и мрачным состоянием духа. Однако, если читатель доберется до конца книги, он, быть может, и согласится с автором.

Другие портреты Цезаря, созданные в более позднее время, менее интересны в психологическом плане и лишены того жестокого и беспристрастного реализма, какой мы видели в предыдущих двух его изображениях. Это уже официоз. Созданные в эпоху Августа приукрашенные тиражированные скульптуры уже мало говорят об истинном образе этого человека.

На монетах диктатор изображен в профиль с длинной морщинистой шеей. Мастера не постеснялись дать его реалистическое изображение, какое мы видим на рассмотренных нами скульптурных портретах; и даже более того, резкие черты исхудавшего и испещренного морщинами лица граверы еще и нарочито усилили, отчего оно кажется просто шаржем. Есть монеты и с более облагороженным изображением, что ясно указывает на то, что они чеканились уже после гибели Цезаря.

Следует тут добавить, что римские скульпторы раскрашивали изображения своих персонажей, и если обратиться к источникам, то можно попытаться представить себе, как он в действительности выглядел.

Светоний рисует нам живого и энергичного, резкого в движениях и жестах, звонкоголосого, высокого темноглазого красавца, который так себя любил, что постоянно ухаживал за своим телом, причем не только брился, но и, подобно женщине, выщипывал волосы, чем вызывал нарекания у современников.

Плутарх, наоборот, изображает нам слабого изнеженного интеллигента, страдающего мигренями и эпилепсией. Эта болезнь издревле считалась непростой, страдающий падучей считался носителем высших сил и знания. Он испытывал в момент прихода болезни невыразимое блаженство – современные психиатры называют это мозговым оргазмом.

Падучая настигала Цезаря иной раз во время сражения либо на заседаниях сената, и с этим коварством болезни он поделать ничего не мог, зато с другими своими недостатками боролся всеми средствами. В суровых условиях непрекращающихся войн, которые вел в течение многих лет, он не давал себе никаких поблажек в смысле дополнительных удобств – спал под открытым небом на повозке, легко одевался и ходил с непокрытой головой в любую погоду, скромно питался и так далее.

Цезарь, как известно, умел одновременно делать несколько дел: читать, писать и разговаривать, а в военных делах был стремителен в передвижениях и молниеносно принимал верные решения в любой боевой обстановке. Считался он и хорошим оратором, что в Древнем Риме высоко почиталось. Его хвалил даже сам непревзойденный Цицерон, его современник.

Итак, мы бросили первый и беглый взгляд на нашего героя, известного вот уже более двух тысяч лет как великий завоеватель, гениальный политик, основатель Римской империи. До него Рим был республикой. Он упразднил ее окончательно и бесповоротно, и многие века, вплоть до своего падения, эта великая средиземноморская держава, диктовавшая свою волю остальному миру, управлялась единодержавной властью.


Глава I. Марий и Сулла

У Цезаря были неплохие учителя по части насилия над демократией. Марий и Сулла показали, как надо добиваться у нее любви и преданности.

Гай Марий родился в бедной сельской семье и вырос крепким деревенским парнем. Военную службу он начал в армии великого римского полководца Сципиона Африканского, который приметил и приблизил к себе отличавшегося храбростью и отвагой Мария и даже предсказал, как об этом пишет Плутарх, что Марий в дальнейшем сможет добиться той же воинской славы, что и он, Сципион.

И действительно, благодаря своему упорству и настырности он стал все выше подниматься по карьерной лестнице, пользуясь поддержкой влиятельных аристократов Метеллов; молодой офицер отличался пронырливостью и упрямым стремлением на верхние этажи власти, что свойственно многим провинциалам. Женился он на тетке нашего героя, породнившись, таким образом, с древним римским родом Юлиев. Позже Гай Юлий Цезарь утверждал, что его род ведет свое начало от троянского героя Энея, бывшего, по легенде, отпрыском самой богини Венеры.

Так вот Марий, как это в политике и водится, предал своего благодетеля Цецилия Метелла и путем интриг добился того, что сменил его на посту командующего во время войны в Африке с нумидийским царем Югуртой.

История с Югуртой такая. Будучи усыновленным племянником умершего царя Миципсы, он не имел права на престол, ибо у покойного царя было двое законных сыновей, а так как царство было объявлено неделимым, начались неизбежные распри. Опекавшие Африку римляне, пользуясь испытанным стратегическим принципом «разделяй и властвуй», поделили-таки Нумидию между наследниками, чем еще больше обострили династическую борьбу.

Югурта, одаренный политик, храбрый и энергичный воин, популярный среди своих соплеменников, устранил с помощью наемных убийц одного из сыновей Миципсы, а другого разбил в сражении и распял на кресте по римскому обычаю. При этом было перебито и много римских купцов, что возмутило Рим, поэтому Югурту вызвали в столицу, где он, беззастенчиво подкупая влиятельных лиц, избежал заслуженной кары. Более того, пребывавшего в Риме другого племянника умершего царя Нумидии, также претендовавшего на престол, убрал с помощью кинжала своего приближенного. Римские власти выслали его из столицы. Уезжая, Югурта воскликнул: «Продажный город, который скоро погибнет, если найдет покупателя».

Увы, это было горькой правдой. Подкуп избирателей, продажное судопроизводство, свирепое ростовщичество, мошенничество, взяточничество и другие общественные язвы стали патологической нормой.

Больнее всего это ощущалось в армии. Солдаты с трудом подчинялись дисциплине, занимались мародерством и грабежами, постоянно дезертировали, а офицеры погрязли в пьянстве и распутстве, командиры подразделений за взятки от неприятелей проигрывали локальные сражения.

Ничего удивительного, что в Югуртинской войне, затянувшейся на пять лет, полной победы над африканским царьком так и не было достигнуто, и только Марий, сменивший, как мы уже упоминали, Метелла на посту командующего, с помощью удачливого и хитроумного Суллы сумел пленить Югурту и победоносно завершить эту кампанию.

Регулярной армии тогда не было. На время войн проводились наборы, исходя из принципа гражданского ополчения и по имущественному цензу. А так как Рим жил за счет завоеванных провинций, то войны следовали одна за другой, и необходимость постоянной армии подразумевалась как бы сама собой еще и потому, что граждане уже не хотели воевать и с трудом привлекались по набору, привнося в армейскую среду, как мы уже сказали, дух стяжательства и праздности. Марий все это прекрасно видел и, пользуясь своей консульской властью и славой победителя, произвел в армии серьезную реформу. Он впервые начал набор не среди представителей зажиточных слоев, способных себя прокормить и вооружить во время войны, а среди бедняков и малоимущих. Теперь армия, куда стали привлекаться не только римские граждане, но и италики и провинциалы, воевала за деньги и военную добычу, и это был стимул более прочный, нежели общегосударственный интерес и гражданский долг. Командующий уже мог не оглядываться на сенат и прочие институты республики и приказывать своим солдатам что угодно – ведь нанял их и платил им именно он.

Оружие и снаряжение Марий модернизировал исходя из своего военного опыта. В качестве примера можно привести обыкновенное копье. Раньше оно крепилось к древку двумя металлическими штырями, теперь же один из них был сделан из дерева с тем, чтобы в момент удара о щит противника он ломался бы, а застрявшее в щите противника копье волочилось по земле, мешая обороняться. Ну и тому подобное. Изменилось и лицо легиона, основной военной единицы армии. Теперь он состоял из шести тысяч легионеров и подразделялся на когорты численностью шестьсот человек каждая, манипулы по двести воинов и центурии, то есть сотни. В таком виде римская армия просуществовала не одно столетие, да и современные вооруженные силы много оставили из тех времен в части не вооружений, конечно, а дисциплины и организации. Современная дивизия – аналог легиону – делится на полк, роту и взвод.

Реформированная Марием армия уже вскоре с честью выдержала серьезное испытание. В сто втором году полчища германских племен тевтонов и кимвров подступили к границам Италии. Марию, который уже в четвертый раз был избран консулом, вместе со своим коллегой Квинтом Катуллом пришлось выступить против трехсоттысячной орды варваров. Благодаря хладнокровию, выдержке, а главное – умелой стратегии – Марию удалось разбить тевтонов у населенного пункта с названием Секстийские Воды (теперь это городок Экс неподалеку от Марселя). Было убито и взято в плен около ста тысяч врагов. Год спустя та же судьба постигла и кимвров. Они были наголову разбиты возле городка Верцелл. Сражение происходило летом, поэтому многочисленная толпа подняла тучи пыли, в которых Марий умудрился заблудиться, как об этом пишет Плутарх, и победа была достигнута в основном умелыми действиями второго консула, Катулла, однако слава Мария была так велика, что и этот успех также приписали ему.

Популярность Мария после этих побед стала еще выше, и он без особого труда при поддержке лидеров народной партии Сатурнина и Главции в сто первом году в пятый раз становится консулом. А всего он был в этой высшей должности семь раз, при этом «говорил, что консульство – это трофей, с бою взятый им у изнеженной знати и богачей» (цитата из Плутарха). Из этой фразы ясно, что выходец из народа Марий не сочувствовал партии оптиматов, одной из двух соперничающих друг с другом социально-политических группировок, и принадлежал к популярам, представлявших интересы простого народа. Кроме того, союз вождей народной партии и полководца Мария был взаимовыгоден. Популяры, пользуясь силой и влиянием Мария, выступали с такими вожделенными для плебса законопроектами, как снижение цен на хлеб, а Марий с их помощью наделял своих солдат землей в новых провинциях. Так ветераны Югуртинской войны получили в Африке по сто югеров земли (югер равен примерно четверти гектара). Это вызвало естественное сопротивление со стороны оптиматов, в основном землевладельцев, и они пошли на открытый бунт против законодателей, ущемлявших их интересы. И в лице сенаторов, вышедших на форум вооруженными, потребовали от Мария, как консула, навести порядок и арестовать вождей популяров Сатурнина и Главцию, на что Марий вынужден был согласиться после долгого колебания. И все же он пытался спасти им жизнь, когда они были повержены.

Но Марий, как помним, был женат на тетке Цезаря и, стало быть, был связан с оптиматами не только узами родства, но также финансовыми и имущественными отношениями, поэтому он хоть и вполне искренне разделял, как выходец из низов, лозунги и идеи популяров, однако камень личных интересов тянул его в лагерь аристократов.

Марий был отважным воином и талантливым полководцем, но политиком – недальновидным и непоследовательным. Если бы он принял решительные меры в тот момент (эти события как раз приходились на год рождения Гая Юлия Цезаря) по обузданию оптиматов, он мог бы не допустить страшной диктатуры своего злейшего соперника Луция Корнелия Суллы.

Этот аристократ происходил из некогда знатного, но обедневшего рода, поэтому был ярым оптиматом. Свою карьеру он начал в армии Мария во время Югуртинской войны. Он был очень общительным, обаятельным и веселым человеком, а кроме того, отчаянным храбрецом, поэтому снискал среди воинов любовь и популярность. Марий хоть и недолюбливал его за это, тем не менее очень дорожил смелым офицером. Нумидийский царь Югурта после поражения укрылся у своего тестя, мавретанского царя Бокха, который не хотел неприятностей от римлян, поэтому дал им знать, что готов выдать зятя, причем хотел, чтобы за Югуртой пришел именно Сулла. Марий не хотел его отпускать, опасаясь измены. И опасения не были так уж беспочвенны: когда Сулла с солдатами пришел к Бокху за Югуртой, тот во время переговоров долго размышлял и колебался: отдать Югурте Суллу или Сулле Югурту?

После захвата Югурты Сулла становится популярным полководцем. Еще большую известность принесла ему война с тевтонами и кимврами. Марию, конечно, это не нравилось, он всегда не любил этого образованного красавчика и известного римского волокиту, нутром чувствовал, что этот аристократ попортит ему немало крови. Так оно и вышло.

Апеннинский полуостров и в древности назывался Италией. Рим, однако, не был столицей в нынешнем понимании – он был городом-государством и очень неохотно включал в свой состав инородцев. Права римского гражданина получить было очень непросто. Населявшие полуостров италики считались союзниками Рима и пополняли ряды римских легионов, постоянно занятых в завоевательных войнах. Таким образом, италики проливали кровь ради величия Рима, ничего не получая взамен. Делались, правда, попытки дать италикам права гражданства в урезанном виде (тот же лидер популяров Сатурнин), но консервативный сенат и думать не хотел об этом.

Противоречия, однако, нарастали, и в конце концов вспыхнула так называемая Союзническая война, после того как один из народных трибунов девяносто первого года Марк Ливий Друз Младший попытался легальным путем добиться для италиков гражданства, но был прилюдно убит на пороге собственного дома.

Италики собрали стотысячное войско, а своей столицей избрали город Корфиний, переименовав его в Италию, где создали свое правительство, сенат и другие институты власти, наподобие римских; чеканили они и свою монету, на которой был изображен бык, копытами убивающий римскую волчицу. Война длилась почти два года, и одним из главных героев этой войны становится уже Сулла, а не старик Марий, который все больше напоминал карикатуру на самого себя.

Война продолжалась бы долго, если бы Рим не уступил; были дарованы права гражданства тем италийским племенам, что сложили оружие либо сохраняли нейтралитет. Государство повстанцев поэтому стало раскалываться, и те, кто продолжал воевать с римлянами, пытались даже привлечь в качестве интервентов понтийцев во главе с царем Митридатом VI.

Он был очень колоритной личностью – красивый, рослый богатырь, обладавший не только воинскими доблестями, но и незаурядным умом политика и дипломата. Митридат считался образованным человеком: знал двадцать два языка, прекрасно разбирался в искусстве, был знатоком греческой литературы и так далее. При его дворе кормились многие художники, поэты и философы.

Но известен он в первую очередь, конечно же, как полководец и завоеватель. Он присоединил к своему царству Колхиду (территория современной Грузии), часть Армении и Боспор. Он мечтал о славе и успехах своего кумира и соплеменника Александра Македонского, думал возродить великую империю на Востоке, но препятствием этому был, конечно же, Рим с его бесспорно превосходящей военной мощью.

Когда разразилась Союзническая война, у Митридата был шанс нанести заносчивым римлянам сокрушительное поражение, объединись он с италиками, но они сделали ему такое предложение слишком поздно, когда их восстание было почти подавлено. Если бы Митридат с самого начала Союзнической войны предпринял наступательные действия, возможно, геополитическая ситуация в первом веке до Рождества Христова на средиземноморских территориях была бы совершенно иной. Но история, как известно, не знает сослагательного наклонения. Митридат лишь весной восемьдесят восьмого года, собрав многочисленную армию, вступил в малоазиатские римские провинции, где его встречали как освободителя. Малочисленные римские гарнизоны не могли, разумеется, оказать ему никакого серьезного противодействия, и были перебиты, как были уничтожены и мирные жители римского происхождения – купцы, колонисты и прочие. Митридат вторгся и в Европу – захватил Македонию, и его войска под командованием самого способного из царских полководцев Архелая появились и в Греции.

Римляне, однако, вынуждены были смотреть на это сквозь пальцы – в столице вновь разразилась междоусобица. Едва Сулла выступил на войну с Митридатом, как его тут же отстранили от командования, и он должен был, по решению народного собрания, передать бразды военной власти Марию. Инициатором такого постановления стал народный трибун Сульпиций, который помимо вышеуказанного внес и другие законопроекты: дать италикам полноценное римское гражданство, а любой из сенаторов мог лишиться своего высокого звания, если его долги превышали две тысячи денариев. Надо ли говорить, что оптиматы не стали кушать такую кашу и всячески противились этому, однако их принудили силой, и законы прошли.

Когда в расположение войск, где уже находился Сулла, прибыли трибуны, чтобы передать армию Марию, полководец собрал сходку.

Был он рыжеволосым и, как все рыжие, белокожим, а на лице у него выступали красные пятна, поэтому греки сложили про него насмешливый стишок: «Сулла – тутовая фига под приправой из муки». Взгляд его голубых глаз был пронзителен и суров. Он отличался перепадами настроения, и когда бывал в хорошем расположении духа, весело шутил, а в дурном – жесток и яростно агрессивен.

Для хорошего настроения, сами понимаете, на этот раз повода не было, и он с суровым видом обратился к солдатам с таким вопросом: а хотят ли они служить под командованием семидесятилетнего старика Мария? Да еще и неизвестно, возьмет ли тот их на войну с Митридатом или предпочтет своих ветеранов.

Поднялся ропот и шум. Солдатам вовсе не хотелось отдавать возможность обогатиться в азиатском походе. А чем они хуже марианцев? И они потребовали от Суллы, чтобы он вел их сначала на Рим, чтобы образумить зарвавшихся популяров.

Итак, Сулла вошел в Рим во главе шести легионов, без особого труда преодолев организованную Марием оборону. Старику удалось в суматохе скрыться, а автор антиоптиматских законопроектов Сульпиций поплатился собственной головой в прямом смысле: ее поднесли отрезанной Сулле, а затем по его приказанию выставили на форуме. С внутренней распрей было покончено, и Сулла, набрав своих сторонников в сенат и взяв слово с вновь избранных консулов (а одним из них оказался все же популяр Цинна), что они будут играть по его правилам, отправился на войну с Митридатом.

Понтийский царь отверг выдвинутый Суллой ультиматум вернуться к старым границам. Начались военные действия, и Сулла в первом же сражении разбил Митридатовы войска под командованием Архелая, который с остатками потрепанной армии укрылся в Афинах. Осада греческой столицы длилась долго, потому что у Суллы флота не было и он не мог препятствовать подвозу продовольствия и вооружений со стороны моря. Для изготовления осадных машин полководец приказал вырубить исторические рощи Академии и Лицея. Казна была пуста, поэтому он распорядился ограбить храмы и святилища. Общей участи должен был подвергнуться и храм в Дельфах, один из самых почитаемых в Греции. И когда посланный туда грек, фокеец Кафид, сообщил Сулле, что кифара в храме стала сама по себе звучать и это, дескать, так Аполлон выражает свой гнев и негодование, то Сулла его успокоил, сказав примерно следующее: «Ты ошибаешься, Кафид, бог, наоборот, ликует от радости, что может хоть чем-то помочь римлянам, поэтому бери всю утварь, не стесняйся и принимай ее у жрецов по весу».

Неизвестно, сколько времени продлилась бы осада Афин, если бы не болтливые старики. Они ругали афинского тирана Аристиона за то, что тот оставил без охраны одну часть стены, куда неприятель может приникнуть без особых потерь. Это кто-то подслушал и донес Сулле.

Таким образом, из-за длинных языков город был взят, и не было пощады никому: кровь убитых текла по узким улицам и заливала площади и предместья, как об этом свидетельствует Плутарх.

Но до победы над Митридатом было еще далеко. Царь, имея крупные людские и материальные ресурсы, выставил против Суллы новое стотысячное войско. В сражении под Херонеей счастье вновь было на стороне римлян, несмотря на многократно превосходящие силы противника.

Между тем в Риме вновь происходит марианский переворот, и власть переходит к популярам. Главнокомандующим вместо Суллы назначается консул Валерий Флакк, у которого было всего два легиона, и он не рискнул вступить в сражение с победоносным Суллой. Обе армии постояли в виду друг у друга в Фессалии, а затем Флакк отправился в Малую Азию на войну с Митридатом. Сулла не стал его преследовать, полагая, что перед лицом внешнего врага внутренний становится союзником.

А в Греции, где стояла армия Суллы, вновь появились полчища врагов. Решающая битва произошла в болотистой местности неподалеку от Орхомена. Военное счастье в критический момент битвы готово было ускользнуть от удачливого Суллы, но он остановил бегущих солдат такими словами: «Я здесь умру прекрасной смертью, римляне. А вы, когда вас спросят, где вы предали своего императора, не забудьте сказать: под Орхоменом». Едкий укор этих слов подействовал на воинов, и боевой дух был восстановлен.

Армия Флакка, понесшая потери в боях с Митридатом, в определенный момент взбунтовалась, и солдаты убили своего командующего. Сменивший его талантливый легат Гай Флавий Фимбрия вышиб Митридата из его столицы Пергама.

А в Риме тем временем свирепствовал Цинна, ставший после смерти Мария в восемьдесят шестом году очередным диктатором от популяров и, стало быть, главным политическим противником Суллы. Метелла, жена полководца, с трудом вырвалась из столицы к мужу и умоляла его вернуться в Рим, чтобы навести там порядок. Сулла встал перед выбором: добить Митридата или заключить с ним перемирие, чтобы освободить руки для борьбы с Цинной, собиравшим уже флот и войска для гражданской войны с победителем Митридата.

Переговоры о мире полководец вел с Архелаем, который предложил ему от имени царя деньги и флот для борьбы с внутренними врагами в обмен на то, что римляне уйдут из Азии и Понта. Сулла же предложил Архелаю самому добить Митридата и «воцариться вместо него», но грек гордо заявил, что он не предатель. Сулла ему на это сказал вот что:

«Так, значит, ты, Архелай, каппадокиец и раб, или, если угодно, друг царя-варвара, не соглашаешься на постыдное дело ради таких великих благ, а со мною, Суллой, римским полководцем, смеешь заводить разговор о предательстве. Будто ты не тот самый Архелай, что бежал от Херонеи с горсткой солдат, уцелевших от стадвадцатитысячного войска, два дня прятался в охроменских болотах и завалил все дороги Беотии трупами своих людей!»

После этой грозной речи Архелай прекратил торговаться и принял условия Суллы, вполне умеренные: вернуться к довоенным границам и выплатить контрибуцию в размере двух тысяч талантов, а также передать римлянам семьдесят обшитых медью кораблей.

Митридат тем не менее не был готов к таким условиям и прислал послов, сказавших, что царь не хочет давать флот и не согласен отдавать Пафлагонию.

«Что вы говорите? – отвечал в гневе Сулла. – Митридат притязает на Пафлагонию и спорит о флоте? А я-то думал, что он мне в ноги поклонится, если я оставлю ему правую руку, которою он погубил стольких римлян? Но погодите, скоро я переправлюсь в Азию, и тогда он заговорит по-другому, а то сидит в Пергаме и отдает последние распоряжения в войне, которой и в глаза не видал!»

После этого победоносный полководец встретился с самим Митридатом, и мирный договор был подписан на условиях Суллы.

Конечно, следовало бы продолжить войну и добить заносчивого пергамского владыку, но в этом случае пришлось бы вести войну на два фронта: с ним и легатом Фимбрией, а это измотанным войскам Суллы было бы не под силу.

Впрочем, он боялся напрасно: едва войска победоносного и овеянного славой Суллы подошли к легионам Фимбрии, солдаты его стали перебегать к Сулле, не намереваясь проливать кровь за демократов.

Затем Сулла во главе сорокатысячного войска двинулся в Италию. В Брундизии он высадился весной восемьдесят третьего года. Победа под стенами Рима далась с большим трудом. В решительный момент битвы Сулла снял с груди золотую статуэтку Аполлона из Дельф и в молитве попросил у Бога помощи. Вероятно, Аполлон и вправду благоволил к полководцу, если даже после ограбления своего святилища все же осенил «счастливца» викторией.

Войдя в Рим, Сулла тотчас же собрал сенат в храме Беллоны, а неподалеку в это время его солдаты добивали уцелевших противников. Когда сенаторов стали беспокоить крики убиваемых, Сулла попросил их «слушать его внимательно, а не отвлекаться на вопли кучки негодяев, которым по его приказу дают урок».

Но это было лишь начало. Он стал казнить не только своих политических противников, но и личных врагов. Казням не было конца, и тогда кто-то попросил диктатора избавить римлян от неизвестности. Пусть скажет открыто, кто ему неугоден. Тогда он составил списки, вошедшие в историю, как проскрипционные. Конечно, многие поплатились жизнью лишь за свое богатство. Сулла лишал гражданских прав и прав на имущество также и наследников, и Плутарх называет это вопиющей несправедливостью. Историк размышляет и о причинах жестокости Суллы, объясняя ее скрытыми пороками и переменчивым характером диктатора.

Действительно, есть тут некая загадка. Ведь Сулла был по тем временам человеком просвещенным – знал и любил греческую литературу и философию, окружал себя поэтами, художниками, актерами, благоволил к театру, был в полном смысле обаятельным и душевным человеком с большим чувством юмора. Думается, знаменитые его проскрипции служили не только утолению мести, но были также трезвым расчетом диктатора, что он уничтожает зерна грядущих и возможных смут, то есть тем самым укрепляет порядок в государстве.

Это, надо сказать, не ново, так поступали и будут поступать тираны во все времена, сохраняя установленный жестокий режим на долгие годы, полагая, что репрессии и страх – испытанное и безотказное средство от смут и потрясений в государстве.

Однако развитие демократии в современном мире доказывает и обратное: свободное и бесцензурное волеизъявление граждан дает подобный же эффект. Устное и печатное публичное слово служит лучшим громоотводом, нежели тайное шептание по углам. Современным властителям легче и проще разрешать, нежели запрещать, и в этом есть своя мудрость: люди свободны в своих мнениях до границ закона, который и карает.

Что касается Суллы, он, установив личную диктатуру без ограничения в сроке, сам же в конце концов и отказался от власти и уехал в свое загородное поместье. Мы не будем здесь доискиваться причин, побудивших диктатора так поступить, хотя внешне такой поступок кажется жертвой во имя сохранения республики и ее институтов. Однако идея единодержавной власти, ярко проиллюстрированная Суллой, оказалась весьма заразительной для целой череды последующих древнеримских властолюбцев, в том числе для Помпея и Цезаря.


Глава II. Заговор Катилины

Вот в такое смутное время протекала юность нашего героя. О детстве его, к сожалению, известно мало. По странному совпадению, начало жизнеописания Цезаря как у Плутарха, так и у Светония, основных его биографов, не сохранилось.

Гай Юлий Цезарь родился тринадцатого июля сотого года до Рождества Христова (некоторые исследователи датируют рождение Цезаря сто первым или даже сто вторым годом) в патрицианской семье, ведущей свою родословную от Аскания-Юла, сына легендарного троянского героя Энея. А месяц тогда назывался еще квинтилием, июлем он стал в честь нашего героя в сорок четвертом, последнем году его жизни. Об отце Цезаря известно мало. Как и все аристократы, он двигался по служебной лестнице, пока не получил звания претора в девяносто втором году. Преторы в Риме занимались в основном судопроизводством, а по окончании срока службы получали в управление какую-либо провинцию, где в звании пропретора имели всю полноту как гражданской, так и военной власти. Так отец Цезаря оказался наместником Азии. После этого он мог бы добиваться высшей в государстве консульской должности, но внезапно скончался в Пизах, когда его сыну было пятнадцать лет.

Поэтому воспитанием мальчика занималась его мать Аврелия, женщина образованная, умная и обладающая крепким характером. Она сумела привить сыну любовь к наукам и литературе, а также строго следила за его нравственностью. Одним из учителей Цезаря называют грамматика Марка Антония Гнифона, одаренного педагога, хорошо знавшего латинский и греческий языки, причем он ценил в литературе простоту и ясность, что хорошо и усвоил наш герой, если судить по его сохранившимся сочинениям. Мальчик Гай оказался способным учеником. Ему легко давались языки и науки, и он легко читал в подлинниках Гомера, Еврипида, Софокла, Эсхила, с интересом знакомился с историей Рима по поэме Квинта Энния «Анналы». Особый интерес у мальчика вызывали жизнеописания великих людей древности и мифология. Неудивительно, что одним из его первых сочинений в юности стала «Похвала Геркулесу». В программу обучения римских детей из высшего общества входили также философия, юриспруденция, точные науки и ораторское искусство.

Наверняка мальчик видел у себя дома или в гостях и старика Мария, ведь сестра отца была его женой. Вероятно, слышал его рассказы о знаменитых сражениях и политических интригах либо рассуждения о доблести и славе предков и об испорченности современных нравов – излюбленные темы для стариков. Конечно же, мальчишка Гай гордился своим великим родственником, давал себе клятву, что станет таким же отважным и бесстрашным воином, старался ему подражать. Что касается воли и стойкости духа, то Марий вполне мог служить прекрасным образцом – древние авторы описывают, как он, страдая расширением вен, перенес хирургическую операцию на ноге без всяких обезболивающих средств, не проронив ни звука, не сделав лишнего движения и не изменившись в лице; или, будучи уже грузным семидесятилетним подагриком и ревматиком, ни в чем не давал себе поблажки и вместе с молодыми воинами ежедневно занимался на Марсовом поле строевой подготовкой.

В восемьдесят четвертом году юный Гай с помощью влиятельных родственников становится жрецом Юпитера, иначе фламином. Став жрецом, Цезарь уже не имел права на государственные должности, не мог отлучаться из столицы более чем на два дня, ему не разрешалось ездить верхом, находиться на поле брани.

Но не суждено было Цезарю сделать карьеру священнослужителя. В том же восемьдесят четвертом году он женился на дочери Цинны Корнелии. Когда два года спустя Сулла пришел к власти, он, как мы уже упоминали, без разбору казнил своих политических противников, а уж тот факт, что юный Цезарь приходился родственником его главному политическому оппоненту Цинне, не ускользнул от его внимания и он приказал Цезарю развестись с Корнелией. Однако, несмотря на опасность быть репрессированным, молодой муж не стал этого делать. Тогда Сулла отобрал у него жреческую должность, а заодно и приданое супруги, родившей к тому времени дочь Юлию.

Сулла недолюбливал семью Юлиев еще и потому, что его заклятый враг Марий, к тому времени покойный, был женат на тетке нашего героя. Цезарь вполне мог в то время угодить в проскрипционные списки по этим признакам неблагонадежности, однако его влиятельные родственники уговорили диктатора не преследовать единственного по мужской линии потомка древнего аристократического рода. При этом диктатор сказал:

«Ваша победа, получайте его! Но знайте: тот, о чьем спасении вы так стараетесь, когда-нибудь станет погибелью для дела оптиматов, которое мы с вами отстаиваем: в одном Цезаре таится много Мариев!»

Прозорливость просто поразительная. Сулла вполне бы смог стяжать себе славу и прорицателя. Впрочем, всякий серьезный политик должен обладать даром предвидения.

Таким образом Цезарь оказался вроде бы и вне опасности, но все же решил уехать из Рима, дабы не мозолить глаза всесильному диктатору и не вызывать у него невольного раздражения. Он направился на военную службу в провинцию Азия, где пропретором в то время был Квинт Минуций Терм, занятый на острове Лесбос осадой города Митилены, сохранившего верность царю Митридату. Для этих целей ему понадобился флот. И он решил послать за кораблями к вифинскому царю Никомеду новичка Цезаря. Пусть столичный щеголь проветрится.

Молодой офицер долго не возвращался, а когда привел суда, вновь отпросился в Вифинию под предлогом, что ему надо получить с кого-то долг. Что привлекало его в Вифинии? Оказывается, сам царь Никомед, неравнодушный к юношам. Слух о его связи с вифинским царем разнесли римские купцы, видевшие якобы Цезаря в неприличных одеждах на изысканном ложе среди других наложников восточного царька. Этот эпизод из жизни нашего героя очень сильно испортил ему в дальнейшем репутацию: его называли царевой подстилкой, вифинской царицей и тому подобными прозвищами, а уже в бытность его прославленным полководцем солдаты распевали похабную песенку о том, что покоритель галлов сам был в свое время покорен царем Никомедом. Цитировали и неприличные стишки поэта Лициния Кальва о том, «чем у вифинцев владел Цезарев задний дружок». Цицерон также повторяет эти сплетни в своих письмах.

Цезарь, конечно же, отрицал любовную связь с Никомедом, однако, как известно, бороться с наветами, сплетнями и слухами – сизифов труд.

Было ли это на самом деле, трудно сказать, потому что в дальнейшей биографии Цезаря подобных эпизодов нет, зато известны его многочисленные связи с женщинами, и мы к ним в свое время обратимся.

Возвращаясь из Вифинии (по другим сведениям, с острова Родос), молодой Цезарь попал в плен к пиратам. «Когда пираты, – читаем у Плутарха, – потребовали у него выкупа в двадцать талантов, Цезарь рассмеялся, заявив, что они не знают, кого захватили в плен, и сам предложил дать им пятьдесят талантов. Затем, разослав своих людей в различные города за деньгами, он остался среди этих свирепых киликийцев с одним только другом и двумя слугами». В ожидании денег для выкупа Цезарь вел себя на пиратском корабле не как пленник, а как господин, требуя от «этих свирепых киликийцев», чтобы они соблюдали тишину, когда он спит или сочиняет. Он провел в плену тридцать восемь дней, развлекаясь тем, что читал пиратам написанные тут же поэмы, и если они не аплодировали и не восторгались, пленник поносил их последними словами и постоянно обещал их всех казнить, как только окажется на свободе. Морские разбойники прощали ему его высокомерие, расценивая угрозы как шутки.

Но Цезарь, однако, не шутил. Когда пришел выкуп и он оказался на свободе, тотчас же снарядил суда для погони, захватил своих обидчиков, отобрал у них всю добычу, а их самих приказал распять на крестах по римскому обычаю. При этом приказал их сначала заколоть, а уж потом распять, дабы не подвергать их длительным мучениям.

В этом проявилось так восхваляемое древними авторами Цезарево милосердие (сlementia). Он затем частенько проявлял снисхождение к поверженным противникам в бесчисленных войнах, особенно гражданских, при этом, демонстрируя свой гуманизм, делал это еще и из соображений демографических и патриотических – Риму нужны были живые рабы, а не мертвые враги, а ему самому нужны были боеспособные солдаты, а не покойники. Вообще понятие «гуманизм» в древности несло в себе совершенно другие смыслы, нежели теперь. Но мы еще будем к этому возвращаться не один раз, поводов будет сколько угодно.

А свое первое боевое крещение Цезарь принял во время штурма Митилен на Лесбосе, куда он привел корабли из Вифинии. В бою молодой офицер проявил храбрость, за что и был награжден венком из дубовых листьев (сivica). Такое поощрение полагалось за спасение римского гражданина.

Тем временем Сулла скончался от какой-то странной болезни, имевшей в древности название вшивой. Плутарх описывает ее так:

«…вся плоть его сгнила, превратившись во вшей, и хотя их обирали день и ночь (чем были заняты многие прислужники), все-таки удалить удавалось лишь ничтожную часть вновь появившихся. Вся одежда Суллы, ванна, в которой он купался, вода, которой он умывал руки, вся его еда оказывалась запакощенной этой пагубой, этим неиссякаемым потоком – вот до чего дошло. По многу раз на дню погружался он в воду, обмывая и очищая свое тело. Но ничто не помогало».

Цезарь в том памятном семьдесят восьмом году продолжал свою военную карьеру в Киликии. Узнав о смерти диктатора, он поспешил вернуться в Рим. Одним из консулов на этот год был избран не без помощи сподвижника Суллы Гнея Помпея честолюбивый Марк Лепид. Перед выборами бывший тогда еще в живых Сулла прозорливо заметил Помпею во время прогулки по форуму, что, проталкивая Лепида в консулы, тем самым готовит себе в дальнейшем неприятности.

Так оно и вышло. Лепид под предлогом подавления восстания в Этрурии набрал большую армию, а когда восстание было подавлено, отказался, вопреки закону, ее распустить и потребовал для себя второго подряд консульства, а также восстановления упраздненной Суллой власти народных трибунов и возвращения изгнанных эмигрантов. Сенат объявил его врагом отечества и поручил его усмирение тому же Помпею. Тот отправился к Мутине (нынешняя Модена), где осадил марианцев во главе с Марком Юнием Брутом, отцом убийцы Цезаря, а тем временем Лепид внезапно появился прямо под стенами столицы, и сражение происходило на Марсовом поле, в предместье. Лепид был побежден и вскоре умер, а Помпею удалось победоносно завершить осаду, и взятого в плен Брута он приказал казнить. Главному в недалеком будущем политическому противнику Цезаря милосердие свойственно не было.

Так вот Лепид сманивал Цезаря принять участие в своей авантюре, однако тот смолоду прекрасно ориентировался в политической обстановке и верно ее прогнозировал. Он отказался идти в одной упряжке с Лепидом, памятуя Еврипида, отрывок из которого, по словам Цицерона, он частенько цитировал:

«Коль преступить закон – то ради царства;
А в остальном его ты должен чтить».

Он предпочел тогда попробовать себя в юриспруденции. Первым его делом в суде было обвинение Долабеллы, консула восемьдесят первого года, сулланца, в грабежах и взятках во время его наместничества в Македонии. Защитниками на процессе были самые известные тогда в Риме адвокаты Аврелий Кота и Квинт Гортензий. Их стараниями обвиняемый был оправдан. После этой неудачи Цезарь счел для себя необходимым съездить на Родос и поучиться ораторскому искусству у знаменитого Аполлония Молона, у которого учился и Цицерон.

По возвращении в столицу он ведет себя как и всякий молодой человек его возраста: волочится за женщинами, ходит в театр, затевает пирушки, участвует в разных литературных дискуссиях, посещает гладиаторские бои, конские бега и прочие массовые зрелища, сибаритствует в банях, служивших в то время своеобразными клубами. Одевается он вызывающе – тунику носит с бахромчатыми рукавами, небрежно подпоясывается, но в то же время очень тщательно следит за своим телом и прической, о чем мы уже говорили.

На первый взгляд может показаться, что молодого бездельника, погрязшего в столичных удовольствиях и ради них влезшего в большие долги, мало интересует политика. Но это не так. Он внимательно присматривался к происходящим в столице интригам, интересовался подробностями тех или иных ходов, выуживал из сплетен нужную для себя информацию о том или ином человеке, старался быть полезным тому или иному влиятельному сенатору, делал далеко идущие комплименты их женам, был прекрасно осведомлен о слабых и сильных сторонах ведущих политиков. Все это он тщательно фиксировал в памяти и анализировал, делая определенные выводы.

Об этом мы еще поговорим, а сейчас оставим на время нашего героя и расскажем о Помпее и Крассе, полководцах Суллы, оказавшихся после смерти диктатора как бы наследниками его верховной власти. Они были очень разными людьми, и лишь отчаянное честолюбие можно назвать их общей чертой. Каждый из них видел именно себя первым лицом в государстве.

Марк Лициний Красс происходил из плебейского рода, его отец был в свое время и консулом, а затем наместником Дальней Испании. Женат был Марк Лициний на вдове своего брата и имел от нее детей. Страсть к деньгам у него была сильнее других вожделений. Когда начались развязанные Суллой репрессии, Красс без зазрения совести скупал за бесценок имущество и дома внесенных в проскрипционные списки, а также и рабов, причем не простых, а специалистов – строителей, писцов, архитекторов, банкиров, домоправителей и тому подобных, потому что они стоили на невольничьих рынках гораздо дороже простой рабочей силы. Он и сам занимался обучением рабов, чтобы потом продать их подороже. Красс был чрезвычайно предприимчивым человеком. Он скупал также серебряные рудники, плодородные земли, в самой столице приобретал даже сгоревшие и разрушенные дома, чтобы с помощью своих обученных рабов строить новые и на этом обогащаться. «Таким-то образом, – пишет Плутарх, – большая часть Рима стала его собственностью».

Но, помимо страсти к деньгам, им владела еще и жажда почестей, и в этом он очень сильно завидовал Помпею, которого за его военные победы нарекли Великим. Существует такой анекдот: когда Крассу сказали, что к нему пришел Помпей Великий, тот со смехом спросил: а какой он величины?

Особенно он невзлюбил своего политического соперника после того, как тот практически украл у него победу над Спартаком. Когда тот был почти разгромлен Крассом, явился на подмогу Помпей и добил остатки армии взбунтовавшихся рабов. Богатый честолюбец с трудом это пережил.

После победы над Спартаком оба не стали распускать своих армий, оказывая тем самым давление на сенат. Многим казалось тогда, что без новой гражданской войны ни тому, ни другому не удастся занять место умершего Суллы. Но народ не хотел новой кровавой распри, и это прекрасно понимали соперники.

Поэтому им пришлось, что называется, примириться с обстоятельствами, говоря иначе, сделать хорошую мину при плохой игре и прийти к соглашению о совместном правлении. Помпей и Красс стали консулами на семидесятый год, но, так как оба люто ненавидели друг друга, их власть ничем хорошим не ознаменовалась. Они вынуждены были постоянно идти на компромиссы с различными группировками и исполнять те обещания, что давали перед приходом к власти популярам: в полном объеме была восстановлена трибунская власть, судебные комиссии теперь составлялись из разных сословий – сенаторов, всадников и богатых плебеев – в равных частях; кроме того, сенат был очищен от сулланцев. Таким образом, Помпей и Красс, верно служившие умершему диктатору, получившие от него деньги и политический капитал, в одночасье похоронили всю его конституцию и вернули республику в прежнее состояние нестабильности, которое сулило римскому обществу новую грызню за власть. Быть может, прозорливый Сулла потому и отошел от власти, что видел непрочность и шаткость государственного здания, которое пытался выстроить.

Теперь немного о Помпее. Он родился в сто шестом году и был сыном Гнея Помпея Страбона, консула восемьдесят девятого года и военачальника, известного по Союзнической войне. Молодой Помпей прославился своими победами над марианцами во время гражданской войны, за что был Суллой обласкан и возвышен. После поражения Лепида недобитые марианцы раздули очаг сопротивления на Пиренейском полуострове. Во главе стоял Квинт Серторий, непримиримый враг Суллы, знавший диктатора еще по Югуртинской войне, где они оба были тогда еще молодыми офицерами. Еще при жизни диктатора делались безуспешные попытки подавить восстание. Серторий попытался создать в Испании, которую он объявил независимой от Рима, некое подобие государства с идеалистической программой всеобщей демократии. Его обещания уравнять всех в правах привлекали к нему не только римлян, но и местные племена. Серторий даже создал там школу, где обучал детей испанской знати латинскому и греческому языкам. Знаменитый немецкий историк Теодор Моммзен называл Сертория «замечательнейшим, если не самым замечательным из всех людей, до той поры выставленных Римом». Классики марксизма также расточали ему похвалы. «Замечательный» Серторий тем не менее не гнушался договариваться с пиратами, а также со злейшим врагом своей родины Митридатом для осуществления своих окрашенных дешевым популизмом целей.

На борьбу с ним летом семьдесят седьмого года был отправлен Помпей. Война шла с переменным успехом до семьдесят пятого года, когда в решительном сражении Помпей потерпел поражение и едва не попал в плен, получив серьезное ранение. И если бы не предательское убийство Сертория заговорщиками из его близкого окружения в семьдесят втором году, неизвестно, как бы в дальнейшем могли развернуться события. Пользуясь расколом в рядах повстанцев, Помпей без особого труда разбил их войска.

В начале шестидесятых годов чрезвычайно острой для римлян стала проблема пиратов. Средиземное море в то время было практически парализовано ими – ни купеческое, ни военное судно не было застраховано от нападения морских разбойников. Их число и вооружение росли за счет беглых работ, удачных разбоев и захватов богатых путешественников (вспомним историю с нашим героем). Морских разбойников поддерживали и использовали в своих военных целях Митридат, а также, как уже говорилось, и Серторий. Пираты стали угрожать и жизнеобеспечению Рима – привозимый морским путем хлеб не доплывал до римских гаваней и поэтому сильно подорожал.

На борьбу с этим злом был направлен Помпей. Ему были даны самые широкие полномочия. Имея более чем стотысячную армию и большую флотилию, военачальник справился с этой бедой всего за сорок дней. Цены на хлеб упали, поэтому благодарные римляне готовы были носить Помпея на руках. Его популярность и политическое влияние в то время были настолько велики, что, если бы не его всегдашняя нерешительность и неумение плести плодотворные интриги, он мог бы добиться, подобно Сулле, единоличного правления.

В то время, когда Помпей воевал в Испании, на Востоке началась война с Митридатом. Понтийский царь в семьдесят пятом году нарушил заключенный с Суллой мир и напал на Вифинию. Поначалу военные действия против него вел опытный полководец и богач Луций Лициний Лукулл, и ему сопутствовал успех: разбитый наголову Митридат вынужден был бежать к своему зятю Тиграну, владевшему в то время весьма значительной территорией, включавшей в себя, помимо Армении, и южную Сирию. Лукуллу пришлось вторгнуться в Армению, где он одержал победу и над Тиграном, однако затянувшаяся военная кампания истощила его армию, и солдаты начали бунтовать и требовали возвращения домой. К тому же популяры, получившие власть после переворота семидесятого года, интриговали против него, как богача и оптимата, и в шестьдесят седьмом году добились его смены на посту главнокомандующего на Востоке. Преемником стал консул Глабрион, своим бездействием позволивший Митридату отвоевать свое царство. Тогда народный трибун Гай Манилий предложил передать командование победоносному Помпею. Манилия, кстати, поддержали Цицерон и Цезарь, приобретавший к тому времени все большее и большее влияние.

Помпей принял остатки войск Лукулла и после безрезультатных переговоров с Митридатом начал военные действия. Ослабленные предыдущей кампанией войска понтийского царя не смогли дать серьезной битвы римскому полководцу, и он без труда одержал победу. Разгромленный Митридат вновь убежал к Тиграну, но тот, наученный горьким опытом, не принял неудачника, всерьез опасаясь за свое царство, которому теперь угрожали и парфяне, – Помпей договорился с парфянским царем Фраатом, чтобы тот напал на Тиграна за территориальные уступки в Месопотамии.

Митридат вынужден был бежать в Боспорское царство, где провел ряд очень жестких мер по выколачиванию денег и набору в армию для новой войны с римлянами. Это вызвало естественное недовольство, а затем и восстание, которое возглавил сын Митридата Фарнак. Царь был осажден в своем дворце, где и покончил жизнь самоубийством. Вот так завершил свою жизнь один из самых непримиримых врагов Рима.

Ну а Помпей тем временем пожинал плоды своей военной доблести и дипломатических успехов. Он принудил к безоговорочной сдаче Тиграна, «царя царей», как тот себя называл, и вторгся в Закавказье, но воевать в горах римляне не привыкли, поэтому полководец вернулся в Понтийское царство, где поставил царем изменившего отцу Фарнака.

Затем, а это было уже в шестьдесят третьем году, присоединил к Риму Сирию. В состав этой провинции была включена и Иудея, где в это время шла междоусобица между фарисеями и саддукеями. Первые, как известно, были религиозными фанатиками и стремились к созданию истинно иудейского государства с духовной властью во главе, в то время как саддукеи, зараженные эллинизмом богачи и военные, хотели крепкой светской власти. Римлянам, разумеется, выгоднее было поддержать фарисеев, что Помпей и сделал, однако противники захватили храм и целых три месяца выдерживали осаду, но Иерусалимский храм все же был взят римлянами, и Помпей вошел в «святая святых».

Теперь он с полным правом мог именоваться Великим, и в Риме это не только очень хорошо понимали, но и боялись, что высадившийся в Брундизии полководец со своей победоносной армией предъявит подкрепленные теперь уже громкими победами на Востоке притязания на верховную власть. Красс был настолько этим напуган, что поспешил даже уехать из столицы вместе с семьей и деньгами. Но Помпей и на этот раз не стал испытывать судьбу. Он распустил, как того и требовали римские законы, армию и явился под стены Рима лишь со свитой. Полководец, собиравшийся совершить триумфальное шествие, не мог до триумфа появляться в городе, поэтому Помпей оставался вне стен Рима в ожидании своего третьего триумфа.

Первый он отпраздновал еще при Сулле за победы в Африке (историк С.И. Ковалев в своей «Истории Рима» называет их «дешевыми). В то время Помпей не имел права на триумф по многим причинам: не занимал официальной должности, к тому же по молодости лет не был даже сенатором. Полководец стал просить всесильного диктатора, чтобы тот разрешил ему все же, вопреки закону, отпраздновать триумф, однако Сулла не соглашался. Тогда Помпей сказал, что люди охотнее поклоняются восходящему солнцу, нежели заходящему, намекая на увядающую славу Суллы. Когда ему передали слова молодого полководца, тот дважды произнес: «Пусть празднует триумф!» Помпей, говорят, хотел въехать в Рим через триумфальные ворота на слонах, но размер арки был слишком для этого мал и узок.

Что такое триумф? После особо крупных и значимых побед полководец получал право на этот торжественный акт, посвященный Юпитеру Капитолийскому. Первыми шествовали сенаторы и высшие чиновники государства, за ними грохотал литаврами и трубами оркестр, за музыкантами несли транспаранты с изображениями взятых городов и военные трофеи. Следом вели белых быков для заклания в храме Юпитера и плененных царей, их родственников и крупных военачальников противника в цепях. А уж потом в богато убранной колеснице, запряженной четверкой гнедых лошадей, появлялся триумфатор в одежде Юпитера, взятой для этого случая из храма, с накрашенным красной краской лицом и лавровой веткой в руке, а над его головой раб держал золотой венок. Обок с колесницей вышагивали верхом на лошадях сыновья триумфатора, если, конечно, они у него были. За колесницей верхом на лошадях ехали легаты и трибуны полководца. А уж последними шли солдаты, всегда распевавшие песенки, зачастую непристойного содержания, где полководец, если в чем был грешен, всегда упоминался – такая уж была традиция.

Нынешний триумф Помпея Великого был отмечен двумя обстоятельствами. Первое: ему стало известно, что пока он завоевывал страны и народы, его жена Муция изменила ему. И знаете, с кем? С Цезарем! И второе: Помпей хотел провести в консулы своих людей, но закон, мы уже говорили, не разрешал ему появляться в столице до триумфа, а именно в это время и должны были состояться выборы. Помпей попросил отложить их на время после триумфа, но этому активно воспротивился Катон Младший.

О нем здесь следует сказать несколько слов, потому что он являлся в то время одной из крупных политических фигур. Он постоянно препятствовал не только Помпею, но и Цезарю в его восхождении к высшей власти.

Он был правнуком Марка Порция Катона по прозвищу Цензор, известного блюстителя строгих римских нравов. Считается первым римским историком, написавшим «Начала», сочинение из семи книг, где излагаются как мифы, так и подлинные события в период от основания Рима до последнего в жизни Цензора года (сто сорок девятого до Р.Х.).

Младший Катон во всем подражал своему прославленному предку. Суровость и простота его жизни стали легендой. Он ходил босым в любую погоду, не пользуясь, как все прочие сенаторы, носилками, в простой одежде и с непокрытой головой, питался очень скромно, был всегда серьезен, чувство юмора, говорят, ему было неведомо. Катон считался ходячей совестью Рима, до того был честен и неподкупен, а кроме того – твердолоб и упрям настолько, что во всем следовал духу и букве закона во всем, и переубедить его никому и никогда не удавалось. В качестве примера можно привести такой эпизод из его жизни. Одна девица с досады, что ей изменил жених, стала строить куры Катону, а тот принял это за чистую монету и предложил ей замужество. Когда к этой легкомысленной женщине вернулся суженый, она сказала Катону, что свадьбы не будет, пора прощаться. И представляете, он оскорбился и хотел подать на нее в суд! Друзья с трудом отговорили его это делать, едва ли сумев ему объяснить, что свободная женщина выходит замуж за кого пожелает.

Чтобы привлечь на свою сторону честного и неподкупного Катона, Помпей предложил ему такую матримониальную комбинацию: на одной из племянниц упрямого сенатора он решил жениться сам (ведь жена Муция ему изменила, и он с ней развелся), а на другой хотел женить своего сына. Катон на это не пошел, а когда его сестра и жена стали по своей обычной женской логике недоумевать и выговаривать, почему он не хочет породниться с Помпеем Великим, тот ответил, что Помпей делает угодных ему людей консулами, подкупая избирателей, поэтому он не хочет, чтобы этот позор его хоть как-то коснулся.

Несмотря на эти горькие обстоятельства, триумф Помпея был грандиозен и продолжался целых два дня. В списке покоренных им царств значились: Понт, Армения, Каппадокия, Пафлагония, Мидия, Колхида, Иберия, Сирия, Киликия, Месопотамия, Финикия, Палестина, Иудея, Аравия и прочие. В этих странах полководец награбил так много, что увеличил бюджет государства в полтора раза, внеся в казну двадцать тысяч талантов. А это по тем временам очень большие деньги.

В цепях шли плененные главари пиратов, сын царя Тиграна с женой и дочерью, жена самого Тиграна Зосима, иудейский царь Аристобул, сестра Митридата и его дети и прочие менее именитые пленники.

Триумфатор поднялся на Капитолийский холм, где пленников увели (чаще всего их затем казнили либо оставляли в заложниках), принес в храме Юпитера жертву белыми быками и снял венок и одежду громовержца. Его имя внесли в список триумфаторов, и с этого момента ему можно было разгуливать по Вечному Городу в расшитой тоге.

Этот триумф Помпея был знаменателен еще и тем, что был присужден ему за завоевание Азии, а два предыдущих – Африки и Европы. Таким образом, он являлся тут в свои неполные сорок лет победителем всего мира, подобно Александру Македонскому, на которого он, кстати, был похож и внешне.

Взглянем на его скульптурный портрет, где он изображен уже в возрасте, пожалуй, пятидесятилетнем. При первом взгляде действительно можно согласиться с Плутархом, что его «приятная наружность сочеталась с величием». Но в целом на лице этого человека главенствует вальяжное удовлетворение от самодостаточности. В полуусмешке сжатых губ видна властность и в то же время ограниченность, а морщины на лбу едва ли свидетельствуют о напряженной мыслительной работе, скорее – о тугодумии и нерешительности.

Казалось бы, после блестящих побед, почестей и проявлений народной любви влияние Помпея должно было бы увеличиться, но этого не происходило. Опрометчиво распустив свою армию, а это было его главной ошибкой, триумфатор оказался хоть и влиятельным, но одним из многих честолюбивых претендентов на первое место в государстве, каких в древнем Риме всегда было хоть отбавляй. Помимо основных его соперников, Красса и Цезаря, на сцену выступил и Лукулл, который, если бы ему позволили обстоятельства, мог бы с не меньшим почетом вернуться с Востока, но лавры победителя достались удачливому Помпею, сменившему, как помним, Лукулла на войне с Митридатом.

Чтобы хоть как-то компенсировать свое недовольство и ушедшие к Помпею почести, он стал оспаривать в сенате распоряжения Помпея на Востоке и отстаивать свои собственные, отмененные победителем. Лукуллу в этом активно помогал Катон, также считавший несправедливым умаление заслуг Лукулла.

Этот человек был известен также своим богатством и роскошными пирами, вошедшими в пословицу. Обратимся к источникам и поведаем любопытствующему читателю, что у него подавалось к столу. Утонченный гастроном угощал своих гостей устрицами, дроздами со спаржей, пулярками (откормленными курицами), тушеными моллюсками, запеченными в тесте цесарками, кабанами с гарниром из репы, салата, редьки под острым соусом из морских рыб. Мурена (редкая рыба) подавалась с гарниром из морских раков с соусом из оливкового масла, скумбрии и овощей на красном вине. Ну и прочие закуски: гусиная печенка, зайцы, утки, кормленные инжиром, соседствовали на столах с фруктами и изысканными винами.

Кстати о дроздах. Когда Помпей заболел и врач ему в качестве лекарства посоветовал питаться этими птицами, слуги не смогли найти их в Риме. И когда кто-то надоумил больного обратиться к Лукуллу (уж у этого гурмана дрозды всегда водились), то Помпей отказался брать птиц от Лукулла со словами: «Неужели жизнь Помпея может зависеть от причуд роскоши Лукулла?»

Но давайте вернемся назад, в семидесятые годы, когда молодой Цезарь делал еще только первые шаги в своей политической карьере. Мы уже упоминали, что он тогда занимался судебной практикой и развлекался, как и прочая золотая молодежь. Очень скоро он становится ее лидером, не столько разделяя их образ жизни, сколько потворствуя им своей щедростью, обаянием и ласковым обхождением. Эти же качества он проявляет и к простому народу, вследствие чего приобретает некоторую популярность.

О жизни и деятельности Цезаря в эти годы источники говорят очень скупо и противоречиво, поэтому приходится лишь предполагать о том, мог ли этот человек совершить тот или иной поступок в тех или иных ситуациях, опираясь на анализ его поведенческих реакций, характера и свершенных в более поздние годы деяний.

В шестьдесят восьмом году Цезарь становится квестором (одна из первых магистратур, далее следуют: эдил, претор, консул). Этот год принес ему горькие утраты: умирают его тетка Юлия, вдова Мария, и его жена Корнелия. Было принято говорить поминальные речи, и вот что сказал Цезарь на похоронах тетки:

«Род моей тетки Юлии восходит по матери к царям, по отцу же к бессмертным богам: ибо от Анка Марция происходят Марции-цари, имя которых носила ее мать, а от богини Венеры – род Юлиев, к которому принадлежит и наша семья. Вот почему наш род облечен неприкосновенностью, как цари, которые могуществом превыше всех царей, и благоговением, как боги, которым подвластны и самые цари».

Как видим, амбиции молодого Цезаря простирались вплоть до божественности, как бы династической, которую он в конце жизни и получит.

Можно представить себе, какое бешеное честолюбие снедало его, молодого, небогатого, вынужденного влезать в чудовищные долги (еще до квестуры он умудрился задолжать восемь миллионов денариев), не имевшего такого сильного влияния и военной славы, как у Красса и Помпея, которым страшно завидовал.

И еще одно свидетельство. Когда наш герой, получив назначение в Дальнюю Испанию, по служебным делам оказался в Гадесе (нынешний Кадис), он посетил храм Геркулеса. Увидев там статую Александра Македонского, тяжело вздохнул и подумал, что Александр в его годы уже умер (а Цезарю тогда стукнуло тридцать три, в наше время сказали бы – возраст Христа), а он до сих пор прозябает в ничтожной должности в далекой провинциальной дыре.

Той же ночью ему приснился странный сон, как будто бы он насиловал собственную мать. Толкователи сказали ему, что это предвещает ему верховную власть, ибо мать подразумевалась в этом сне как родина.

Трудно сказать, обнадежил ли его этот сон, хоть Цезарь и не был суеверным, либо им двигал нетерпеливый огонь честолюбия, а может, пришла какая-то обнадеживающая весточка или по каким иным соображениям, он не дослужил в Испании положенного срока и вернулся в столицу.

Вскоре после приезда он женится на внучке Суллы Помпее, которая приходилась родственницей и Гнею Помпею. С этого времени он начинает встревать во всевозможные политические интриги, причем зачастую сам же их и организует. В конце шестьдесят шестого года Цезарь становится участником заговора вместе с Крассом и несостоявшимися консулами на будущий год Публием Суллой и Луцием Автронием (они были изобличены в подкупе избирателей). Предполагалось сделать Красса диктатором, а Цезаря вторым после него лицом, начальником конницы, путем насилия над сенатом и физического устранения некоторых политических противников. Но в назначенный для переворота час Красс, видимо, испугавшись, не явился, и Цезарю не пришлось спускать тогу с плеча, что должно было послужить сигналом к началу действий.

Еще одну авантюру он затеял и с Пизоном, получившим назначение в Испанию. Они договорились одновременно поднять мятеж в Испании и Риме. Но по дороге к месту службы испанцы убили Пизона, и этот замысел не состоялся.

Любопытно, что Цезарю всегда удавалось выходить сухим из воды; подозрения были, но доказать их не удавалось. Похоже, он все очень тщательно продумывал и лишь «кроил» авантюры, а шить их должны были другие «портные», причем исполнителей он, как опытный режиссер и тонкий психолог, выбирал из людей, точно подходивших на то или иное амплуа. Как правило, это были люди не слишком высоких, мягко говоря, моральных качеств.

Так было и в случае с Катилиной, в заговоре которого, по многим свидетельствам, Цезарь также принимал активное участие. Имя Катилины известно в основном благодаря Цицерону, который сочинил и произнес не одну в сенате речь против этого честолюбца. Из этих речей, известных под названием «Катилинарии», до наших дней дошли такие крылатые выражения как «О времена, о нравы!» или «Доколе ты, Катилина, будешь испытывать терпение наше».

Об этом человеке есть возможность рассказать поподробнее, благо источников предостаточно. Помимо Плутарха, Светония и того же Цицерона есть книга Саллюстия, которая так и называется «Заговор Катилины», не во всем объективная. Оно и понятно: на неудачников всегда сваливают всякие грехи и досужие сплетни, да и слишком много там назидательной морали, достаточно, впрочем, показательной для древнеримского историка, цезарианца и интеллигента, мнящего себя порядочным человеком.

«Луций Катилина, – пишет Саллюстий, – человек знатного происхождения, отличался большой силой духа и тела, но злым и дурным нравом. С юных лет ему были по сердцу междоусобные войны и грабежи, убийства, гражданские смуты, и в них он провел свою молодость… После единовластия Суллы его охватило неистовое желание встать во главе государства…»

Катилина действительно происходил из древнего рода, ведущего свое начало со времен все того же легендарного Энея – предок Катилины Сергест был его соратником. Он родился в сто шестом году, то есть был старше Цезаря на шесть лет. Говоря о том, что Катилина провел свою молодость в «гражданских смутах», Саллюстий ставит ему это в упрек, но тогда шло противоборство Мария и Суллы, так что волей-неволей приходилось жить в такое время. Правда, он не гнушался исполнять выносимые Суллой смертные приговоры, то есть был палачом, и это уже много говорит о его страстях и характере. Саллюстий обвиняет Катилину во всех смертных грехах: совращении девственных весталок, жестоких убийствах, развращении молодых людей, которых он подкупал проститутками, мужеложеством, дорогими подарками, в том, что он окружал себя готовым на всякое преступление отребьем и так далее. Он приписывает организацию заговоров с тем же Пизоном и Крассом ему же, а не Цезарю. Оно, впрочем, и понятно: книга вышла уже после смерти Цезаря, и верный цезарианец Саллюстий стремился сдуть пылинки с обожествленного императора и затушевать его участие в заговорах.

Саллюстию вторит и Цицерон, обвиняя Катилину в том, что тот жил с собственной сестрой, убил родного брата, клеймит его как пособника «убийц, подделывателей завещаний, мошенников, кутил, мотов, гетер, совратителей молодежи, развратников и отщепенцев». И в то же время в другом месте мы читаем: «…Его манил разврат, но порой увлекали настойчивость и труд. Его увлекали пороки сладострастия; у него было также сильное стремление к воинским подвигам. И я думаю, что на земле никогда не было такого чудовища, сочетающего в себе столь противоположные и различные и борющиеся друг с другом природные стремления и страсти…»

Так вот, по Цицерону, Катилина, хоть и чудовище, но с вполне понятными человеческими страстями. И это ближе к истине.

Итак, шестьдесят пятый год, когда Цезарь становится курульным эдилом. Эта должность – нечто вроде нынешнего градоначальника. В его обязанности входило соблюдать город в чистоте, заботиться о порядке, а также проводить за свой счет всевозможные празднества и игры, в том числе и гладиаторские бои.

«В должности эдила, – пишет Светоний, – он украсил не только комиций и форум базиликами, но даже на Капитолии выстроил временные портики, чтобы показать часть убранства от своей щедрости. Игры и травли он устраивал как совместно с товарищем по должности, так и самостоятельно, потому что даже общие их траты приносили славу ему одному».

Плутарх дополняет: «Назначенный смотрителем Аппиевой дороги, он издержал много собственных денег, затем, будучи эдилом, выставил триста двадцать пар гладиаторов, а пышными издержками на театры, церемонии и обеды затмил всех своих предшественников».

Что касается дороги, то тут он попал, что называется, в «десятку»: все римляне по ней ездили, поэтому ее улучшение дало Цезарю в полном смысле всенародную признательность.

А относительно гладиаторов Плиний сообщает, что убранство на них было из серебра, что тогда было в диковинку и поражало падких до зрелищ римлян блеском в самом прямом смысле слова.

На наш взгляд, это было не мотовством и не щедростью, а целенаправленным подкупом избирателей. «Народ, – пишет Плутарх, – стал настолько расположен к нему, что каждый выискивал новые должности и почести, которыми можно было вознаградить Цезаря».

Разумеется, подобная расточительность весьма быстро истощила его карманы, и ему приходилось брать в долг, причем суммы немалые – его кредиты составляли двадцать четыре миллиона сестерциев. Кто и почему ссужал его деньгами? Ведь наверняка не только обаяние Цезаря служило залогом его кредиторам. Ему охотно давал в долг тот же Красс, которому Цезарь был нужен как поддержка в борьбе за власть с Помпеем, он отлично видел, какими темпами растет популярность Цезаря и каким опытным политиком он становится.

Оба они, Красс и Цезарь, видели в экспрессивном бесстрашном Катилине тарана, способного пробить первую брешь в крепости, поэтому, оставаясь в тени, поддерживали его.

Надо сказать, что первоначальные намерения Катилины ничем от прочих людей его круга не отличались. Он хотел после претуры в шестьдесят восьмом году и наместничества в Африке добиваться консульского звания, однако был привлечен к суду за лихоимство, и его кандидатура была снята с выборов. Вот после этого-то Катилина и стал посягать на устои государства. Однако попытки схватить власть, как мы уже рассказывали, в шестьдесят шестом и следующих годах вместе с Крассом и Цезарем провалились, поэтому после того как Катилина был судом оправдан, он вновь выдвинул свою кандидатуру на шестьдесят третий год. Но господа сенаторы вовсе не хотели видеть во главе государства такого сумасброда, поэтому всячески противодействовали. Катон даже предлагал вновь отдать под суд Катилину, на что тот якобы ответил: «…если мне будут угрожать, то я потушу пламя не водой, а развалинами».

На выборах он выдвинул самый популистский лозунг: отмена всех старых долгов. Вот это было попадание в яблочко! У кого в Риме не было долгов, кто не содержал богатых домов и дорогих куртизанок и не развлекался в театрах и на бегах за счет денег прижимистых кредиторов? Особенно бурно приветствовала это погрязшая в долгах золотая молодежь, основной оплот Катилины, а также разорившиеся ветераны Суллы, городской плебс и крестьяне.

Оптиматы сделали все возможное, чтобы неукротимый Катилина с его дерзкими лозунгами не прошел в консулы. Они предпочли протащить вместо него адвоката и оратора Цицерона, человека в их среде нового, – он не принадлежал к высшему сословию патрициев, а происходил из всаднической семьи. Но в данном случае интересы обоих сословий совпадали, если иметь в виду выдвинутый Катилиной лозунг.

О Цицероне уместно здесь сказать несколько слов. Он родился третьего января сто шестого года в расположенной неподалеку от города Арпина усадьбе своего отца. А этот город был родиной и Гая Мария, с которым, кстати, Цицерон был в родстве: тетка Мария была сестрой родной бабки Цицерона. В переводе с латинского его фамилия переводится как «горох». Немного информации о римских именах. Для примера возьмем того же Марка Туллия Цицерона или Гая Юлия Цезаря. Первым здесь стоит имя человека, вторым – фамилия, род, а третьим – отличительная мета, прозвище. Цезарь, вероятно, имел прозвище от слова caesaries, что в переводе означает пышноволосый. Это звучало насмешкой, ибо Цезарь был лысоватым, и это его всегда очень сильно удручало. Говорят, он выходил из себя в двух случаях: когда вспоминал, что Александр Македонский в его годы завоевал весь мир, и когда ему напоминали о его лысине.

Цицерон в юные годы сочинял стихи и обучался ораторскому мастерству у тех же греческих учителей, что и Цезарь. Овладев этим, а у него были большие способности, стал изучать право у знаменитого законоведа Квинта Муция Сцеволы, где и познакомился с Титом Помпонием Аттиком, с которым подружился на всю жизнь, и их переписка (известны только письма Цицерона к нему) является одним из самых ярких исторических документов того времени. Он служил в войсках отца Помпея и самого Суллы, но недолго. Вернулся в Рим, где стал заниматься еще и философией. Неудивительно, что, имея такое прекрасное образование и недюжинные ораторские способности, он очень скоро стал преуспевающим юристом. Его политическая карьера, естественно, и вытекала из его популярности адвоката, причем идеологические пристрастия определились не вдруг, хотя тяготение к знати, к Помпею в частности, говорят о его олигархическом мировоззрении, хотя сам он различает оптиматов и популяров не по партийному признаку, а иначе: «Те, действия и высказывания которых приятны толпе, – популяры, те же, чьи действия и намерения встречают одобрение каждого достойного человека, – оптиматы». Неплохая формулировка, не правда ли? Популяр не может быть «достойным человеком», потому что хочет нравиться толпе.

Надо при этом иметь в виду, что партий в современном понимании этого слова в античном мире не было, как не было уж слишком отчетливого разделения в политической жизни по сословному признаку. Зачастую представители знати, когда им было это выгодно, переходили в плебеи и становились народными трибунами, а многие сенаторы выступали с популистскими речами в сенате и сами себя причисляли к популярам. Трудно в этом случае доискиваться, по каким признакам и кто из них «достойнее». До сих пор историки ведут ожесточенные споры о том, было ли вообще четкое разделение между этими группировками. Немецкий историк М. Гельцер вообще считает подобное мнение «фантазией XX века». Но, так или иначе, Цицерон, по своему мировоззрению, несомненно, принадлежал к «достойным», то есть оптиматам, хотя во времена своего консульства с лукавым и наигранным актерским пафосом провозглашал себя защитником народа.

Итак, Катилину вновь «прокатили» на выборах шестьдесят третьего года, и он окончательно осознал, что легальным путем ему власти не добиться. И стал готовиться к вооруженному мятежу. Он имел своих сторонников не только в столице. Бывший сулланец Гай Манлий готов был поддержать Катилину в северной Этрурии и разжечь там огонь восстания. Катилина планировал осенью, в октябре, поднять мятеж одновременно в Капуе, Апулии, а в самом Риме устроить резню и совершить государственный переворот.

Но планам Катилины и других заговорщиков, за спинами которых, как утверждали современники, стояли Красс и Цезарь, не суждено было сбыться. Любовница одного из заговорщиков по имени Фульвия разболтала об их намерениях, причем Цицерону становится известно, что и он станет жертвой беспорядков, его имя стоит в списке заговорщиков одним из первых. Поэтому консул ходит на заседания сената в панцире и обрушивается на Катилину со страстью и яростью попавшего в засаду зверя. Он прямо говорит Катилине, что ему все известно о его намерениях, и призывает покинуть Рим и не наживать себе худших неприятностей. Вспыльчивый и неуравновешенный Катилина, который стал понимать, что ничего не добьется в городе без вооруженной силы, действительно уезжает из Рима к войску Манлия в Этрурию, где присваивает себе знаки консульского отличия. Быть может, даже Катилина уезжает по совету режиссера Цезаря, который решил, что без буффонад эксцентричного честолюбца им будет проще совершить переворот в столице. Но со стороны Катилины это было серьезным просчетом.

Оставшиеся в Риме заговорщики решают следовать по заранее разработанному плану: поджечь Рим в разных частях, посеять панику, убить Цицерона и в дальнейшем открыть ворота войску Манлия и Катилины.

Цицерон знает об этих планах от той же Фульвии, однако у него нет никаких доказательств, кроме доноса. Но счастье все же оказалось на его стороне. От послов галльского племени аллоброгов стало известно, что их сманивали принять участие в заговоре с обещаниями простить долги, если они помогут сторонникам Катилины военной силой. Хитроумный Цицерон подучил послов взять у заговорщиков письменные подтверждения своих обещаний, что они и сделали. Теперь эти послания оказались в руках у консула и стали уликой, на основании которой он приказал арестовать заговорщиков.

Появился и еще один свидетель по имени Луций Тарквиний, которого задержали на выезде из города. Он признался в сенате, что ехал к Катилине с наказом, чтобы тот поспешил в Рим с войсками, а когда его спросили, кто его послал, ответил, что Красс. При этом подтвердил слова Фульвии, что в Риме действительно готовились поджоги, убийства сенаторов и прочие бесчинства.

Сенаторы не поверили, что Красс в этом участвует, а если и поверили, не захотели его обвинять, потому что многие были его должниками и единомышленниками. Разумеется, нет сомнений в том, что Красс, обеспокоенный блестящими победами Помпея, стремился опередить его в захвате власти. Это вполне правдоподобно, потому что он, а вместе с ним и Цезарь, оставшийся в тени автор и режиссер заговора, вовсе не собирались приводить к власти безумца Катилину, он был им нужен как запальный шнур для взрыва.

Итак, заговор был счастливо обезврежен, и пятого декабря уходящего шестьдесят третьего года сенат собрался на заседание, чтобы решить судьбу заговорщиков, что было, строго говоря, противозаконно, потому что судебной властью сенат не обладал. Первым получил слово избранный на следующий год консул Децим Юний Силан. Он был краток: враги отечества по законам предков достойны лишь высшей меры наказания. Выступившие следом сенаторы в целом поддерживали консула и рисовали страшные картины бесчинств, грозивших Риму, если бы Цицерону не удалось своевременно изобличить заговорщиков и принять экстренные меры.

Дошла очередь и до Цезаря. Заговорщики, безусловно, должны быть наказаны соразмерно своей вине, сказал он. Но какое наказание может быть соразмерным их преступлению? Да, здесь сейчас многие достойные сенаторы говорили о том, что замышляли заговорщики: поджечь Рим, перебить облеченных властью магистратов и свершить прочие страшные злодеяния. Но ведь ничего этого не случилось! Рим не горит, все обреченные было граждане целы и невредимы, все это осталось лишь замыслом, можно сказать черновиком, причем черновиком неиспользованным (об этом Цезарь говорил, быть может, не без горечи в душе). Он не сомневается в искренности патриотических чувств консула Децима Силана, побудивших его, «мужа храброго и решительного», высказаться за высшую меру наказания, но он, Цезарь, считает ее жестокой и предложение это полагает «чуждым нашему государственному строю». Несоразмерным он считает такое наказание еще и потому, что «в горе и несчастиях смерть – отдохновение от бедствий, а не мука; она избавляет человека от всяческих зол: по ту сторону ни для печали, ни для радости места нет». Далее он напоминает о проскрипциях Суллы. Ведь поначалу все радовались, что он казнил действительно лихоимцев, а что было потом? Сын доносил на отца, брат на брата и так далее. «Именно это и было началом большого бедствия: стоило кому-нибудь пожелать чей-то дом или усадьбу, или просто утварь либо одежду, как он уже старался, чтобы владелец оказался в проскрипционном списке». Поэтому Цезарь, конечно, не предлагает их оправдать и отпустить к Катилине, вовсе нет, – он советует рассадить заговорщиков по италийским тюрьмам, имущество конфисковать и приговор оставить без апелляции.

Реакция была такая. То ли Цезарь действительно был убедителен в своей речи благодаря своему ораторскому дару, то ли господа сенаторы решили не выносить, что называется, сора из избы (им было известно, что Цезарь и Красс связаны с Катилиной, и становиться поперек дороги таким влиятельным людям многим было невыгодно), поэтому быстро нашлись и согласные с Цезарем. Более того, консул Децим Силан заявил, что, говоря о высшей мере, он вовсе не имел в виду смертную казнь. Возникло колебание и в рядах остальной части сената, и неизвестно, чем бы все завершилось, если бы не Катон.

Он, надо полагать, был удивлен, что Цезарь не высказался за смертную казнь, думая, что тот это сделает, чтобы отвести подозрение от самого себя. Однако Цезарь, видимо, считал себя в безопасности, поэтому хотел вывести из-под удара исполнителей своей провалившейся пьесы под названием «Заговор Катилины». Он полагал, что они ему еще пригодятся в дальнейших интригах и борьбе за власть.

Катон начал свое выступление с того, что, размышляя над предложениями о наказании, только что прозвучавшими, он, конечно, признает, что преследовать по закону можно лишь за свершенные деяния, однако если бы заговорщикам удалось захватить Город, то «взывать к правосудию» было бы уже бесполезно. Да и вообще, господа сенаторы, что происходит? У нас нынче речь не о налогах или разборах жалоб из провинций, а о существовании самого государства. Мы еще не знаем, какую силу соберет в Италии и провинциях Катилина и каким бедам и невзгодам может подвергнуться римский народ. И здесь, в сенате, вожди демократов ратуют за то, чтобы заговорщики были помилованы! Не кажется ли странным, что они нашли защитника в лице Цезаря? Не потому ли он советует посадить их в муниципальные тюрьмы, что Катилине не составит труда их освободить, если он двинется на Рим?

Цезарь никак не реагирует на нападки Катона. Он спокоен, и ни один мускул не дрогнул на его лице. Он лишь безымянным пальцем почесал голову и продолжал внимательно слушать.

Катон, понимая, что у него нет никаких улик или доказательств о причастности Цезаря к заговору, предпочитает не развивать дальше этой темы и лишь иронически замечает, что Гай Юлий слабо разбирается в вопросах загробной жизни. Не всем смерть несет избавление от страданий: дурные люди, как известно, содержатся на том свете «в местах мрачных, диких, ужасных и вызывающих страх».

И он еще раз призывает господ сенаторов крепко задуматься и перестать цепляться за влиятельных людей и их подачки – ведь не будет сладкой жизни с удовольствиями и деньгами, если восторжествует Катилина и им подобные, что называют государственную измену борьбой за справедливость и требуют милосердия. Поэтому он предлагает считать письма и свидетельские показания серьезными обвинительными документами, тем более сами заговорщики сознались в подготовке государственного переворота. Исходя из всего этого, их следует казнить по закону предков, то есть удавкой в Мамертинской тюрьме.

Цицерон так же поддержал Катона, разразившись очередной, четвертой по счету Катилинарией.

После этих речей Катона стали величать «достославным и великим человеком» и обвинять самих себя в трусости и соглашательстве. Вот такова была харизма Катона, этой ходящей босиком совести и суровой морали Рима, что весь сенат единогласно принял постановление в его редакции.

Цезарь на этот раз проиграл. Сенат не пошел за ним. На этот раз не пошел, но у него было все еще впереди, несмотря на то, что в его возрасте Александра Македонского уже не было в живых.

Как не стало в живых Катилины, павшего славной смертью воина на поле брани. «Лицо его, – пишет Саллюстий, – сохранило то же выражение неукротимой силы, какое оно имело при жизни».


Глава III. Выше подозрений

Выступление в защиту заговорщиков едва не стоило Цезарю жизни. Только он вышел из храма Согласия, где происходило заседание, на него набросились с мечами вооруженные охранники Цицерона, однако на его защиту встал Курион, да и консул дал знать своей охране, чтобы Цезаря не трогали.

Любопытно, что Цицерон не упоминает об этом случае в мемуарах о своем консульстве. Он непомерно хвастался своими действиями во время заговора Катилины и называл себя спасителем отечества. Ему и вправду было дано ликующим народом почетное звание Отца отечества. Он так высоко ставил себе в заслугу победу над заговорщиками, что даже сравнивал свои героические деяния в Риме с победами полководцев, того же Помпея, говоря: «…заслуга завоевания новых провинций, куда мы можем выезжать, не может оказаться выше забот о том, чтобы у отсутствующих после их побед было куда возвращаться». Вот так.

На очередном заседании сената над головой Цезаря разразилась настоящая гроза. Против него было выдвинуто обвинение в связях с Катилиной и пособничестве заговору. Если бы вина Цезаря была доказана, он вполне мог бы разделить судьбу казненных катилинарцев. Некий Луций Веттий сообщал в доносе, что у него есть собственноручное письмо Цезаря к Катилине, а другой доносчик Квинт Курий утверждал, что ему сам Катилина говорил о причастности Цезаря к заговору. Цезарь привлек в свидетели своей непричастности Цицерона, который хоть и неохотно, но подтвердил, что Цезарь сам ему сообщил некоторые подробности о заговоре, так что он не был среди них, иначе не стал бы засвечивать своих якобы сообщников. Если это действительно так, если Цезарь сообщал консулу Цицерону о подготовке переворота, то, стало быть, в определенный момент осознал, что ничего с Катилиной не получится, и решил себя обезопасить – он всегда вел двойную игру и просчитывал, что из этого выйдет; вероятней всего, так оно и было.

Основной обвинитель Луций Веттий был брошен в тюрьму, так что гроза обошла нашего героя стороной, и он вновь оказался «выше подозрений». Хотя тот факт, что и обвинитель, а также следователь, который взял от него жалобу, а он не имел права принимать донос на старшего по должности, то есть претора Цезаря, оказались в тюрьме, бросает на нашего героя довольно неприглядную тень. Наверняка несчастные пострадали не без «содействия» заинтересованного в этом претора.

Когда Цезарь в конце жизни сломал республике хребет и стал единодержавным правителем, друзья Цицерона пеняли ему в кулуарах, что в том достопамятном году, когда он был консулом, вполне мог бы обвинить Цезаря в заговоре Катилины, и тем самым избавить страну от тирана задолго до мартовских ид сорок четвертого года. И вправду, а почему Цицерон «прикрыл» Цезаря? Основной причиной скорей всего были долги. Цицерон любил жить на широкую ногу, покупал усадьбу за усадьбой, коллекционировал произведения искусства, был страстным букинистом, поэтому всегда нуждался в деньгах. Сибарит в нем тогда победил демократа.

А в сенате в тот памятный день гвалт стоял невообразимый. Многие хотели бы видеть обвиненным популярного в народе и набиравшего силу и влияние Цезаря. Вокруг курии собралась огромная толпа с требованием отпустить Цезаря. Обстановка в сенате и вокруг него стала так накаляться, что Катон и другие его противники, жаждущие крови Цезаря, вынуждены были отступить и удовлетвориться обеляющими претора показаниями Цицерона. Более того, Катон, осознавший серьезную угрозу со стороны готового взбунтоваться народа, вынужден был выдвинуть предложение о раздаче бесплатного хлеба неимущим, снимая тем самым напряжение и нивелируя популистские поползновения Цезаря, становящегося любимчиком толпы. При всем своем твердолобом консерватизме и упрямстве Катон не лишен был политической изворотливости и смекалки.

Противостояние между этими выдающимися личностями древнего Рима было непримиримым до самой смерти Катона, и в связи с этим здесь уместно поместить длинную цитату из Саллюстия:

«Итак, их происхождение, возраст и красноречие были почти равны; величие духа у них, как и слава, были одинаковы, но у каждого – по-своему. Цезаря за его благодеяния и щедрость считали великим, за безупречную жизнь – Катона. Первый прославился мягкосердечием и милосердием, второму придавала достоинства его строгость. Цезарь достиг славы, одаривая, помогая, прощая, Катон – не наделяя ничем. Один был прибежищем для несчастных, другой – погибелью для дурных. Первого восхваляли за снисходительность, второго – за его твердость. Наконец, Цезарь поставил себе за правило трудиться, быть бдительным; заботясь о делах друзей, он пренебрегал собственными, не отказывал ни в чем, что только стоило им подарить; для себя самого желал высшего командования, новой войны, в которой его доблесть могла бы заблистать. Катона же отличали умеренность, чувство долга, но больше всего суровость. Он соперничал не в богатстве с богатым и не во власти с властолюбцем, но со стойким в мужестве, со скромным в совестливости, с бескорыстным в воздержности. Быть честным, а не казаться им предпочитал он. Таким образом, чем меньше искал он славы, тем больше следовала она за ним».

О внешнем облике Цезаря мы уже говорили в первой главе, давайте теперь бросим беглый взгляд на репродукцию бронзового бюста Катона, найденного во время Второй мировой войны в Марокко. Вероятно, работа выполнена незадолго до его смерти в африканском городе Утике в сорок шестом году; сам факт находки этого великолепного скульптурного портрета в африканском государстве свидетельствует об этом.

Перед нами пятидесятилетний человек с короткой по тогдашней моде прической, слегка скрывающей широкий, но не высокий лоб. Энергичный подбородок и волевой рот говорят о стойком и непреклонном характере, но чуть сдвинутые брови, открывающие у переносья надбровные бугорки и морщины на лбу, дают портрету общее выражение трагического мироощущения. В глазных впадинах словно таится горечь от сознания непоправимости несовершенств этого мира и утраты веры от невзгод и грядущей неопределенности судьбы.

В год достославного консульства Цицерона, когда был подавлен заговор Катилины, Цезарь был избран великим понтификом. На эту высокую должность главного жреца государства претендовали люди гораздо более известные и влиятельные, нежели в ту пору Цезарь. Казалось бы, ему едва ли удастся одолеть своих соперников, однако он победил, причем для этого ему пришлось залезть в огромные долги. В день выборов, уходя из дома, он сказал своей матери: «Или я вернусь понтификом, или совсем не вернусь».

А на следующий, шестьдесят второй год, он, мы уже знаем, получил претуру и, как пишет Плутарх, «этот год прошел спокойно, и лишь в собственном доме Цезаря произошел неприятный случай».

Сейчас мы о нем и расскажем. Вторая жена Цезаря Помпея, похоже, не считала супружескую верность одной из своих добродетелей. Ее любовником был Клодий, молодой человек из старинной и знатной семьи, один из когорты так называемой золотой молодежи, почитавшей распутство и пьянство за первые свои доблести.

У древних римлянок существовал свой женский день, который назывался праздником Доброй Богини (Bona Dea). Никого из мужчин на эти таинства не допускали. Плутарх пишет, что «женщины, участвующие в ее (Доброй Богини) празднике, покрывают шатер виноградными лозами, и у ног богини помещается в соответствии с мифом священная змея». Все это происходило ночью и сопровождалось музыкой, пением и танцами – в сущности, это все, что нам известно об этом обряде, кроме того, что он отмечался дважды в году. В мае религиозное действо проходило в храме Фавны, а в декабре женщины собирались в доме одного из высших магистратов, консула или претора. При этом, разумеется, все мужчины из дома уходили, и что там происходило – об этом знали только древние римлянки.

В тот год праздник проходил в доме претора Цезаря. Любопытный Клодий решил переодеться в женское платье и проникнуть туда. Была ли в курсе Помпея? Трудно сказать. По нашему разумению, вряд ли женщина смогла бы пригласить мужчину на девичник с какими бы то ни было целями. Хотя, если верить Плутарху, Клодия провела в дом служанка Помпеи и оставила его в вестибюле, а сама ушла искать госпожу. Однако нетерпеливому Клодию надоело ждать, и он пошел искать свою любовницу сам. На него наткнулась другая служанка, но уже Аврелии, матери Цезаря, которая на правах старшей хозяйки и распоряжалась праздником. Увидев незнакомую женщину, служанка стала ее расспрашивать, при этом, несмотря на сопротивление Клодия, подвела его поближе к свету, имея две цели: выяснить, кто же эта незнакомка, и привести ее к хозяйке. Клодию не удалось изменить тембр своего голоса, и рабыня догадалась, что перед ней не женщина. Она подняла крик, что в доме мужчина, началась легкая паника. Аврелия прекратила таинства и вместе с другими пошла на поиски святотатца, который и был найден в комнате служанки Помпеи.

Клодий был с позором изгнан, а на следующий день весь Рим знал, что в доме Цезаря обнаружился переодетый женщиной любовник его жены. Если при этом иметь в виду, что наш герой являлся великим понтификом, то есть в его обязанности входило строгое наблюдение за правильным соблюдением обрядов, то такой факт оказался для него, прямо скажем, со всех сторон невыигрышным.

Закоренелый сплетник Цицерон с явным удовольствием стал раздувать это дело, тем более к этому подзуживала и его жена Теренция, ревновавшая своего мужа к одной из сестер Клодия. Другая сестра святотатца была замужем за Лукуллом, и он обвинял ее в кровосмесительной связи со своим братом. Это происшествие в доме претора в ночь женского праздника наделало в столице много шума, да иначе и быть не могло, раз дело касалось сокровенных женских тайн да еще в священном культе. Скандал оказался настолько громким, что сенат вынужден был запросить коллегию понтификов, действительно ли поступок незадачливого любовника надо рассматривать как святотатство. Жрецы ответили утвердительно, и таким образом Клодий оказался под судом.

Во время разбирательства он заявил, что его вообще в тот день не было в городе, но Цицерон опроверг его алиби, сказав, что именно в этот день Клодий заходил к нему, к тому же он обвинил подсудимого и в подкупе судей. Этим Цицерон нажил себе в дальнейшем непримиримого врага. Мать Цезаря и его сестра также подтвердили факт вероломного вторжения святотатца в дом претора в ту памятную ночь.

Когда в качестве свидетеля в суд был приглашен Цезарь, он заявил, что ему решительно ничего не известно, что произошло в его доме во время обрядовых таинств в честь Доброй Богини.

«Ну а коли так, – спросили его судьи, – зачем же ты развелся с женой, если не знаешь, виновата она или нет?»

«А потому, – ответил он, – что жена Цезаря должна быть выше подозрений».

Слова эти дожили до наших дней. В эту крылатую фразу вкладывают различные иносказательные смыслы. Цезарь также давал понять современникам, что супруга не должна марать мужской чести и достоинства даже слухами и сплетнями и не давать к ним повода, это и так понятно, а еще – и это, пожалуй, самое важное – ничто не должно хоть как-то затмевать ореол его божественного величия.

Стоит ли говорить, что оправданный Клодий был безмерно благодарен Цезарю и стал его доверенным и преданным человеком. Это тоже было просчитанным ходом Гая Юлия. Клодий был ему нужен как замена Катилине в дальнейших политических играх, и он, как увидим ниже, успешно справлялся с возлагаемыми на него задачами. Клодий, надо сказать, своими дерзкими поступками, неуравновешенностью, склонностью к авантюрам и прочими аморальными качествами был схож с Катилиной.

После претуры Цезарю досталась по жребию в управление Дальняя Испания. Провинция была ему хорошо знакома, здесь он служил, как помним, еще в должности квестора. По дороге к месту службы пропретор (так называли отслуживших годичный положенный срок преторов, получавших также на год наместничество) остановился со своей свитой на отдых в одном захолустном заальпийском городишке. Его спутники стали задавать друг другу шутливые вопросы на тему: неужели и здесь идет грызня за власть и влияние и тут тоже есть люди, которые любой ценой хотят стать первыми. Цезарь на это серьезно ответил: «Что касается меня, то я предпочел бы быть первым здесь, чем вторым в Риме».

Вот так. Программа стать первым была закодирована в нем, похоже, с детства, и он неукоснительно и постоянно к этому шел, но шел, по его мнению, слишком медленно, – ведь Александр Македонский в его годы…

Теперь, правда, перспектива стать первым человеком в государстве у него просматривалась. После претуры он имел право баллотироваться в консулы, и, возможно, вскоре он им и станет. Но ведь консулов в Риме всегда было двое, и они сменялись каждый год. Цезарю хоть и страстно хотелось стать высшим должностным лицом, но в то же время его терзало и то, что он будет одним из двух, да и всего лишь на один год, а затем вновь станет управлять какой-нибудь провинцией, а не всем римским государством. Его непомерное честолюбие чрезвычайно от этого страдало, ему хотелось быть первым всегда. Современники прозорливо замечали в нем эти далеко идущие поползновения, и тот же Цицерон видел в нем второго Суллу, и не без иронии писал:

«Но когда я вижу, как тщательно уложены его волосы и как он почесывает голову одним пальцем, мне всегда кажется, что этот человек не может замышлять такое преступление, как ниспровержение римского государственного строя».

Давайте теперь посмотрим, как было устроено римское государство. Шагнем немного в глубь веков. Поначалу Рим был монархией. Государством правил царь, и его власть была пожизненной, но не наследственной. В качестве совещательного органа при царе был совет старейшин или сенат, а для решения наиболее важных вопросов государства созывалось народное собрание. Царь имел право принимать решения о войне и мире, издавать законы, был также главой судопроизводства и первосвященником, то есть возглавлял и духовную власть. Он одевался в пурпурную тогу и высокие красные башмаки. Другими символами его власти были трон и переносное, отделанное слоновой костью, складное, так называемое курульное кресло, а также скипетр с орлом, изготовленный также из слоновой кости. Царь разъезжал по Городу на колеснице в сопровождении двенадцати ликторов, в руках которых, как известно, находился пучок розог и топорик, что означало право на жизнь и смерть каждого подданного. Это было сохранено и в республиканском Риме – консулов также сопровождали ликторы. Царь назначал не только военных и гражданских должностных лиц, но и сенаторов, их число во время царей было сто, и сенат состоял исключительно из патрициев, то есть представителей знатных и родовитых семей.

Как при царях, так и во времена республики, народ римский был разделен по сословному признаку. Высшим сословием были патриции, являвшиеся классом управленцев, все должности замещались именно благородными аристократами. Им принадлежала не только власть в государстве, но и собственность – общинная земля находилась в их владении.

Другим классом были плебеи. Это земледельцы, скотоводы, ремесленники и торговцы, обеспечивающие своим трудом жизнедеятельность государства. Плебеи были свободными гражданами, но не могли состоять в родстве с патрициями, не имели права занимать управленческие должности. Они облагались, как всегда и везде в любых государствах, налогами и податями, обеспечивая патрициев всем необходимым в военное и мирное время.

Кроме этого еще был класс клиентов, то есть людей, находившихся в непосредственном контакте с той или иной патрицианской семьей. Они были как бы под опекой главы семейства, обеспечивали его семью материально, а тот обязан был защищать их права в суде или перед магистратами.

Последним и лишенным гражданских прав было сословие рабов, бывших одушевленной собственностью того, кто ими владел. Господин мог отпустить раба на свободу, и тогда он назывался либертином, то есть вольноотпущенником, который в правовом поле занимал промежуточное положение между рабами и клиентами.

Территориально Рим был поделен царем Сервием Туллием на трибы, то есть округа. Поначалу их было всего четыре, и в каждую трибу приписывались все граждане, имевшие в конкретном округе земельную собственность, независимо от сословной принадлежности.

По имущественному признаку римские граждане также делились на пять классов с тем, чтобы общественные повинности, а это в первую очередь касалось военной, были распределены более или менее справедливо.

Надо упомянуть и о комициях, то есть народных собраниях, решения которых утверждал сенат. Мы не будем сейчас вдаваться в подробности эволюции государственного устройства ранней республики, а перейдем к интересующему нас периоду второго-первого веков до Рождества Христова, а тогда комиций насчитывалось уже три вида. Куриатные, то есть патрицианские, утратили свое значение уже во времена ранней республики и существовали лишь формально – им было дано право на церемонию вручения знаков высшей власти консулам. Центуриатные комиции избирались по имущественному признаку, и именно они решали вопросы о войне и мире и избирали магистратов. Третьими были трибутные комиции, то есть по территориальному признаку. Понятно, что они и были самыми демократичными, потому что включали в себя граждан разных сословий и имущественных классов. Правда, созывались комиции лишь высшими магистратами и решались там в основном законодательные вопросы.

Самым влиятельным по-прежнему оставался сенат. Он решал все вопросы внутренней и внешней политики, распоряжался казной, землями, давал те или иные полномочия отдельным лицам, особенно это касалось полководцев, решал религиозные вопросы и так далее.

Исполнительная власть состояла из чиновников, магистратов. Самыми главными, мы уже знаем, были цензоры, консулы, за ними шли преторы и народные трибуны. В отличие он консулов, цензор избирался раз в пять лет на полтора года с целью всеобщей переписи; он же следил за нравственностью высшего сословия. Он мог исключить из состава сената того или иного патриция за недостойное поведение или за доказанное в суде преступление. Народные же трибуны защищали интересы плебса. Эта должность появилась еще в пятом веке до Рождества Христова, когда возмущенные притеснениями и долговой кабалой плебеи удалились из Рима на Священную гору в знак протеста. В результате переговоров плебеям было дозволено избирать своих должностных лиц, облеченных неприкосновенностью. К периоду поздней республики их число достигло десяти, и они обладали довольно широкими полномочиями. Они имели не только голос в сенате, но и право вето. Их власть распространялась только на сам Город и его окрестности на расстоянии одной римской мили. Их дом был постоянно открыт для жалобщиков в любое время суток.

В случае угрозы государству сенат назначал на небольшой срок диктатора с чрезвычайными полномочиями. Помощник его назывался начальником конницы.

Вот примерно таким было государственное устройство Рима. Задумаемся теперь, почему на протяжении многих веков отечество Цезаря занимало ведущее положение в мире, почему Рим являлся практически единоличным лидером в древности, как сейчас, к примеру, Соединенные Штаты Америки? Было ли тому причиной его государственное устройство? Ответ на этот вопрос можно отчасти получить, читая Полибия, «Всеобщая история» которого была уже к тому времени написана.

Полибий был греком, жившим в Риме, и мог изнутри наблюдать и оценивать структуру и механизмы государственного устройства Рима. Он пришел к выводу, что своими завоеваниями и расцветом Рим обязан своему государственному строю. Избранная римлянами смешанная форма правления, по мнению Полибия, является наилучшей. Консулы олицетворяют как бы власть царей, то есть в консулате есть монархический элемент, сенат же является властью лучших и достойных аристократов и представляет цвет нации, а народные собрания – это элемент демократический. Баланс этих трех ветвей власти и является гарантом устойчивости такого государственного строя.

Надо сказать, Полибий был сторонником идеи циклических форм развития цивилизаций. Он полагал, что государство проходит в своем развитии те же стадии, что и человек – рождения, детства, юности, зрелости, старости, ну и финала, конечно. Так вот, Полибий полагал, что и формы правления также подвержены этим же метаморфозам в любом сообществе. Однако это, разумеется, не совсем так. Монархический способ управления обществом очень живуч и востребован во все исторически обозримые времена, в то время как демократии менее долговечны и в мировой истории находятся в дефиците, являясь зачастую вуалью, иносказанием монархии.

Кстати, Ницше, занимавшийся античной филологией, идею «вечного возвращения», вероятно, позаимствовал у Полибия, а немецкий философ Шпенглер в своем знаменитом труде «Закат Европы» не только использовал, но и развил теорию Полибия.

Неизвестно, читал ли Цезарь Полибия, но, несомненно, задумывался обо всем этом, и так как жил в кризисное для республики время, у него закрадывалось сомнение в идеальности государственного устройства его родины. Причем питательной средой для этих мыслей служило не только его чрезмерное честолюбие, но и реальная политическая ситуация, сложившаяся в первом веке до новой эры. Мы уже рассказывали о практике подкупа избирателей, фиктивной власти консулов, когда военная сила в руках таких людей, как Марий и Сулла, давала возможность творить чудовищный произвол.

Цезарь еще в юности испытал на себе суровое дыхание сулланского режима, когда его собственная жизнь и безопасность ничем не были гарантированы, хотя формально он жил в цивилизованном государстве.

Мне приходилось читать у античных, да и современных тоже, историков, что Сулла не стремился к единоличной власти и был по убеждениям республиканцем. Диктатура была ему нужна, чтобы искоренить марианский дух, а когда он восстановил порядок, то добровольно отказался от власти.

Но в действительности тот и другой были тиранами в самом прямом смысле. То, что один из них, Марий, принадлежал к демократическому крылу римского общества, а Сулла был убежденным сторонником и защитником интересов аристократии, в данном случае значения не имеет. Независимо от своей социальной окраски все тираны стремятся к единоличной власти и ради установления режима диктатуры не гнушаются лить озера крови своих современников. Причем диктатору кажется, что он поступает так из гуманистических побуждений сохранения или наведения порядка в государстве и ради благополучия народа, некоторые представители которого заблуждаются насчет соперников и врагов диктатора, считая их, так сказать, меньшим злом. И за эти свои грешные мысли и поступки они и платят своими головами.

Не знаю, прав ли был Черчилль, утверждавший, что демократия хоть и далека от совершенства, но лучшего пока не придумано. Демократические режимы не менее кровожадны. Вспомним Французскую революцию или нашу Октябрьскую. Да вот и свежий пример: в девятьсот девяносто третьем году демократ Ельцин расстрелял из танков менее демократичный, по его мнению, парламент. Хорошо хоть, эта грызня за власть не переросла в гражданскую войну.

В древности было то же самое. Простые римляне вовсе не хотели проливать свою кровь в междоусобицах, им была более понятна и желанна политика завоевания новых провинций, вследствие чего повышалось качество их жизни. Цезарь, надо отдать ему должное, не был склонен к гражданской войне и искренне желал счастья и процветания своему народу, но – под своим личным руководством. Так думает каждый диктатор, и, по глубочайшему убеждению автора, природа власти ее, так сказать, яйцеклетка – это честолюбие, страстное, непреодолимое желание быть наверху, и из этого политического соревнования и рождаются монархии, а вместе с ними – войны и революции.

Итак, наш герой готов был быть скорее первым в деревне, чем вторым в городе. Он произнес это в Дальней Испании, где следовало проявить себя не хуже Помпея на Востоке, чтобы заслужить триумф, а для этого, по римским законам, полководцу надо было оставить на поле брани не менее пяти тысяч вражеских трупов. Поэтому даже если в той или иной провинции было тихо и спокойно и некого было умиротворять, некоторые наместники искусственно создавали ситуации непокорности местного населения ради пышного праздничного шествия по столице и почетного звания триумфатора.

Трудно сказать, какой была ситуация в этом смысле к моменту прибытия туда Цезаря. Возможно, там было и спокойно. Но у него были такие огромные долги, что заимодавцы даже не хотели выпускать его из Рима. Выручил Красс – дал взаймы восемьсот тридцать талантов.

Так что у пропретора выбора не было, к тому же там оставались еще не покоренные племена, так что было чем заняться. Прибыв в Испанию, он с тридцатью когортами выступил, как пишет Плутарх, «против калаиков и лузитанцев, которых и победил, дойдя затем до Внешнего моря и покорив несколько племен, ранее неподвластных римлянам».

В делах гражданских Цезарь в первую очередь уладил споры между должниками и кредиторами. Он обязал должников выплачивать треть долга себе, а остальное – кредитору. Таким образом, всесильный римлянин быстро выколотил в свой карман то, что ему причиталось по праву победителя. Не остались внакладе его офицеры и солдаты, провозгласившие его императором. Поясним, что звание императора имело тогда иной смысл и содержание, нежели в эпоху Империи, – его давали солдаты своему полководцу за триумфальные победы, оно было временным и не несло в себе смысла верховной власти. Таковым его сделал Цезарь в конце своей жизни, и оно позже стало титулом как европейских, так и азиатских монархов.

После годичного наместничества в Испании, удачного во всех отношениях, Цезарь возвращался домой в хорошем настроении. Он предвкушал триумф и намеревался выставить свою кандидатуру на консульских выборах. Но он вернулся в такое время, когда выборы были на носу, а лицам, желавшим справить триумф, нельзя было появляться в столице раньше начала этой праздничной церемонии. Те же, кто добивался консулата, обязаны были присутствовать в Риме.

Цезарю, понятное дело, хотелось того и другого – триумфа и консульской власти. Поэтому он просит у сената разрешения выставить свою кандидатуру заочно. А почему бы и нет? Ведь были же такие прецеденты в прошлом. Сенат готов был уступить Цезарю. Но Катон был против. Как и всякий консерватор, он полагал, что нельзя вынимать из кладки римского законодательства хотя бы маленький камешек – образуется трещинка, которая может затем привести к разрушению всего здания. Стоит только этому наглецу и интригану, думал он, уступить в одном, он потребует себе новых привилегий. Нет, нет и нет. Катон категорически против.

В римском сенате не было регламента. Каждый мог говорить сколько угодно. Этим и воспользовался Катон. Он говорил, говорил и говорил. Говорил до самого вечера для того, чтобы сенат не успел принять нужного Цезарю решения. Так что уже в сумерках Цезарю пришлось выбирать – консулат или триумф. И он решил пожертвовать триумфом.

И вот этого Цезарь уже никогда не простит Катону. Он будет ему мстить, иной раз при этом совершенно себя компрометируя, но страстное желание уничтожить Катона как личность было сильнее.

Но к этому мы еще вернемся. А теперь расскажем о консулате Цезаря. Он избирался вместе с Марком Кальпурнием Бибулом, ставленником оптиматов. У обоих были совершенно противоположные взгляды на все: как надо дальше обустраивать государство, какие законы и реформы и с какими целями проводить, где, зачем и какими силами вести войны и так далее. К тому же Бибул питал к Цезарю и личную ненависть с шестьдесят пятого года, когда оба они были эдилами, вместе строили базилики, чинили мостовые, давали гладиаторские бои и устраивали для толпы прочие развлечения, однако слава, популярность и народная любовь доставались одному лишь Цезарю.

Надо сказать, Цезарь едва ли самостоятельно решился бы на проведение своих реформ в жизнь, особенно земельной, если бы не чувствовал поддержки таких влиятельных в Риме людей, как Помпей и Красс. Он сумел помирить того и другого, открыв им глаза на те выгоды, какие получат все трое, если объединятся и будут вести политику государства совместно и в интересах каждого. Так родился так называемый первый триумвират, частное соглашение между тремя людьми, решившими, что в государстве без их ведома и соблюдения их интересов ничего не должно происходить.

В первую очередь триумвиры договорились вот о чем. Цезарь обязан был провести аграрный закон через сенат, а также добиться утверждения распоряжений Помпея на Востоке, чему сильно противился Лукулл. В интересах Красса, по другому закону, снижалась арендная плата для откупщиков, а это сулило новые и большие барыши. Аграрный же закон предусматривал раздачу земель в Кампании для ветеранов Помпея, а если бы их не хватило на всех, то землю предполагалось покупать за деньги, полученные в качестве податей с новых восточных провинций.

Разумеется, сенат встретил эти предложения в штыки, и об их одобрении и проведении в жизнь не могло быть и речи. Тогда Цезарь перенес обсуждение законопроекта прямо в комиции. Второй консул, Бибул, старался всячески противодействовать коллеге – ссылался на неблагоприятные прогнозы понтификов и авгуров (а в такие дни нельзя было проводить заседаний), прибегал и к другим уловкам; в этом ему помогали и некоторые народные трибуны из партии оптиматов, пользуясь своим правом вето. Но, несмотря на активное противодействие, Цезарь упрямо ломил по-своему. Его главный оппонент Катон, открывая секрет Полишинеля, говорил о противозаконных действиях не только одного Цезаря, а всего триумвирата, этого, как выразился один из современников, ученый и писатель Варрон, «трехголового чудовища».

В день голосования на Форуме произошла форменная свалка. Сюда явились заинтересованные в этом ветераны Помпея с кинжалами под плащами, и это стало решающим аргументом. Катона они, как котенка, просто вышвырнули с Форума, а консул Бибул вынужден был спасаться бегством. Как это похоже на действия Бонапарта, когда он выкинул из зала заседаний депутатов, не захотевших утвердить его первым консулом Франции.

Чтобы аграрная реформа неукоснительно проводилась в жизнь, была создана специальная комиссия, которую и возглавили заинтересованные лица – Красс и Помпей.

Ну а Бибул в знак протеста против произвола заперся у себя дома и не появлялся в должности до конца годичного срока. Шутники говорили, что этот год стал годом не Цезаря и Бибула, а Юлия и Цезаря. Дело в том, что летоисчисление тогда велось по консульствам – говорили, что те или иные события происходили в консульство того-то и того-то. Подобно тому, как мы теперь говорим, что это было при Сталине, а при Брежневе жить стало легче, чем при Хрущеве, и так далее.

Так вот в консульство Цезаря был принят еще один важный закон – об ужесточении ответственности наместников за лихоимства в провинциях, для которых была установлена определенная сумма налогов и податей, и управленец обязан был строго отчитываться во всех денежных делах. Ранее проконсул или пропретор, получая на год какую-либо провинцию, старался за это время выжать из нее максимум, обрекая на нищую жизнь самих провинциалов, да и следующий наместник уже с трудом выколачивал для себя выгоду.

Эта ситуация с годичным наместничеством триумвират не устраивала. Они решили увеличить срок губернаторства до пяти лет, полагая, что наместники будут вынуждены развивать экономику в подвластных им регионах и добиваться стабильных доходов.

Надо ли говорить, что сенат бурно протестовал против этих нововведений Цезаря. И он, мастер интриг и махинаций, решил скомпрометировать оптиматов. Он нашел продажного доносчика. А им оказался все тот же Луций Веттий, в свое время обвинявший Цезаря в связях с Катилиной, и консул подговорил его объявить о подготовке покушения на Помпея, при этом Веттий должен был назвать имена заказчиков предполагаемого преступления. «Но, – как пишет Светоний, – одно или два из этих имен были названы напрасно и только возбудили подозрение в обмане, он разочаровался в успехе столь опрометчивого замысла и, как полагают, устранил доносчика ядом».

Вот еще один штрих к портрету нашего героя.

Конечно, Цезарь не без удовольствия подышал бы дымом погребального костра на похоронах Помпея, он прекрасно понимал, что этот самый влиятельный в Риме человек союзник ему лишь на время, пока ему это выгодно. Поэтому он постарался поскорее осуществить спланированную, видимо, заранее матримониальную комбинацию. Помпей, возвращаясь с Востока, узнал, что его жена Муция изменила ему с Цезарем. При этом, говорят, он тяжело вздохнул и назвал обидчика Эгистом. Эгист, как известно, был любовником Клитемнестры, жены Агамемнона. Что имел в виду великий полководец, называя Цезаря Эгистом? Быть может, предчувствовал, что ему, как и Агамемнону, павшему от руки Эгиста, грозит опасность со стороны Цезаря? Наш любвеобильный герой соблазнил Муцию не без задней мысли. Ему нужен был развод Помпея, чтобы женить его на своей дочери Юлии. Это должно было послужить залогом долгосрочного союза. Даже если политические дела Помпея пойдут хорошо в отсутствии Цезаря (а ему предстояло после консулата стать наместником какой-либо провинции), он не вдруг сможет отказаться от договоренностей, подкрепленных и родственными отношениями. У Цезаря в расчетах всегда был дальний прицел.

Помпей почему-то соглашается на предложение консула и в пятьдесят девятом году женится на его дочери. И все же он ревниво и с большой долей зависти смотрел на энергичного, решительного, умного и удачливого Цезаря, чувствуя, что этот «Эгист» станет ему кровным врагом, и подспудная нелюбовь, даже ненависть к Цезарю, чуткая и подозрительная, всегда жила в душе Помпея.

Стал рогоносцем и Красс. Цезарь спал с его женой Тертуллой тоже не бескорыстно. Широкой огласки эта связь не получила. В этом случае Цезарю было необходимо, чтобы Тертулла влияла на мужа в нужном направлении (дабы он не скупился и был сговорчив), да и в психологическом плане он чувствовал определенное превосходство над Крассом.

Сам же Цезарь женился на Кальпурнии, дочери Луция Пизона, избранного консулом на следующий год. В этом тоже был свой расчет. Ему было нужно, чтобы его преемник в делах управления государством придерживался бы предложенной триумвирами программы.

Кальпурния, впрочем, осталась Цезарю верной женой до конца его дней, она смотрела сквозь пальцы на его донжуанство и длительную связь с Клеопатрой, родившей ему к тому же сына Цезариона, но об этом позже.

Должен был сыграть свою роль по замыслам Цезаря и Клодий, виновник его скандального развода с Помпеей. Он не стал с ним ссориться из-за этого (дескать, все мы мужики одинаковы, все мы норовим залезть в чужую постель), увидев в нем очень удобное оружие в политических играх. Пользуясь своей консульской властью и влиянием, а также поддержкой Помпея и Красса, он провел Клодия в народные трибуны, имея в виду и еще одну цель: обезвредить своего политического противника Цицерона. Клодий ненавидел его за то, что тот после памятного праздника Доброй Богини свидетельствовал против него в суде. Поэтому он стал преследовать Цицерона с обвинением, что тот без суда казнил катилинарцев. В конце концов он добился того, что известного оратора и философа, проконсула со званием «Отца отечества» изгнали-таки из Рима.

Другой серьезной проблемой был и Катон, непримиримый и ни в чем не собиравшийся отступать твердолобый консерватор, которого очернить, а тем более обвинить не представлялось возможным. Никакая грязь к нему не приставала, он был кем-то вроде святого, ни один житель Города даже в голову не мог себя взять, что Катон хоть в чем-то погрешил против римских законов, обычаев предков или, боги свидетели, имел какие-либо корыстные помыслы.

Для Цезаря Катон был больше чем политический противник и преграда на пути к первому месту в государстве, он был его соперником и на пути к бессмертию, к божественности. Он был непогрешим и тем велик. Вспомним Плутарха: «Чем меньше он стремился к славе, тем более к ней приближался». В нем было то, чего не было ни у кого из тогдашних прожженных политиканов, – чистота помыслов и искренняя вера во всемогущество закона и римской демократии. Можно сказать, Катон был оплотом республиканской морали, знаменем и верой в то, что справедливость в мире все-таки существует.

Цезарь пытался скомпрометировать Катона всеми способами. Он вступил в любовную связь с его сводной сестрой Сервилией, которой в ту пору было уже тридцать девять лет. Она была матерью того самого Брута, который вместе с другими заговорщиками примет участие в ритуальном убийстве Цезаря в сенате, но об этом в последней главе. Несмотря на такой возраст, Сервилия нравилась Цезарю, и он, домогаясь ее, подарил ей жемчужину стоимостью шесть миллионов сестерциев. Об этом сплетничал весь Рим, однако никто этому не удивлялся – консул ни в чем не скупился и проматывал деньги легко, изумляя всех щедростью. За год своего консульства он истратил все, что добыл, будучи наместником в Испании.

Роман с Сервилией случился у него еще до свадьбы с восемнадцатилетней Кальпурнией, поэтому можно предположить, что он подумывал о женитьбе на сестре Катона. Но, зная, что тот на это наверняка не пойдет и от этого не уймется, – ведь отверг же он матримониальные предложения Помпея, а к нему он был более благосклонен, чем к Цезарю, – решил этого не делать.

Досужие античные биографы предполагают даже, что у Цезаря с Сервилией была связь еще в молодости; в год консулата он ее просто возобновил, и плодом того давнего романа являлся Брут. Они выводили это из предсмертных слов Цезаря. Увидев среди обступивших его убийц и Брута, он произнес: «И ты, дитя мое?» Стало быть, предполагают они, Брут вполне мог быть сыном Цезаря от Сервилии.

Такая версия, быть может, и не лишена оснований. Цезарь не порывал с Сервилией очень долго и состоял с ней в переписке. В связи с этим расскажем эпизод, когда Цезарь своим выступлением в сенате пытался вывести из-под удара катилинарцев. В тот момент ему принесли записку. Он ее внимательно прочел и продолжил свою речь. Катон, не без оснований, как мы знаем, подозревавший Цезаря в связях с Катилиной, подумал, что записка от него либо как-то с этим заговором связана. Поэтому потребовал, чтобы Цезарь зачитал полученную записку, но тот сказал, что это письмо личное и ему не хотелось бы его озвучивать. Но Катон настаивал. Цезарь с насмешливой улыбкой посмотрел на Катона и передал ему записку. Она была от Сервилии. Пришлось великому моралисту прочесть любовные излияния своей сестры. Впечатляющая, наверное, была мизансцена. Катон на этот раз не сдержался и оскорбил своего злейшего врага неприличными словами.

Десять лет спустя после консулата, уже во время гражданской войны, он сделал ей еще одни подарок, но уже в скрытой форме. Он постарался, чтобы богатая усадьба ушла с аукциона к Сервилии за бесценок. Это дало повод Цицерону сострить: «Сервилия купила это поместье еще дешевле, чем все думают: всего за одну Третью». Суть этого каламбура в том, что дочь Сервилии звали Терция, в переводе с латыни – Третья. Цицерон, быть может, и не без оснований давал понять, что этот подарок предназначался уже не Сервилии, а ее дочери Терции, похожей, естественно, на мать в молодости, и лысый вертопрах вполне мог за ней и приударить.

А о том, что он был записным бабником, мы уже говорили, об этом свидетельствуют все источники. Помимо вышеуказанных связей, у него были многочисленные мелкие интрижки с женами влиятельных людей. Известны его шашни с Постумией, женой Сервия Сульпиция, который станет консулом в пятьдесят первом году, а также с Лолией, женой полководца и консула пятьдесят восьмого года Авла Габиния, и с другими. Цезарь знал, что женщинам всегда нравятся герои-любовники, и они всегда благотворно влияют на общественное мнение через своих мужей. О его романах с провинциальными красотками известно мало, зато много написано о его страстной любви к Клеопатре. Мы также не обойдем вниманием эту тему и посвятим ей отдельную главу.

Но мы несколько отвлеклись. Так вот Катон настолько раздражал Цезаря, и он так страстно его ненавидел, что в иные моменты ему изменяла выдержка, и разум уходил из-под контроля и логики. Так было и в народном собрании, когда ему должны были утвердить на пять лет наместничество в Галлии и Иллирике. Конечно, Катон заявил, что по закону проконсулу назначается провинция только на год, взывал отстаивать вместе с ним законность, а не плясать под дудочку этого честолюбца и его марионеток Помпея и Красса. Регламента, повторим, древние не знали, поэтому Катон мог часами упражняться в красноречии.

Не понимал этот идеалист, что находится, по меткому выражению Цицерона, «не в государстве Платона, а среди подонков Ромула». В конце концов Цезаря взбесила это бесконечная болтовня строптивого и совершенно неуправляемого Катона. Он подозвал ликторов и приказал им снять Катона с трибуны. «Как это снять?» – не поняли они. «Чего тут непонятного, – рассердился консул, – подойти, снять с трибуны и отвести в тюрьму».

Но едва ликторы подхватили Катона под руки и стали уводить, все двинулись за ним следом. На улице к этому шествию присоединился и простой народ. В молчании и без ропота шли они следом за Катоном в сторону Мамертинской тюрьмы. Вот какова была власть этого человека.

Цезарь быстро сообразил, что перегнул палку, и тотчас же вдогонку послал народного трибуна, чтобы он приказал ликторам вести Катона не в тюрьму, а домой.

Этот случай заставил нашего героя глубоко задуматься о том, что же нужно римскому народу и чего же он хочет? Хлеба и зрелищ, как это всегда и считалось, и все политики угождали ему именно в этом, или, как это показывает сегодняшнее шествие за Катоном, людям все же не хватает справедливых и честных руководителей? Они хотят чувствовать себя в правовой безопасности? Но не только, мог с горечью констатировать наш герой, – им нужны Катоны, много Катонов, которые самоотверженно блюли бы законы и гарантировали эту самую правовую безопасность.

А вот этого Цезарь допустить никак не мог. Он обязан был победить Катона. Он обязан был любой ценой избавиться от него, но отнюдь не с помощью яда или кинжала – он должен был быть уничтожен, будучи изобличенным в каком-либо неблаговидном деле, чтобы он выглядел в глазах народа таким же, как и все прочие, – взяточником, по крайней мере, или на худой конец взяткодателем. А ведь такой прецедент в биографии рафинированного Катона был: во время выборов консулов на пятьдесят девятый год, чтобы прошел вместе с Цезарем ставленник оптиматов Бибул, он не гнушался подкупа избирателей, были такие сведения. И что же? Народ даже ухом не повел, когда Цезарь заикнулся об этом. Кто? Катон? Разве? Что-то мы не слыхали об этом. Нам как-то не известен ни один человек, кто бы взял у Катона взятку.

Вот так-то. Народ обелял и без того чистого и неподкупного Катона. Что ж, думал Цезарь, не получилось запихнуть его в тюрьму, не получается изобличить его в чем-либо неблаговидном, тогда его надо просто под каким-нибудь предлогом убрать из Города, иначе они тут с Цицероном и ненадежным Помпеем, готовым в любую минуту отвернуться от тестя, смогут и власть перехватить, поставив тем самым общество на грань гражданской войны, а ее-то Цезарь искренне не хотел. Он насмотрелся в юности ужасов сулланского проскрипционного режима и пришел к выводу, что власть надо брать не силой оружия, а интригами, силой матримониальных комбинаций и любовных отношений, победами над чужеземцами на полях сражений в далеких провинциях, а священная римская кровь не должна служить разменной монетой в борьбе за власть. Это было его искренним убеждением, и все же гражданской войны ему избежать не удалось.

Так вот Катона, по законопроекту Клодия, услали на Кипр под предлогом именно его безупречной честности. Там были злоупотребления по финансовой части, да и местное население готово было взбунтоваться из-за притеснений римских чиновников. Вот Катону, что называется, и карты в руки, ведь он ради финансовых ревизий изучил бухгалтерию, когда еще был квестором. На свои деньги он выкупил тогда старые бухгалтерские документы со времен Суллы и вынудил доносчиков, получавших деньги казненных, внести их обратно в государственную казну. Вот и пускай теперь разберется на Кипре, пусть его там и видят в образе беспристрастного судьи, а тут, в Риме, без него как-то спокойнее.

Катон справился с возложенной на него задачей блестяще: войну предотвратил, собрал для государства значительную сумму и уладил все экономические споры. Однако на пути в Рим на корабле возник пожар, и все финансовые документы сгорели. Этого было достаточно, чтобы Клодий выдвинул против Катона обвинение, что, дескать, он сам все сжег, чтобы скрыть те суммы, которыми якобы обогатился.

Но Клодия и слушать не стали. Катон в глазах римлян был вне всяких подозрений. И к тому же обвинял-то кто? Клодий! Совратитель, святотатец, лжец и мошенник Клодий! И с каких это пор порок обвиняет добродетель?

Клодий, надо сказать, был не такой уж мелкой и простой фигурой на политической арене того времени. Многие историки считают его просто верным в столице агентом Цезаря, которого держали в Галлии постоянные войны. Клодий, подобно Катилине, был не чужд высших политических амбиций, и с попустительства триумвиров завел себе нечто вроде гвардии из плебса. И со своими молодцами просто терроризировал Рим. Его шальным выходкам поначалу удивлялись, а потом стали и бояться. Хуже всего было то, что после отъезда Цезаря в Галлию Клодий вообще распоясался. Быть может, он полагал себя тут полномочным заместителем проконсула Гая Юлия Цезаря, коль скоро стал встревать даже и во внешнюю политику. Еще до своего трибуната он рвался послом в Армению, а когда Помпей, с триумфом вернувшийся с Востока, привез в качестве заложника молодого принца Тиграна, Клодий устроил ему побег. Это сильно разгневало всесильного Помпея, который стал искать своего рода противоядие против Клодия и нашел его в лице другого народного трибуна, Милона, такого же разряда молодца.

Клодию удалось провести несколько очень важных законов. В первую очередь надо назвать более чем популистское постановление об отмене ежемесячной платы за хлеб, раздаваемый городскому плебсу; кроме того, были восстановлены запрещенные с шестьдесят четвертого года клубы бедноты, так называемые квартальные коллегии.

Ну а закон против должностных лиц, виновных в казни римских граждан без судебного разбирательства, был направлен прямо против Цицерона, казнившего катилинарцев.

«Отец отечества» попытался обратиться за помощью к Помпею и Пизону, тестю Цезаря, избранному консулом на пятьдесят восьмой год вместе с Габинием. Но все они отказали в поддержке несчастному Цицерону, и он в грязной одежде ходил по улицам Рима, всем жаловался на свою судьбу и искал сочувствия и поддержки у знакомых, но все боялись хоть в какой-то степени поддержать великого оратора.

Еще до своего отъезда в Галлию Цезарь предложил Цицерону место легата в своем войске. Похоже, Цезарь был не прочь убрать Цицерона более мягким путем, нежели изгнание по закону Клодия. Цицерон тогда отказался. Ему вовсе не хотелось менять комфорт и удобства римской жизни на суровые лагерные условия в далекой Галлии. Для триумвиров, надо сказать, он уже не являлся серьезным политическим оппонентом, был уже отыгранной фигурой, но тем не менее его многочисленные связи и демагогические способности внушали опасение, поэтому его удаление из Рима в любом случае было им на руку.

Цицерон вынужден был удалиться в изгнание. Его дом в Риме был сожжен, а на его месте Клодий намеревался воздвигнуть храм Свободы. Загородные виллы оратора были также разграблены.

Клодий торжествовал. После своих громких политических побед он возомнил себя истинным вождем народа и стал открыто выступать и против триумвиров, предложил даже кассировать законы Цезаря. Его популярность среди городской бедноты, облагодетельствованной бесплатными раздачами хлеба, сделала его действительно лидером большинства римского населения.

Для триумвиров, в первую очередь для Помпея, он стал представлять уже серьезную опасность, грозившую смутой.


Глава IV. Катулл и Клодия

Сестру Клодия также звали Клодией. Женщины древнего Рима носили лишь родовое имя по отцу, например, сестру Гая Юлия Цезаря звали так же, как и его дочь, – Юлией.

Вообще-то Клодий происходил из старинного рода Клавдиев, но для того, чтобы избраться в народные трибуны, надо было перейти в плебейское сословие, что он и сделал путем усыновления, и таким образом аристократическая фамилия Клавдий трансформировалась в простонародную – Клодий.

Клодия была женой Метелла Целера, консула шестидесятого года, предшественника Цезаря на этом посту. По части любовных похождений у нее с братом было много общего. Цицерон называл ее «всеобщей подружкой», потому что за ней волочились очень многие, привлеченные ее красотой, образованностью и славой ветреной матроны, что было присуще не только ей одной. Вспомним хотя бы жену Цезаря Помпею, которая не оказалась на должной высоте по части подозрений. Впрочем, супружеская измена – общее место во все времена, но в разные времена к этому по-разному относились. И в этой связи здесь уместно будет рассказать об эволюции женской эмансипации в древнеримском обществе, неизбежным следствием чего и стало падение нравов.

Во времена Катона Старшего, скажем, женщины отличались суровой патриархальной нравственностью. И немудрено: изменившая мужу жена могла поплатиться за это собственной жизнью. Девушки тогда получали то же образование, что и юноши. Их не учили пению, игре на музыкальных инструментах, стихосложению, утонченному этикету и тому подобному, что стало нормой в эпоху поздней республики. Так у женщин вырабатывался мужественный, энергичный, крепкий характер.

Древние греки вообще отказывали женщинам в равноправии. Платон, к примеру, писал, что общество, куда дурной кравчий влил слишком много свободы, пьянеет и теряет рассудок, подобно бунтующему рабу или женщине, желающей быть равной своему супругу. А Перикл внушал афинянкам, что женщины должны стремиться к тому, чтобы о них не говорили ни плохого, ни хорошего.

Римлянки, быть может, вследствие своего излишне мужественного характера всегда норовили оборвать эту узду. Во времена Катона Старшего они добивались чуть не бунтом права носить золотые кольца и украшения, пурпурные платья и кататься на колесницах. Катон Старший не без горечи говорил: «…во всем свете мужчины управляют женщинами, а мы, владычествуя над всеми мужчинами, управляемы своими женами».

Ну а ко времени падения республики женщины уже активно встревали во все государственные дела и во многом определяли политические приоритеты. А если мы шагнем дальше и посмотрим на достижения эмансипации в эпоху Империи, то увидим, к примеру, что жена Августа Ливия была фактически соправительницей своего мужа, а уж Агриппина не только правила за своего мужа Клавдия и затем за сына Нерона на первом этапе, но и стремилась принимать императорские почести, за что в конце концов и поплатилась. Нерон оказался юношей с норовом и не стал терпеть властолюбия матери, отправив ее в мир иной с помощью кинжалов своих верных гвардейцев.

А в эпоху Антонинов жены императоров уже официально получали титул «мать сената и народа». Женщины стали настолько вмешиваться в мужские дела, что сенат вынужден был решать вопрос о том, следует ли наместникам брать своих жен в провинции, потому что именно они провоцировали взяточничество, казнокрадство и прочие лихоимства.

Эмансипации, надо сказать, в Древнем Риме более позднего периода было, пожалуй, даже больше, чем теперь. Император Гелиогабал, к примеру, составил так называемый малый сенат (senaculum), где заседали жены сенаторов и иных первых лиц государства. Они даже имели свой церемониал, ранги, знаковый этикет, отличавший одну даму от другой (у одной должен был быть выезд на лошадях, у другой на мулах, у кого-то носилки сверкали золотом, у кого-то серебром, а у третьей изукрашивались слоновой костью; у высших сановниц обувь украшалась бриллиантами и так далее). Появились также не только женщины-адвокаты, но даже и женщины-атлеты и гладиаторы!

Ну а уж что касается нравов… Сенека писал, что женщины дошли до того, «что имеют мужей только для возбуждения ревности в своих любовниках…»

Трудно сказать, была ли замужем Клодия с этими целями, во всяком случае, этот влиятельный сановник из древнего рода Метеллов не оправдал ее надежд в этом смысле и был сам слишком ревнив и пристрастен, поэтому она, как поговаривали, его отравила. Так или иначе эта незаурядная женщина вошла в историю Рима не как его жена и отнюдь не из-за политической буффонады своего брата, а как возлюбленная поэта Валерия Катулла под именем Лесбии.

Теперь немного расскажем о великом латинском поэте. Отец его был богатым всадником в провинции, и у него в Риме был собственный дом. И он отправил в Рим сына для того, чтобы тот занялся чиновничьей карьерой, однако Валерий Катулл предпочел литературную и достаточно в этом преуспел: еще при жизни он имел славу величайшего лирика, и его стихи снискали поклонников и поклонниц среди самой высшей знати поздней республики.

По приезде в столицу Катулл оказывается среди группы «неотериков», как их обозначил Цицерон, литераторов, в основном поэтов, провозгласивших новые приоритеты в поэзии. До них, возродивших принципы так называемой александрийской поэзии, в Риме главенствовала литература полисной классики, пришедшей на латинскую почву из Греции, и в своих классических формах комедий, трагедий, образцов красноречия, философских и морализаторских текстах доминировала довольно долго.

Ярким примером и образцом может служить написанная гекзаметром поэма Лукреция Кара «О природе вещей», излагающая философскую систему Эпикура. Поэт хочет, по собственному признанию, «представить это ученье тебе в сладкозвучных стихах пиэрийских, как бы приправив его поэзии сладостным медом». Совершенно очевидно, что это произведение, созданное по канонам архаического художественного стихосложения, символизировало собой кризис жанра, и это хорошо видели современники Лукреция поэты-неотерики Валерий Катон (не путать с Марком Порцием Катоном, политическим противником Цезаря), Кальв, Цинна и великий Катулл.

Неотерики, то есть «новые поэты», выступили со своей литературной программой, построенной, впрочем, не на каких-то римских современных новациях, а опять же обращенной вспять, к грекам – Каллимаху и более поздним представителям александрийской поэзии, расцвет которой приходился на третий век до Рождества Христова.

В чем же была в таком случае новизна для римского читателя, достаточно образованного, чтобы знать стихи Каллимаха и его последователей? Новое – это хорошо забытое старое, это мы все отлично знаем, и вот это старое, обновленное и реставрированное, пахнущее свежим словом и чувством, и привнесли неотерики в литературу Рима, до того серьезную и скучную, описательную и направленную в лучшем случае на демагогические нравственные ценности, которые давно набили оскомину.

При этом не надо забывать, что эпоха, в какую жили неотерики, была в буквальном смысле революционной, а всякие катаклизмы требуют своих героев от литературы, и если они не являются на призыв сами, подобно Владимиру Маяковскому, их извлекают из своих нор политики и принуждают петь дифирамбы новой власти. Ничего хорошего, как правило, из этого не получается – смешно, например, смотреть на лозунги и плакаты во славу пролетариата в исполнении художников русского авангарда.

Но тут был несколько иной случай. Реакцией на смену политических декораций и вместе с ними и общественного действа, известного как крушение республики, стал уход в себя, аполитизм и, как сейчас говорят, самокопание. Литературоведы, изучающие этот период римской литературы, чаще всего используют термин субъективизм. В отличие от бытовавшего в прежней литературе объективизма. Это весьма спорно, и можно привести много примеров того и другого в более раннем периоде латинской литературы, но у нас иные задачи и иная тема. Поэтому только скажем, что новые поэты были склонны к малым формам (элегии, наброски и тому подобное), их они оттачивали весьма изящно и напускали зачастую греческого таинственного тумана, в котором незнаток эллинистической литературы и мифологии ничего не смог бы рассмотреть. Эти стихи были обращены в первую очередь к людям просвещенным и утонченным. Неотерики ставили на первое место чувства и переживания человека, и талант Катулла нашел здесь весьма благоприятную почву.

И неистовая страсть поэта к Клодии послужила для его огромного таланта той питательной средой, которая и сотворила в конечном итоге великого лирического поэта. Мы заговорили тут о Катулле и его возлюбленной не только, разумеется, потому, что они жили в одно время с нашим героем, но и в связи с их личными отношениями, носившими скорее второстепенный характер, как в жизни Цезаря, так и Катулла.

Катулл в политику не лез, у него было отношение к ней обскурантное, поэтому Цезарю он был малоинтересен и не опасен ни с какой стороны. Однако поэт своими нападками на его окружение невольно бросал тень и на него, и ошметки грязной брани попадали и на его белоснежную тогу, и ему это, конечно, не нравилось. Были и прямые выпады.

Чудно спелись два гнусных негодяя,
Кот Мамурра и с ним похабник Цезарь!
Что ж тут дивного? Те же грязь и пятна
На развратнике римском и формийском.
Оба мечены клеймами распутства,
Оба гнилы и оба полузнайки,
Ненасытны в грехах прелюбодейных,
Оба в тех же валяются постелях,
Друг у друга девчонок отбивают.
Чудно спелись два гнусных негодяя!

Тем не менее Цезарю, в большой степени человеку культуры, знатоку и собирателю произведений изобразительного искусства («Резные камни, чеканные сосуды, статуи, картины древней работы, он всегда собирал с увлечением», – пишет Светоний), не чуждого литературы, было очевидно, что Катулл обладает большим поэтическим талантом, а Цезарь никогда не отталкивал от себя способных людей. Это была одна из его лучших черт. Он всегда старался приручить такого человека, и если получалось, уговаривал его работать на себя. Впрочем, Катулл для Цезаря был совершенно бесполезен – романтик, лирик, безобидный диссидент, кусающий сильных мира сего всего лишь потому, что подозревает их как соперников на любовном фронте. Так что Цезарь в конце концов с ним примирился и даже дал в его честь обед.

А для Катулла ничего в мире не существовало, кроме Клодии, – он был так страстно в нее влюблен, что вообще потерял голову и тем самым доставлял ей массу хлопот. Была ли она действительно аморальной преступницей, какой ее описывает Цицерон, либо ангелом, какой ее видел Катулл, сказать трудно, но не подлежит сомнению, что была она женщиной ветреной, как и большинство прекрасной половины человечества, искусной в любви, и ею владела непомерная страсть к деньгам, комфорту и развлечениям. Ее образ жизни был в Риме хорошо известен, и оскорбительные надписи в ее адрес появлялись, говорят, даже в нечистых общественных местах – туалетах и банях.

Страсть поэта к знаменитой римской куртизанке и дала миру шедевры любовной лирики. Давайте откроем томик стихов Катулла и выберем хотя бы пару совершенных его творений, в тонких психологических нюансах передающих высокое чувство любви:

Смех рокочущий этих губ.
А мне-то Каково терпеть! Чуть, бывало, встречу
Лесбию – душа вон из тела. Слово
Вымолвить трудно
Нем язык. Дрожа бормочу. Под кожей
Тонким огоньком пробегает трепет,
И в ушах звенит, и в глазах темнеет —
Света не вижу.

Или:

Спросишь, Лесбия, сколько поцелуев
Милых губ твоих страсть мою насытят?
Ты зыбучий сочти песок ливийский
В напоенной отравами Кирене,
Где оракул полуденный Аммона
И где Батта старинного могила.
В небе звезды сочти, что смотрят ночью
На людские потайные объятия.
Столько раз ненасытными губами
Поцелуй бесноватого Катулла,
Чтобы глаз не расчислил любопытный
И язык не рассплетничал лукавый.

И нельзя, конечно же, не вспомнить его знаменитое краткое стихотворение:

И ненавижу ее, и люблю. «Почему же?» – ты спросишь.
Сам не знаю, но так чувствую я – и томлюсь.

Ненавидеть свою возлюбленную поэту было за что. Она изменяла ему так часто, как ей хотелось, и Катулл насчитал в ее постели триста любовников (надо полагать, это гипербола). Некоторые из них невольно попадались на острый язычок поэта, и он хлестал их словами без жалости. Мишенями его злых эпиграмм становятся Мамурра, саперный офицер Цезаря, разжиревший на войнах в Галлии, и народный трибун Ватиний, автор законопроекта, по которому Цезарь получал на пять лет в управление провинцию Галлию, человек, ничего не делавший даром, как это отмечает тот же Цезарь. А молодого преуспевающего адвоката Целия Руфа, которому любвеобильная Клодия не отказала в своих ласках, до этого поэт считал «другом и братом», а теперь:

…словно грабитель подполз ты и сердце безжалостно выжег,
отнял подругу мою, все, что я в жизни имел…

И он называет его «подлым предателем и вором», а ее, Лесбию, поддавшуюся соблазну, «чистейшей девушкой». Страдания и муки поэта безмерны, он готов ради любимой, что «женские все волшебства соединила в себе», на любые жертвы, подвиги и безумства, а она просто издевалась над ним и помыкала как рабом, лишь иногда даря редкие мгновения сладостных встреч, убаюкивая затем его страсть туманными обещаниями.

Как это знакомо каждому страдальцу от несчастной любви! В конце концов Катулл начинает понимать, что женские клятвы и заверения «надо записывать в воздухе или быстротекущей воде», и советует самому себе избавиться от наваждения.

Всему Риму, конечно, было известно об этой скандальной связи блудливой богатой патрицианки и провинциального поэта из Вероны, тем более он не скрывал своей страсти, а, наоборот, оповещал о ней в стихах – не только читал их своим друзьям, но ходили они и в списках. Цезарю, разумеется, также хорошо было все известно о безумствах модного стихотворца, однако как он к этому относился, сказать трудно, но, зная любвеобильную и широкую натуру Цезаря, он не без интереса наблюдал за этой потешавшей столицу историей, но едва ли сочувствовал бедному поэту в его терзаниях. Для него женщины всегда были средством, а не целью, за исключением, быть может, Клеопатры.

А кем был для Клодии Катулл? Почему она не порывала с ним и даже после смерти своего мужа давала ему обещания выйти за него замуж? Как и большинство куртизанок, она была женщиной образованной, умной и утонченной, высоко ценившей поэтическое слово и иные изыски культуры, поэтому ничего удивительного, что в хороводе ее любовников появился и модный поэт. Но ее поразила глубина его чувства, на какое был не способен ни один из ее бесчисленных поклонников. Быть может, она хотела прозреть и очиститься в этом светлом источнике и стать Музой этого незаурядного человека, а масштаб его творческого дарования она хорошо видела, но…

Но она не смогла изменить своему образу жизни, ее страстная натура жаждала новых наслаждений в череде любовных приключений, и Катулл был в этой погоне камнем преткновения, да и укором. А кроме того, она была все-таки дамой из высшего общества и, давая поэту легкомысленные обещания стать его женой, едва ли всерьез собиралась замуж за небогатого провинциала.

Так это все и продолжалось. Катулл впадал в тоску, и друзья-неотерики пытались отвлечь его от пагубной страсти вечеринками и походами в театр, который был одной из составляющих того образа жизни, какой вели знатные молодые люди. Помимо обычного времяпрепровождения на бегах и кровавых зрелищах с гладиаторами и дикими зверями, а это было любимым развлечением всех римлян, обычно ходили и на театральные представления.

Каким был театр в то время? Что видели на подмостках римские театралы, каким был репертуар? Наиболее плодовитым драматургом описываемой эпохи был Акций, создавший более пятидесяти пьес, в основном это переложения греческих трагедий Эсхила, Софокла и Еврипида, и они были злободневны в то время, когда тирания наступала на республику, причем написанная на римском материале трагедия «Брут» была в ту пору актуальной и востребованной в политическом контексте.

Но серьезная драма с ее патетическим возвышенным стилем стала уступать место легковесным комедиям, вошедшим в историю театра под названием «ателланы» и «мима». Эти жанры были особенно любимы Суллой, и они прижились на римской сцене. Авторы этих грубоватых драматургических поделок населили сцену уже чисто римскими персонажами, причем из низших слоев общества. Это могли быть трактирщики, проститутки, неудавшиеся политики и прочее. Зритель видел здесь эротику, обжорство, уличные драки и тому подобные мизансцены; высмеивались в спектаклях и власть имущие, причем как их псевдообразованность и влечение к греческой утонченности, так и политическая близорукость.

О содержании этих пьесок можно судить и по их названиям: «Дочь, родившаяся после отца», «Падчерица», «Золовка» и тому подобные. Теперь это называется сериалами, а в прошлые века именовалось мелодрамой.

Первый каменный театр в столице выстроил Помпей в пятьдесят пятом году. Это событие было обставлено помпезно и в национальных, если можно так сказать, традициях: травля диких зверей, причем на арену было выпущено рекордное число львов – пятьсот, а также были показаны сражения со слонами, что римлянам очень понравилось.

Золотая молодежь и падкий до зрелищ бездельничающий плебс были, конечно, рады новинке, где можно было весело провести время, но блюстители строгих римских принципов жизни, такие как Катон, отнеслись к этому новшеству с осуждением. Все беды, уверяли они, от безделья и изнеженности, которые и ведут к утрате нравственных устоев. В старые добрые времена строгость и простота, исконные римские добродетели, были оплотом нравственности, а потому и порядка в государстве. Ведь взять тот же театр. Наши достойные предки, говорили сторонники римской патриархальности, смотрели представления, стоя на разборных трибунах вокруг простенькой временной сцены, и не знали они этого разгула на стадионах, в цирках, тавернах, театрах и прочих сомнительных местах, где можно провести день-деньской в безделье и удовольствиях.

Что и говорить, в этом была своя правда. Суровость и простота действительно были залогом побед римского оружия в завоевательных войнах. А история Рима, по сути, это хронология постоянного и неуклонного захвата новых территорий. Истины ради следует посмотреть и на историю любой другой европейской империи, да и нашей страны.

Завоевательная политика была на протяжении веков главным для правительства делом. Империя жила за счет завоеванных территорий, в какой бы форме ни шла экспансия.

Но вместе с победами римляне принесли в свой гигантский по тем временам мегаполис много чуждых обычаев и культов из Греции и – особенно с Востока, где изнеженность, лень, склонность к безделью и удовольствиям являются своего рода нормой. А у нас в Риме, говорили моралисты, это усиленно насаждается и культивируется, что и ведет к упадку нравственности и дисциплины. Чуть не ежедневно теперь в столице происходят свары, склоки, целые побоища устраивают соперничающие шайки того или иного кандидата. Ни одни выборы не проходят честно, подкуп избирателей стал нормой и так далее.

Что касается шаек, то имелись в виду прежде всего Клодий и его соперник Милон, причем все знали, что оба они марионетки. Строптивый Клодий безобразничает, зная, что Цезарь ему все простит, как простил даже адюльтер со своей женой, а Милон был просто рожден самим Помпеем как оружие против зарвавшегося Клодия.

После того как Клодий организовал побег Тиграна, Помпей твердо решил положить конец его бесчинствам. Союзником в этом деле он решил сделать изгнанного Цицерона, поэтому начал кампанию по его возвращению. Этого хотела также и сенатская олигархия, поэтому за то, чтобы «Отец отечества» вернулся в столицу, проголосовали все сенаторы, кроме, разумеется, Клодия; он один был против. В ответ на такое решение он устроил очередное побоище на Форуме с множеством убитых и раненых, при этом брат Цицерона Квинт лишь чудом избежал гибели.

Сенат поддержало и народное собрание, и Цицерон вернулся в Рим буквально триумфатором. Огромная толпа приветствовала его криками и проводила на Капитолий, где изгнанник возблагодарил богов за свое счастливое возвращение. Затем он выступил в сенате и народном собрании с благодарственными речами. При этом он не скупился и на похвалы самому себе, расценивая свое возвращение при ликовании всего народа даже выше, чем триумф победоносного полководца. Он говорил, что в его полуторагодовое отсутствие в Риме царила анархия, все институты государства без него зачахли и так далее и даже, представляете, урожай не родился! Позже он писал:

«Чье отсутствие более остро чувствовала курия, кого оплакивал Форум, кого не хватало трибунам. С моим отъездом все стало вдруг заброшенным, диким, безмолвным, преисполнилось горя и печали».

Как видим, у великого оратора была завышенная самооценка, он не понимал, что в его отсутствие политическая ситуация слишком сильно изменилась, и он уже давно не является сколь-нибудь значимой фигурой по сравнению с триумвирами. Помимо Помпея и Красса, укреплявших свои позиции с помощью вооруженных отрядов и звонкой монеты, успешно воевавший в Галлии Цезарь призывал к себе на зимние квартиры в Северную Италию своих агентов влияния, где их тоже щедро одаривал, говоря словами Плутарха, «овладевал и самими согражданами при помощи денег, захваченных у неприятеля. А Помпей ничего не замечал».

Этими подачками кормился и Клодий, ставший уже открыто выступать и против Помпея, когда тот попытался вступиться за его врага Милона. Помпею к тому же не давали спокойно спать победы Цезаря в Галлии, поэтому он хотел было двинуться на завоевание Египта, но сенат ему этого не позволил. Приходилось воевать в Риме с наглым Клодием, обвинявшим Великого во всех смертных грехах, в том числе и за плохое снабжение Рима продовольствием, а Помпей был ответственным за это.

В столице тем временем не прекращались кровавые разборки, и Цицерон мог с горечью констатировать, что его мечты о мирном сосуществовании сословий и приоритете, как он выражался, «тоги над мечом» остаются, увы, лишь пустыми фантазиями.

И ему пришлось заниматься только адвокатурой. Одним из громких процессов, где Цицерон выступил в качестве защитника, было обвинение Целия Руфа, тоже, как мы помним, адвоката, в попытке отравления возлюбленной Катулла Клодии. Из речи Цицерона на этом процессе мы узнаем много пикантных подробностей о распутной жизни известной куртизанки не только в столице, но и на модных курортах, где она открыто предавалась грязным развлечениям и торговала собой. Походя, доставалось тут и брату распутницы.

Но тот не оставался безответным и стал говорить о гневе богов на Цицерона, посмевшего возводить дом на месте, посвященном бессмертным. Напомним читателю, что на месте разрушенного дома знаменитого оратора на Палатине Клодий намеревался возвести храм Свободы, но по возвращении Цицерон получил компенсацию от государства за причиненный ему урон и стал восстанавливать свой дом на прежнем месте. Марк Туллий ответил в том смысле, что богохульнику Клодию лучше помолчать о гневе богов после того, как он их оскорбил в праздник Доброй Богини. Но у Клодия были аргументы и посильнее словесных: он попытался с помощью своих молодцов вновь разрушить недостроенный дом Цицерона.

Лишь после этих оскорблений и столкновений Цицерон в какой-то степени отрезвел от оваций и осознал, что «трудно поверить, до чего вероломны главари». Ему теперь действительно приходилось выбирать с кем идти – с Цезарем или Помпеем? И особенно остро эта проблема встала после смерти Красса в Парфии.

Об этом расскажем чуть подробней. В пятьдесят шестом году, когда истекли пятилетние договоренности между триумвирами, они вновь собрались в городе Луке и договорились вот о чем. Консулами на будущий, пятьдесят пятый год, должны были стать Помпей и Красс, после чего они получали на пять лет управление провинциями: Сирией – Красс и Испанией – Помпей. А Цезарю на тот же срок продлевались полномочия в Галлии.

Помпей в Испанию не поехал, остался в столице, предоставив управление провинцией своим легатам, а Красс, ревнующий к славе Помпея и Цезаря на военном поприще, не дождавшись конца своих консульских полномочий, отправился на Восток. Как оказалось, не за военной славой и богатой добычей, а на собственную погибель.

Взаимоотношения Рима и Парфии всегда были в основном дипломатическими – оба государства были достаточно сильны и независимы, и их противостояние на Востоке очень походило на взаимоотношения СССР и США. У парфян была прекрасная армия, в основном конница, и они не раз побеждали римлян. Поэтому и Сулла, если говорить о первом веке, и Помпей старались договариваться с парфянами во время своих восточных кампаний, торгуясь теми или иными царствами или территориями. В пятьдесят четвертом году, когда Красс объявился на Востоке, у римлян было мало поводов обижаться на парфян и тем более навязывать им войну. Но Крассу, как уже сказано, страстно хотелось доказать своим коллегам по триумвирату, что он тоже не лыком шит.

Поначалу военная кампания складывалась для римлян неплохо: были одержаны первые победы и захвачено несколько крепостей в Месопотамии. Но со стороны парфян это было военной хитростью. Проигрывая в первых сражениях, они заманивали Красса, как азартного игрока, в глубь бескрайних пустынь своей страны.

Измотав по безводному зною пешее римское войско, они навязали Крассу генеральное сражение под городом Карр, где одетая в стальные доспехи конница врагов наголову разбила римлян. В сражении погиб и сын полководца. Сам он мог уйти через горные перевалы в Армению, но парфяне навязали ему якобы мирные переговоры, на которые Красс, чувствовавший возможный подвох, сразу не пошел, однако измученные солдаты принудили его к переговорам с полководцем парфян Суреной. Плутарх его описывает так: «Огромный ростом и самый красивый из всех; его женственная красота, казалось, не соответствовала молве о его мужестве – по обычаю мидян, он притирал лицо румянами и разделял волосы пробором».

Во время переговоров Красс был предательски убит. Его отрубленная голова была доставлена ко двору парфянского царя.

В этой бессмысленной и совершенно ненужной Риму войне погибло около сорока тысяч человек, тысячи попали в плен и оказались в рабстве. Кроме того, были отчасти утрачены территории, ранее завоеванные Помпеем.

Бесславная гибель Красса в пустынях Месопотамии принесла Риму не только потери на Востоке, но и еще большую смуту в самом Городе. Триумвирата более не существовало, и борьба между Цезарем и Помпеем становилась неизбежной. Причин к тому и поводов было множество, и одной из них стала смерть во время родов Юлии, жены Помпея и дочери Цезаря. Эта женщина обладала прекрасным характером и женским дипломатическим даром, позволявшим ей благотворно влиять на отца и мужа, не допуская сильного обострения их непростых отношений как соперников на политической арене.

Другой немаловажной и как бы отправной причиной открытого противостояния стали бесчинства и беспорядки в столице, грозившие перерасти в полную анархию. Клодий и Милон превратили город в арену вооруженной борьбы и почти парализовали выборы высших магистратов – они не могли состояться из-за всего этого в течение семи месяцев пятьдесят третьего года.

Клодий выдвигал свою кандидатуру в преторы, а Милон – в консулы. Оба вожака в угоде толпе провозглашали более чем демократичные программы, агитируя за себя не только словом, но также деньгами и оружием. В результате консульские выборы превратились в побоище, в котором пострадали и оба действующих консула.

Развязка наступила в начале пятьдесят второго года, когда соперники случайно встретились на Аппиевой дороге. Клодий двигался в сторону Рима с небольшой, человек в тридцать, вооруженной свитой, а попавшийся навстречу Милон ехал в повозке с женой в сопровождении внушительной охраны, превышающей Клодиеву десятикратно. Глубоко презиравшие друг друга вожаки разминулись было без перепалки, но один из сопровождающих Милона гладиаторов затеял-таки ссору с окружением Клодия. Когда тот подъехал узнать, из-за чего шум, ему нанесли удар то ли копьем, то ли мечом. Раненого отнесли в ближайшую таверну, куда явился Милон и приказал добить соперника.

Тело Клодия при огромном стечении народа было выставлено на Форуме. Затем его сторонники перенесли убитого в Гостилиеву курию, место заседания сената, где сложили погребальный костер из переломанных скамей и кресел. Вместе с Клодием в результате сгорела и курия.

Начались страшные беспорядки. Разнузданная чернь и рабы занялись беззастенчивым грабежом. В это время вернулся в Рим Милон и стал настаивать на проведении консульских выборов. При этом он роздал каждому избирателю по тысяче ассов и был уверен в своей победе. Но противная сторона не давала ему спуску. Сторонники убитого Клодия пытались даже поджечь дом Милона.

Словом, наступила полная анархия, и с этим надо было что-то делать. Нужна была крепкая рука, которая бы навела порядок. Сенат решил вручить всю власть Помпею. Он был назначен консулом без коллеги, то есть фактически диктатором. Против этого не протестовал даже Катон, посчитавший, что лучше такая власть, чем безвластие.

С помощью солдат Помпей быстро разогнал разнузданную толпу, и порядок в городе был восстановлен. После этого начались процессы над виновниками беспорядков. Был привлечен к суду по настоянию Цезаря и один из главных смутьянов Милон. Защищать его вызвался Цицерон, имея перед ним личные обязательства и наивно полагая, что раз Милон – человек Помпея, то диктатор заинтересован в оправдательном приговоре. Но он глубоко заблуждался. Цицерон дальновидностью не отличался и поэтому не понимал, что Милон был нужен Помпею лишь как противоядие против Клодия, человека Цезаря. А раз Клодий уничтожен, то и Милон в сложившихся обстоятельствах Помпею был совершенно не нужен (на консульских выборах он не стал его поддерживать), даже наоборот – свершая акт справедливого возмездия в отношении убийцы, он укреплял свои позиции как беспристрастный руководитель. Помпей даже взял на себя представительство в суде. И когда Цицерон явился на Форум, чтобы оправдывать своего подзащитного, он увидел войска и «Помпея, сидевшего на возвышении, словно посреди военного лагеря». Великий оратор до того перетрусил, что, как пишет Плутарх, «голос его прерывался, руки и ноги дрожали». Стоит ли говорить, что Милон был осужден на изгнание, а его имущество было распродано за долги.

Казалось, Помпей в этот период был недосягаемым соперником для кого бы то ни было, в том числе и для Цезаря. Он обладал всей полнотой власти как консул без коллеги, проконсул Италии и главноуправляющий по снабжению Рима продовольствием. Обе последние синекуры он получил не без помощи Цицерона, так что не зря старался, вытаскивая оратора из ссылки. По Лукскому соглашению имел он власть и над Испанией.

Стремясь еще более упрочить свое положение и укрепиться на будущее, Помпей добивается принятия законов о продлении своих полномочий в этой стратегически важной провинции на очередные пять лет, при этом власть Цезаря на тот же срок в Галлии не продлевалась. А по соглашению в Луке полномочия заканчивались первого марта сорок девятого года; и по тем же договоренностям он становился консулом на сорок восьмой год, таким образом, в течение десяти месяцев, с марта по конец декабря сорок девятого года, он становился частным лицом и мог быть привлечен к суду по любому поводу: за злоупотребления властью, ошибки, подкупы и упущения во время наместничества. Враги Цезаря уже предвкушали сладкую месть, когда он явится из Галлии весной сорок девятого года в качестве беззащитного соискателя консульской власти.

Подобная перспектива Цезаря никоим образом не устраивала, и он через доверенных лиц в столице пытается путем щедрых взяток и соблазнительных обещаний сенаторам и должностным лицам изменить ситуацию в свою пользу. Но большинство сената к Цезарю расположено не было. Все помнили его диктаторские замашки во время консулата, когда он добивался принятия своих законов, не считаясь с мнением сената, да и все вопросы решал единолично, отстранив практически от должности второго консула Бибула. Помпей был более приемлемой фигурой для господ сенаторов. Он хоть и обладал всей полнотой власти в период до гражданской войны, все же старался казаться «первым среди равных», не ссорился с аристократами и проводил выгодные для себя законы и постановления именно через сенат, который был ему нужен и как мощное оружие против Цезаря.

Цицерону была дана в управление Киликия, но ему очень не хотелось покидать столицу, и он медлил с отъездом, да и добирался до места службы непозволительно долго. Поначалу он объехал все свои восемь поместий в Италии, заехал в Афины и лишь к концу лета пятьдесят первого года, а выехал он в конце зимы, прибыл в свою провинцию, где постарался показать, что не будет противоречить своим теоретическим установкам, сделанным им в труде «О государстве».

Его правление, к великому удивлению киликян, резко отличалось от методов его предшественников. Он снизил налоги, отменил действие Юлиева закона, по которому наместника должны содержать за свой счет аборигены, а кроме того, удивил всех тем, что «никого не наказал розгами, ни с кого не сорвал одежды, в гневе никогда не сквернословил, не унижал и с позором не наказывал» (цитата из Плутарха).

Словом, он оказался справедливым и мягким правителем, чем снискал себе любовь. Не обошлось, правда, и без войны, чего Цицерон побаивался. Но парфяне, собиравшиеся было напасть на Киликию, этого не сделали, а усмирение бунтующих горных племен он поручил своему брату Квинту, который служил до этого у Цезаря в Галлии, где и поднабрался военного опыта. За эту победу Цицерон был провозглашен императором и, таким образом, получил право на триумф.

Тем временем пятидесятивосьмилетний Помпей женился на молоденькой Корнелии, вдове сына Красса, погибшего в Месопотамии, дочери Метелла Сципиона. Она была образованной, прекрасно музицировала и была, как пишет Плутарх, «лишена несносного тщеславия». Помпей справил пышную свадьбу и, видимо, был счастлив с молодой женой, годившейся ему в дочери.

Народ по этому поводу брюзжал, что консулу в такое трудное время доверили единолично управлять государством, а он вздумал жениться и сибаритствует в банях; недовольны были и тем, что Помпей стал переделывать римскую конституцию под себя и выгораживать своих новых родичей. Дело в том, что его тесть оказался замешанным в чем-то неблаговидном, однако Помпей уговорил судей не возбуждать процесса; более того, за пять месяцев до окончания своего консульского срока он взял Сципиона себе в сотоварищи, то есть его избрали вторым консулом. Не только на улицах, но и в стенах сената стали возникать разговоры о чрезмерной власти Помпея. Этим воспользовались цезарианцы и выступили с рядом предложений, суть которых сводилась к тому, чтобы оба – Помпей и Цезарь – были уравнены в правах. Предлагалось разоружиться обоим либо дать Цезарю, как и Помпею, новое пятилетнее наместничество в Галлии, тем самым как бы продолжить состояние холодной войны или статус-кво, бывшее до гибели Красса.

Помпей об этом и слышать не хотел. Всеми своими действиями он показывал, что Цезаря не боится, более того, считает его ничтожеством, с которым ему, Помпею Великому, стыдно и тягаться. Когда ему говорили, что у него нет войска, в то время как у Цезаря за Альпами стоят десять закаленных в боях легионов и лично ему преданных, то он со смехом говорил: «Стоит мне только топнуть ногой в любом месте Италии, так в тот же час из-под земли появится и пешее, и конное войско».

Что давало прославленному полководцу такую уверенность в своих силах? Дело в том, что наместник Сирии Бибул, обеспокоенный возможным вторжением парфян, потребовал подкрепления, и сенат постановил выслать туда два легиона, один из которых должен был дать Помпей, а другой – Цезарь. А так как Помпей в свое время дал Цезарю легион для войны в Галлии, он и потребовал, чтобы этот легион был отправлен на Восток. Таким образом, Цезарь лишался сразу двух легионов. Они были отправлены в Капую для дальнейшей переброски в Сирию, при этом Цезарь от своих щедрот выдал каждому солдату по двести пятьдесят драхм. Офицеры, которые привели эти войска из Галлии, говорили, что армия галльского наместника измотана бесконечными сражениями и очень недовольна своим полководцем, поэтому вряд ли пойдет за Цезарем, случись гражданская война. Некоторые историки полагают, что они так говорили с подачи Помпея, готовившего таким образом почву для открытого военного противостояния; он хотел покончить с Цезарем с помощью оружия, надеясь на свой полководческий талант и испанские легионы; к тому же в Капуе стояли присланные соперником войска, так и не ушедшие в Сирию.

Между тем сторонники Цезаря не прекращали попыток мирным путем в сенате договориться о политическом равноправии Помпея и Цезаря. Больше всех старались народные трибуны Гай Курион и Марк Антоний, огромные долги которых оплатил Цезарь; на его стороне оказался и консул Павел, изменивший, по Плутарху, Помпею за полторы тысячи талантов. О Гае Курионе, одаренном политике, который настолько продуманно и тонко проводил в жизнь линию Цезаря, что казался беспристрастным судьей в деле враждующих соперников, римский историк Веллей Патеркул писал: «Самым деятельным и пламенным поджигателем гражданской войны и всех бедствий, беспрерывно следовавших за нею в продолжение двадцати лет, стал народный трибун Гай Курион – человек знатный, красноречивый, отважный, промотавший свое и чужое имущество и стыд, гениально безнравственный, наделенный даром слова на пагубу республики, не способный никакими средствами, никаким стяжанием утолить свои желания и прихоти».

Не правда ли, как похожа эта характеристика на образ Катилины, данный Саллюстием, и на портрет Клодия в изображении Цицерона. Это к тому, какими людьми окружал себя Цезарь, точнее сказать, – пользовался.

Не менее красноречивый Цицерон был также должен Цезарю солидную сумму в восемьсот тысяч сестерциев, поэтому уговаривал Помпея примириться с Цезарем. В своем письме к другу Титу Помпонию Аттику, датированном десятым числом декабря пятидесятого года, он пишет, что встречался с Помпеем и тот «говорил со мной так, словно в предстоящей войне нет сомнений: никаких оснований для надежды на согласие». Его очень беспокоила эта все более накалявшаяся обстановка. Он прекрасно понимал, что «мы имеем дело с чрезвычайно отважным и вполне подготовленным человеком», причем он не без оснований опасается, что исход «будет в пользу той стороны», имея в виду Цезаря. Об этом он пишет тому же адресату днем раньше. Цицерон долго колеблется: к кому примкнуть? Цезарь также пишет к нему с соблазнительными предложениями и уверяет его в своем миролюбии и надеется «свидеться… и воспользоваться твоим советом, дружеским расположением, авторитетом и всесторонней поддержкой». Это он уже писал весной сорок девятого года, когда двигался на Рим, уже покинутый напуганными помпеянцами. В ответ Цицерон пишет, что готов «как друг мира и каждого из вас и как наиболее способный поддержать, благодаря тебе, согласие между вами и согласие между гражданами». В конце концов Цицерон, следуя своим убеждениям, а не трезвому расчету, выбирает Помпея, которого считает более демократичным и неспособным погубить республику.

Тем временем Куриону удается добиться своего. Его предложение о том, чтобы оба соперника отказались от власти и войск, прошло в сенате, за него проголосовало, вопреки всяким прогнозам, подавляющее большинство, лишь двадцать один голос из четырехсот был против. Когда Курион пришел с этой вестью в народное собрание, его встретили «рукоплесканиями, осыпав венками и цветами».

Однако консул Марцелл заявил, что он не может равнодушно смотреть, как десять легионов переходят Альпы и угрожают мирному отечеству, и принимает единоличное решение благословить на войну того, кто будет сражаться за родину. В сопровождении сенаторов он явился к Помпею и разрешил ему набирать новые легионы для борьбы с Цезарем.

Но дело с набором шло туго, воевать против своих никому не хотелось, и простой народ не понимал, зачем нужна эта война, лучше бы примирились, ведь терпели же они друг друга все последнее десятилетие. Когда Цезарь покинул Галлию и двигался к Риму, у Помпея, кроме присланных Цезарем двух легионов, другого войска практически не было. И когда поклонник Катона, язвительный на язык республиканец Фавоний, посоветовал Помпею топнуть ногой, чтобы у него тут же появилось «пешее и конное войско», Великому пришлось отговариваться несознательностью граждан, не желающих защищать отечество.

Цезарь делает еще одну попытку избежать гражданской войны. Он присылает в сенат письмо, где говорит, что соглашается всего лишь с двумя легионами остаться до консульских выборов наместником лишь Предальпийской, то есть ближней к Италии, Галлии, а Заальпийскую с восемью легионами готов передать очередному наместнику. Цицерон пытается уговорить Помпея согласиться на эти условия (худой мир лучше доброй ссоры), и Великий вроде и готов был согласиться, но не хочет, чтобы Цезарь командовал хоть каким-то войском, пусть даже и двумя легионами.

И тут даже был возможен дальнейший торг, однако господа сенаторы просто на дух не переносили галльского выскочку, заявившего, что никому не удастся спихнуть его с первого места на второе, а тем паче на последнее. Поэтому с подачи консула Лентула Антоний, Курион и еще один сторонник Цезаря Кассий Квинт были изгнаны из курии с угрозами и вынуждены были бежать из Рима в одежде рабов к своему сильному покровителю.

Для Цезаря это был подходящий повод начать решительные действия: он намерен восстановить в должностях законно избранных народных трибунов.

Войск у него в Равенне было немного, всего полтора легиона и три сотни кавалерии, поэтому с такими силами надо действовать стремительно, чтобы если не победить, то напугать. Это была излюбленная тактика Цезаря – быстрота, стремительность, внезапность. И это всегда приводило к успеху. Плутарх сообщает, что он «за неполные десять лет войны в Галлии взял штурмом более восьмисот городов, покорил триста племен, сражался с тремя миллионами врагов, из которых один миллион уничтожил на поле боя и столько же захватил в плен». Если эти цифры верны, остается лишь удивляться масштабу учиненных нашим героем кровопролитий. Напомним современному читателю, что воевали в те времена исключительно холодным оружием.

Но о войне в Галлии мы расскажем в следующих главах.

Так вот Цезарь тайно посылает отряд храбрых и смекалистых солдат и центурионов на штурм ближайшего к границе города Аримина (теперешний Римини), а все остальные бывшие в наличии войска отправляет без лишнего шума к границам Италии. Тут же высылает за Альпы приказ, чтобы подтягивались и остальные легионы. Сам же разыгрывает такую комедию. Целый день он старается быть у всех на виду и занимается обычными делами, а вечером устраивает многолюдный ужин; в разгар пира уходит с немногими офицерами и обещает гостям, что скоро вернется. В условленном месте его ожидает нанятая у мельника повозка, и он мчится на ней вдогонку войскам, но в наступившей ночи, когда погасли факелы, он заблудился и лишь к рассвету вышел к реке под названием Рубикон, которая и являлась собственно границей между Италией и Галлией. Здесь он догнал своих воинов и остановился. Как рассказывают, долго колебался. И даже предлагал сподвижникам вернуться, говоря, что стоит перейти речку – и война. Страшная гражданская война.

И вдруг, как пишет Светоний, явилось видение: высокий красивый человек играл на свирели, и к нему стали сходиться пастухи с ближайших пастбищ, солдаты и, конечно, трубачи, военные музыканты. Красивый человек внезапно вырвал у трубача трубу, подал сигнал к наступлению, прыгнул в воду и поплыл к противоположному берегу. Тогда Цезарь воскликнул:

«Вперед! Нас зовут знаменья богов отомстить несправедливым противникам. Жребий брошен!»

А любопытно: была ли это заранее подготовленная инсценировка Цезаря или это анекдот от Светония?


Глава V. Галльские войны

Теперь, дорогие читатели, мы с вами будем получать информацию из первых рук. До сих пор мы писали о нашем герое с чужих слов, доверяя Плутарху, Светонию, Диону Кассию, Аппиану, Саллюстию, Цицерону и другим историкам и очевидцам, а теперь мы заглянем в сочинения великого полководца, где он сам о себе повествует в третьем лице: Цезарь распорядился, Цезарь приказал, Цезарь решил, Цезарь промолчал и так далее. Весьма удобная форма рассказа, если надо скрыть истину. Не так стыдно. От себя скрыть правду невозможно, мы лжем самим себе в редкие минуты самообмана, поэтому говорить о себе в третьем лице чрезвычайно удобно: можно сколько угодно лгать или что-то скрывать, а у читателя складывается впечатление полной объективности – ведь не будет же автор искривлять зеркало истории, описывая события как бы со стороны, включая самого себя в общую картину происходящего.

Обилие имен, названий племен, географических названий, этнографические подробности еще более усиливают правдоподобие. Факты и только факты беспристрастно излагает автор, при этом он как бы издали смотрит на события, которые сам же планирует, провоцирует и воспроизводит в действительности, каковая и предстает в его изложении абсолютно истинной. Такова иллюзия. Конечно, те факты и события, которые могут бросить тень либо быть превратно истолкованы, намеренно опускаются – а если при этом до определенной степени теряются логические и смысловые связи – что ж, читатель вправе сам додумать или развить тот или иной эпизод истории.

Отсюда и стиль повествования. Автор, видимо, хорошо усвоил советы Аристотеля, писавшего, что «достоинство стиля заключается в его ясности». Все изложено четким, намеренно простым языком без метафор, сравнений и блужданий в поисках нужного словосочетания. Кажущаяся утрата субъективности пишущего в третьем лице автора дает читателю ощущение полного тождества с происходящим. Действительность возникает на страницах вполне зримо, будто это кадры кинохроники.

Причем никакой идеологической тенденциозности. Впрочем, она постоянно проступает изнутри и движется по страницам, как бы не подвергаемая никаким сомнениям истина – величие и интересы Рима превыше всего. И автор, полководец Гай Юлий Цезарь, действует и воюет только ради этого. Такое создается впечатление или во всяком случае должно создаваться у читателя. Он не должен замечать действий Гая Юлия Цезаря, направленных к его личной выгоде – военной славе и обогащению, верным инструментам и колее, по которой он движется к первому месту в государстве.

Современники оценивали его «Записки о галльской войне» по-разному. Друг Цезаря и его военный соратник Авл Гирций оценивает «Записки» очень высоко и говорит, что они «не столько дают, сколько отнимают материал у историков». Другой военачальник, Азиний Поллион, писавший стихи и исторические книги, полагает, что «они написаны без должной тщательности и заботы об истине: многое, что делали другие, Цезарь напрасно принимал на веру, и многое, что делал он сам, он умышленно или по забывчивости изображал превратно». Так свидетельствует Светоний. Он же приводит суждение и Цицерона: «Записки, им сочиненные, заслуживают высшей похвалы: в них есть нагая простота и прелесть, свободные от пышного ораторского облачения».

Быть может, Марк Туллий Цицерон как писатель и завидовал в этом Цезарю. Его стиль резко отличается от Цезарева. У Цицерона все насыщено эгоцентризмом, его Я всегда на первом месте, он постоянно стремится убедить читателя в своей необыкновенной мудрости, которую черпает в своих обширнейших знаниях. Тексты пестрят бесчисленными цитатами, подталкивая читателя копаться вместе с автором в каше его ощущений, желаний, разбираться в тонкостях его чувств, сомнений, которые тут же преодолеваются безошибочным выбором позиции, с которой он милостиво разрешает читателю глянуть на найденную с таким трудом истину. Этому же служат и яркие метафоры, колкие остроты в длинных, чуть не на страницу, предложениях. Ему важно было при этом допустить читателя в свою сложную мятущуюся душу, разогреть его воображение бутафорскими декорациями цветистого слога, чтобы окончательно убедить в своей созвучной литературным красотам правоте.

Но обратимся к обозначенной в этой главе теме. Для этого вернемся в Рим во времена первого триумвирата. Политические позиции триумвиров были во многом разными, но они вынуждены были объединиться в личных интересах каждого, при этом скрепили свой союз и матримониальными связями, что давало повод Катону негодовать, что эти люди, пользуясь сводничеством, добиваются высшей власти и распределяют между родственниками должности и провинции. Сенат, не любивший Цезаря, назначил ему, словно в насмешку, после консулата не какую-нибудь провинцию, а наблюдение за лесами и пастбищами, то есть слабенькую синекуру, нечто вроде министра сельского хозяйства.

Но под давлением триумвиров, ставших реальной властью в государстве, был принят проект закона, внесенного народным трибуном Публием Ватинием (это тот, что задаром ничего не делал, один из объектов поэтической сатиры Катулла), по которому Цезарь получал Предальпийскую Галлию и Иллирик сроком на пять лет с правом набора трех легионов. Помпей и Красс настояли, чтобы сенат присовокупил к этому еще и Нарбонскую Галлию с правом набрать еще один легион. Эта провинция предназначалась Метеллу Целеру, но он умер, как поговаривали, не без помощи своей жены Клодии, о которой мы рассказывали в предыдущей главе.

Итак, пятьдесят восьмой год можно назвать началом длившихся более девяти лет галльских войн, которым посвящены «Записки» Цезаря, и они начинаются такой фразой:

«Вся Галлия разделена на три части. В одной живут бельги, в другой аквитаны, в третьей – те племена, которые на их собственном языке называются кельтами, а на нашем – галлами».

Давайте глянем на карту Галлии. Это нынешняя Франция, Бельгия, часть Голландии, Швейцарии и левобережье Рейна. Мы видим, что на этой обширной территории помимо трех названных Цезарем народов обитало множество племен. Тут жили эдуи, гельветы, ремы, арверны, эбуроны, нервии, треверы, лингоны, венеты, сеноны, секваны, морины, белловаки, эбуровики, кеноманы, туроны, петрокории и многие, многие другие, перечислять всех – займет полстраницы. Некоторые из этих экзотических названий будут мелькать на наших страницах по ходу повествования.

Итак, наш герой получил возможность не только обогатиться, а он, по обыкновению, был весь в долгах, но и обрести военную славу, фундамент, с которого можно начать строить дворец собственного величия.

Но вот беда. В Галлии все спокойно, и особых поводов начинать военные действия как будто и нет. Конечно, были прошлые обиды, скажем, на гельветов, полвека назад разгромивших войско консула Луция Кассия. В том злопамятном сражении погиб дед тестя Цезаря, так что это в определенной степени взывало к мести.

Заальпийская Галлия была населена очень воинственными племенами, и между ними частенько бывали распри, а некоторые вожди даже наведывались в Рим, ища поддержки в войне против соседей, – так, в шестьдесят первом году в столицу пожаловал Дивитиак, вождь эдуев, с просьбой помочь ему одолеть агрессивных секванов. Но в целом, повторимся, в Галлии было относительно спокойно, и никто из вождей аборигенов не собирался тревожить границ Римского государства.

Но тут, к счастью нашего героя, племя тех самых обидчиков римского оружия гельветов, самого храброго, как пишет Цезарь, из всех галльских племен, вздумало переселиться со своего места на другие, более хлебородные земли. Это было в обычае племен, и, казалось бы, особых претензий у римлян вызывать не должно. Но они хотят пройти через Нарбонскую Галлию, так называемую Провинцию, а эта территория издавна служит римлянам не только источником продовольствия, но и буфером против непредсказуемых племен Заальпийской Галлии. У гельветов есть и другой путь – через земли секванов, но он, как пишет Цезарь, «узкий и трудный» – между Юрой и Роданом, реки, отделяющей провинцию от остальной Галлии; по этой дороге едва пройдет одна телега, не разминуться, если пойдет встречный обоз.

Для того чтобы помешать гельветам идти по территории Провинции, Цезарь приказал разрушить мост через реку Родан. Он вовсе не хочет, чтобы воинственные гельветы, у которых в голове великодержавные планы, – он убежден, что они хотят завоевать всю Галлию, – шли через провинцию в таком большом количестве вместе с женщинами и детьми. Ведь они будут грабить, чтобы прокормиться. Нет, он, по праву наместника, этого не дозволяет.

К нему приходят послы и спрашивают: в чем, собственно, дело? Почему римляне хотят помешать им идти к морю, в земли сантонов? У них нет злонамеренных целей в отношении римлян и племен, населяющих провинцию. Они пройдут – и все. Римляне потом и знать о них ничего не будут. Идти другим путем, через земли секванов, всем племенем нельзя – «узок и труден путь», а у них обоз с детьми и женщинами.

Но Цезарь не говорит ни да, ни нет. Ему надо выиграть время, чтобы набрать войско и таким образом иметь поддержку своей дипломатии, заключавшейся в данный момент в том, что он не разрешил до апрельских ид двигаться гельветам дальше.

Послы ушли ждать апрельских ид, а Цезарь занялся набором и фортификационными работами: проложил валы и прочие укрепления на реке Родан в тех мелких местах, где могли бы переправиться гельветы. Тем временем к нему подошли набранные войска, и пришедшие в апреле послы услышали от Цезаря неприятные для себя речи: пусть и не пытаются идти через Провинцию, он их не пустит, как не пустил бы никакое другое племя, а уж воинственных обидчиков римлян он опасается более других.

Гельветы сделали несколько безуспешных попыток форсировать реку на плотах и иных подручных средствах, однако быстро поняли, что им не прорвать римских укреплений, и решили договариваться с секванами, чтобы идти неудобной дорогой.

Именно это и надо было честолюбивому полководцу. Эту дорогу ничего не стоит перегородить и расправиться с гельветами. У их покойного вождя Оргеторига были в голове имперские амбиции, он договаривался о союзе с секванами и эдуями, чтобы стать царем всей Галлии. Его преемники не оставили этих коварных замыслов, иначе зачем бы им идти из своей страны? Цезарь как бы читает чужие тайные мысли и этими фантазиями потчует читателя, соблюдая в то же время иллюзорную видимость объективного описания событий. Впрочем, он пытается это подкрепить также сплетнями и доносами.

Помнится, Сервантес сравнивал лживого историка с фальшивомонетчиком.

Итак, Цезарь отправляется в северную Италию, входившую тогда в состав провинции Предальпийская Галлия, и срочно делает набор двух легионов, а еще три вызывает с зимних квартир в Аквилее, и с пятью легионами делает стремительный марш-бросок на юго-запад. Настиг он гельветов, когда они переправлялись через реку Арар. День уже кончался, но Цезарь приказал костров не зажигать, и в третью стражу, а это уже за полночь, набросился на несчастное племя. Победа далась легко: в наступившей темноте не готовые к сражению варвары не смогли дать достойного отпора.

Именно об этом ночном нападении и говорил на очередных переговорах с Цезарем посол гельветов Дивикон. Но пусть Цезарь подумает, что будет, когда гельветы и не только гельветы выступят против легионов наместника в открытом сражении. Место, где это произойдет, римляне будут вспоминать со скорбью, ведь все знают, какие воины гельветы, знают это и римляне, воевавшие тут пятьдесят лет назад под командованием Кассия.

Цезарь спокойно выслушал эти наглые заявления и предложил убираться на прежнее место жительства и оставить заложников. До этого злополучного похода гельветы населяли запад современной Швейцарии, и переселяться их вынудила нестабильная ситуация на границах Галлии с Германией, то есть по реке Рейну.

Говоря о Галлии, что делится на три части, Цезарь имел в виду Галлию Заальпийскую, римляне ее называли «волосатой или в штанах» (Gallia comata vel bracata), потому что аборигены носили длинные волосы и ходили в штанах. Так вот эта Галлия считалась свободной, она не являлась провинцией римского народа, в отличие от Галлии Предальпийской, более романизированной, «одетой в тогу» (Gallia togata), и Нарбонской (нынешняя область Франции Прованс).

Так вот в «волосатой» Галлии была междоусобица между тремя крупными племенами – эдуями, секванами и арвернами. Эдуи всегда искали защиты от соседей в Риме и считались «друзьями римского народа», а секваны позвали из-за Рейна германцев под командованием Ариовиста, который эдуев все-таки победил. Это было за год до консулата Цезаря, то есть в шестидесятом году. За это секваны отдали Ариовисту часть своей территории в области нынешнего Эльзаса. Видимо, именно с тех пор и немцы, и французы считают эти земли своими.

Это и вынудило гельветов уйти от греха подальше, хотя Цезарь утверждал в «Записках», что они переселялись на лучшие земли с коварными завоевательными целями.

Старик Дивикон отказался выдать заложников и двинулся со своими соплеменниками дальше, и Цезарю не оставалось ничего другого, как их преследовать и набегами своей конницы мешать продвижению. Причем он использует для этих целей «друзей римского народа» эдуев, а их войсками командует Думнориг, очень влиятельный человек, амбициозный, претендующий на лидерство не только в своем племени; кроме того, у него жена гельветка. Так вот конница Думнорига постоянно терпит поражения от гельветов, и это начинает казаться Цезарю подозрительным, тем более что и обещанный для римской армии хлеб эдуи хоть и обещают, но не подвозят. Так что тут налицо предательство, и Цезарь намерен всерьез разобраться с Думноригом. Но за него хлопочет его родной брат Дивитиак, убежденный коллаборационист, готовый лизать пятки римлянам. Благодаря его заступничеству Цезарь не казнил Думнорига и ограничился тем, что приставил к нему своих людей, обязанных за ним следить и доносить, если он вновь удумает своевольничать и изменять римским интересам.

О судьбе обоих братьев мы еще расскажем.

В июне пятьдесят восьмого года благодаря хитрой тактической подготовке и опять же под покровом ночи гельветы были окончательно разгромлены под местечком Бибракте. В их лагере были обнаружены составленные на греческом языке списки ушедших на переселение людей. Их оказалось триста шестьдесят восемь тысяч, из них собственно гельветов двести шестьдесят три тысячи, остальные были примкнувшие к ним мелкие племена. По указанию проконсула были составлены списки оставшихся в живых, и их оказалось сто десять тысяч, так что более двухсот пятидесяти тысяч оставили свои головы в этом бесславном походе. Оставшиеся вынуждены были отправиться на свою родину, в Гельвецию.

После этой победы Цезарь созвал галльских царьков на собрание, причем предупредил, что решения этого съезда им надлежит держать в секрете.

О чем шла речь на этом заседании? Основным докладчиком стал Дивитиак. Он сказал, что вся Галлия терпит несносное притеснение германца Ариовиста, пришедшего из-за Рейна по просьбе арвернов и секванов, чтобы помочь им воевать с эдуями. И что в итоге вышло? Ариовист пришел с пятнадцатью тысячами своих воинов, разгромил эдуев, и они «лишились всей знати, всего сената и всей конницы». Затем завоеватель перетащил через Рейн еще сто двадцать тысяч человек на плодородные галльские земли. И дело скоро кончится тем, что эдуям, севанам и другим племенам надо будет, подобно гельветам, спасаться от свирепого Ариовиста, который не только обложил всех непомерной данью, но и набрал заложников, а он их время от времени казнит по мелким поводам для устрашения.

В этом фрагменте «Записок о галльской войне» автор не хочет замечать противоречия. Как помним, в начале он называет гельветов самым сильным и воинственным племенем, замыслившим взять себе самые лучшие земли и коварными средствами и вооруженной силой покорить всю Галлию, опустошить земли верных Риму эдуев, и именно поэтому, дескать, Цезарь и выступил против гельветов и принудил их вернуться. А вот тут вождь эдуев Дивитиак говорит, что они в одинаковом положении с гельветами (и на первом этапе, пока не вмешались римляне, эдуи позволили гельветам идти через свои земли), более того, привел в пример и поход побежденного Цезарем племени как последствие экспансии Ариовиста.

Здесь следует отметить, что «волосатая» Галлия была довольно густо населенной территорией вследствие плодородных земель и сравнительно мягкого климата, и здесь при значительном социальном неравенстве (была своя знать, прослойка зависимого от нее среднего класса, рабы и т. д.) уже отмечалось разделение труда – были земледельцы, скотоводы, ремесленники, торговцы. Существовали и города, точнее, поселения полугородского типа; например, Лютеция, где возник Париж, Ценаб, нынешний Орлеан, и другие. Тут проходили ярмарки, куда стекались купцы из Рима, Греции и других стран, менявших свои цивилизованные товары в основном на вожделенный желтый металл.

Обозначенное Цезарем деление Галлии на три части территориально можно обозначить так: на юго-западе, между Пиренеями и рекой Гарумной (нынешней Гаронной), обитали аквитаны; центральную часть, граничившую на севере с реками Секваной, Сеной и Мозелем, занимали кельты, а север Галлии «в штанах» между Сеной и Рейном был заселен бельгами, наиболее диким и нецивилизованным племенем.

Еще более дикие и вовсе не цивилизованные германцы стремились, естественно, на плодородные галльские земли.

«После этой речи Дивитиака, – читаем в «Записках», – все присутствующие с громким плачем стали просить Цезаря о помощи». Именно это он и хотел от них услышать, а то, что они плакали, так это там как будто и было принято, – разжалобить противника иной раз выгоднее, чем победить. Только секваны не плакали, ни о чем не просили, а «с опущенной головой печально смотрели в землю». Цезарь спросил: а вы что молчите и в землю смотрите? Он спросил их об этом раз и другой, но они продолжали упорно отмалчиваться. Тогда Дивитиак объяснил римлянину причину их молчания: они не смеют ему жаловаться, потому что сами же Ариовиста и позвали, позволив ему и его сородичам жить на их землях, а теперь терпят жестокость и вероломство и не хотят говорить о притеснениях, потому что им первым от Ариовиста и достанется, если он об этом прознает.

Так, стало быть, Ариовист обижает даже секванов? Цезарь изображает возмущение и обещает поговорить с вероломным германцем, на которого в свое консульство возлагал кое-какие надежды, ведь не зря же через сенат прошло постановление о признании Ариовиста царем и союзником римского народа.

У Цезаря, разумеется, уже давно созрел план очередной военной кампании, однако он на этом собрании и словом не обмолвился, что собирается уламывать Ариовиста военной силой.

Так, значит, германец вас обижает? Хорошо, я переговорю с ним, а вы успокойтесь и не хнычьте, Цезарь вас в обиду не даст.

Однако Ариовист, когда к нему прибыли гонцы, чтобы пригласить на переговоры, ответил: «Если бы ему самому был нужен Цезарь, то он к нему и явился бы, а если Цезарю что-либо от него угодно, то он должен прийти к нему». И вообще он удивляется, что нужно римлянам в той части Галлии, которую он завоевал?

До чего наглый народ эти германцы! Галлы, впрочем, не лучше. Цезарь стерпел это, но решил еще раз пригласить Ариовиста на встречу, наказав посланникам, что, если он еще раз откажется от переговоров, передать категорические требования римского проконсула: никаких переселений его сородичей из-за Рейна в Галлию; вернуть эдуям заложников и прекратить их притеснять – эдуи являются друзьями и союзниками римской республики, и по ее законам мы обязаны их защищать. В противном случае Ариовист может нарваться на неприятности. Пусть подумает.

Вождь германцев вновь от встречи уклонился, а Цезарю просил передать, что «право войны позволяет победителям распоряжаться с побежденными, как им угодно; так и римский народ привык распоряжаться с побежденными не по чужому предписанию, а по собственному усмотрению…» Поэтому пусть римляне не мешают ему пользоваться законным правом победителя взимать дань и устанавливать свои порядки. С приходом Цезаря его доходы стали уменьшаться, а это его сильно беспокоит. Поэтому требования проконсула он выполнять не намерен, как не собирается чинить несправедливость относительно эдуев, если они будут исправно платить дань. А если римский военачальник вступится за них силой, то и этого Ариовист не боится – его воины закалены в боях, храбры и неприхотливы. Так что пусть попробует испытать свое военное счастье.

Вместе с этим ответом к римскому полководцу пришло и другое известие, что через Рейн собирается переправляться новая орда германцев, готовых прийти на помощь Ариовисту, если римляне вздумают с ним воевать.

Так что дипломатические ходы были уже бесполезны. Нельзя было терять времени, и со стремительностью, с какой Цезарь делал свои марш-броски, двинулся на Ариовиста и опередил его, не дав захватить столицу секванов Весонтион. А город этот расположен стратегически идеально: его опоясывала, «точно по циркулю», река, а там, где можно было подойти к городу по суше, стояла большая гора. Если бы Ариовист здесь засел, выкурить его отсюда было бы очень непросто, да и времени это заняло бы очень много, потому что в городе было полно продовольствия и оружия.

Здесь Цезарь задержался. Надо было позаботиться о подвозе хлеба и сделать другие приготовления к войне. Во время стоянки его солдаты общались, как это и водится, с местным населением и купцами, и от них они наслушались страшных баек о грозных, рослых и здоровенных германцах, жестоких и неумолимых в бою и, по рассказам галлов, совершенно непобедимых – «во время боя трудно вынести даже выражение их лица и острого взора». Пугали они римлян и непроходимыми лесами, чащами, оврагами, болотами, откуда живыми не выбираются.

У страха, как известно, глаза велики. Золотая римская молодежь, напросившаяся в свиту проконсула в поисках военной славы, струхнула первой, стала проситься в отпуска и писать завещания. Психологическая эта зараза стала молниеносно распространяться среди всего войска, и с этим необходимо было что-то делать.

Цезарь созвал сходку офицеров и центурионов «и в гневных выражениях высказал порицание прежде всего за то, что они думают, будто их дело – спрашивать и раздумывать, куда и с какой целью их ведут…»

Да и чего в конце концов они так панически боятся? Цезарь пока вовсе не намерен воевать с Ариовистом, он хочет с ним договориться миром, ну а если все же он «под влиянием бешенства и безумия» начнет войну, то «зачем они отчаиваются в своей собственной храбрости и осмотрительности своего полководца?». Они боятся германцев, тех самых германцев, что уже не раз испытали силу римского оружия? Вспомните хотя бы Мария, разбившего кимвров и тевтонов. Да и гельветы не раз выходили победителями в сражениях с германцами, а ведь мы с вами совсем недавно разбили их в пух и прах, так чего же бояться?

А что касается дорог, перевалов, трудно проходимых лесов и прочих превратностей, то это дело полководца, и он никому не позволит вмешиваться и давать ему в отчаянии советы – подобных дерзостей он не допустит.

Кроме того, он слышал, что купцы нагнали на солдат такого страху, что те вообще могут отказаться идти в поход. А если бы даже и не пошли, Цезарь не огорчился бы – у него есть десятый легион, в котором он уверен больше, чем в самом себе. Вот с ним-то он и пойдет на врага, преданный и храбрый десятый легион не подведет. И чтобы пресечь дальнейшее распространение паники, он приказывает выступить в поход уже в следующую ночь, в четвертую стражу.

Цезарь был прекрасным психологом. Он знал, что говорил. Десятый легион прислал благодарность за доверие, а другие легионы, возревновав к десятому, через своих офицеров заявили, что были неправильно поняты и без колебаний пойдут за полководцем, куда бы он ни приказал.

«На седьмой день безостановочного марша, – пишет Цезарь, – он получил известие от разведчиков, что войска Ариовиста находятся от нас в двадцати четырех милях».

Вождь германцев, узнавший также, что армия противника уже рядом, сам на этот раз предложил переговоры, но выставил условие, чтобы Цезаря в условленное место сопровождала конница.

Здесь необходимо сделать небольшое отступление и рассказать непосвященному читателю о тогдашней римской армии. Основной контингент составляла тяжеловооруженная пехота. Каждый легионер был вооружен обоюдоострым мечом и копьем с металлическим наконечником; щит в форме полуцилиндра обивался толстой кожей, закрепленной по краям металлом. Панцирь был тоже кожаный с накладками из металла, а шлем – цельнометаллический.

Каждый легионер нес с собой и довольно тяжелую поклажу, где, помимо котелка и запаса пищи, были еще и шанцевые инструменты для постройки лагеря, мостов и других сооружений. Специальных саперных частей для этих целей тогда не было, всем занимались те же солдаты под руководством военных инженеров.

К этому надо добавить всевозможные осадные машины и тогдашнюю разнокалиберную артиллерию – катапульты, баллисты и другие метательные орудия.

Привлекались на службу и чужестранцы, владевшие другими видами оружия, например лучники с Крита или пращники с Балеарских островов.

Флот строился обычно там, где в нем была нужда, например, когда Цезарю вздумалось покорить Британию.

Фуражом и уходом за лошадьми занимались рабы, были они в качестве прислуги и при офицерах.

А конница считалась вспомогательным войском и набиралась из союзников на той территории, где шла война. Так что конница в войске Цезаря здесь состояла из эдуев, и Ариовист, разумеется, менее опасался конных галлов, нежели коварных пеших римлян. Но Цезарь перехитрил противника: посадил на галльских коней верных ему солдат десятого легиона и отправился на переговоры.

Встреча состоялась на холме, равноудаленном от лагерей противников. Конница осталась перед возвышенностью, а полководцы в сопровождении десяти всадников каждый, оставаясь на лошадях, начали переговоры.

Цезарь прежде всего напомнил Ариовисту, что «только благодаря милости и щедрости Цезаря и сената» он получил титул царя и почетную привилегию называться другом и союзником римского народа, а затем повторил свои требования, на которые вождь германцев «дал короткий ответ». Так сказано в «Записках». Ответ, надо догадываться, отрицательный. Затем Ариовист стал говорить с горячной дерзостью, что он первый завоевал эти земли в честном бою, и пусть римляне сюда не лезут, как и он не лезет в их римские провинции. А что касается того, что Цезарь, дескать, желает защитить эдуев, то тут у него серьезные сомнения. Римляне ведь не помогали эдуям в их войне с секванами, равно как и эдуи не помогали римлянам в войне с аллоброгами, так мнится ему, Ариовисту, что это чистейший блеф и предлог для войны с германцами. И если у Цезаря не хватит ума отсюда убраться, то, не ровен час, его голова может упасть с плеч, чему будут очень рады многие сенаторы в Риме, они даже спляшут от радости, а уж об этом-то он знает доподлинно от своих послов в Риме. Поэтому он предлагает римскому проконсулу уйти из «косматой» Галлии и искать свое военное счастье в других местах. В этом случае Ариовист действительно станет его союзником и «отплатит ему большими услугами».

Цезарю, конечно, не в новость слышать, что кое-кто в Риме спляшет от радости при известии о его смерти. Но он сдержался и стал оспаривать исторический, так сказать, аргумент противника: не германцы первыми пришли в Галлию, а римляне, а то, что они оставили в этих краях самоуправление, то на то была воля римского народа, а не Ариовиста, который тем самым нарушил законы Римской республики.

В это время германская конница стала задирать римлян, и переговоры поэтому были сорваны.

Впрочем, Цезарь больше в них и не нуждался, и когда Ариовист предложил возобновить выяснение отношений, проконсул отказался и послал на переговоры своих людей, один из которых «был связан с Ариовистом узами гостеприимства». Оба посланца были арестованы и подвергнуты пыткам и издевательствам. Это уж и совсем развязало Цезарю руки.

Ариовист так и не понял, что его, если можно так сказать, историческая миссия заканчивается. А могла бы продолжиться. Цезарь не напрасно добился в свое консульство признания Ариовиста союзником республики. Он уже знал, что ему достанется в управление Галлия, и готовил почву для победоносного завоевания «косматых» народов, поэтому военная работа германцев по ослаблению наиболее сильных и воинственных племен была ему только на руку. Древнее римское правило: разделяй и властвуй! В конце концов будь Ариовист посговорчивей, он мог бы и дальше оставаться союзником, если бы, конечно, делился данью и награбленным золотом. Так нет же, он возомнил себя повелителем Галлии. Он думает, что Цезарь ему оставит эту богатую страну. Как бы не так!

Начались приготовления к сражению, которого Ариовист поначалу всячески избегал. Цезарь в течение пяти дней выстраивал свои войска для боя, но германцы предпочитали мелкие конные стычки. В этом они были очень искусны, причем каждого германского всадника сопровождал быстроногий пехотинец, бежавший рядом с лошадью, держась за ее гриву, причем ничуть не уступал лошади в скорости, что римлян очень удивляло.

В конце концов Цезарь вынудил Ариовиста принять сражение, и благодаря традиционной стратегии римского боя и умелым тактическим ходам Цезаря и тут ему не было равных, многочисленное германское войско было перебито, а их вождь с большим трудом сумел переправиться на свой берег Рейна.

«Таким образом Цезарь окончил в одно лето две очень большие войны и потому несколько раньше, чем того требовало время года, отвел войско на зимние квартиры к секванам. Комендантом лагеря он назначил Лабиена, а сам отправился в Ближнюю Галлию для судопроизводства».

Этими словами заканчивается первая книга «Записок о галльской войне».

Однако эти «две очень большие войны» не стали последними и решающими в деле покорения Галлии. Вторая книга начинается с того, что Цезарь получает сообщение от Лабиена, что племя бельгов, могущественное и занимающее большую территорию, опасается римлян больше, чем германцев, поэтому они мобилизуют как свои силы, так и призывают к этому другие племена, в том числе и германские. Впрочем, бельги – «по происхождению германцы, которые давно перешли Рейн и обосновались там вследствие плодородия земли, а прежних обитателей – галлов – выгнали».

Они очень гордятся тем, что сумели дать отпор грозным тевтонам и кимврам, не позволив им опустошить свои земли.

Как только Цезарь получил это известие, тотчас вернулся в дикую Галлию. Светоний пишет, что он «не упускал ни одного случая для войны, даже несправедливой или опасной, и первым нападал как на союзные племена, так и на враждебные и дикие, так что сенат однажды даже постановил направить комиссию для расследования положения в Галлии, а некоторые прямо предлагали выдать его неприятелю». Главным из «некоторых» был, конечно, Катон, который и инициировал это предложение.

В случае с бельгами было то же самое. Превентивный мощный удар в генеральном сражении силой нескольких легионов был нанесен по уже потрепанному союзными войсками противнику (верный Дивитиак постарался), и огромная армия бельгов и примкнувших к ним других племен была разгромлена. При этом, как повествует Плутарх, Цезарь «учинил такую резню, что болота и глубокие реки, заваленные множеством трупов, стали легко проходимы для римлян».

После чего с легкостью и быстротой была занята практически вся территория нынешней Бельгии. Свободными остались только дикие нервии, которые «категорически воспрещают ввоз вина и других предметов роскоши, так как полагают, что это изнеживает душу и ослабляет храбрость: эти дикие и очень храбрые люди всячески бранят остальных бельгов за то, что они сдались римскому народу и позорно забыли про свою унаследованную от предков храбрость; они ручаются, что никаких послов не пошлют, никаких условий мира не примут».

Да, с нервиями Цезарю пришлось туго. Его военное счастье висело на волоске. Римляне могли потерпеть страшное поражение, если бы не личная храбрость и находчивость полководца.

Вот как сам Цезарь все это описывает. Нервии взяли в союзники племена атребатов и веромандуев и ожидали подкрепления еще одного племени. Своих женщин, детей и стариков они упрятали в недоступные болотистые леса, а сами понаделали плетней из растущих молодых деревьев и кустарников, что стало непроходимым препятствием для конницы и прекрасной маскировкой для самих нервиев.

Они оказались не так просты, как могло показаться цивилизованным римлянам. Их лазутчики напросились к римлянам в проводники и сообщили своим маршрут движения легионов и прочие сведения. Они ловко этим воспользовались, напав на врага во время постройки лагеря.

Нападение было настолько внезапным и стремительным, что «Цезарь должен был делать все сразу»: дать сигнал к сражению, приказать прекратить постройку лагеря, привести легионы в боевой порядок и так далее. Солдаты, к счастью, были обстрелянные, так что сами знали, как надо поступать в таких экстремальных ситуациях. На этот раз они столкнулись с невероятно храбрым и беспощадным противником. Да и бой был навязан не в строю, а пресловутые плетни сильно мешали полководцу – он не видел, кто и где находится, куда надо слать резервы и тому подобное – в общем, настоящий кровавый хаос.

Нервии бились с такой самоотверженной яростью, что просто смяли хваленые римские легионы и обратили в бегство. Казалось, все было потеряно. Но Цезарь, пробившись в первые ряды сражавшихся, сам стал храбро биться наравне со всеми, чем внушил солдатам веру в победу и поднял их боевой дух. Когда на помощь терпящим поражение пришел любимый полководцем десятый легион, сражение перешло в стадию перелома. Но нервии, в отличие от римлян, не побежали, они, пишет очевидец в своих «Записках», «проявили необыкновенную храбрость: как только падали их первые ряды, следующие шли по трупам павших и сражались стоя на них; когда и эти падали и из трупов образовывались целые груды, то уцелевшие метали с них, точно с горы, свои снаряды в наших, перехватывали их метальные копья и пускали назад в римлян».

Из шестидесяти тысяч нервиев в живых осталось только пятьсот, сообщает тот же источник. Сколько погибло римлян, он умалчивает. Зато сообщает о своем милосердии к уцелевшим: «Цезарь дал им полное помилование, им самим приказал спокойно оставаться в своей стране и городах, а их соседям воспретил чинить им какие бы то ни было оскорбления и насилия».

Вот оно милосердие по Цезарю: уж коли уцелели, разрешаю вам жить у себя на родине; вы так храбро бились, что пришлось вырезать почти весь народ, но зато оставшихся не продадут в рабство.

Не подоспевшие к нервиям адуатуки (если бы явились вовремя, римляне могли потерпеть сокрушительное поражение) вернулись с похода домой, узнав об исходе боя. Они укрылись в защищенном самой природой городе – со всех сторон были неприступные скалы, а единственный проход был загорожен бревнами и камнями. Но это варварам казалось, что они тут в безопасности и их крепость неприступна. Они не ведали, что у римлян есть осадные машины, один вид которых их так устрашил, что они сдались, но часть оружия припрятали и подняли ночью мятеж, который, конечно, был подавлен, и Цезарь продал перекупщикам рабов пятьдесят три тысячи адуатуков. А могли бы жить у себя на родине и быть свободными. Сами виноваты.

После этого Цезарь решил, что Галлия наконец-то покорена и об этом послал подробный отчет в столицу. И хоть господа сенаторы не любили Цезаря, но его блестящие победы и вместе с ними сотни тысяч дешевых рабов и груды золота, хлынувшие в Рим, затмили глаза и им. Сенат постановил отметить победы римского оружия в Галлии пятнадцатидневными молебствиями. «Отличие, – отмечает Цезарь, – которое до сих пор никому не выпадало на долю».


Глава VI. Галльские воины (продолжение)

Однако, несмотря на одержанные над варварами победы, до полного «замирения» (именно такой термин применяет Цезарь) было еще очень далеко.

На одной из страниц своей третьей книги «Записок» он замечает: «…вообще люди от природы стремятся к свободе и ненавидят рабство».

Галлы в этом смысле не были, разумеется, исключением и не смирились с навязанной им римлянами моделью верноподданных, по которой они обязаны платить дань, отдавать заложников и быть живым товаром на невольничьих рынках.

В зимние месяцы пятьдесят седьмого и пятьдесят шестого годов проконсулу вновь пришлось заняться ратным делом. Сначала альпийские горные племена напали на лагерь двенадцатого легиона, и римляне, неся потери, с трудом вырвались из окружения и вынуждены были искать зимние квартиры в Провинции.

А молодой Публий Красс, сын триумвира, зимовавший с седьмым легионом «у самых берегов Океана, в стране андов», решил послать своих людей за провиантом к соседним племенам, в том числе и венетам, известным как опытные мореходы. Они задержали фуражиров, их примеру последовали и другие общины и потребовали у римлян отпустить своих заложников в обмен на задержанных солдат.

Повод к очередной кровавой бойне был нешуточный, и Цезарь, разумеется, тотчас же им воспользовался, при этом послал Лабиена в Бельгию, а Красса в Аквитанию, чтобы они держали эти крупные народы «в повиновении», пока он будет разбираться с этими морскими разбойниками венетами. На этот раз полководцу пришлось вести непривычную войну не на суше, а на воде, и для этого пришлось строить флот. Корабли противника были плоскодонными, что давало им преимущество на отмелях и во время отлива, и парусными. В отличие от римских, гребных (паруса служили лишь вспомогательным средством), что тоже давало врагу превосходство в скорости и во время маневрирования.

На носах римских кораблей примерно на уровне воды были так называемые «ростры» (дословный перевод – клювы), тараны из меди и стали, которыми делали пробоины в кораблях противника. Но этот метод не приносил результата, потому что суда венетов были из дуба, да и посадка у них была низкая. Хитроумные римляне, однако, нашли прекрасный способ борьбы: с помощью прикрепленных к шестам серпов они перерезали крепившие снасти канаты, и когда корабль терял управление, брали его на абордаж, ну а дальше все было в личной храбрости и умении вести рукопашный бой. Победа вновь оказалась за Цезарем, и он приказал побежденных продать в рабство в назидание тем, кто осмелится захватывать в плен мародерствующих римских фуражиров.

Молодой Красс также потешился в Аквитании ратным делом и перебил не один десяток тысяч варваров.

Цезарь произвел зачистки и на других территориях, сжигая поля и селения и угоняя скот.

В Галлии все более или менее поуспокоились, но у Цезаря никогда не переставали чесаться руки, и его алчный взор на этот раз обратился за Рейн. В консульство Помпея и Красса, то есть в пятьдесят пятом году, он решил вторгнуться и на германские земли, а поводом стало миротворчество. Дело в том, что два или три германских племени, притесняемые свебами, самым могущественным народом Германии, переправились через Рейн и завладели галльскими землями. Их следовало, конечно, отправить обратно, но это слишком хлопотно, дипломатия с варварами приводит иной раз к нежелательным последствиям, поэтому он поступил как всегда – перебил в сражении.

Другие германские племена, в частности убии, также жаловались на свебов. И Цезарь решил наведаться за Рейн, куда еще не ступала нога римского легионера. Для этого был выстроен мост. Автор «Записок» дотошно описывает, к каким инженерным хитростям приходилось прибегать, чтобы всего за десять дней возвести надежную переправу через широкую с сильным течением реку.

На другом берегу к проконсулу пожаловали посольства различных племен, но когда он в знак покорности потребовал заложников, этого не дождался – все попрятались в леса. До него дошли слухи, что свебы, племя рослых и могучих бесстрашных воинов, закаленных жизнью под открытым небом и питавшихся исключительно молоком и мясом, запретивших ввоз вина в свою страну, собирают в глухомани огромную армию, чтобы прогнать незваных римлян. Рисковать на чужой территории, не имея надежных тылов, полководец не стал – полной уверенности в победе над многочисленным врагом не было. Он не хотел, чтобы бесстрашные зарейнские варвары сломали ему имидж непобедимого полководца, поэтому приказал разорить близлежащие села и скосить на полях хлеб, затем переправился обратно в Галлию, «полагая, что им достаточно сделано для славы и пользы римского народа».

Лето еще не кончилось, и Цезарь решил использовать благоприятное время года для экспедиции в Британию, куда также еще не ступала нога римского солдата. Островитяне до сих пор свободны, не платят дани и что хуже всего – помогают бунтующим галлам. Этому надо было решительно положить конец.

Первая попытка, можно сказать, была неудачной: римлян не очень приветливо встретили уже у берегов, не давали высаживаться и ввязывались в бой прямо в прибрежных водах. Однако едва солдаты почувствовали под ногами твердую почву, они показали варварам всю мощь римского оружия и обратили их в бегство. «Когда таким образом, – пишет Цезарь, – мир был упрочен», он потребовал, по обыкновению, заложников. Но разыгравшаяся буря и отливы уничтожили большую часть кораблей, и прознавшие об этом британцы вновь попытали свое военное счастье, но, хоть римляне вновь одержали верх, Цезарь счел более разумным вернуться на континент и подготовить вторую, более серьезную экспедицию на остров.

Но едва легионеры высадились на материк, как один из отрядов по пути в лагерь был атакован прибрежным племенем моринов, «которых Цезарь при своем отправлении в Британию оставил замиренными». Пришлось вновь проводить карательную акцию. Удивительный народ эти галлы! Их, как волков из пословицы, сколько ни корми, а они все в лес смотрят. Едва Цезарь куда-либо отлучался, так тут же возникали бунты и восстания. А ведь их кто-то организует.

Поэтому он решил, что во вторую экспедицию в Британию он возьмет с собой ненадежных галльских царьков, и в первую очередь Думнорига, да, того самого, за кем вот уже два года ведется наблюдение. Его брат Дивитиак, кому Цезарь безраздельно доверял, к тому времени умер, а когда был еще жив, проконсул, исходя из беспроигрышного принципа «разделяй и властвуй», как-то ненароком сказал Думноригу, что его брат, конечно, верный друг римского народа, но царем эдуев он видит не его, слепого исполнителя, а такую личность, как Думнориг.

Ну а после смерти Дивитиака ситуация стала играть в пользу Думнорига. Он хоть и слыл патриотом, а большинство эдуйских князьков было склонно к коллаборационизму, ему выгодно было огласить после смерти брата этот разговорчик с Цезарем. Те, конечно, весьма были удивлены: как, Думнориг, за которым приставлена слежка? Не может быть! Но так как опровержения от самого главного начальника не было – не мог же он публично отказаться от своих слов, сказанных в приватной беседе, – то они крепко призадумались. Так что у Думнорига были шансы. Были. Простой народ был за него, а проституирующая элита побита невзначай сказанными словами Цезаря.

Но у проконсула были совершенно иные планы относительно Думнорига, кому были свойственны «беспокойный дух, властолюбие, отвага и большой авторитет у галлов». Он видел его насквозь и был абсолютно убежден, что стоит ему отвернуться, как Думнориг не задумается вонзить ему в спину нож. С такими патриотами надо держать ухо востро, хоть они в твоей власти и добросовестно проливают кровь «для пользы и славы римского народа».

Так вот, когда весной следующего года экспедиция была подготовлена и построены новые корабли, более вместительные и лучше приспособленные для плавания в океане, он вместе с другими приказал и Думноригу сопровождать его в Британию. Тот стал отказываться.

А почему же Думнориг не хочет повоевать в Британии?

Эдуй ответил, что он не прочь и очень даже не прочь, но боится моря, он совершенно сухопутный человек, плавать не умеет, и при всей его очевидной храбрости, в чем Цезарь не раз мог убедиться на суше, на море он просто бесполезный червяк. Нет, он не поплывет в Британию.

Чепуха, заявил проконсул, теперь выстроены такие корабли, что любая буря им нипочем, бояться нечего.

Думнориг стал приводить другие доводы, теперь уже религиозного характера, не позволявшие ему пересекать океан, на что Цезарь попросту не обратил внимания, и никакие другие возражения начальника эдуйской конницы его не убедили. Думнориг, как и многие другие вожди галльских племен, поплывет в Британию. По крайней мере, ему, Цезарю, будет там с ними спокойнее, чем без них.

Погода, впрочем, не благоприятствовала отплытию – сильный норд-вест не давал возможности отчалить более трех недель. Все это время Думнориг вел себя плохо: постоянно общался с галльскими князьками и убеждал их не плыть с проконсулом, замыслившим, по его словам, уничтожить в Британии всю галльскую знать как ненадежную, способную к сопротивлению. Здесь, на глазах галльских народов, он не решается этого сделать. И он вел такую пропаганду все три недели, пока дул проклятый норд-вест. Цезарю, конечно, все было известно от осведомителей из числа тех же князьков.

Но вот, наконец, ветер стих, и была объявлена посадка на корабли. Началась неизбежная в такие часы суматоха, и Думнориг сумел этим воспользоваться и удрал с небольшим отрядом всадников. Когда об этом доложили Цезарю, он отправил за беглецом погоню «с приказом вернуть его, если же он окажет сопротивление и не послушается, то убить».

Думнориг, когда его догнали, конечно же, «оказал сопротивление, стал защищаться с оружием в руках», при этом «не раз кричал, что он свободный человек и гражданин свободного государства».

Свободный человек! Варвар не может быть, по римским понятиям, свободным человеком, тем паче гражданином государства. Какого, спрашивается, государства? Эдуйского? Разве такое есть? Есть пока еще не до конца покоренная Дальняя Галлия, римская провинция со всеми вытекающими отсюда обстоятельствами и, разумеется, весьма куцыми правами местного населения, которые в любой момент могут быть урезаны вплоть до продажи в рабство. Об этом-то Думноригу должно было быть известно, и его предсмертные слова – это чистейший идеализм, недалекие мечтания дерзкого провинциального князька.

Его прирезали на глазах его же людей. Те и пальцем не пошевелили, чтобы встать на его защиту. Они были поумнее: плетью обуха не перешибешь, надо жить и действовать в соответствии со сложившимися обстоятельствами. Этой житейской мудрости простого обывателя свободолюбивый патриот Думнориг, похоже, был начисто лишен.

Вот такая история, читатель. Она вам ничего не напоминает в нашей современной истории? Не будем наталкивать на факты, их более чем достаточно, взять хотя бы самые свежие с точки зрения историка события в Югославии или Ираке и судьбу их президентов.

Итак, Цезарь оставил на материке верного своего славного помощника Лабиена с тремя легионами, чтобы он тут смотрел в оба, а сам с пятью легионами на восьмистах кораблях отправился в Британию.

Но берега туманного Альбиона вновь оказались негостеприимны для завоевателя. Едва он высадил войско на берег и начал боевые действия, как разыгравшаяся буря выбросила все корабли на сушу и «эскадра понесла большой урон». Пришлось солдатам потрудиться, чтобы вытащить весь флот на берег и обнести его валом.

Военные действия в незнакомой лесистой местности шли из рук вон плохо; потому, как признает сам полководец, что «наша пехота со своим тяжелым вооружением не вполне пригодна против подобного врага, так как она не в состоянии преследовать отступающих и не решается выходить из строя».

Итак, экспедиция в Британию, можно сказать, не удалась, но прибавила Цезарю дополнительную славу завоевателя, – он действительно потрепал там прибрежные племена, наложил на них дань и убрался на материк под предлогом волнений в Галлии. Он оставил в «Записках» описания самого острова и некоторые этнографические зарисовки о том, что британцы не едят из религиозных соображений зайцев, гусей и кур; питаются в основном молоком и мясом, одеваются в шкуры и земледелием себя не утруждают; они «красятся вайдой, которая придает их телу голубой цвет», волосы носят длинные, но бреются, оставляя усы.

Да и вообще, если верить Светонию, то он сплавал в Британию лишь потому, что надеялся найти там жемчуг. А эти матовые шарики очень высоко ценились в столице. Вспомним пресловутую жемчужину, которую Цезарь подарил своей любовнице Сервилии, стоимостью шесть миллионов сестерциев; если учесть, что фунт золота стоил четыре тысячи сестерциев, то прикиньте, сколько она «весила» в золотом эквиваленте.

Галлия между тем вновь стала бурлить и кипеть интригами, изменами, заговорами и мятежами. Она уже не была прежней изобильной и цветущей страной. Хоть племена между собой враждовали всегда, но таких масштабных разрушений городов, потрав полей, такого повсеместного хищного грабежа, какой учинили римляне, Галлия не знала.

Мощная волна вооруженных восстаний прокатилась по всей стране, причем в качестве союзников к галлам присоединялись и зарейнские германцы. В некоторых сражениях легаты Цезаря терпели жестокие поражения и войска несли большие людские потери. После этого Цезарь был вынужден изменить политику кнута и пряника по отношению к племенным лидерам. Многие из них разделили судьбу Думнорига. Запуганная знать покорно платила дань, но обездоленный народ уже не хотел подчиняться царькам, которых проконсулу приходилось тасовать как старую колоду. Ему приходилось быть в курсе всех интриг десятков разных племен, вникать в их непростые взаимоотношения, думать, как поступить с тем или иным – себе на уме – князьком, но все было по большому счету напрасно – мятежи вспыхивали постоянно, и их приходилось подавлять с еще пущей жестокостью. Галлия стала казаться выжженной пустыней с развалинами городов. То, что можно было сохранить, было вывезено галлами в леса, чтобы самим не умереть с голоду. Никому не хотелось кормить десять римских легионов и платить к тому же дань звонкой монетой, да и свобода ведь, по определению Цезаря, это всеобщее достояние и к ней стремятся все, кто ее не имеет.

На этом фоне у галлов появляется лидер нового типа из племени арвернов по имени Верцингеториг. Этот молодой человек был сыном, как пишет Цезарь, того, кто «стоял некогда во главе всей Галлии, но за свое стремление к царской власти был убит своими согражданами».

Напомним читателю, что автор этих строк Гай Юлий Цезарь был убит уже своими согражданами именно за это. Удивительно, что история ничему не учит даже таких крупных ее творцов, как герой этой книги.

Верцингеториг оказался очень способным и дальновидным политиком. Он осознал, что те методы борьбы с завоевателями, что до него вели его соплеменники, изначально обречены на провал по многим причинам, но главным, помимо разобщенности, было отсутствие общего плана и верной стратегии ведения войны против захватчиков.

Стратегию и методы он отчасти позаимствовал у римлян. Стал брать заложников у тех народностей, что вступали в его армию, где была установлена жесткая дисциплина. Воинов вождь вербовал не с помощью царьков с их продажным окружением, а среди самого народа, лишенного крова и пропитания, которому нечего было терять, – они пробавлялись лишь грабежами и воровством друг у друга того, что удалось утаить от захватчиков. Дисциплина строилась не только на патриотизме, но и подкреплялась жестокостью. Если уши плохо слышали приказания начальника, а глаза плохо видели цель, то такие уши обрезались, а глаза выкалывались. Таким образом, ему удалось создать неплохую армию, которая строго подчинялась приказам, как это и должно быть в вооруженных силах.

Еще один способ ведения войны был позаимствован у завоевателя: принцип выжженной земли. Если не было возможности собрать с уцелевших полей хлеб и увезти, он сжигал его на корню, а сохранившиеся города и деревни, где бы неприятель мог отдохнуть и пограбить, также превращались в руины.

И все же большой и хорошо укрепленный город Аварик, который Верцингеториг также намеревался спалить, его сподвижники уговорили оставить, ссылаясь на неприступность, – он был окружен рекой и непроходимыми болотами, к нему можно было подойти только в одном хорошо защищенном месте. К этому нетронутому городу и стянулись войска Цезаря в надежде найти здесь пищу и добычу.

У Верцингеторига хоть и не поднялась рука разрушить Аварик, все же остался горький осадок от того, что он поступает вопреки своей логике и совершает стратегическую ошибку. Вождь прекрасно знал, что все ранее защищаемые галлами города расщелкивались противником как орехи и они доставались ненасытным римлянам вместе с женщинами, продовольствием, накопленным золотом и другими ценностями. Но он надеялся, что на этот раз сможет противостоять римлянам, применяя их же методы. Если легионеры подкатывали осадные башни и так называемые «галереи», то защитники делали подкопы, и все сложные технические осадные приспособления оказывались погребенными в провалах.

Сам он вместе со своим войском не находился в самом городе, а поблизости, не давая оголодавшим солдатам противника никакой возможности добыть еду в окрестностях. Все попытки найти пропитание в ближних и даже далеко расположенных селениях пресекались вездесущей конницей Верцингеторига, несмотря на то что Цезарь прибегал к всевозможным хитростям: менял направление, высылал команды фуражиров по ночам и так далее.

Проконсул оказался в невозможном положении. До этого ему не доводилось иметь таких неразрешимых проблем с продовольствием. А Аварик стоял насмерть. Дисциплина и самоотверженность были там на высоте. Полководец описал поразивший его эпизод осады: защитники, лившие на осаждавших горячую смолу и сало, гибли от стрел, но на их месте появлялись другие и делали то же дело. Казалось, они были просто неистребимы. Верцингеториг мог с полным правом говорить своим сподвижникам, что «изнурил голодом большую победоносную армию».

И Цезарь было дрогнул. Собрал сходку и сказал, что не может больше видеть, как его верные солдаты измучены голодом и безуспешными попытками взять Аварик. И предложил прекратить осаду и уйти. И что же он услышал в ответ? Нет, сказали солдаты, ни за что они не уйдут отсюда, пока не возьмут город. Если уйдут, это станет для них просто позором, и не только для них, но и для всего римского народа. Цезарь был очень тронут такой преданностью и горд, что сумел за шесть лет воспитать такую армию. В начале войны его легионеры боялись даже россказней о грозных германцах, а теперь перед ним дисциплинированные, доблестные, бесстрашные, закаленные в бесчисленных схватках солдаты, готовые ради Юлия Цезаря на любые подвиги и лишения. Он был так растроган, что подарил им Аварик. Если город будет взят, сказал он, то будет отдан им на полное разграбление.

Когда и у осажденных галлов закончились припасы, они, по приказу Верцингеторига, решили покинуть город под покровом ночи. Но женщины… ох уж эти женщины! Они подняли вой, что их хотят оставить вместе с детьми на ужасные насилия врагам, и не хотели отпускать защитников из города. Но распоряжения молодого вождя надо было исполнять. Глаза и уши дороже бабьих истерик. Тогда проклятые бабы дали знать врагам, римлянам, что их мужья затеяли бежать. Вот такое случилось, прямо скажем, предательство со стороны слабого пола.

Римлянам удалось-таки усыпить бдительность галлов, и во время проливного дождя легионеры ворвались в город. И началась резня. При этом, как свидетельствует полководец, «солдаты не дали пощады ни дряхлым старикам, ни женщинам, ни малым детям».

Из четырех тысяч осажденных восемьсот все же уцелели и благополучно прорвались к своим. Верцингеториг на другой день собрал собрание и сказал: ну вот видите? А что я вам говорил? Цезарь возьмет любую крепость, и Аварик не мог быть исключением. У римлян есть хитроумные машины, против которых мы бессильны. Мы должны воевать другим способом. Вот если бы мы сожгли Аварик, тогда враг был бы уже повержен, он не смог бы от голода даже доползти до своей Италии. Но не надо отчаиваться, утешал он воинов, наше дело правое, и, значит, победа обязательно будет за нами. При этом надо помнить, что на войне бывают ошибки и нельзя ждать каждодневных успехов. Наше спасение состоит в единстве, уверял он, и только в единстве. Если нам удастся объединить все галльские племена в один союз, то победить нас никому не удастся. И не города надо строить и защищать, как это мы делали раньше, а надо учиться у римлян строить военные лагеря. Вы посмотрите, как много они трудятся, прежде чем поселятся в своей временной крепости, откуда они могут стремительно наступать, а при нужде успешно обороняться. Ну и так далее. Присутствовавшие на собрании единогласно и с шумом одобрения встретили слова своего лидера.

Цезарь в своих «Записках» констатировал, что «в то время, как неудачи полководцев обыкновенно умаляют их авторитет, влияние Верцингеторига, наоборот, от понесенного поражения только стало со дня на день увеличиваться».

И это действительно так. К нему стали примыкать не только постоянно воюющие с римлянами племена, но и те, что считались «замиренными». Верцингеториг и тут продолжал копировать стратегию своего врага. У него были золотоносные рудники, и он покупал себе сторонников не только среди колеблющихся князьков, но и у коллаборационистов.

Для Цезаря стало просто шоком, что эдуи, представляете, эдуи, его верные и обласканные вассалы, тоже оказались предателями! Он потребовал от них десять тысяч пехоты и всю конницу для борьбы с Верцингеторигом, а они повели этих солдат его врагу! И они пришли бы к восставшим, не прояви Цезарь быстроту, когда узнал, что эдуйская пехота идет не туда, куда надо. Он, слава богу, сумел перехватить колонну, однако пора было делать выводы. Правда, с эдуями он сам был отчасти виноват: не на того поставил. На место правителя эдуев было два претендента, и надо быть ставить того, кто будет более зависимым от римлян, а он выбрал того, у кого и без Цезаря были все права на трон. Он-то и начал втравливать свой народ в новую кампанию против благодетеля.

Цезарю, однако, пришлось сделать хорошую мину при плохой игре. Когда послы эдуйской верхушки пришли оправдываться, он сказал им «со всей ласковостью, на какую был способен: из-за глупости и легкомыслия черни он не намерен принимать какие-либо крутые меры против всей общины и лишать эдуев своего обычного благоволения». Еще бы он рискнул принимать суровые меры против эдуев, почти единственных союзников, когда практически все галльские племена (за исключением ремов и лингонов) стекались к Верцингеторигу.

После сдачи Аварика галлы сломали мосты на реке Элавер, чтобы противник не смог переправиться на другой берег и подойти к столице арвернов Герговии, куда римляне все же двинулись другим берегом, надеясь найти переправу или брод. Оба войска двигались по разным берегам на виду друг у друга, поэтому Цезарю пришлось пойти на хитрость, чтобы переправить свои войска: он спрятал пару легионов ночью в лесу и рассредоточил своих солдат так, чтобы галлам с другого берега казалось, что римляне в полном численном комплекте. Утром обе армии двинулись дальше, а оставшиеся легионы занялись постройкой моста на старых сваях.

Таким образом, римлянам удалось перейти на другой берег и подойти к Герговии. «Осмотрев местоположение города, – он лежал на очень высокой горе и все подступы к нему были трудны – Цезарь оставил всякую мысль о штурме и даже к блокаде решил приступить только после полного урегулирования продовольственного дела». Оно и понятно: под Авариком его солдаты наголодались, и он не хотел еще раз подвергать их такому испытанию.

Осада в той или иной степени протекала благополучно, причем Цезарю приходилось отвлекаться на Верцингеторига – он занял удобные позиции перед городом и постоянно тревожил неприятеля своей конницей. Цезарь пытался с помощью фортификационных работ и сложной осадной тактики приблизиться к воротам, и в свое время он подготовил бы штурм, но его неразумные солдаты, можно сказать, испортили ему весь праздник. Когда первая линия обороны в определенный момент была сломлена, а для следующего этапа осады необходимо было подготовиться, его солдаты «вообразили, что для их храбрости не существует ничего непреодолимого» и, несмотря на сигналы трубы об отступлении и приказы офицеров, часть солдат прорвалась-таки к воротам. В городе тут же началась паника, при этом женщины выскакивали на стену, обнажали грудь, швыряли солдатам одежду и золото, умоляя их пощадить, не делать того, что в Аварике. Более того, чтобы еще слаще умилостивить нападавших, некоторые из женщин слезли со стены и стали тут же отдаваться под добродушный хохот солдатни.

На шум прибежали защитники города и с остервенением оскорбленных самцов двинулись на врага и смяли его. В это же время войска Верцингеторига напали на другие подразделения римлян, и в результате сражения прославленный полководец был вынужден с горечью констатировать, что «наши, теснимые со всех сторон, были сбиты с позиции и потеряли сорок шесть центурионов». Это только центурионов, а солдат «без малого семьсот». О количестве раненых не сообщается.

На другой день он собрал сходку и сделал своим солдатам строгий выговор. Ну какого черта они полезли без приказа к воротам крепости? Что им там надо было? Захотелось баб? Ну и что вышло? Он, конечно, восхищен их героизмом и храбростью, но еще раз предупреждает категорически, чтобы без приказа никуда не лезли и не считали бы себя умнее его, Цезаря, гениального полководца.

Герговия так и осталась не взятой, войска прославленного Цезаря оказались побитыми, и ему ничего не оставалось делать, как скрепя сердце признать свое поражение и отступить, тем более эдуи окончательно переметнулись к восставшим и надо было спасать казну, запасы хлеба, заложников и лошадей для конницы, находившихся в эдуйском городе Новиодуне.

Но этого он сделать не успел. Эдуи захватили город, перебили стражу, поделили между собой деньги и лошадей, а хлеб, что могли увезти, увезли, а остальной, чтобы не достался римлянам, потопили в реке. А заложников отправили в эдуйскую столицу Бибракте, где вскоре состоялся съезд представителей всех племен Галлии от Пиренеев до Рейна, за исключением трех, два из них сохранили верность Риму (ремы и лингоны), а третье, треверы, воевало с германцами. Обсуждался план дальнейшего и окончательного изгнания римлян из Галлии, при этом на лидерство в военном командовании пытались претендовать недавно переметнувшиеся к восставшим эдуи, но авторитет Верцингеторига был так велик, что он был вновь провозглашен главнокомандующим. Вождь сказал на съезде, что будет придерживаться прежних методов: в генеральное сражение не ввязываться, сжигать поля и усадьбы и, пользуясь конницей, препятствовать римлянам добывать фураж и пропитание.

А положение Цезаря на тот момент можно было назвать просто критическим. Ему не оставалось ничего другого, как уйти из Дальней Галлии, которую он за истекшие шесть лет так и не сумел покорить, несмотря на бесчисленные победы и всевозможные дипломатические хитрости. На военном совете легаты советовали ему немедленно двигаться в Провинцию, чтобы не допустить туда заразу восстания. Но Цезаря беспокоила судьба легионов Лабиена, стоявшего под Лютецией (Парижем). Он решил с ним соединиться в городе Агединке. Лабиен, получивший приказ Цезаря, сумел переправиться на левый берег Сены и нанести серьезное поражение галлам. Когда обе армии соединились, Цезарь принял решение об отступлении в Провинцию. При этом, зная о превосходстве галльской конницы, он послал эмиссаров за Рейн, чтобы привлечь в свою армию германскую конницу. Как ни странно, германцы пришли и воевали затем не за страх, а за совесть.

Верцингеториг ликовал. Его верная тактика ведения войны дала замечательные плоды: обескровленный и потрепанный враг уходит с его родины. И у него возник соблазн потрепать еще раз прославленные легионы Цезаря и не дать им уйти в Ближнюю Галлию живыми и здоровыми после того, как эдуи и другие вновь примкнувшие к нему племена значительно увеличили его и без того внушительное войско. Теперь он решил, что у него достаточно сил и для генерального сражения, которого он прежде, следуя своему плану, старательно избегал. И это было серьезной ошибкой.

Было решено напасть на отступавших римлян во время марша, когда войска растянуты и отягощены обозом. Галльские всадники поклялись «не принимать в дом и не пускать к детям, родителям и женам никого, кто два раза не проскачет сквозь неприятельскую колонну». На другой день Верцингеториг разделил свою конницу на три отряда, два из которых напали на римлян с флангов, а третий ударил в лоб. Цезарь также поделил всадников на три эскадрона для активного противодействия врагу, а пешее войско выстроилось в каре вокруг обоза. Отличилась в этом сражении и, можно сказать, принесла победу римлянам германская конница. Германцы вышибли галлов с прилегавших возвышенностей и при поддержке легионеров обратили врага в бегство. Верцингеториг вместе со своим пешим войском вынужден был укрыться в расположенной поблизости крепости Алесия. Тут он почему-то изменил своим принципам: жечь города и не замыкаться в крепостных стенах. Но ситуация была не из лучших: надо было спасать войска.

Итак, в августе пятьдесят второго года Верцингеториг был осажден в Алесии, где припасов было ровно на месяц, если иметь в виду его восьмидесятитысячное войско, но там было и местное население, женщины, дети и старики, и у них тоже имелись желудки.

Теперь посмотрим на Алесию сверху: это плато овальной формы, омываемое двумя притоками Бренны и возвышавшееся над равниной отвесными уступами высотой в двести пятьдесят метров. Взять штурмом такие высокие, сооруженные природой «стены» практически невозможно, все осадные приспособления в этом случае оказывались совершенно бесполезными, и, кроме блокады, других вариантов у Цезаря не было. При этом надо было иметь в виду, что к Алесии должны были стянуться на выручку Верцингеторигу значительные войсковые группировки.

Исходя из этого, Цезарь придумал действительно гениальный ход: он сделал двойную линию укреплений. Первую против возможных вылазок осажденных, а вторую – против ожидаемого подкрепления. Таким образом, легионы оказались защищенными с двух сторон и в то же время запертыми между двух окружностей. Перед внешней линией укреплений, за валами, хитроумные латиняне понаделали замаскированных ям с острыми кольями и прочими приспособлениями и ловушками, давая им иной раз поэтические названия – «могильные столбики», «олени» и так далее. Говоря современным языком, все поле перед валом было заминировано.

Цезарь в своих «Записках» довольно подробно описывает фортификационное устройство своих укреплений, занимавших в окружности одиннадцать миль. Эти отчасти сохранившиеся на территории современной Франции сооружения строили не покладая рук солдаты Цезаря, а у него тогда было одиннадцать легионов, стало быть, около пятидесяти тысяч человек.

Едва римляне начали строить укрепления, осажденные тут же сделали вылазку и атаковали конницей. Но и на этот раз германцы оказались на высоте и при поддержке пехотных войск Цезаря загнали врага обратно в их лагерь, расположенный рядом с крепостью.

Верцингеторинг вынужден был осознать, что ему не прорваться без помощи извне, поэтому, пользуясь тем, что укрепления римлян были еще не сплошными, под покровом ночи отправляет свою конницу с поручением как можно скорее подтянуть к Алесии подкрепления.

Возникает вопрос: а почему галльский главнокомандующий, вопреки своей стратегии, остался в Алесии, а не ушел из нее вместе с конницей, раз у него была такая возможность? Вероятно, у него были на то свои соображения, но именно это его и погубило. Если бы он сам организовал снятие блокады, результат, быть может, был бы иным.

Но подмога не торопилась. Сами понимаете, племен много, у каждого свои амбиции, интриги, так что в месячный срок ополчение собрать не удалось. А когда огромная, в четверть миллиона, армия галлов подтянулась наконец к Алесии, осажденные были изнурены голодом настолько, что вынуждены были изгнать из города гражданское население в надежде, что римляне сочтут их пленными и накормят. Но Цезарь приказал не допускать их до своих укреплений, и эта толпа стариков, женщин и детей оказалась между стенами города и валами Цезаря. Их не пускали ни туда, ни сюда, и они постепенно усеивали это пространство своими трупами.

Полчища варваров с яростью ринулись на римские укрепления, но, несмотря на их многократно превосходящие по численности силы, им не удалось прорваться к расположенным на близлежащих холмах римским лагерям. Множество людей было поранено в ловушках, о которых мы писали.

Картину противостояния под Алесией в сентябре пятьдесят второго года схематично можно изобразить так: в середине крепость, похожая на усеченный конус, затем первая, малая, окружность укреплений Цезаря, а между конусом и окружностью голодное гражданское население, частью уже мертвое, а оставшиеся еще не теряют надежды за грамм зерна стать рабами. Вторая – большая окружность – это очень длинные по протяженности укрепления с минными полями перед ними. Между этими окружностями – войска Цезаря.

Подошедшие на выручку галлы пытаются взломать большой круг, а осажденные – малый, и, таким образом, идет сражение. «Цезарь, выбрав удобный пункт, видит с него, что где делается: где наших теснят, туда он посылает резервы». Наиболее уязвимой оказалась идущая по склону часть укреплений, и именно там начинается главная схватка. «Идет большая резня». Эту фразу Цезарь повторяет в своих «Записках» достаточно часто. Полководец это прекрасно видит и приходит туда сам, в результате большой круг начинает, как шар, надуваться и теснить наседавших галлов. Они не выдерживают яростной атаки регулярной армии и обращаются в бегство. И если бы не утомление воинов и наступление темноты, еще многие варвары простились бы с жизнью под ударами мечей римских солдат, больших мастеров колоть и рубить.

Верцингеториг после этого сокрушительного поражения собрал остатки своих войск в крепости и сказал, что «начал войну не ради своих личных выгод, но ради общей свободы». Поэтому пусть соотечественники решат: выдавать его врагам живым или мертвым. Соотечественники решили спросить об этом Цезаря. Тот приказал выдать живым. Тогда великий галльский вождь, единственный, кто смог противостоять завоевателю на равных, надел свои самые лучшие одежды и на боевом коне выехал из крепости. Перед сидевшим на возвышении проконсулом Верцингеториг спешился и опустился на колени. Его заковали и отправили в Рим, где он еще долгих шесть лет будет дожидаться в тюрьме триумфа Цезаря, чтобы пройти среди других знатных пленников в процессии перед колесницей триумфатора, а затем его, следуя обычаям Рима, удавят.

Пленных под Алесией было захвачено так много, что Цезарь от своих щедрот подарил каждому солдату по рабу. Все были довольны. И седьмая книга «Записок о галльской войне» заканчивается такими словами: «На основании донесения Цезаря об этой победе в Риме назначается двадцатидневное молебствие». На пять дней дольше, чем предыдущее.

Собственно говоря, эти записки, как полагают историки, и были написаны после этой победы, когда он зимовал в городе Бибракте. Следующая книга, восьмая, повествующая о дальнейшем «замирении» Галлии, уже написана не им самим, а его легатом Гирцием, и мы лишь вкратце остановимся на событиях в Галлии в пятьдесят первом и пятидесятом годах, ориентируясь уже на Гирция. Его стиль, конечно, не идет ни в какое сравнение с Цезаревым, и автор восьмой книги о войнах в Галлии уже в первых строках признает «красоту и обработанность» сочинений своего патрона и просит читателя даже и не сравнивать в этом смысле себя с писателем Цезарем. Что касается «обработанности», то едва ли наш герой занимался редактурой. Она ему была не нужна. Прежде чем что-либо занести на бумагу, точнее на вощеные дощечки, он точно формулировал это в голове, и это чувствуется в каждой строке его сочинений.

После такого поражения галлам, казалось бы, следовало смириться, принять условия победителя и стать еще одной дойной коровой, то бишь провинцией, римского народа. Но галлы, в отличие от привычных к рабству и подчиненному положению восточных народов, которые в результате завоевательных войн лишь меняли господина, отличались непокоряемым свободолюбием и ни под каким видом не хотели быть рабами.

Убедившись, что, сколько бы они ни собирали людей для войны, а под Алесией их было двести пятьдесят тысяч, римляне все равно их победят силой оружия и стратегии, они решили поднимать восстания одновременно в разных местах, надеясь, что врагу будет не разорваться, именно это может стать путем к свободе.

Вот об этих локальных сражениях, в той или иной мере значимых, и рассказывает Гирций. Наиболее ярким эпизодом, пожалуй, последним в галльских войнах, можно считать осаду Уксеелодуна. Племя кадурков, оборонявшее этот город, могло выдержать долгую осаду – у них было достаточно хлеба и оружия. Но Цезарь очень торопился, срок его полномочий в Галлии уже истекал и, зная о происках Помпея, не желавшего себе никаких соперников, он стремился как можно скорее закончить «замирение» и ехать в Рим.

Полководец был очень раздосадован таким оборотом дела. Крепость взять было никак нельзя, а долгую блокаду он себе позволить не мог. Был придуман хитроумный план: крытую галерею подогнали под стены крепости, где был источник, снабжавший водой осажденных, скрытно провели подземные работы и «обесточили» водоносную жилу. Осажденные сдались не столько от жажды, сколько из убеждения, что источник внезапно иссяк не иначе как по воле богов.

Цезарь, как свидетельствуют древние авторы, был склонен к милосердию. Хотя автору не совсем понятно, что же древние считали милосердием, если миллион убитых галлов во время девятилетней войны не служит свидетельством жестокости?

Во всяком случае, Цезарь побежденных обычно продавал в рабство, иных миловал и, взяв заложников, отправлял на прежнее место жительства и лишь вожаков казнил; но в этом случае с кадурками он, вопреки обыкновению, по мнению древних, проявил жестокость: приказал всем защитникам Уксеелодуна отрубить правую руку. Представь себе, читатель, эту картину.

Впрочем, уходя из Галлии, ему не хотелось тут новых волнений, поэтому он прибег к тактике задаривания насаженных им царьков, надеясь на хотя бы временную преданность.

Отправляясь в Рим, он оставил вместо себя главным тут Тита Лабиена, что, как покажет уже ближайшее будущее, оказалось ошибкой: Лабиен переметнется на сторону Помпея, когда вспыхнет гражданская война.


Глава VII. Гражданская война

Цицерон писал, что «она гражданская в том смысле, что родилась не от разногласий среди граждан, а от дерзости одного падшего гражданина». Имеется в виду, конечно, Цезарь. Но объективности ради, если исходить из анализа источников, надо сделать вывод, что Помпей встал первым на тропу войны, демонстративно не выполняя тех обязательств, которые были приняты в Луке.

Событийную канву, предшествовавшую переходу Цезаря через Рубикон, мы уже очертили в четвертой главе. После взятия Аримина в начале сорок девятого года войска «падшего гражданина» стремительно двигаются к Брундизию, где находится Помпей со своим войском. Гражданская война развязана, хотя итальянские города сдаются Цезарю без боя. В Риме паника, все бегут в Капую, полагая, что на столицу идет новоявленный Сулла. В этой суматошной спешке консул Лентулл не успел вывезти даже государственную казну.

После того как почти вся Италия оказалась в руках Цезаря, Помпей принял решение покинуть Апеннинский полуостров. В Брундизии, где была морская гавань, он спешно собрал флот и удерживал некоторое время город от атак Цезаря. На кораблях были установлены башни, с которых метательными снарядами отражались попытки противника взять город. Все улицы были перерыты рвами и сделаны непроходимыми еще и вбитыми заостренными кольями. Этим выигрывалось время для того, чтобы сделать все необходимые приготовления к бегству.

Когда наконец все было готово к отплытию, брундизийцы, как пишет Цезарь в своих «Записках о гражданской войне», «возмущенные притеснениями со стороны Помпеевых солдат и оскорбительным обращением самого Помпея», дали знать Цезарю сигналами из своих домов, что флот отплывает. Предупредили они и о перерытых и «заминированных» улицах и провели солдат к гавани обходными путями. Однако было уже поздно, удалось захватить лишь пару кораблей противника.

Преследовать неприятеля Цезарь не мог, кораблей не было, поэтому он направился в Рим. Было объявлено заседание сената, куда явились те, кто не успел либо не пожелал бежать вместе с Помпеем.

В своей речи к сенаторам Цезарь подчеркивал, что не хотел для себя никаких исключительных полномочий, а лишь в соответствии с законами и договоренностями с тем же Помпеем планировал добиваться консульства, а не диктатуры, которая де-факто была предоставлена сенатом Помпею. Он напомнил и об оскорблении и изгнании из Рима народных трибунов, а также и о том, что постоянно предлагал мирные переговоры.

Исходя из сложившейся ситуации, он предлагал сенату совместное правление, «но если они из страха будут уклоняться от этого, то он не станет им надоедать и самолично будет управлять государством». Вот так. Без обиняков.

И все же он предложил послать к Помпею переговорщиков, чтобы миром договориться о разделении власти, но никто не хотел ехать, потому что Помпей заявил перед отъездом, что того, кто останется в столице вместе с Цезарем, он будет считать своим врагом. Словом – «кто не с нами, тот против нас».

Убедившись, что сенаторы боятся Великого больше, чем его, он решил не терять даром времени и ехать в Испанию, где были сосредоточены основные воинские контингенты противника. Необходимо было обеспечить тылы, прежде чем преследовать Помпея, находившегося уже в Греции.

Решил он прихватить и государственную казну, хранившуюся в подземельях храма Сатурна, но ему в этом хотел помешать народный трибун Метелл, резонно аппелировавший к законам и пониманию того, что деньги государства собирались не для того, чтобы тратить их на междоусобную войну.

Цезарь на это сказал, по Плутарху, что «оружие и законы не уживаются друг с другом», и послал за людьми, чтобы взломать двери. Когда Метелл вновь попытался противодействовать, Цезарь посоветовал народному трибуну подорожить своей жизнью. «Знай, мальчишка, – сказал он, – что мне гораздо труднее сказать это, чем сделать».

Это изречение позже частенько будет повторять Нерон.

Итак, Цезарь присвоил пятнадцать тысяч слитков золота, тридцать тысяч слитков серебра и тридцать миллионов сестерциев звонкой монетой. Быть может, он считал их своими? Ведь за время Галльской войны он отправлял в казну немалые суммы. Но так или иначе у него теперь были деньги для войны с помпеянцами в Испании, куда он незамедлительно и отбыл.

Туда уже перебрался через Пиренеи из Нарбонской Галлии его легат Фабий с тремя легионами. Противник в Испании располагал семью легионами, но на счастье Цезаря они были рассредоточены: тремя командовал Луций Афраний в Ближней Испании, Марк Петрей находился в Дальней Испании с двумя легионами, а в Лузитании стоял тоже с двумя легионами Варрон.

На пути в Испанию Цезарю надо было пройти через Массилию (нынешний Марсель), но горожане закрывают перед ним ворота, заявив, что не намерены участвовать в распре, они лишь союзники Риму. И пока Помпей и Цезарь между собой не договорятся, а они оба одинаково массилийцами почитаемы, они не пропустят никого из соперников и будут соблюдать нейтралитет.

Это было, конечно, уловкой, потому что командовал обороной города злейший враг Цезаря Домиций Агенобарб. Он был, кстати, прапрадедом императора Нерона и о нем Светоний пишет, что «человек он был слабый духом, но грозного нрава». Он был назначен сенатом преемником Цезаря в Галлии, и на пути в Брундизий Цезарь осадил его в Корфинии; опасаясь плена, Агенобарб принял яд, но отрава оказалась слабой. Взяв Корфиний, Цезарь его помиловал и отпустил, взяв обещание, что тот не будет больше путаться у него под ногами, но Домиций вновь объявился в Массилии, куда привел боевые корабли.

Цезарь решил осадить город, но сделать это весьма трудно, если посмотреть на расположение Марселя. Для блокады необходим был флот, поэтому полководец приказал строить в Арле корабли, а сам попытался сделать то же, что и при осаде Аварика, но на сей раз эти попытки потерпели неудачу. Да и времени у него не было, надо было спешить в Испанию на помощь Фабию, который застрял где-то возле Илерды. Он поручает вести осаду Массилии как с суши, так и с моря, и едет в Испанию.

Он появился там летом сорок девятого года и сразу попал в очень скверную ситуацию, возникшую на сей раз по причине разгула стихии. Страшные проливные дожди принесли на реки большой паводок, что в тех краях не редкость и до сих пор, и построенные Цезарем мосты превратились просто в плавучий сор, добычу Океана. Войска оказались отрезанными от поставок продовольствия, что должны были идти из Галлии. Положение Цезаря было настолько критическим, что его враги праздновали уже победу.

Узнавшие об этом колебавшиеся сенаторы стали покидать Рим и уезжать к Помпею. Так же поступил и Цицерон. Он долго сомневался и никак не мог принять решения, на чью сторону встать, и говорил: «От кого бегу – знаю, а к кому – нет».

Однако Цезарь выстроил новые мосты и тем самым не только решил проблему снабжения своей армии, но и получил новые стратегические возможности для войны с Афранием и Петреем.

Ситуация меняется не в пользу противника еще и потому, что Цезарь сумел расположить в свою пользу местных князьков, ранее преданных Помпею, – щедрость и фортуна Цезаря завораживали всех. Кроме этого хитроумный полководец путем новых фортификационных работ попытался отрезать противника от снабжения, и помпеянцы сделали попытку уйти в другую область Испании. До спасительных гор, где конница Цезаря не смогла бы их настичь, оставалось каких-то пять миль, но стремительным марш-броском противник успел перекрыть путь к отступлению. У цезарианцев была настолько выигрышная позиция, что в случае сражения они без труда могли победить. Это видели все, даже рядовые, и они рвались в бой и требовали от полководца сигнала и команды.

«Но Цезарь стал надеяться достигнуть своей цели без сражения и без потерь, раз ему удалось отрезать противника от продовольствия: зачем же в счастливом бою терять кого-либо из своих? Зачем проливать кровь своих заслуженных солдат? Ведь задача полководца – побеждать столько же умом, сколько и мечом. Жалел он и своих сограждан, которых пришлось бы убивать; и он предпочел одержать победу так, чтобы они остались невредимыми…» Это цитата из «Записок о гражданской войне».

Поэтому вместо ожидаемого Афранием и Петреем губительного для них сражения Цезарь отошел от выгодной позиции и расположил свой лагерь рядом с лагерем противника.

Он знал, что делал. Когда полководцы противника стали сооружать заградительный вал, чтобы можно было беспрепятственно брать воду, и оба ушли из лагеря, солдаты стали ходить друг к другу в гости и брататься. Цезарь этому не препятствовал, а наоборот, поощрял. Его милосердие было высоко оценено солдатами соперника, и они легко поддавались агитации Цезаревых солдат, чтобы переметнуться к более щедрому и удачливому полководцу. А им, по большому счету, было все равно, на чьей стороне воевать. И они готовы были это сделать, но их беспокоила только лишь судьба своих военачальников Афрания и Петрея. Если Цезарь, говорили они, даст гарантию, что он их помилует, то они с превеликим удовольствием… Даже офицеры, а среди них и сын Афрания, склонны были встать под знамена Цезаревой фортуны.

«Цезарь, по общему признанию, пожинал теперь великие плоды своей вчерашней мягкости, и его образ действий встречал со всех сторон полное одобрение».

Но не со стороны легата Петрея. Если Афраний известие о солдатском братании воспринял без особого возмущения, то Петрей раскипятился, приказал казнить обнаруженных в лагере Цезаревых солдат (но их спрятали и ночью дали спокойно уйти) и привел всех к присяге Помпею еще раз. Таким образом, противостояние продолжилось, но ненадолго.

Отрезанная от снабжения испанская армия помпеянцев стала перебегать к Цезарю большими массами, и полководцам пришлось идти на переговоры.

Во время встречи Цезарь стал выговаривать Афранию и Петрею свои претензии к Помпею, под знаменами которого они решили сражаться. Это Помпей, говорил он, стоял под Римом, облеченный диктаторскими полномочиями, и все его действия были направлены именно против него. С этой целью попирались традиции и законы: ему, завоевателю Галлии, не позволили, как всем победоносным полководцам, с триумфом вернуться в Рим и лишь после этого распустить свое войско, как это всегда и делалось. Ему не дали также баллотироваться в консулы и раньше установленного срока послали в преемники неблагодарного Домиция Агенобарба. Перечислив все свои обиды на Помпея, Цезарь сказал, что мог бы воспользоваться испанскими легионами Помпея в своих целях, – он уверен, что солдаты с радостью пойдут за ним, – но он хочет лишь лишить Помпея вооруженной силы. Поэтому предлагает распустить войско, а им самим уйти с Пиренейского полуострова. Это соглашение состоялось в августе сорок девятого года.

Теперь, по окончании кампании в Испании, Цезарь отправился заканчивать осаду Массилии. Там в его отсутствие морскими операциями командовал Децим Брут, а сухопутными – Требоний. Оба воевали успешно, хотя Требонию долго не удавалось подвижными таранами и подкопами прорвать оборону и взять город. Но блокада сделала свое дело, и в конце сорок девятого года город сдался. И тут тоже проявилось великодушие победителя: он не стал устраивать резню, как это обычно бывало в Галлии, а просто лишил город всех его полисных привилегий: права чеканить монету, иметь войска, флот и так далее.

В это время в Плаценции вспыхнул мятеж в войсках Цезаря, получивших приказ идти в Брундизий для дальнейшей их переброски в Македонию, где Помпей уже успел собрать внушительные силы. Солдаты требовали обещанного жалования и роптали, что устали воевать, – они девять лет проливали кровь в Галлии, а теперь и на родине их втянули в кровавую разборку, которая неизвестно когда закончится.

Цезарь не стал подавлять бунт военной силой, а сам приехал из Массилии и в своей речи к солдатам сказал, что война затягивается не по его вине, а что касается денег, то разве мало они получили в Галлии? Кроме того, они клялись ему в верности на всю войну, а теперь хотят бросить его на полпути. И тут же обвинил их в неподчинении командирам и объявил, что наиболее распоясавшийся девятый легион он накажет по закону предков, то есть казнит каждого десятого. Тотчас же раздались вопли о пощаде, а центурионы бросились ему в ноги.

Тогда он приказал выдать зачинщиков, а их оказалось сто двадцать человек; казнены были, таким образом, двенадцать, причем среди этой дюжины оказался и невинный солдат, и по приказу полководца казни был предан оклеветавший его центурион.

Этот эпизод описан у Аппиана, а у Цезаря в его «Записках о гражданской войне» он, понятное дело, не упоминается.

В конце ноября сорок девятого года Цезарь приезжает в Рим. Его провозглашают диктатором, но он пробыл в этой экстраординарной должности всего одиннадцать дней. Ему была необходима полная легитимность своей власти при борьбе с Помпеем, поэтому он становится консулом вместе с Сервилием Исавриком, сыном военачальника, у кого Цезарь в юности начинал военную службу.

Для кампании против Помпея ему нужны были деньги, и он не погнушался для этой цели изъять из храмов сокровища и всю золотую утварь переплавил в монеты, денарии с надписью «Caesar (Цезарь)».

Сенат предложил Цезарю примириться с Помпеем и послать к нему переговорщиков, но Исаврик, второй консул, по неясным причинам этому воспротивился. Впрочем, и так было ясно, что Помпей ни на какие мирные переговоры не пойдет. Слишком велики у него были амбиции – ведь он реально правил государством, был в нем первым человеком и делить власть с Цезарем не намеревался. Обладая в Македонии крупными силами, он надеялся на верную победу над узурпатором, каковым считал соперника, несмотря на легитимность его власти.

А это был весомый козырь в руках Цезаря – он теперь как руководитель государства шел усмирять мятежников именем римского народа. Это придавало ему силы не только в Италии, но и сопредельных территориях, где союзники и правители формально независимых государств вынуждены были в контексте международного права и этики поддерживать все же Цезаря, ибо Помпей на тот момент был всего лишь частным лицом.

Цезарю следовало поторапливаться, потому что Помпей стягивал силы со всех сторон, и его военное могущество увеличивалось со дня на день. Кроме выведенных из Италии пяти легионов, к нему примкнули уже в Македонии бежавшие от войск Цезаря сицилийцы, а также ветераны, осевшие после службы на Крите и в Македонии. На подходе были два легиона из Азии и добровольцы из Испании под командованием разбитого Цезарем Афрания. Из Сирии выступили еще два легиона под командованием Метелла Сципиона. И просто пощечиной Цезарю стало предательство Лабиена, также переметнувшегося к Помпею.

Почему же Лабиен так поступил? Ведь, казалось бы, он обязан Цезарю всем – и военной карьерой, и высоким положением. Корень причины лежал отчасти в том, что завоеватель Галлии был страшным эгоцентристом, и это сквозит на каждой странице его «Записок». Он хоть и говорит о себе в третьем лице, но никого не подпускает и близко к своей славе, солнце его побед светит в полную силу только ему и никому больше. Цезарь еще допускает, что какой-то лучик или отсвет падает на кого-либо из легатов или солдат, он иногда даже сдержанно похваливает того или другого, но чаще говорит о них как о марионетках: как тот или иной выполнил его поручение, такова ему и цена. Это, пожалуй, главное. Он постоянно оставлял своих соратников в тени. Они были всего лишь винтиками в его военно-политической машине. Для Лабиена, талантливого полководца, имевшего достаточно много побед и без непосредственного руководства Цезаря, это было нетерпимо, ему хотелось хоть в какой-то степени чувствовать себя на равных с прославленным полководцем, умалявшим заслуги своего окружения.

Итак, военно-политическая ситуация складывалась для нашего героя в то время весьма неблагоприятно. Посланный в Африку с двумя легионами верный Курион потерпел от сторонников Помпея и царя Юбы сокрушительное поражение. При этом сам полководец, как пишет Цезарь в «Записках», мог спастись, когда стало ясно, что все потеряно, но «Курион твердо заявил, что после потери армии, вверенной ему Цезарем, он не вернется ему на глаза, и погиб в бою с оружием в руках». А ведь Курион не блистал нравственными качествами. Тут уже иной случай: верность господину до гробовой доски. И таких было большинство. Лабиен оказался единственным, кто предал легендарного полководца. Говоря набившими оскомину, но в данном случае подходящими словами, Цезарь так хорошо «закалял сталь», что она ломалась, но не гнулась.

Цезарь понимал, что время не ждет, и уже через декаду после приезда в Рим приступил к переброске своих войск в Грецию. Но кораблей в Брундизии после бегства Помпея почти не осталось. Пришлось консулу переправить лишь половину своей армии, причем флот противника, курсировавший вдоль побережья, чтобы помешать возможной высадке врага, просмотрел это событие, ибо, как хвастливо пишет автор «Записок о гражданской войне», «Цезарь показался у материка раньше, чем мог дойти даже слух о его приближении».

Командовал флотом Помпея Бибул. Десять лет назад Цезарь исполнял вместе с ним консульские обязанности, и, как помним, Бибул в знак протеста против самоуправства напарника заперся у себя в доме и демонстративно не участвовал в управлении государством, и о нем ходили в ту пору такие стишки, приписываемые Катуллу:

В консульство Цезаря то, а не в консульство Бибула было:
В консульство Бибула, друг, не было впрямь ничего.

После этого случая Бибул наладил строгую сторожевую службу по всему побережью, не пропуская ни одной бухточки или другого удобного места для швартовки кораблей. Он так рьяно нес службу, что, несмотря на суровую зиму, сам жил на кораблях и за всем лично доглядывал.

Следующий отрывок под номером девять в третьей книге «Записок о гражданской войне» посвящен подвигу жителей города Салоны, осажденных помпеянцами: «Они обратились к крайнему средству: дали свободу всем взрослым рабам, обрезали волосы у женщин и сделали из них веревки для метательных машин». Они не только выдержали осаду, но и, улучив удобный момент, прорвали блокаду и нанесли поражение помпеянцам, обратив их в бегство. Вот такой любопытный эпизод помещен здесь Цезарем с целью убедить читателя, на какие невероятные жертвы шли ради его правого дела даже греческие женщины. А древние говорили: «Небо украшают звезды, женщин – волосы, а мужчин – бороды».

Цезарю необходимо было выиграть время для того, чтобы дождаться эвакуации оставшихся в Италии войск, поэтому он еще раз решил пойти на мирные переговоры со своим соперником. Посланцем стал дважды попадавшийся в плен к Цезарю префект Вибуллий Руф, который должен был передать Помпею следующее: «Оба они должны наконец отказаться от своего упорства, положить оружие и больше не испытывать военного счастья». Аргументы приводились такие: Помпей выдворен из Италии, потерял обе Испании, Сицилию, Сардинию, а Цезарь тоже потерпел поражение в Африке. «Поэтому им пора пощадить друг друга и государство».

Для Помпея стало полной неожиданностью известие о высадке войск Цезаря на Балканах – он предполагал, что противник пойдет в Грецию сухим путем. Обеспокоен он был и тем, что македонские города открывали перед соперником ворота, как перед главой законной верховной власти Рима.

А на переданные Вибуллием предложения своего врага он ответил: «Зачем мне жизнь, зачем мне гражданские права, если дело будет иметь такой вид, что ими обязан милости Цезаря?»

После получения этих тревожных вестей Помпей поспешил к Диррахию, где были сосредоточены запасы продовольствия и оружия, не останавливаясь даже по ночам. Цезарь также устремился туда же, намереваясь раньше противника овладеть этим важным пунктом, и они, как пишет Аппиан, «как бы состязались в беге». Помпею удалось все же первым достичь Диррахия.

Оба полководца разбили свои лагеря неподалеку друг от друга и не стали предпринимать никаких военных действий. Цезарь по причине нехватки войск, а вот почему Помпей при большом численном перевесе не счел нужным дать сражение – остается неясным. Некоторые историки в качестве причин указывают на его излишнюю осторожность и обычную медлительность, а также возраст – ему было уже пятьдесят восемь лет. К тому же стояла зима, и по устоявшейся традиции римляне не затевали в это время года военных кампаний.

Оставшаяся часть войск Цезаря не могла переправиться из Италии по двум причинам – неспокойное зимнее море и безупречная сторожевая служба Бибула. Он, кстати сказать, сам попал в затруднительное положение: так как побережье было в руках противника, ему было не сойти с кораблей и не запастись водой, едой и дровами. Поэтому Бибул запросил перемирия, надеясь этой хитростью выйти из безвыходной ситуации. Цезарь без труда разгадал замысел своего давнего врага и не дал ему возможности побывать на суше, отчего тот заболел и умер. После его смерти флот Помпея остался без единого руководителя и не так бдительно стал нести сторожевую службу, что Цезарю, понятное дело, было на руку. Он с нетерпением ждал, когда же Марк Антоний переправит через море оставшиеся в Италии легионы, но день проходил за днем, а войска все не прибывали.

В конце концов терпение его лопнуло, и он решил сам сплавать в Брундизий, что было рискованно во всех отношениях: господство противника в прибрежных водах и неспокойное море. Переодевшись в простую одежду, он в сопровождении всего трех рабов, соблюдая инкогнито, сел на небольшой корабль и глубокой ночью отправился вниз по реке к морю. В это время разыгралась буря, и кормчему было не выйти из устья реки еще и по причине морского прилива. Он хотел было повернуть обратно, но его пассажир вдруг воскликнул: «Смелее вперед! Ты везешь Цезаря и его счастье!» Но стихия оказалась сильнее фортуны Цезаря. Пришлось вернуться.

Тогда у Цезаря явилась мысль прибегнуть к уже испытанному в Испании средству разложения армии противника путем солдатской дипломатии. На берег реки Апс, разделявшей лагеря противников, вышел легат Цезаря Ватиний и завел с помпеянцами разговор о том, что все они римские граждане и незачем им проливать кровь друг друга. Надо просто сесть за стол переговоров и все решить. Цезарь давно этого хочет, и им тоже следует надавить на Помпея, который не пускает даже посланников в свой лагерь. Он не желает, видите ли, разговаривать с римскими гражданами, а когда воевал с пиратами, не гнушался с ними общаться. Однако Тит Лабиен, хорошо знавший хитрые уловки своего бывшего шефа, заявил с другого берега: «Никакого мира у нас быть не может, пока нам не доставят голову Цезаря». И разогнал копьями своих солдат намечавшийся митинг.

Давайте еще раз подумаем: какую непрощаемую обиду нанес Лабиену наш герой, чем так уж сильно оскорбил, что недавний соратник обратился в непримиримого врага? Об этом умалчивает как Цезарь в своих «Записках», так и другие источники. А объяснить это, как мы уже пытались, ущемленным честолюбием и республиканскими идеалами явно недостаточно еще и по той причине, что Лабиен прекрасно видел, что Помпей недалек от Цезаря в своих планах сделать республику своей наложницей.

Итак, Цезарь дожидался Марка Антония, а Помпей нового подкрепления из Сирии. Он приказал ее наместнику, своему тестю Метеллу Сципиону, идти на Балканы скорым маршем.

Цезарь, кстати, в своих «Записках о гражданской войне» темными красками описывает наместничество в Сирии Сципиона, который «за некоторые поражения, понесенные им у Амана, провозгласил себя императором» (редкий пример сарказма в Цезаревых сочинениях). Помимо законных налогов, какие тот брал на год, а то и на два вперед, придумывались новые, к примеру, «пошлины с колонн и дверей» и так далее. В этом отношении все правители изобретательны. Как помним из учебников русской истории, Петр Первый брал пошлину за ношение бороды. Помимо этого, разумеется, сирийцы обязаны были поставлять провиант, оружие, лошадей, повозки и многое другое для римской армии. Очень любопытный отрывок, свидетельствующий, что римляне обирали до нитки завоеванные ими провинции. Впрочем, автор «Записок» точно так же поступал в Галлии и Испании, поэтому его возмущение не более чем лицемерие. Он негодует, к примеру, что Сципион приказал «взять из Эфесского святилища его старинные сокровища», и только приказ Помпея немедленно идти на Балканы не позволил Сципиону разграбить Эфесский храм.

Зато сокровища римских храмов ничто не спасло: как помним, Цезарь начеканил из храмового золота денариев со своим профилем. И этот человек еще сокрушается о возможном, но не состоявшемся ограблении восточного святилища, в то время как осквернил храмы в своем отечестве!

Весной попутные ветры позволили наконец-то Антонию пересечь море и достичь балканских берегов. Вот теперь у Цезаря появилась реальная возможность помериться силами в генеральном сражении, но Помпей вовсе к этому не стремился. Тогда Цезарь решил прибегнуть к фортификации. «Это был новый, – пишет он, – и необычный способ ведения войны как по очень большому количеству редутов, по огромному протяжению, по сложности фортификационных работ, по системе блокады, так и во всех других отношениях». Легионеры, надо сказать, работали лопатами не меньше, чем мечами.

Этим полководец решил лишить противника возможности подвозить продовольствие, фураж и вооружение, равно как и новые воинские контингенты. Его солдаты проделали огромную работу, окружив окопами и валами площадь размером в пять с половиной тысяч гектаров. К лету работы были закончены, но консул сильно просчитался, что сможет лишить противника продовольствия, его-то как раз у Помпея было достаточно, да и все необходимое к нему доставлялось морским путем. Зато войска Цезаря жестоко страдали от голода, потому что вся округа была уже полностью выпотрошена реквизициями помпеянцев, и поэтому солдатам непобедимого Цезаря приходилось питаться какими-то съедобными корешками под названием «хара». Но, сообщает тот же источник, «солдаты выносили нужду с поразительным терпением». Они при этом вспоминали, что еще труднее приходилось под Алесией и Авариком, поэтому не роптали, а даже наоборот, похвалялись своей неприхотливостью и в агитационных целях подбрасывали в лагерь Помпея испеченный из корешков хлебушек и кричали, что не снимут осады до тех пор, пока на полях растут такие корешки. Помпей сказал, когда узнал об этом: «С каким зверьем приходится сражаться». Действительно, Цезарь сделал своих солдат неким подобием роботов, беспрекословно и с радостью ему подчинявшихся. Есть такой термин в современной психологии – «радость подчинения». Его ввел в обиход, кажется, Адольф Гитлер, родной, можно сказать, брат Юлия Цезаря по части оболванивания масс.

Хоть еды у помпеянцев хватало, зато с водой Цезарь постарался создать им проблемы, как в свое время племени кадурков, тех самых, кому приказал отрубить правые руки. Были запружены впадавшие в море реки, и солдатам противника пришлось рыть колодцы, но лето было сухое, и они быстро иссякали.

Этим Цезарь вынудил-таки противника перейти к активным боевым действиям. Скажем сразу, в сражении при Диррахии военное счастье оказалось на стороне Помпея. Сам ход сражения описан древними авторами, в том числе очевидцем его и участником Цезарем, довольно противоречиво и до конца остается неясным, почему войска Цезаря попали в страшную мясорубку и вынуждены были обратиться в бегство. Цезарь попытался было остановить отступавших в панике солдат, но при этом едва сам не погиб от руки своего же легионера – тот хотел в страхе рубануть мешавшего ему бежать полководца, однако телохранитель успел отсечь ему руку.

Говоря о причинах поражения, автор «Записок о гражданской войне» указывает и на то обстоятельство, что бывшая в его войске галльская конница переметнулась к Помпею (ох уж эти неблагодарные галлы!), и ее начальники, аллоброги, братья Роукилл и Эг, выдали противнику военные секреты, касавшиеся слабых мест обороны укреплений и караульной службы; в частности, ими было указано место, где был недостроен вал между примыкавшими к морю редутами. «Это… и причинило нам большое несчастье».

Среди других причин он говорит «об обычных на войне случайностях» и о том, что «часто целые армии страдают от ошибки полководца», – вот так вскользь, обтекаемо, не называя на этот раз имени полководца, в то время как слово «Цезарь» встречается, как подсчитано, в его «Записках» семьсот семьдесят пять раз.

В сражении при Диррахии Цезарь потерял, по его собственным сведениям, «девятьсот шестьдесят солдат и двести человек из конницы». Сколько было взято в плен, не упоминается. А пленников Помпей отдал на суд перебежчику Лабиену, который, по словам Цезаря, «стал называть их соратниками, расспрашивать в очень оскорбительных выражениях, имеют ли ветераны привычку бегать, и после этого казнил их на виду у всего войска».

Помпей имел полную возможность добить противника, если бы тотчас же начал преследование деморализованной и потрепанной в бою армии. Но он почему-то этого не сделал, позволив Цезарю с остатками своих войск уйти в Фессалию. Он полагал, что соперник разбит и ему уже не оправиться от поражения. Так же думало его окружение и стало уже делить портфели и должности.

Исследовавший эти события Карл Маркс говорит о «крупнейших военных ошибках» Цезаря, а о Помпее пишет, что «любой заурядный римский полководец, какой-нибудь Красс, раз шесть разбил бы Цезаря во время войны в Эпире. Но с Помпеем можно было все себе позволить».

Это подтверждает и сам проигравший эту битву полководец, сказавший в тот вечер своим офицерам, что для них все было бы потеряно окончательно, «если бы враги имели во главе человека, умеющего побеждать».

Несмотря на неудачу, моральный дух армии Цезаря сломлен не был, солдаты горели желанием загладить свой позор при Диррахии. В очередном историческом сражении при Фарсале они одержали блестящую победу над почти вдвое превосходящими силами противника. Оно состоялось девятого августа сорок восьмого года и выиграно было не только горячим желанием воинов отыграться и восстановить престиж и ореол непобедимости, который они снискали в галльских войнах, но и военным гением Цезаря, на этот раз проявившемся в полном блеске. Он полностью переиграл своего противника. Зная о преимуществах Помпея в коннице (семь тысяч против одной), которая попытается прорвать его правый фланг, применил необычный ход: помимо классических трех линий боевого построения он замаскировал внутри войска и еще одну – четвертую. Это и решило исход сражения. Наткнувшись на эти шесть когорт (около трех тысяч человек), конница противника была сбита с толку неожиданностью и атакой свежих сил Цезаря.

Когда враг дрогнул и началась «большая резня», Цезарь, по Плутарху, «со стоном воскликнул: «Вот чего они хотели, вот до какой крайности меня довели!»

Войска противника действительно понесли большие потери – погибли пятнадцать тысяч человек. В плен сдались двадцать две тысячи, они были помилованы и перешли на сторону Цезаря, при этом он не позволил, как всегда, грабить лагерь врага и отбирать у пленных личные вещи.

Помпей бежал с поля сражения на остров Лесбос. Цезарь решил преследовать его по пятам, чтобы не дать ему времени для набора нового войска. С Лесбоса Помпей направился не в Сирию, как поначалу намеревался, – ведь Восток был его завоеванной вотчиной, – а в Египет, где после смерти царя Птолемея XII, которому Помпей во многом помогал и у них были вполне дружеские отношения, начался династический дележ власти. На престол претендовали его дети: десятилетний мальчик Птолемей XIII Дионис и его семнадцатилетняя сестра Клеопатра.

Ее в то время в Египте не было, она была в Сирии, куда бежала от притеснений брата, точнее, группы влиятельных придворных, желавших править от имени мальчика.

Перед тем как высадиться в Александрии, Помпей, словно предчувствуя недоброе, цитировал Софокла: «Кто направляется к тирану, превращается в его раба, хоть если бы пришел к нему свободным». Египетская верхушка во главе с евнухом Потином уже знала о Фарсале, и ей не с руки было ссориться с Цезарем. Кроме того, они наверняка знали, что Помпей потребует от них как войск для борьбы со своим заклятым врагом, так и выплаты государственного долга, составляющего внушительную сумму в семнадцать миллионов драхм. Поэтому, позволяя ему высадиться в Александрии, египтяне имели злой умысел.

Гнея Помпея Великого закололи прямо в лодке, которая взяла полководца с причалившего в водах Александрийской гавани корабля. На убийство мужа смотрела с палубы его несчастная жена Корнелия, овдовевшая во второй раз, – как помним, она была вдовой и младшего Красса.

Помпей погиб двадцать восьмого сентября сорок восьмого года, ровно тринадцать лет спустя после своего пышного триумфа по случаю победы над Митридатом. Днем раньше ему исполнилось пятьдесят девять лет.


Глава VIII. Большая любовь

Итак, Цезарь в погоне за Помпеем оказывается в Египте, где узнает о смерти своего врага. Ему подносят голову великого полководца и его перстень с печаткой, изображающей вооруженного мечом льва. Он отворачивается и плачет. Искренними ли были эти слезы? Вероятно. Он изначально не хотел с ним войны, и если бы Помпей стал пленником, то наверняка мог бы рассчитывать на милосердие. Но на каких условиях?

Цезарь прибыл в Александрию с двумя легионами и восемью сотнями конницы. Когда он вошел в город, перед ним, как консулом, несли фасцы, и это возмутило толпу, посчитавшую, что этим умаляется достоинство царя. Начались беспорядки, спровоцированные, конечно же, правящей элитой. Цезарь срочно вызвал из Азии еще два легиона, составленных из солдат Помпея.

В Александрии он застрял надолго. Пишет, что из-за пассатов, не дававших, дескать, ему отплыть, а на самом деле, конечно же, из-за Клеопатры.

Цезарь, как консул, решил разобраться в династическом споре, поскольку считал это делом римского народа. Предложил обеим сторонам сложить оружие и дать ему возможность, как третейскому судье и представителю великой державы, разобраться в спорной ситуации и принять окончательное решение. Но евнух Потин, фактически руководивший Египтом вместо малолетнего Птолемея, вовсе не хотел римского вмешательства, несмотря на то, что умерший царь Птолемей XI послал свое завещание также в Рим, и его экземпляр хранился у Помпея. В нем было сказано, чтобы правили Клеопатра и малолетний Птолемей, как муж и жена. И это далеко не единственный случай династического инцеста у Птолемеев, как мы увидим ниже.

Этот евнух (по его приказу, кстати, был обезглавлен Помпей) вызвал стоявшие против Клеопатры войска из Пелусии в столицу, и началась так называемся Александрийская война. Пришлось вести уличные бои с численно превосходящим противником, а затем сжечь неприятельский флот и запереться на острове Фарос, чтобы иметь возможность получать продовольствие морским путем. При этом пожаре, как известно, сгорела и Александрийская библиотека. В этой войне Цезарь неоднократно подвергался смертельным опасностям. Например, в битве при Фаросе, когда переполненная лодка стала тонуть, ему пришлось прыгнуть в воду и добираться до берега вплавь, при этом он греб одной рукой, держа в другой свои записные книжки, а в зубах пурпурный плащ; по другим сведениям, плащ полководца все-таки достался врагу.

В качестве заложника у римского консула находился малолетний царь, а позже к нему пробилась и Клеопатра, с которой он не расставался во время всех передряг Александрийской войны. Их знакомство произошло довольно романтично: ее тайно принес во дворец к Цезарю друг царицы Аполлодор Сицилийский в спальном мешке (в американском фильме «Цезарь и Клеопатра», если читатель помнит, она была завернута в ковер). Предосторожность была не лишней в тогдашней ситуации. Евнух Потин не хотел отдавать власть Клеопатре, надеясь стать регентом при малолетнем Птолемее. Он вообще советовал Цезарю ехать в Рим и заниматься своими делами, а долг, составлявший, как помним, семнадцать миллионов драхм, обещал отдать римлянам позже.

Потин всячески интриговал против Цезаря и как мог ему противодействовал, словно предчувствуя свою смерть из-за него. Собственно говоря, Цезарю вполне могла быть уготована судьба Помпея, если бы его цирюльник не подслушал разговор, из которого становилось ясно, что Потин и военачальник египтян Ахилла сговорились убить и Цезаря, чтобы он не лез в их дела и не требовал долга. Цезарю удалось опередить намерения евнуха, и он его казнил, а Ахилле удалось скрыться к своим войскам, которыми командовал до тех пор, пока не был убит по приказу младшей сестры Клеопатры Арсинои, также претендовавшей на египетский престол. Она поставила во главе войск своего верного евнуха Ганимеда, который довольно успешно сражался с римлянами до подхода к ним подкрепления, а его привел по приказу Цезаря Митридат Пергамский, сын великого полководца.

Итак, Цезарь, как об этом свидетельствуют практически все источники, влюбился в Клеопатру с первого взгляда. Старый ловелас, а ему тогда было уже за пятьдесят, просто потерял голову. Его любвеобильность общеизвестна, но в случае с Клеопатрой все выглядит довольно странно и удивительно. Она не была, вопреки исторической молве, красавицей. Не ищите сходства, дорогие читатели, с Элизабет Тейлор, сыгравшей египетскую царицу в известном американском фильме, лучше взгляните на приведенные в нашей книге ее скульптурные изображения. Она была скорее уродлива, нежели красива: большой горбатый нос, раздвоенный острый подбородок, волевой рот являют скорее некую мужеподобность, нежели очарование женственности, какой мог плениться завоеватель мира. Говорят, она была искусна в сексе (как тут не вспомнить «Египетские ночи» Пушкина). Но кто был учителем в этом? Цезарь или она, семнадцатилетняя?

Но, как бы то ни было, Цезарь, оказавшись победителем в Александрийской войне, стал в то же время побежденным чарами Клеопатры.

Десять лет непрерывных войн измотали даже такого закаленного и неутомимого воина. Да, все имеет свои пределы. Так и Гай Юлий Цезарь решил на время оставить ратный труд (а ему следовало бы идти подавлять очаги сопротивления в Африке, где обосновались сыновья Помпея и непримиримые враги победителя в гражданской войне Катон и Сципион) и отдохнуть. Хотя принято считать, что великие вообще не отдыхают и постоянно трудятся на благо государства. Цезарь был действительно упорным трудоголиком, умел делать несколько дел сразу, не давал лениться не только себе, но и своим подчиненным. Он хоть и был изнежен, как всякий воспитанный в Риме аристократ, но сумел побороть сибаритские привычки и был необычайно воздержан: вина почти не пил, в еде был неприхотлив, спал зачастую под открытым небом и так далее. Но была у него слабость, о которой пели солдаты во время триумфальных шествий:

Прячьте жен: ведем мы в город лысого развратника.
Деньги, занятые в Риме, проблудил ты в Галлии.

Так что можно с уверенностью сказать, что в Галлии наш герой воевал не только с отважными галлами, но и с их женами – как вытекает из солдатской песенки, а уж солдаты все знают о своем полководце.

Египет, конечно, не стал исключением. В эту страну он рвался еще до своего наместничества в Галлии. Его манила туда помимо экономических и политических выгод еще и та самая средневзвешенная европейская культура, к которой он был неравнодушен. Мы применили, быть может, не совсем обдуманное определение в отношении культуры, но оно терпимо, если говорить об Александрии как о розе различных культурных ветров из Азии, Греции и отчасти – Рима. Ну, что касается Рима, то по большому счету алчных и воинственных потомков Ромула мало интересовали тонкости искусства. Отпрыски вскормленного волчицей царя были людьми, что называется, без тени лирических настроений – они строили в постоянных войнах свое великое государство, исповедуя очень суровые правила жизни и не позволяя себе никаких излишеств.

Но когда они стали завоевывать такие государства, как Греция, и увидели помимо совершенной архитектуры и беломраморных шедевров ваяния изящные вещи и прочие изыски художественного ремесла, то постарались перетащить это к себе, причем тащили в самом прямом смысле. Целые храмы, не говоря о статуях, картинах, вазах, серебряной и золотой посуде, меняли свое местопребывание на земле Эллады и переплывали в Рим.

В связи с этим возник соблазн порассуждать о различии понятий культуры и цивилизации и каким образом они перетекают друг в друга, точнее, как цивилизация пытается зачастую насильно внедрить художественные изыски и контекст своего благоустроенного бытия. Но почти сплошь и рядом это и не эклектические даже, а чужеродные наслоения; они несовместимы, но служат желанию изменить прямолинейность вкусов и чувств, избавиться, таким образом, от комплекса культурной неполноценности.

Но происходит странная вещь: прожорливая цивилизация с аппетитом и без остатка поглощает и переваривает в себе бесценные культурные ценности, нивелируя их до своего уровня восприятия, растворяет их, как те жемчужины, что расплавлял безумный Калигула, чтобы выпить их вместе с вином и, таким образом, физиологически овладеть их благоговейной матовой красотой.

Гай Юлий Цезарь, как человек образованный, был не чужд культуре и в то же время, подобно Калигуле, любил ощущать свою власть над всем, в том числе и над красивыми вещами. Трудно говорить о его индивидуальном художественном вкусе, он как-то не обнаруживается. Тогда было модно все греческое и восточное, вероятно, он этому тоже следовал. Коллекционировал красивые вещи, картины и прочее, но пользоваться этим ему было некогда, его образ жизни редко включал в себя культурный досуг, хоть он к этому стремился, ради этого и претерпевал суровые условия войны. Он хотел не просто абсолютной власти, но и видел ее в дорогом убранстве культуры в том смысле, каком ее понимал.

Александрия впитала в себя как эллинистические, так и восточные, малоазийские вливания, не повредив при этом собственным многовековым культурным традициям, она лишь обогатилась и приобрела утонченность, перед которой римляне, и Цезарь не исключение, преклонялись.

Что касается женщин, то у нашего героя было к ним, как мы знаем, не только физиологическое влечение. Они очень часто служили его политическим целям, и просто приходится удивляться его, так сказать, неразборчивости – уж наверняка не все жены римских политиков, включая жену Красса Тертуллу или ту же Муцию, жену Помпея, мать троих детей, были сексапильными красавицами.

В случае с Клеопатрой произошло совпадение государственных интересов и любовного влечения. Трудно сказать, пленилась ли сама юная царица плешивым сладострастником, истинным потомком Венеры, на счету которого были сотни побед на любовном фронте. Скорее всего, она вынуждена была покориться завоевателю, от которого полностью зависела – в его власти была ее царская власть, а также и жизнь.

Конечно, на наш современный взгляд, как мы уже говорили, Клеопатру нельзя назвать красавицей, но, не говоря о том, что о вкусах не спорят, надо признать, что многие великие и достойные мужи, если верить молве, согласны были платить жизнью за одну проведенную с чаровницей ночь.

Чем же она привлекала, если отвлечься от ее скульптурных изображений и профиля на монетах? Вот что пишет о ней Плутарх: «Ее облик, сочетавшийся с редкой убедительной речью, с огромным обаянием, сквозившем в каждом слове, в каждом движении, накрепко врезался в душу». Другой греческий историк Дион Кассий также говорит, что она была «образцом красоты среди женщин и находилась в расцвете молодости, голос у нее был дивный, и она умела пленить своими чарами любого…»

Стало быть, секрет ее притягательности для мужчин состоял в обаянии, грации и умении владеть речью, что в сочетании с искусным макияжем, изысканными платьями, драгоценными украшениями, прическами, духами и прочими женскими отмычками для взлома мужских сердец и давало неотразимый эффект. Эта молоденькая особа обладала к тому же и целеустремленностью, мужеством и крепким характером, позволявшим ей на равных вести войну за трон с мужчинами.

Предком Клеопатры был Птолемей, полководец и телохранитель Александра Македонского, который покорил Египет и основал новую царскую династию. Он эллинизировал Александрию, основал тут музей и библиотеку. Его сын Птолемей II известен тем, что построил одно из чудес света – Фаросский маяк. Он был женат на своей собственной сестре Арсиное II, и этот инцест стал началом деградации династии Птолемеев, что видно на скульптурных портретах последующих царей Египта. Правда, Птолемей V (на скульптурном портрете – полный дегенерат) женился на Клеопатре I, дочери сирийского царя Антиоха III Великого, которая родила сына, а затем отравила мужа и самостоятельно правила Египтом долгие годы.

Легендарная любовница Цезаря, а затем и Антония была уже седьмой по династическому счету Клеопатрой, и в ее жилах, стало быть, текла и сирийская кровь. Она оказалась последней правительницей Египта из династии Птолемеев.

После окончательной победы римского консула над египтянами Клеопатра уговорила его покинуть потрепанную войной и полную коварных авантюристов Александрию и прогуляться с ней по Нилу. Цезарь согласился. Накопившаяся многолетняя усталость требовала отдыха, да и ничто человеческое ему чуждо не было, поэтому он и решил дать себе передышку и провести время в обществе дивной и юной Клеопатры.

Они отправились на царском корабле в Верхний Египет, и это путешествие стало для нашего героя незабываемым. Царица сделала все возможное, чтобы покорить Цезаря и привязать его к себе окончательно. Завоеватель не мог устоять перед восточной роскошью и утонченными ласками египтянки; экзотический секс сочетался с великолепным убранством каюты, дивной изысканной кухней, танцами и всем прочим, что читатель наверняка видел в американских фильмах, посвященных судьбе великой куртизанки древности. Все это вполне могло погрузить Цезаря в нирвану, если учесть, что все последние годы он провел в суровых условиях войны, давая себе передышку лишь на зимних квартирах, где хоть и устраивались пиры, но по римскому образцу и без особых излишеств.

Ну а кроме того, Цезарь был человеком любознательным, и ему интересно было посмотреть на те красоты завоеванной им страны, что с таким тщанием и красочностью описаны Геродотом. Пейзажи действительно открывались потрясающие: после равнинной Дельты являлись вдоль мутной реки укутанные прибрежной зеленью деревни с обязательными финиковыми пальмами, и взору открывались величественные храмы и пирамиды, соревнуясь с самым пылким воображением, какое могло бы себе нарисовать эти невообразимые чудеса. Ну а дальше, в верхнем течении, вблизи острова Элефантины на подходах к Первому Порогу, берега вдруг затвердели черным камнем, тем самым, из которого изваяны статуи фараонов в Фивах; он же служил и строительным материалом для величественных пирамидальных гробниц.

Что и говорить, берега в тех местах так живописны, что просто дух захватывает: пологие и округлые, отполированные водой и ветрами космические черные базальты на фоне яростных закатов и восходов африканского солнца воистину казались божественным проявлением вечности.

Любопытно, а что ворковала в гнездышке любви, плывущем по водам Нила, властелину мира любвеобильная царица? Быть может, о былом и вечном величии Египта, запечатленном в черном базальте храмов и гигантских истуканов со скипетром и державой? Может быть, говорила о том, какую необоримую силу дают правителю эти незамысловатые символы власти? Да он и сам мог видеть, как придворные беспрекословно подчиняются по мановению руки без демократических словопрений, как у него на родине. Быть может, здесь он утвердился в мыслях о пересмотре римской конституции, чтобы в государстве не осталось места выборным махинациям и популистской говорильне, в результате чего возникают гражданские войны и лучшие сыны Ромула убивают друг друга вместо того, чтобы улучшать экономическое состояние великой державы новыми завоеваниями? Похоже, именно здесь, когда он ежедневно мог наблюдать, как четко работает отлаженный механизм исполнения повелений царицы, он вполне мог утвердиться в мысли, что монархия – прекрасный инструмент для управления государством. Управлять одному гораздо проще, удобнее и эффективнее. Власть должна быть единой и неделимой. Впрочем, это отлично понимали и на его родине такие люди, как Марий, Сулла, да и Помпей, хоть он и рядился в тогу республиканца.

Они, как пишет Светоний, «часто пировали до рассвета». И уж эти рассветы Цезарь наверняка запомнил до конца жизни. Таких романов, как с Клеопатрой, у великого завоевателя уже не случалось, да и не до того ему было. Разве что во время очередной войны в Африке он согрешит с женой мавретанского царя Эвноей, но об этом в конце главы.

Так Цезарь и доплыл в нирване и сладких грезах почти до границ с Эфиопией и, скорей всего, еще бы задержался в волшебных объятиях коронованной чаровницы, однако всему есть предел, и первыми ему напомнили об этом его же солдаты. Им надоело сопровождать «лысого кобеля» по жаре и без всякого дела, поэтому они стали открыто роптать. Им давно хотелось домой, в родную Италию, где после триумфа им обещано долгожданное жалованье и надел итальянской земли.

Действительно, Цезарь застрял в Египте на целых девять месяцев, и давно пора было отправляться в Рим и начать обустраивать государство по своему усмотрению. Но тут опять случилась задержка. Надо было привести в чувство зарвавшихся восточных царьков, вновь поднявших головы на фоне затянувшейся гражданской войны.

Фарнак, сын Митридата и его наследник, во время гражданской войны державший сторону Помпея, и когда последний был разбит при Фарсале и погиб от вероломных египтян, а Цезарь был занят Александрийской войной, под шумок занял Каппадокию и Малую Армению, что вызвало естественный протест римлян, считавших эти царства своими вотчинами. Поэтому один из Цезаревых генералов Домиций Кальвин, наместничавший в Азии, решил навести порядок и двинулся на Фарнака, несмотря на то что тот, осознав, что зарвался, готов был на определенных условиях (он покинул Каппадокию, но хотел выторговать себе Армению) обойтись без войны. Для Домиция было большим риском идти на карательную экспедицию в гористую часть Армении всего с одним легионом (остальные два были отосланы Цезарю для войны в Египте). Тем не менее он пошел и потерпел полное поражение.

Цезарю теперь надо было не только привести в чувство зарвавшегося Фарнака, но и вернуть римскому оружию престиж непобедимости.

Когда Цезарь через Сирию добрался до расположения войск Фарнака рядом с местечком Зеле, противник запросил мира, и «послы поднесли Цезарю золотой венок, – как пишет Аппиан, – и, по своей глупости, предложили ему обручиться с дочерью Фарнака». Для римского консула это было действительно почти оскорблением. Он воскликнул: «Неужели этот отцеубийца не получит своей кары немедленно?» Тотчас вскочил на коня и ринулся с тысячью всадников в атаку. Стоит ли говорить, что была одержана победа, Фарнак бежал, потеряв не только завоеванные им малоазийские царства, но и свое кровное, которое Цезарь отдал его брату Митридату Пергамскому, помогавшему ему в Александрийской войне. Вся эта кампания продлилась всего пять дней.

«Сообщая об этом в Рим, – пишет Плутарх, – одному из своих друзей, Матию, Цезарь выразил внезапность и быстроту этой битвы тремя словами: «Пришел, увидел, победил». По-латыни эти слова, имеющие одинаковые окончания, создают впечатление убедительной краткости».

Да, «Veni, vidi, viсi». Прошло две тысячи лет, а эта фразочка все еще в ходу и верно служит всяким горделивым честолюбцам.

После этой молниеносной войны Цезарь не раз говорил, что не удивляется Помпеевым победам на Востоке – легко воевать с теми, кто не умеет этого делать и поднимает лапки кверху при всякой неудаче. Попробовал бы счастливчик Помпей повоевать с галлами или с теми же германцами, которые плетут новую войну сразу после поражения. Целых девять лет потребовалось даже такому гениальному полководцу, как он, чтобы достичь кое-какого результата. А сколько раз все дело висело на волоске?

А с другой стороны: легко было Цезарю одерживать победы над слабым и запуганным противником там, где Помпей уже проделал всю главную военно-политическую работу.

Ну а теперь следовало поторопиться в Рим, где без него вновь стало неспокойно. Помимо обычных и всегда чрезвычайно острых взаимоотношений должников и кредиторов, постоянно пучивших общественное спокойствие в столице, а также недовольства населения растущей платой за жилье и цен на хлеб, добавились и новые проблемы. Столичным жителям очень не нравилось поведение оставленного на хозяйстве в Риме Марка Антония. Мало того что он беззастенчиво грабил казну и со своими собутыльниками ежедневно предавался оргиям (Марк Антоний был невоздержан как в отношении вина, так и женщин), еще и не постыдился занять дом Помпея и даже начал его перестраивать, так как, по его разумению, он был недостаточно вместителен для многочисленных гостей на его пирах. Помпей тогда казался римлянам олицетворением республиканских идеалов, и подобные поступки Антония оскорбляли их гражданские чувства. «Цезарь все это замечал, – пишет Плутарх, – однако положение дел в государстве вынуждало его пользоваться услугами таких помощников». Заметим, что услугами именно такого сорта людей он постоянно и пользовался.

Похоже, что Марк Антоний и его приятели не только пьянствовали и блудили, но и разглашали государственные тайны. Во всяком случае, хоть это в столице и было секретом Полишинеля, до расположенных в Кампании легионов дошли верные слухи, что Цезарь решил вновь послать их на войну, на этот раз в Африку, куда стеклись все его недруги. Здесь оказались и Катон, и Лабиен, и Афраний, и Петрей, а возглавлял войска, как проконсул и император, Метелл Сципион, располагавший внушительной вооруженной силой из десяти легионов, не считая войск поддерживавшего его нумидийского царя Юбы.

Так вот ветераны Цезаря взбунтовались, они устали, они не хотели воевать и мечтали об обещанном жаловании и отдыхе на итальянской земле.

Цезарь появился среди митингующих на Марсовом поле солдат, как всегда, внезапно. Когда полководец взошел на трибуну, легионеры притихли, чтобы услышать, что он будет говорить.

Они не хотят больше воевать? Хотят в отставку? Он понимает, что они устали. Понимает. Поэтому у него нет возражений. Вы уволены. Но обещанный долг отдам вам, квириты, когда буду справлять триумф после похода в Африку с другими войсками.

Он сказал: квириты! То есть граждане, а не воины или соратники, как всегда их называл. И что тут началось! Нет, орали солдаты, не называй нас квиритами! Мы твои преданные солдаты и пойдем за тобой, куда скажешь! Не называй нас квиритами!

Вот! Всего одно слово не только спасло положение, но и дало Цезарю еще одно подтверждение того, что он создал не простую армию, воевавшую за идею или деньги. Его легионеры сражались не только ради добычи, но и лично за Цезаря. Они почитали за честь воевать под его знаменами и счастливы были умереть ради его воинской славы. Можно привести много ярких примеров, когда солдаты и центурионы с радостью жертвовали своими жизнями в ратных подвигах лишь ради милостивой оценки и похвалы великого полководца.

Приведем один из таких эпизодов. Перед Фарсальской битвой Цезарь спросил центуриона Гая Крассиния о том, каковы, по его мнению, шансы на успех и каков настрой солдат. Тот ответил: «Мы победим, Цезарь, и живого или мертвого, но ты меня похвалишь». Вот так: «живого или мертвого». Похвала Цезаря ему была дороже собственной жизни. Гая Крассиния Цезарь не только похвалил, но и наградил, но, увы, посмертно. Он доблестно сражался, и был убит ударом меча в рот.

Но продолжим о событиях на Марсовом поле. Цезарь во время этого гвалта спустился с трибуны, но его окружили и просили наказать виновных, но не отказываться от них в африканском походе. Цезарь сделал вид, что колеблется, а затем взошел на трибуну и сказал, что берет их с собой, но за исключением десятого легиона – его он считал лучшим, но раз и тот оказался замешанным в бунте, то Цезарь в нем больше не нуждается. «Но и ему, – сказал он, – я отдам обещанное, когда вернусь из Африки. Когда война будет закончена, я всем дам землю, и не так, как Сулла, отнимая ее у частных владельцев и поселяя ограбленных рядом с ограбившими, так что они находятся в вечной вражде друг с другом, но раздам вам землю общественную и мою собственную, а если нужно будет, и еще прикуплю».

Надо ли говорить, каким ликованием встречены были эти слова. Только солдаты десятого легиона, не осознав, что полководец просто блефует, были подавлены и умоляли наказать их, согласны были даже на децимацию, то есть на казнь каждого десятого по жребию. Но Цезарь сказал, что верит в их искреннее раскаяние, зла не держит и берет их с собой в Африку вместе с другими легионами.

Цезарь был прекрасным оратором, это отмечают даже такие признанные на этом поприще соперники, как Цицерон. Но с солдатами он не слишком утруждал себя красноречием. Что он им обычно говорил? Подобно Помпею, он не пичкал их лозунгами о светлых республиканских идеалах, необходимости защиты родины от узурпатора и тому подобными. Он говорил им, что они самые лучшие солдаты, самые стойкие и мужественные, самые доблестные и отважные, напоминал о прежних победах. Никто, уверял он их, не умеет воевать так, как вы, поэтому вы непобедимы и ваши подвиги бессмертны… То есть он не просто даровал им славу победителей, но давал еще и частичку своего божественного бессмертия, которое даровано только ему, потому что простые смертные когда-нибудь да ошибаются, когда-нибудь да терпят поражение и гибнут, только солдаты Цезаря, ведомые его гением, его счастьем, его фортуной, никогда не будут побеждены, и их военная слава поэтому бессмертна. Поэтому неудивительно, что они почувствовали себя униженными, втоптанными в грязь, когда вождь назвал их квиритами, как и всех прочих римлян.

Сейчас это назвали бы культом личности. Действительно, фанатичная преданность солдат своему полководцу была беспредельна.

В этот приезд в Рим в сентябре сорок седьмого года Цезарь повторно получает звание диктатора. Он пробыл в столице всего три месяца. Ему срочно было необходимо отправляться в Африку, чтобы не дать возможности помпеянцам сконцентрировать и упрочить свои силы для броска в Италию. Хотя едва ли войска Сципиона были морально готовы к этому. Среди них было скрытое брожение и зависть к солдатам Цезаря. Они очень бы хотели оказаться на их месте. И хоть внешне легионы африканского проконсула и выглядели внушительно, и солдаты подчинялись командирам, но внутри они были поражены заразой зависти.

Сципион, не обладавший и малой долей полководческого таланта Цезаря, решил дожидаться противника на африканской территории, хоть его окружение и советовало ему идти на Рим. Он укреплял города, строил фортификационные сооружения и так далее.

Цезарь тем временем собрал десять легионов, но у него не хватало кораблей для их переправки в Африку. Пришлось отправлять солдат с мыса Лилибей в Сицилии частями, а из этого ничего хорошего не вышло, потому что те, кто высадился первыми, не знали, где высадятся идущие следом, и поэтому войска оказались разрозненными.

Сам полководец, когда сходил на африканский берег, споткнулся, что считалось дурным предзнаменованием, но не отличавшийся суеверием Цезарь решил использовать это в своих целях: упал на землю, обхватил ее руками и воскликнул: «Ты в моих руках, Африка!»

И она действительно оказалась в его руках, хоть победа далась и непросто. В хорошо укрепленном африканском городе Утике окопались самые рьяные враги под водительством Катона, самого ненавистного Цезарю человека. Остальные были ему в лучшем случае безразличны, он знал, что стоит их обласкать или подкупить, они, как и все прочие, побегут за ним.

Но Катон, знамя республики и хранитель ее идеалов, был не таков. Он был ему ровней, и мы об этом уже начинали рассуждать, и в следующей главе разовьем эту тему в совершенно драматическом ключе.

Но оставим на время Катона, оказавшегося после смерти Помпея лидером и главой антицезарианских сил. Надо сказать, что и Цицерону предлагали возглавить правительство в изгнании, но он отказался. Он предпочел спокойно наблюдать над тем, «чья возьмет» в Италии.

Когда после молниеносной восточной кампании Цезарь высадился в Брундизии, среди встречавших был и Цицерон, очень опасавшийся, что всесильный теперь Цезарь, в руках которого были и Восток, и Запад, вряд ли проявит свойственное ему милосердие. Но победителю Цицерон был теперь не опаснее мухи, которая не жужжит и не кусает.

Так и пусть живет. Он ничем не унизил прославленного оратора и даже соскочил с коня, когда увидел шедшего ему навстречу Цицерона. Он всячески обласкал бывшего помпеянца и дал понять, что зла не держит.

Цицерон был нужен ему как человек, все еще имевший определенное влияние в кругах так называемой сенатской оппозиции. За те три месяца, что победитель Помпея провел в столице до похода в Африку, он сумел навести в Риме порядок и провел целый ряд мер по улучшению работы государственного аппарата. В частности, было увеличено число чиновников и священнослужителей. Увеличивается также и число сенаторов. Пополнившие их число были, конечно, людьми Цезаря.

Но об этом мы более подробно расскажем в главе, посвященной реформам Цезаря, а теперь вернемся в Африку. Ее берега оказались поначалу настолько негостеприимны, что конникам приходилось кормить своих лошадей морскими водорослями, смывая с них соль. В ожидании подкреплений Цезарь избегал решительного сражения, изматывая противника стремительными марш-бросками, однако стычки происходили довольно часто, и конница Лабиена и царя Юбы постоянно терзала пехоту Цезаря.

В одном из эпизодов Лабиен и Петрей одержали верх над Цезарем и преследовали бегущего противника, хоть Цезарь и пытался повернуть знаменосцев лицом к врагу. Под Лабиеном пала лошадь, и его унесли с поля боя, а Петрей прекратил преследование, сказав, по Аппиану: «Не будем отнимать победу у нашего полководца Сципиона».

Повторилась та же ситуация, что и при Диррахии, когда Помпей не стал преследовать и добивать Цезаря, полагая, что дело сделано.

Тем временем Цезарь по своему обыкновению переманивал на свою сторону и местных правителей, в том числе и мавретанского царя Богуда, красавица-жена которого всерьез вскружила голову старому эротоману. Сведения об этом романе скупы, но можно предположить, что нашего героя после Клеопатры потянуло на еще одну смуглянку с экзотическим цветом кожи и новым любовным антуражем, непохожим на римский. Конечно, тут преследовались также и военно-политические цели: ему нужны были вспомогательные войска, конница, фураж, продовольствие, и в этом ему мог помочь Богуд, и его жена, конечно же, становилась в этом деле активным агентом влияния.

Другой мавретанский царь Бокх II тоже попался на удочку бывшего катилинарца Ситтия, влиятельного и богатого римлянина, осевшего в Африке. Имея договоренности с Цезарем, он уговорил Бокха напасть на нумидийское царство, пока там не было войск царя Юбы, помогавшего Сципиону. Узнав о том, что столица Кирта под угрозой, Юба вернулся в страну, что Цезарю было и нужно, – теперь нумидийская конница не тревожила постоянно его пехотинцев.

В конце января подошли десятый и одиннадцатый легионы, и теперь у Цезаря было тридцать тысяч войска против пятидесяти тысяч Сципиона. И он решил идти в наступление, но противник уклонялся от генерального сражения.

В «Записках об африканской войне» есть много ярких эпизодов, и на одном из них мы остановимся. Одно из судов с переправлявшимися в Африку солдатами Цезаря попало к врагу. Сципион, обеспокоенный тем, что из его войска солдаты массами дезертируют к противнику, решил действовать методами Цезаря: проявить милосердие к пленным и предложить им служить в своем войске. Он сказал им, что понимает их положение, – не по своей воле служат они проходимцу и губителю республики, и теперь у них есть шанс послужить правому делу в борьбе с узурпатором; если они перейдут на его сторону, он их простит, наградит деньгами и так далее.

Центурион четырнадцатого легиона (имя не указано) ответил, что он тридцать шесть лет командует центурией в армии Цезаря и считает это для себя величайшей честью, и сражаться против Цезаря считает безумием не только для себя, но и для Сципиона, которого императором он назвать не может. Чтобы он понял, с кем имеет дело, центурион предлагает выставить против него и еще девятерых его товарищей хоть целую когорту, и тогда проконсул увидит, что такое настоящее воинское искусство и доблесть.

И это, надо сказать, не было чистым бахвальством. Численность легиона составляла тогда от трех до трех тысяч шестисот человек, а в каждом легионе было десять когорт. Стало быть, центурион предлагал биться десятерым против отряда в более чем триста человек. Если учесть, что сражались мечами, а не огнестрельным оружием, шансы на победу у смельчаков, может быть, и были. Но Сципион, конечно, не пошел на подобный эксперимент, счел себя оскорбленным и приказал убить дерзкого центуриона.

Еще один эпизод, характеризующий Сципиона, таков. Как император он носил пурпурный плащ, такого же цвета были и наряды царя Юбы, который сказал римскому полководцу, чтобы он не соперничал с ним в цвете одежды, и Сципион поменял красный плащ на белый.

И, наконец, в марте сорок шестого года Цезарь вынудил противника дать генеральное сражение. Оно случилось вблизи города Тапсе и описано автором «Записок об африканской войне» (а описание войны дано уже не Цезарем, а одним из его офицеров) примерно так. Цезарь выстроил свои войска перед валом, в то время как войска Сципиона не полностью были готовы к бою, – часть из них находилась не в строю, а была занята достройкой лагеря, где царила неразбериха. Это заметили солдаты Цезаря и стали уговаривать полководца дать команду к бою, но у того были свои соображения. Он якобы не хотел в этот час начинать битву, но, несмотря на то что центурионы стояли грудью против солдат и не давали им ринуться в атаку, они сами подали сигнал, и поэтому Цезарю пришлось дать пароль «счастье» и начать боевые действия.

По другим сведениям (Плутарх), Цезарь вообще не участвовал в этом сражении. Еще до его начала полководца сразил эпилептический припадок, и его в бессознательном состоянии отнесли в безопасное место.

Но так или иначе была одержана полная победа, причем солдаты уже не слушались команды и, несмотря на политику своего командующего, даровавшего жизнь побежденным в гражданской войне, на этот раз словно с цепи сорвались и в плен никого не брали. В этой страшной резне, по сведениям автора «Записок об африканской войне», у противника было уничтожено около десяти тысяч, а победитель потерял всего полсотни. Это против десяти-то тысяч! Плутарх приводит цифру потерь в армии побежденных в пять раз большую. Вообще-то к этим цифрам надо относиться с крайней осторожностью.

Сципион сел на корабль и погиб в морском сражении во время бегства в Испанию. Верные военачальники Помпея Афраний и Петрей нашли свою смерть здесь, на африканской земле. Афраний был захвачен в плен, а затем убит; Петрей вместе с царем Юбой, попав в безвыходное положение, решили найти смерть от мечей друг друга. Петрей в этом поединке убил Юбу, а сам не смог поразить себя в грудь, поэтому попросил сделать это своего раба.

Часть разбитого войска отошла к хорошо укрепленному городу Утике, где гарнизоном командовал Катон.


Глава IX. Смерть Катона и триумфы Цезаря

Итак, у сторонников республики остался последний оплот – город Утика на берегу Средиземного моря (это на территории современного Туниса).

Когда там узнали, что сражение при Тапсе проиграно, что Сципион и Юба убежали, что Цезарь вот-вот подойдет к городу и будет его штурмовать и, конечно, осада будет недолгой – местные жители, пунийцы, наверняка откроют перед удачливым победителем ворота, как уже много раз было в таких войнах, в Утике начался полный переполох. Римские граждане – купцы, коммерсанты и прочие ринулись было бежать, но Катон всех успокоил, сказав, что эти вести, быть может, и неверны – всем ясно, что в таких случаях страх берет верх, преувеличивает опасность и так далее. Поэтому он советует подождать до утра и не отчаиваться.

Утром Катон собрал так называемый совет трехсот, состоявший из римских граждан, промышлявших тут в основном ростовщичеством и торговлей. Они кредитовали Сципиона, были богаты и влиятельны. Кроме того, в Утике были и сенаторы, бежавшие сюда от произвола Цезаря, и они тоже приняли участие в утреннем заседании. Катон со свойственной ему педантичностью стал перечислять, сколько продовольствия и вооружения есть у них для обороны, и получалось, что с этим вроде бы все в порядке – всего в избытке. Но вот с человеческими ресурсами плохо. Разве что можно надеяться на уцелевшие после битвы при Тапсе части, но неизвестно, придут ли они в Утику или куда еще. Кто-то предложил отпустить на волю рабов и тем самым получить воинов. Катон подумал и сказал, что хоть предки этого и не делали, но тут положение обязывает. Впрочем, добавил он, если совет решит сдать город без сопротивления, то он поймет это правильно, но полагает, что еще не все потеряно, есть возможность бороться и, быть может, победить и так далее…

Твердость духа Катона произвела на собравшихся хорошее впечатление. Его поддержали и обещали помочь и деньгами, и рабами.

Тем временем к Утике подошел большой отряд помпеянцев под командованием Марка Октавия. Он послал к Катону своего человека, чтобы выяснить обстановку в городе и договориться о разделе власти. Октавий колебался, не зная, заходить ли в Утику, где местное население ненадежно, или уходить в горы к царю Юбе. Катон сказал, что не удивляется гибели всего республиканского дела, раз даже в такой ситуации властолюбие у военачальников берет верх. И все же настоятельно советовал присоединиться к себе, а что касается жителей, то он их просто выгонит за городскую черту. Что и было сделано – их согнали в некое подобие слабо укрепленного лагеря перед воротами.

Тем временем на заседании совета в храме Юпитера решимость защищать город сменилась разноголосыми сомнениями, все больше людей склонялось к тому, чтобы послать к Цезарю переговорщиков. Великодушный и удачливый полководец наверняка их амнистирует, как обычно и поступает с побежденными в гражданской войне римлянами, а ведь им, простым торговцам и деловым людям, надо в первую голову думать о бизнесе, а не о политике или патриотизме. Отпустить рабов? Это сенаторам хорошо об этом говорить, а нам, которые этими рабами и торгуют? Конечно, они высоко чтят правнука великого Катона, этого достойнейшего среди современников человека, совесть республики и неподкупного патриота, но им-то, мелким букашкам, зачем рядиться в тогу великого человека? И так далее в том же духе.

Когда Катону об этом донесли, он ничего не сказал, а только велел записать имена тех, кто рабов отпустил и в каком количестве, чтобы знать, сколько людей у него прибыло.

А солдаты Октавия решили штурмовать лагерь аборигенов, но те их отогнали, и тогда они ворвались в город, стали грабить дома горожан и многих поубивали. Катон пытался было остановить грабеж, но его никто не слушал, поэтому он роздал каждому солдату по сотне сестерциев, и тогда только они успокоились и ушли из города в неизвестном направлении.

После ухода мародеров совет приступил к формированию делегации к Цезарю. Она была должна добиться помилования не только для горожан, но также для Катона и сенаторов. Если Катона Цезарь не амнистирует, они тогда готовы драться и отстаивать город до последней капли крови и тому подобное. Катон понимал, что это пустые слова, и сказал, что делегацию послать, конечно, надо, но вот только он настоятельно просит не вымаливать у Цезаря амнистии для него, Катона, потому что амнистируют лишь преступников, а он себя таковым не считает, а вот Цезарь – настоящий преступник и узурпатор. А если уж говорить о хваленом Цезаревом милосердии, то он также в нем не нуждается, потому что милуют побежденных, а он себя таковым опять же не считает.

Сенаторы тоже, впрочем, не рискнули дожидаться в Утике милостивой амнистии от ненавистного выскочки, зная, что ему иной раз не удается сдерживать кровожадные инстинкты своих озверелых солдат, как это случилось совсем недавно при Тапсе. Поэтому они решили покинуть город на кораблях, и Катон этому не препятствовал и делал все возможное, чтобы они поскорее отплыли. Сам он наотрез отказался плыть с ними, мотивируя это тем, что обязан защитить город.

С этого момента он уже твердо решил, что Цезарь ни при каких обстоятельствах не сможет проявить к нему свое грязное милосердие.

Вечером, когда отплыли сенаторы, Катон пригласил к ужину двух философов – стоика и перипатетика.

Разговор зашел о понятии свободы. Стоик сказал, что свободными людьми могут считать себя лишь люди разумные и добродетельные. А само понятие в чистом виде может быть рассмотрено и признано истинным лишь в мире идей, а не вещей.

Перипатетик возразил, что человек является продуктом природы, можно сказать, плоть от плоти мира вещей, а не идей…

Но Катон не дал ему закончить мысль и с несвойственной ему горячностью стал громко доказывать, что природа дала человеку лишь тело, а тело – это гнездилище грязи и мерзости, что природа тела и природа разума – различные понятия, и тело никогда не сможет противостоять разуму и так далее…

Перипатетик попытался защититься такой категорией, как счастье, которому никакой разум или идея не нужны. Разве у счастья есть понятие разума? Да и что такое чистый разум? Бесплотная идея, это лишь божеству может быть присуща такая форма существования, а не человеку…

Вот именно, сказал Катон, вот именно, так и следует поступать: высвобождать душу из тела и становиться свободным.

Философы замолчали, осознавая, куда клонит, подобно Сократу, стоик Катон. А тот перевел разговор на другую тему: все ли сенаторы отплыли? Все, ответили ему, в городе спокойно, но на море поднимается ветер. Если будет буря, то сенаторам не позавидуешь.

На этом ужин закончился. Катон прошелся по городу, проверил посты и лег спать, взяв в постель том Платона. Он читал «Федона». Как вы помните, речь там идет о бессмертии души, и беседа между мыслителями происходит в темнице, когда Сократ был уже осужден и чаша с ядом стояла наготове.

Пролистаем же и мы, дорогие читатели, вместе с Катоном те самые страницы, где Сократ накануне своей казни доказывает вечность души. Телесность, чувственность, говорит он, чем наделил нас создатель, никакого отношения к душе и истине не имеют, душа лишь тогда познает свет истины, когда перестает обретаться в теле.

Собеседники Сократа ему поддакивают, говоря, что душа человека существовала до рождения человека, стало быть, существует и после смерти.

А Сократ еще и еще раз убедительно доказывает, что душа не только бессмертна, но и неуничтожима, поэтому «когда к человеку подступает смерть, то смертная его часть, по-видимому, умирает, а бессмертная отходит целой и невредимой, сторонясь смерти».

Но куда же девается душа после того, как ее временное вместилище покоряется своей смертной природе? Та душа, говорит Сократ, которая всегда стремилась к познанию, совершенствовала сама себя в философских занятиях, «уходит в подобное ей самой безвидное место, божественное, бессмертное, разумное… и впредь навеки поселяется среди богов…»

Ну а душа, служившая «страстям и наслаждениям настолько, что уже ничего не считала истинным, кроме телесного», не очищенная знанием и воздержанием, воспарить не сумеет и будет обретаться «среди надгробий и могил – там иной раз и замечают похожие на тени призраки души».

Собеседники Сократа Симмий и Кебет, хоть и соглашаются с доводами мудрейшего философа, но все же у них есть сомнения, и они приводят пример с лирой. «Ведь если этот музыкальный инструмент сломать, – говорит Симмий, – струны и дерево хоть и будут осязаемы и видны, но музыки-то не будет, и если принять за душу лиры гармонию, то она едва ли будет существовать без лиры, поэтому душа при всей своей божественности должна немедленно разрушаться, как разрушается любая гармония, будь то звуков или же любых творений художника…»

Но Сократ, перед которым стоит чаша с ядом, вводит понятие идеи и вновь доказывает в своем стиле – задавая собеседникам вопросы и отвечая на их возражения, – что душа бессмертна.

Наступает наконец час ухода из жизни великого мыслителя, «самого лучшего из всех, кого нам довелось узнать на нашем веку, да и вообще самого разумного и справедливого» – так завершается это произведение Платона под названием «Федон».

Катону приписывают такие слова: «Лучше никем не повелевать, чем кому-либо служить! Без первого можно жить честно, со вторым же вообще нельзя жить».

Катон закрыл книгу и потянулся к мечу, что обычно висел у него в изголовье. Но меча не было. В чем дело? Почему нет меча, кто и зачем его взял? Он зовет раба и требует принести меч. Он в гневе. Кто посмел его обезоружить, когда враг стоит у ворот? Раб топчется на месте и не торопится принести Катону меч. Он не знает, как поступить; он получил кое-какие инструкции от домочадцев, а те – от философов, собеседников Катона за ужином, встревоженных его настроением и темой беседы.

Катон в гневе бьет раба по лицу. Да так сильно, что рука вспухает и кровоточит. На шум прибегают домочадцы и философы.

Катон набрасывается на них с упреками и бранью, негодуя, что они принимают его за невменяемого, он же возглавляет здесь оборону против узурпатора и несет ответственность за жителей, так что пусть меч немедленно принесут. И еще говорит им вот что: «Разве, если я захочу, я не могу удушить себя одеждой или разбить голову о стену, или броситься вниз головой, или умереть, задержав дыхание?»

Этим, как пишет Аппиан, он убедил родственников, и меч ему принесли. Успокоившись, Катон положил оружие рядом с собой и вновь взял книгу, перечитал некоторые места и наконец заснул. Ночью проснулся от боли в руке и попросил лекаря перевязать ее. Перед рассветом вновь осведомился об обстановке, и ему доложили, что все спокойно.

Он попросил его больше не беспокоить. Закрыл дверь и ударил себя мечом под грудную клетку. Удар оказался слабым – опухшая рука сплоховала. Он упал с ложа и опрокинул столик. На шум прибежали домашние. Увидели на полу Катона в луже крови. Он был жив и в сознании. Лекарь вложил вывалившиеся внутренности обратно в живот и зашил рану. Едва его оставили в покое и вышли из комнаты, он руками разодрал бинты и «как зверь, разбередил свою рану и живот, расширяя раны ногтями, роясь в них пальцами и разбрасывая внутренности, пока не умер».

Ему было сорок девять лет. И он действительно достиг бессмертия. Его честность, справедливость и стоическая мудрость до нашего времени остались легендарным эталоном. Он не дал возможности Цезарю проявить по отношению к себе его хваленое милосердие и тем самым втоптать в грязь и небытие.

Итак, Катон не дал Цезарю лишить себя бессмертия. Когда победитель прибыл в Утику и узнал о случившемся, то был страшно раздосадован и воскликнул: «О Катон, мне ненавистна твоя смерть, ибо тебе было ненавистно принять от меня спасение».

Казалось бы, противостояние закончилось, враг повержен, но Катон и мертвым оставался для Цезаря соперником на пути к божественности и бессмертию. Ведь Гай Юлий так или иначе стал причиной смерти достойнейшего и благороднейшего из римских граждан, снискавшего себе славу на ниве справедливости, – чистой и незапятнанной кровью арене, а не на войне, подобно прославленному завоевателю. Стало быть, какие бы подвиги ни совершал Гай Юлий Цезарь, сколько бы стран и народов ни завоевал, каким бы золотым дождем ни осыпал своих сограждан и какими бы лаврами ни увенчивался, – все равно – преступник, раз посягнул на совесть Рима. Так примерно могли рассуждать многие его современники. Катон символизировал собой в их сознании такие понятия, как справедливость (в отличие от цезарианского пощадизма), честность и благородство.

Примерно так, как выше сказано, воспринимала Катона и римская интеллигенция, в том числе и Цицерон, написавший хвалебную о Катоне книгу. Она привела Цезаря просто в ярость, и он, хоть и был, как всегда, сверхзанят государственными делами, все же нашел время для написания своей о благородном Марке Порции Катоне книги под названием «Анти-Катон».

Текст этот, к сожалению, утрачен, остались лишь незначительные фрагменты, но и по ним можно судить, как глубоко ненавидел Цезарь этого человека. Никто, кроме Катона, не вызывал у него такого раздражения и негативных эмоций, и об этом можно судить по тем отрывкам, что сохранились. Пытаясь любым способом очернить своего духовного антипода, он притягивает на помощь такие факты, которые его самого обливают грязью с ног до головы, но он этого, похоже, и не способен заметить. Автор этого сочинения открыто, к примеру, признается, что сестра Катона Сервилия была его любовницей, стало быть, женщиной легкого поведения. Так вот, говорит автор, если сестра, дескать, была шлюхой, то что вы хотите от брата? Какое тут может быть благородство, честность и совесть, если они из одной семьи?

Просто поразительно, какой беспомощный приводится аргумент. Не говоря о том, что Сервилия была лишь сводной сестрой Катона, в этой ситуации Цезарь выставляет себя в негативной роли соблазнителя. Причем с корыстными, как это всегда у него и бывало, целями.

А вот еще один аргумент. Всем была хорошо известна любовь Катона к своему брату Квинту. Когда тот внезапно умер, причем это случилось на чужбине, Марк Катон горько оплакал смерть своего брата и, по римскому обычаю, сжег его тело и поставил на его могиле памятник из фасосского мрамора. Обошелся он Катону недешево: целых восемь талантов. А что пишет об этом Цезарь? Дескать, после того как Катон сжег тело, он просеял через сито прах своего брата в поисках золота. На кого он этими россказнями рассчитывает? На совсем уже наивного простака? Катон потратил восемь талантов на памятник, а затем стал искать какие-то крупицы, чтобы возместить издержки?

Обвинил он Катона и в пьянстве. А тот, наоборот, говорил, по Светонию, что «Цезарь один из всех берется за государственный переворот трезвым».

Еще один факт, описанный Аппианом. У Катона был друг по имени Гортензий. Его жена была бесплодной, и этим его друг очень сокрушался. Тогда Катон отдал Гортензию на время свою жену Марцию, а когда она забеременела (от Гортензия, разумеется), взял ее к себе обратно в дом. Этому можно дать противоречивую оценку. С одной стороны, это акт самопожертвования, Катон нанес себе тем самым глубокую душевную рану, а с другой (так наверняка рассуждал Цезарь), он сделал из своей жены, добропорядочной матроны, гетеру, тем самым оскорбил и унизил.

Напомним читателю и о наместничестве Катона на Кипре. Помните, когда он возвращался в Рим, на корабле возник пожар и сгорели деловые бумаги? Человек Цезаря Клодий обвинил тогда Катона в умышленном поджоге с целью скрыть свои финансовые нарушения и погреть на этом руки. Если Катон, как и всякий наместник, и имел возможность обогатиться на Кипре, но, как честный чиновник, этого не сделал, то что можно сказать об авторе пасквиля, ограбившем всю Галлию, Испанию, Египет и Африку?

Цезарь как-то сказал, что «Катону не дают покоя старые обиды», имея в виду, что в свое время он помешал Катону избраться консулом. Катон, кстати, по этому поводу не слишком сильно расстраивался. Но до этого, как мы помним, своими затяжными речами в сенате он помешал Цезарю сделать два дела сразу – избраться заочно консулом и справить триумф.

Но теперь, когда он мертв, можно справить четыре триумфа сразу: галльский, египетский, понтийский и африканский. Все триумфы были отпразднованы по возвращении Цезаря в Рим с неслыханной пышностью, размахом и расточительством. Он затмил казавшиеся верхом роскоши недавние триумфы Помпея. Для каждого из шествий изготавливались детали носилок, колесницы, сбруи и прочего из одного материала: для галльского триумфа – из лимонного дерева, для египетского – из акации, для понтийского в дело шел черепаший панцирь, а для африканского, само собой, слоновая кость.

Добыча, которую несли рабы на изукрашенных носилках, была такой богатой, и ее было так много, что римские граждане были просто в шоке от такого невиданного ранее изобилия всего награбленного Цезарем в разных странах. В процессии вели, конечно, и знаменитых пленников, среди которых был и заклятый враг Цезаря галл Верцингеториг; в африканском триумфе зрители могли видеть малолетнего сына убитого Петреем нумидийского царя Юбы – он станет не только царем под именем Юба II, но и знаменитым писателем и ученым. В египетском триумфе самой знатной пленницей была сестра Клеопатры Арсиноя. В этом триумфе Цезарь в окружении сорока слонов, на спинах которых горели факелы, в наступивших сумерках проехал через всю столицу.

Для нашего героя наступил наконец-то настоящий праздник, ставший наградой за многолетние лишения и смертельные риски в многолетних войнах. Ради этих счастливых долгожданных дней он отчаянно дрался с галлами, германцами, испанцами и прочими бесчисленными племенами и народами, затем пришлось уничтожить и десятки тысяч своих же соотечественников в гражданской войне.

Триумфы отмечались с конца августа по конец сентября с небольшими интервалами, которые были заполнены еще более грандиозными празднованиями и пирами.

На пиру сорок шестого года пьянствовали и угощались за счет победителя десятки тысяч человек. К каждому из столов, за которым пировали по девять человек, подавалась амфора фалернского вина, а это более двадцати литров и кадус (бочка) хиосского вместимостью тридцать восемь литров. Этот пир на весь Рим длился не один день, и на нем, помимо прочего, было съедено шесть тысяч миног общим весом более двух тонн.

Вот такие масштабы. А какие он устраивал вечеринки! На них выступали разные хоры и балеты, пели иноземные певцы и певицы, танцевали свои танцы представители разных народов, а военный танец был исполнен сыновьями вельмож из Малой Азии.

В эти дни можно было увидеть и троянскую конную игру, и состязания атлетов на Марсовом поле, и обычные для римлян скачки в Большом цирке. А впервые столичные жители увидели такое зрелище, как навмахия, то есть морское сражение. Для этой цели на берегу Тибра был выкопан пруд, где четыре тысячи гребцов, разделенные на две флотилии, показали искусство морского боя. Помимо инсценированных во время триумфальных шествий наиболее ярких эпизодов завоевательных войн, великий полководец дал, так сказать, и наглядные бои прямо в Большом цирке; с каждой стороны сражались по пятьсот пехотинцев, тридцать всадников и двадцать слонов.

В память о своей покойной сестре Юлии победитель на целых девять дней занял Форум, где были устроены звериные травли, введенные в обиход развлечений римской толпы еще Суллой, но Цезарь превзошел на этот раз своих предшественников более широким размахом – за время этих кровавых игрищ было уничтожено четыреста львов.

Впервые римляне увидели и известную в Фессалии тавромахию, предшественницу корриды: всадник на всем скаку должен был ухватить быка за рога в самом прямом смысле. Не с тех ли времен вошла в обиход и известная пословица?

Устраивались, конечно, и обычные гладиаторские бои, но и тут Цезарь не поскупился как на количество сражавшихся не на жизнь, а на смерть бойцов, так и на их вооружение и доспехи, сверкавшие на арене серебром.

Впрочем, великий завоеватель мог себе это позволить. Только в государственную казну он по окончании войн внес гигантскую сумму в шестьсот миллионов сестерциев. Помимо этого устроил выставку награбленных им сокровищ. На столах красовались две тысячи восемьсот двадцать две диадемы из золота, весившие в общей сложности две тысячи четыреста четырнадцать фунтов (фунт тогда «весил» чуть больше трехсот граммов), а также навалил груды золотых монет на сумму шестьдесят тысяч талантов.

Ничего, впрочем, удивительного в этом нет – ведь Цезарь ограбил практически всю Европу, доступную ему часть Азии и Африки. Своей фантастической добычей он решил поделиться и с гражданами, устроив бесплатные раздачи. Каждый получил по десять модиев зерна (модий равен восьми примерно литрам), по десять фунтов масла и по четыреста сестерциев звонкой монетой. Такого еще не бывало, поэтому Рим был просто опьянен щедротами Цезаря.

Не менее щедро были одарены и преданные воины, принесшие ему столько славных побед. Каждый ветеран помимо обещанной земли получил по двадцать тысяч сестерциев, каждый центурион – по сорок тысяч, а каждый трибун – по восемьдесят. Цезарь сполна расплатился со всеми, кому обещал. И все-таки нашлись среди солдат и недовольные. Они потребовали, чтобы полководец помимо денег дал им еще и то, что горожанам, – хлеб и масло. Это настолько возмутило диктатора, что он приказал нескольких недовольных казнить, а их головы прибить к стене Региа, где вывешивали череп Октябрьского коня, то есть жертвоприношение, какое совершалось лошадью каждый год пятнадцатого октября.

Этот поступок говорит не только о жестокости. Если бы он просто казнил неблагодарных легионеров, это было бы в порядке вещей, но он пригвоздил их черепа к жертвеннику и таким образом принес человеческое жертвоприношение, чего в Риме не бывало со времен седой древности, жертвами служили обычно любые животные, но не люди. Этим он давал понять соотечественникам, что он не только их правитель, но и, подобный богам, хозяин их судеб.

Со свойственным ему упорством и целеустремленностью он стал после окончательной победы над оппозицией утверждать свою личность и как объект поклонения. Свои триумфы он обставил не только с большей, чем его предшественники, пышностью и роскошью, но и с такими, например, новшествами. Его колесница была запряжена не гнедыми, как было принято, конями, а белыми, а это было привилегией царей, и сам Ромул справлял свой триумф также на белых конях. Кроме того, Цезарь въехал в Рим до триумфа, что тоже являлось серьезным нарушением традиций.

Уже на другой день он освятил храм Венеры-Прародительницы, явно намекая современникам, что он является потомком богини и ему, стало быть, как и ей, следует поклоняться. Кроме этого были введены культы Победы Цезаря и Фортуны Цезаря. Но об этом более подробно мы поговорим в следующей главе.

И хоть ликование народа во время и после этих великолепных триумфов с последующей раздачей добычи деньгами, зерном и маслом было велико, все же праздники были омрачены утратами, какие понесла практически всякая римская семья во время этих войн. Как показала произведенная в этом году перепись, число римских граждан убавилось наполовину. Вот такой страшной ценой заплатили Цезарь и Помпей за свои победы и удовлетворение своих честолюбивых амбиций.

Но гражданская война еще не была завершена. Разбитые в Африке помпеянцы во главе с сыновьями Помпея, Лабиеном, Аттием Варом и другими объявились в Испании. Ставленник Цезаря наместник Квинт Кассий так нещадно грабил местное население, что оно готово было принять любую помощь от кого угодно. Кассий был нелюбим и колонистами, поэтому они организовали на него покушение, после чего от его пяти легионов откололись два, так что Цезарю пришлось слать лихоимцу подкрепление, и в конце концов он заменил его Требонием.

Но это было уже запоздалое решение. Мятежные легионы перекинулись к помпеянцам, в руках которых оказалась практически вся Дальняя Испания.

Цезарю пришлось вновь прервать свои триумфальные римские каникулы и отправиться в Испанию во главе девяти легионов и многочисленной конницы.

Он прибыл туда в конце сорок шестого года. У него было желание закончить эту кампанию как можно скорее, он понимал, что не может больше злоупотреблять терпением своих солдат, измотанных предыдущими многолетними войнами, их силы были уже на пределе. Правда, они получили сполна после триумфов, но им хотелось этими деньгами и наделенной землей попользоваться, а не умирать на полях сражений.

Цезарь всячески навязывал помпеянцам генеральное решительное сражение на открытой местности, но Гней Помпей, возглавивший после смерти отца его дело, уклонялся от этого, предпочитая изматывать противника, и заставлял его штурмовать города и заниматься прочей военной рутиной. Но вновь фортуна или случай оказались на стороне Цезаря. Помпей отошел к городу Мунду (нынешняя Монтилья), занял его и намеревался идти дальше к югу, но разлив реки Марчены остановил его, и сражение оказалось неизбежным.

Оно было ожесточенным, и чаша весов военной фортуны колебалась то в одну, то в другую сторону. В определенный момент ряды непобедимой Цезаревой армии дрогнули. Полководец хватал знаменосцев и поворачивал их лицом к врагу, орал на солдат, что они отдают победу сопливым мальчишкам (имея в виду сыновей Помпея) и все такое прочее, но это мало помогало. Тогда он выхватил у одного из солдат щит и пошел один на передовую линию. Говорят, в его щит впились десятки вражеских копий. Офицеры, по долгу чести, вынуждены были пойти ему на выручку, а за ними и солдаты. Таким образом, боевой дух был восстановлен, а этот бой подарил нам еще одну историческую фразу великого полководца, что он всегда сражался за победу, а здесь он бился еще и за собственную жизнь.

Перелом в сражении наступил в тот момент, когда конница мавретанского царя Богуда (того самого рогоносца, чья жена побывала в объятиях Цезаря) ударила в тыл и подошла к лагерю помпеянцев сзади, отчего Лабиен вынужден был развернуть свои войска против вражеской конницы. Солдаты других легионов подумали, что пошло отступление и тоже повернули в обратную сторону. Начался хаос, неразбериха, паника, чем и воспользовалась конница Цезаря и довершила сражение до победы.

Резня была страшная, об этом и говорить нечего. И вновь со стороны победителя потери были хоть и значительные (тысяча убитых и пятьсот раненых), зато помпеянцы потеряли тридцать пять тысяч человек, причем в этом сражении погиб и бывший соратник Цезаря по Галльской войне, а затем непримиримый его противник – Тит Лабиен.

Помпей бежал, сел на корабль, но вражеская эскадра нагнала его. Когда он спасался на берег, зацепился ногой за снасть; ее стали рубить, чтобы он мог выпутаться, и поранили ногу. Ему все-таки удалось скрыться, но ищейки Цезаря обнаружили его, и Гней Помпей разделил судьбу своего отца. Победителю поднесли также голову и сына Помпея Великого. Младшему Помпею, Сексту, удалось бежать в Северную Италию.

После этой победы слава Цезаря достигла апогея. Восхищались не только его человеческими способностями: умом, волей, талантом полководца, сопряженным с удачей, и тому подобным, современники стали видеть в нем сверхчеловека, равного обитателям Олимпа небожителя.

Когда до Рима дошла весть о победе при Мунде, сенат откликнулся на нее совершенно неслыханными почестями: было объявлено о пятидесятидневных молебствиях, Цезарю присваивались звания Отца Отечества и Освободителя. Логика присвоения последнего титула совершенно непонятна: Рим не был завоеван иноземцами, и Цезарь, таким образом, освободительными войнами никогда не занимался, всегда – завоевательными, а кроме того, понятие свободы всегда ассоциируется с республиканской демократией, с которой Цезарь ожесточенно боролся и сумел ее победить. Но тем не менее сенат постановил воздвигнуть также и храм Свободы, установить на Рострах две статуи диктатора, а третью на Капитолии среди статуй римских царей. Но и этого сенаторам показалось мало – четвертая статуя была помещена в храме Квирина с надписью «Непобедимому богу», а изображения Цезаря из слоновой кости должны были нести во время торжественной процессии (как в свое время в СССР носили портреты генсеков).

Ранее, после победы в Африке, он был провозглашен диктатором на десятилетний срок с правом ходить в окружении семидесяти двух ликторов, цензором на двойной срок, что давало ему возможность формировать состав сената по своему усмотрению, а народным трибуном он был уже с сорок восьмого года.

Титул императора, а после победы при Мунде, последней, заметим, победы, он получил его в третий раз, становится отныне постоянным и является неотъемлемой частью его имени. Монеты с его профилем имели по кругу надпись: «Император Юлий Цезарь». Титул этот дожил до наших дней и является синонимом абсолютной власти.

Кроме того, он отныне имел право появляться в общественных местах в одеянии триумфатора и постоянно носить на голове лавровый венок, что ему нравилось больше всего, потому что пахучие листья скрывали лысину; к тому же он щеголял в высоких красных сапогах, какие носили в древности римские цари.

Да и ни для кого не было сомнений, что вернулись старые времена единоличной власти, и республиканцы горько оплакивали поверженную к ногам диктатора некогда демократическую родину. Цицерон писал, что в Цезаре он видит «царскую власть, невыносимую не только для римлянина, но даже для какого-нибудь перса».

Был отпразднован и пятый триумф после окончательной победы над помпеянцами. Это тоже стало пощечиной остаткам республиканской оппозиции, да и противоречило традициям: до этого триумфы отмечались по поводу побед над другими народами, а этот, так называемый испанский, посвящался победе над своими же соотечественниками в гражданской войне. Плебейский трибун Понтий Аквила в знак протеста не встал во время процессии. Позже он станет для Цезаря постоянным объектом насмешек. По тому или иному поводу он говорил: «Я сделаю это, если мне позволит Аквила». А перед концом жизни он уже откровенно над ним издевался такими, к примеру, фразами: «Аквила, потребуй от меня, чтобы я вернул республику, благо ты трибун…» И так далее.

На этот раз колесница триумфатора, носилки, упряжь, доспехи и другое, нужное для шествия, было украшено полированным серебром. Были даны и пиры, причем триумфатору показалось, что угощение скудновато, и он распорядился повторить для народа через четыре дня более обильное и щедрое пиршество.

Эти мероприятия происходили осенью сорок пятого года, и до мартовских ид сорок четвертого оставалось всего полгода.


Глава X. Реформы

И за эти полгода Цезарь изменил государство до неузнаваемости. Он провел в нем такие радикальные реформы, что республикански настроенные соотечественники хоть и негодовали, но изменить что-либо в предложенной Цезарем схеме управления государством и его жизнедеятельности уже не могли. И даже смерть диктатора не смогла отменить его законов, а некоторые из них живут и по сей день.

Какие же изменения в структуре государства и его общественных институтов совершил наш герой? По сути, это была самая настоящая революция вспять, то есть реставрация давно забытого в Риме правления царей и восстановления их полномочий в более полном и расширенном объеме (см. главу III). Но это на первый взгляд. Отличий оказалось много, и о них мы еще поговорим, но самым существенным стало то, что римские цари в древности избирались сенатом и власть их была пожизненной, а Цезарь в завещании объявил внучатого племянника Октавиана своим преемником. Таким образом, верховная власть становилась наследственной и династической, чего в Риме никогда не бывало.

Правда, после смерти Цезаря Октавиан Август не сразу обретет права на высшую власть, а лишь в результате гражданской войны. Он упрочит ее надолго и закрепит наследственное право за своими потомками.

Прежде чем мы будем говорить о самих реформах, обсудим те объективные данности социальной и экономической жизни Рима, породившие необходимость этих преобразований. Они давно назрели, и если не Цезарь, то кто-либо иной, так или иначе оказавшийся во главе государства, вынужден был бы их осуществить.

Со времен Суллы, если не раньше, стала сильно хромать выборная система. Магистраты всех уровней замещались не по признаку деловых качеств и нравственного достоинства, а по размеру кошелька того или иного претендента. Голоса откровенно покупались кандидатами, а иной раз брались и силой. Вспомним Клодия и Милона, имевших вооруженные отряды: они запугивали избирателей насилием и открытыми политическими убийствами.

Да и к тому же коррумпированные должностные лица уже не справлялись с возложенными на них обязанностями еще и потому, что Рим, если можно так сказать, перерос свою полисность и стал мировой державой. На вновь завоеванных территориях власть наместников сводилась лишь к самому неприкрытому грабежу местного населения, что вызывало их ожесточенное сопротивление, которое надо было постоянно подавлять вооруженной силой. Цезарь, как, несомненно, умный политик, осознал тут необходимость перемен прежде всего в увеличении должностных лиц в столице, власть которых распространялась бы и на провинции, чтобы и там царили римские порядки и неукоснительно исполнялись бы римские законы. Верным был и такой шаг диктатора, как дарование римского гражданства давно романизированным провинциям, таким как Предальпийская Галлия, например.

Более того, даруя римское гражданство иноземцам, он вводил их наряду со своими преданными офицерами в сенат, что в определенной степени гарантировало стабильность в завоеванных провинциях.

О новых сенаторах современники издевательски говорили, что они не только латыни не знают, так даже и дороги в курию не находят в мало знакомой им столице.

К тому же, разбавляя высшее сословие выскочками из провинций, Цезарь не только сводил практически на нет политическое влияние и авторитет сената, ненавистного ему органа высшей власти, с которым вечно воевал, но и делал из него послушного исполнителя своих законотворческих нововведений.

Специальным декретом диктатору было даровано право восседать в сенате на специальном курульном кресле между двумя консулами, стоявшем выше их мест, и первым высказывать свое мнение по любому вопросу.

В его руках теперь были самые важные функции сената – распоряжение финансами и назначение наместников провинций.

Будучи народным трибуном, он имел возможность опротестовать те или иные законы. Помимо этого, магистратуры получали только те, кого рекомендовал лично Цезарь. Таким образом, выборные склоки и подкупы сами собой прекратились. Само собой, синекуры получали лишь преданные диктатору люди.

Выстраиваемая таким образом вертикаль власти давала возможность правителю решать и многие другие проблемы – имущественные, финансовые, торгово-промышленные (в античном, конечно, понимании), сельскохозяйственные, военные и прочие на всем пространстве подвластной ему империи.

Пополнились новыми людьми и жреческие коллегии, что тоже Цезарю было необходимо для пропаганды своего сверхчеловеческого гения и божественного происхождения.

Одной из самых больных проблем, можно сказать кровоточащей язвой, была проблема столичного пролетариата, точнее, безработного плебса, кормившегося бесплатными хлебными раздачами. Число их было огромно: триста двадцать тысяч. Цезарь законодательно определил условия, а это неработоспособность, многодетность и другие, при которых тот или иной человек мог получать бесплатное пропитание. Этим условиям соответствовала лишь половина – сто пятьдесят тысяч. Число это должно было оставаться постоянным, новые иждивенцы могли появиться в списках лишь взамен убывших по разным причинам (смерть, эмиграция и т. п.). Наиболее активных и вполне работоспособных пролетариев числом восемьдесят тысяч правитель выселил из столицы в заморские колонии, чем убивал также двух зайцев: пристраивал на кормление столичных бездельников в провинции, способствуя углублению их романизации, и в то же время избавлялся от потенциальных возмутителей спокойствия, готовых в любой момент за грошовые подачки служить какому-нибудь новоявленному Клодию и поставлять ему голоса на выборах. Это были мудрые решения.

Ну а те, кто не захотел уезжать и не имел права на пособие, могли теперь найти в столице и работу благодаря строительному буму. А чтобы безработный сельский плебс не стекался в Рим, Цезарь законодательно принудил латифундистов нанимать и свободнорожденных, а не пользоваться лишь рабским трудом. Работы, кроме того, хватало и на других грандиозных проектах Цезаря – канале между Тибром и Адриатикой, строительстве порта в Остии и других.

Надо здесь походя отметить, что, пожалуй, редкий современный город может сравниться с древним Римом по разительному неравенству в своем благоустройстве и архитектуре. Наряду с парадными дворцами и форумами, вошедшими во все альбомы по античному градостроительству как не уступающие современному образцы древнего урбанизма, на окраинах в бедняцких кварталах были страшные грязные лачуги в зловонных переулках. Нечто подобное можно наблюдать нынче за городской чертой латиноамериканских мегаполисов.

На территории высвобождавшихся таких образом грязных кварталов стали вырастать новые храмы, форумы, базилики, библиотеки, дворцы, доходные дома. А в планах диктатора стояли еще более грандиозные замыслы: «воздвигнуть храм Марса, какого никогда не бывало, засыпав для него и сровняв с землей то озеро, где устраивал он морской бой, а на склоне Тарпейской скалы устроить величайший театр» (Светоний). Помимо того, сообщает тот же источник, он намеревался «осушить Помптинские болота; спустить Фуцинское озеро, проложить дорогу от Верхнего моря через Апеннинский хребет до самого Тибра; перекопать каналом Истм». Ни одно из этих начинаний при жизни Цезаря не осуществилось. Что касается вышеназванных болот, то все попытки их осушить его преемникам так и не удались, равно как и перекопать Истм, то есть Коринфский перешеек, каналом, а это пытались делать Калигула и Нерон, зато Фуцинское озеро было спущено при императоре Клавдии.

Своеобразно и по уму решалась и проводилась в жизнь и аграрная реформа, которую всячески пытались осуществить со времен братьев Гракхов. Цезарь решил прекратить практику захвата лучших сельхозугодий в Кампании богатыми аристократами, монополистами, диктовавшими цены на продовольствие. Прежние реформы не имели реального успеха, потому что отчуждаемые в пользу сельского плебса земли вскоре вновь оказывались у олигархов – мелкие крестьянские хозяйства не могли конкурировать с латифундиями, разорялись и вынуждены были за бесценок продавать свои наделы.

Поэтому наряду с теми законами, принятыми в эпоху первого триумвирата, по которым ветераны восточных походов Помпея получали наделы в плодородной Кампании, Цезарь дал землю и своим ветеранам, причем приоритет имели отцы, имевшие троих и более детей. Это было очень разумно со всех точек зрения: многодетные семьи, таким образом, не становились люмпен-пролетариатом (по Марксу, это «пассивный продукт гниения низших слоев общества») и не сидели на шее у государства; тем самым стимулировалась и рождаемость, а это после многолетних войн, уменьшивших, как мы уже говорили, население римского государства вдвое, было весьма актуально, если иметь при этом в виду, что захватнические планы диктатора еще не завершились завоеванием Европы. У него чесались руки потрепать еще и парфян в отместку за поражение Красса, а легионы надо было кем-то пополнять.

Земельные наделы при этом, что важно, нельзя было продавать или отчуждать в собственность другому лицу в течение двадцати лет, а это серьезно стимулировало землевладельца к труду на своем участке, не позволяя ему заниматься спекуляцией, что давало выгоду только крупным латифундистам.

А в провинциях Цезарь наделял землей и собственностью также и вольноотпущенников. Более дешевые провинциальные земли привлекали и олигархов, скупавших на завоеванных территориях огромные участки пахотной земли. Плиний Старший, к примеру, пишет, что всего шестеро хозяев владели североафриканской территорией, где сегодня расположены целых три государства – Тунис, Алжир и Марокко. Плиний, правда, пишет о более позднем времени, первом веке новой эры, когда после гражданских войн в империи установилась относительная стабильность, но уже в описываемое нами время бурный рост сельского хозяйства в провинциях становится причиной начала упадка земледелия в самой Италии. Уже начиная со второго века до новой эры более дешевый хлеб из северной Африки, Египта и Сицилии, привозимый в Рим, вынудил итальянских землевладельцев отказаться от хлебопашества. Выгоднее стало заниматься животноводством, выращивать виноград, оливки и овощи. Но позже более дешевые испанские и греческие вина и оливки, вкусная галльская ветчина и другие продукты стали вытеснять на римском рынке итальянские. В конце концов итальянское сельское хозяйство оказалось неконкурентоспособным по отношению к провинциальному и пришло в упадок, несмотря на все агрономические, технические и прочие ухищрения.

Но в эпоху Цезаря Италия представляла собой цветущий сад. Крупные хозяйства процветали, поставляя к изысканным столам римских гастрономов качественные продукты. Фруктовые сады, оливковые рощи, виноградники, розарии, поля фиалок; питомники редких деревьев и кустарников для ландшафтных парков в поместьях и украшения вилл; огороды, где росли капуста, лук, спаржа, чеснок, репа, брюква, бобы, горох, пряная зелень и прочее; птичники, где выращивались не только гуси, утки и куры, но и голуби, павлины, фазаны, журавли, лебеди, дрозды и куропатки; свинарники, где круглоносые животные откармливались желудями, зерном и бобовыми до такой тучности, что сами не могли стоять на ногах, – вот что можно было увидеть в плодородных итальянских долинах.

Что касается свинины, то римляне были до нее большие охотники. Окорока, свиные колбасы и ветчина продавались в любой мясной лавке не только в столице, но и любом захолустном итальянском городишке. Сохранились сотни древнеримских кулинарных рецептов приготовления блюд из свинины. На любом пиршественном столе обязательно были фаршированные поросята, свиная голова, всевозможные колбасы, особо ценилось вымя, а самыми лучшими деликатесами считались половые органы. Припоминается в связи с этим описание одним римским писателем свиньи, настолько жирной, что слой сала под кожей у нее был толщиной в тридцать с лишним сантиметров. Он же сообщает и вообще анекдотический случай: в живой свинье мышь выгрызла себе нору, и не только в ней жила, но и сумела вывести мышат.

Надо отметить, что римляне были замечательными агрономами и селекционерами – высокие урожаи и породистый скот были не только следствием плодородия почв, научный опыт и эксперимент творили просто чудеса. Агроном Колумелла, подобно нашему Мичурину, не желавшему ждать «милостей от природы», утверждал, что «знание и усердие хозяина всегда смогут победить бесплодие почвы». Тот же Плиний Старший сообщает, что видел «дерево, привитое всеми способами и отягощенное всякого рода плодами, – на одной ветке висели орехи, на другой – ягоды, на третьей – виноград, на других – груши, винные ягоды, гранаты, яблоки».

Кстати сказать, постоянный адресат Цицерона Тит Помпоний Аттик владел огромными поместьями не только в Италии, но и в Греции. Занятие сельским хозяйством приносило ему неменьшие барыши, нежели ростовщичество. Он занимался разведением крупного рогатого скота, лошадей, ослов, овец и коз. Волы были в то время единственным тягловым средством в сельском хозяйстве, лошади поставлялись в армию, ослы служили древним грузовичками, а овцы и козы давали шерсть, мясо и молоко, из которого делались замечательные сыры.

Крупные землевладельцы иной раз устраивали в своих поместьях нечто вроде сельскохозяйственных выставок, где хвастались перед гостями такими, к примеру, диковинками, как сорокафунтовая репа либо новыми породами пернатых, в том числе и голубей, которых разводили как для еды, так и ради эстетического удовольствия.

В древнеримской литературе наиболее ярко сельский быт описан Вергилием в его поэме «Завтрак» («Moretum»). С образными подробностями там описано утро крестьянина. Он встает еще до рассвета, добывает огонь в еще не остывшем очаге, зажигает лампу, мелет зерно, печет хлеб с помощью чернокожей рабыни. Но «хлеб без закуски в горло не лезет», поэтому крестьянин

Ищет припасов других, чтоб к Церерину дару в прибавку
Блюдо состряпать…

С этой целью он отправляется на огород, потому что у его очага не висит «туша свиньи, прокопченная с солью», а всего лишь кружок сыра. Что только не растет на этом огороде! И свекла, и щавель, и различный лук, также тыквы, огурцы, всевозможная пряная зелень и тому подобное. Но все это – на продажу. Крестьянин берет лишь четыре головки чесноку, «вслед сельдерея нарвал кудрявого, руты зеленой и кориандра стеблей». Из этого он делает себе в ступке приправу под названием «толченка». Позавтракав, крестьянин «дружных быков запрягает в ярмо» и отправляется на пашню.

Но вернемся к обозначенной в этой главе теме. Такое достаточно радикальное решение земельного вопроса досаждало более всего аристократии, хотя Цезарь и не слишком посягал на их собственность. Старые патрицианские роды веками привыкли жить и богатеть за счет именно этой неисчерпаемой статьи дохода, подобно тому, как не одно столетие русское, скажем, дворянство сладко паразитировало при крепостном праве.

Эти популистские в принципе законы Цезарь принимал по обязанности главы демократической партии популяров. Ему всегда была не по нутру сенатская олигархия, но ему не следовало забывать, что по окончании гражданской войны он оказался единственным главой государства, «отцом отечества», поэтому обязан был служить всему народу и быть выше партийных разногласий, тем более ему были даны властные полномочия не на год, как консулам, а пожизненно.

Разбавленный своими людьми сенат не был для него в полном смысле опорой в обществе, потому что хоть все дружно голосовали, как нужно, но олигархи-то остались, причем обиженные дважды: и экономически, и политически. Понимая это, Цезарь милостями и подарками старался задобрить оппозицию, но, как говорится, насильно мил не будешь, и здесь это в самую точку. Потомственная знать после стольких утрат во время гражданской войны и унижений была еще и поставлена в положение почти равного плебсу класса в социальном плане, а в имущественном несла большие материальные потери в результате объявленных реформ. Этого она диктатору простить не могла.

Недовольны были и плебеи. Привыкшие к праздности в столице, получавшие даровой хлеб и развлечения, они теперь вынуждены были либо трудиться на земле или на стройке, либо всеми правдами и неправдами оказываться в числе тех ста пятидесяти тысяч человек, кто мог получать даровое продовольствие.

Поэтому диктатор оказался как бы между двух огней. У него не было прочной опоры в обществе, кроме лично преданных ему соратников, а таких были единицы, да и они служили за деньги и привилегии. Армия была фактически распущена, как того требовали римские законы, – регулярной армии формально тогда еще не существовало. Получившие землю ветераны были его, конечно, надежной опорой, но они стали теперь землевладельцами в Италии либо провинциях, а в самом Риме властвовали олигархи и толпы люмпенов, и вести войну на два фронта полководцу Юлию Цезарю в невоенной обстановке было трудно, несмотря на его политический ум, интуицию и проявление уступчивости и милосердия.

Это привело, мы знаем, к убийству диктатора в мартовские иды сорок четвертого года, но до этого наш рассказ еще не дошел, а теперь зададимся вопросом: правильно ли поступал Цезарь как государственный деятель, была ли в реформах острая нужда и кто от них выигрывал?

Вне всякого сомнения, как читатель уже осведомлен, Римская республика была тяжело больна коррупцией, продажностью, враждой различных ветвей власти, классов, партий, то есть переживала кризис, но то лекарство, какое предложил ей Цезарь, оказалось слишком горьким, и общество выплюнуло его и отвергло такого лекаря, как он.

Многие понимали необходимость и пользу его реформ, но людей возмущало даже и не то, что он делал, а как. Укрепляя свою единоличную власть, Цезарь целеустремленно вершил то, что считал нужным, полагая, что государство может жить под властью лишь одного человека. Магистратуры всех уровней стали его марионетками, и ни одно выборное лицо не могло быть выбранным, если его не порекомендовал диктатор. Ну как не обратить свой взор на сегодняшний день в нашей родной стране: губернатор лишь тогда утверждается выборщиками, если его порекомендует (фактически назначит) глава государства; в противном случае выбранные народом депутаты будут разогнаны. Но не будем здесь углубляться и давать демократические советы древним и новым правителям, как укреплять авторитарную власть в рамках действующей конституции, не оскорбляя граждан уподоблением безголосым скотам запуганного стада.

Цезарь к тому же стал утверждать магистратуры загодя, и теперь, скажем, тот же Брут знал, что станет консулом по воле хозяина через три года. Никакой, конечно, власти эта некогда желанная высшая должность не давала, лишь ликторов и внешние проявления почета, поэтому неудивительно, что Брут не соблазнился этой мишурой и предпочел не жертвовать ради этого своими республиканскими убеждениями.

Ведение казной было передано даже и не выбранным, пусть и формально, квесторам, а назначенным самим диктатором префектам. На монетах, как мы уже говорили, появилось изображение Цезаря с морщинистой шеей и его личным именем с приставкой «император». Аббревиатура ЕХ SC, то есть, по постановлению сената (ex senatus consulto), с монет исчезло. Отсюда следовало, что сенат перестал быть высшим органом власти даже номинально. И это тоже было оскорблением высшему сословию. Монеты, кстати, чеканились из сплава золота и серебра в соотношении двенадцати к одному и весили восемь и два десятых грамма. Они имели хождение на всем пространстве империи, хотя на Востоке и в Греции чеканились и свои деньги.

Наместникам провинций Цезарь оставил лишь гражданскую власть – судопроизводство и другие административные функции. А военная принадлежала на завоеванных территориях назначенным диктатором легатам, кого он знал по войнам как способных и достойных военачальников. Для него в данном случае не имело значения происхождение офицера, его национальность и имущественный ценз. Так, в Египте командовал сразу четырьмя легионами любимчик диктатора Руфион, сын вольноотпущенника. С точки зрения профилактики гражданских войн и смут, это было верным решением. Теперь проконсулы уже не могли в своих провинциях набирать легионы из местных жителей либо привлекать на свою сторону уже готовые вооруженные формирования подвластных царьков, как в свое время это делали как сам Цезарь, так и Помпей, а затем Сципион и Катон в Африке.

Упраздняя выборную систему, Цезарь тем самым прекращал в общественной жизни Рима и открытый диалог партий популяров и оптиматов, они как бы взаимоуничтожались, во всяком случае, по внешним признакам жизнедеятельности.

То же самое можно сказать и о классах. Они нивелировались, придвигались друг к другу и перемешивались, начиная с самых высших сословий – сенаторского и всаднического, которые уравнивались имущественным цензом в четыреста тысяч сестерциев. По этому признаку в первый класс могли попасть и богатые плебеи, так называемые эрарные трибуны.

Конечно, Цезарь хотел видеть общество, состоящее только из верноподданных, но он не учитывал, как теперь говорят, ментальности тогдашнего постреспубликанского Рима с укоренившимися понятиями и представлениями о патриархальности и незыблемости межклассовых взаимоотношений. Да и на практике, к примеру, промежуточные классы, точнее группы клиентов, вольноотпущенников и прочие не могли быть полностью независимыми от нобилей, даже если бы этого хотели, по причинам хотя бы экономическим, не говоря о других.

Пребывавший в растерянности от этих нововведений народ не спешил принять новые условия общественной жизни, дистанцируясь и выжидая, не выказывая в то же время негативных эмоций.

Цезарю потому были даны беспрекословно все мыслимые и немыслимые по республиканским понятиям властные полномочия, что все устали от бесконечных войн и надеялись, что единовластие даст хоть какую-нибудь стабильность. Таким образом, Цезарь со своим ближайшим окружением оказались оторванными от народа, недовольными оказались, как уже сказано, как высшие классы, исконные привилегии которых беззастенчиво попирались, так и плебс, огорченный наступлением диктатора на тот образ жизни, какой они привыкли вести в Риме, этом гигантском по тем временам миллионном мегаполисе.

Назовем здесь имена и ближайших помощников реформатора, осуществлявших на практике его нововведения. Еще до начала гражданской войны, находясь постоянно в Галлии, Цезарь содержал в столице целый штат своих агентов, среди которых были Курион и Марк Антоний. После состоявшегося переворота, в отсутствие диктатора, в Риме правили банкир Г. Опий, магнат из Гадеса Л. Корнелий Бальб и верный легат А. Гирций, описавший Александрийскую войну. Они получали от хозяина шифрованные послания (в своих письмах он переставлял в словах буквы в определенном порядке) и неукоснительно выполняли все его поручения. Кроме них Цезарю верно служили за деньги или по убеждению его бывшие центурионы, получившие высокие гражданские должности, откупщики и аферисты, вроде поставщика оружия и припасов для великой армии П. Вентидия и ростовщика Г. Рабирия Постума. К верным вассалам можно причислить также и знатных галлов и испанцев, обласканных диктатором и ставших сенаторами.

Но это был ближний круг, немногочисленный и, еще раз скажем, оторванный от шокированного общества.

Оздоровление экономики и финансов, разумная внешняя политика, упорядочение гражданской жизни в разоренных провинциях и другие ожидаемые результаты от нововведений, без сомнения, оказались благом для пошатнувшегося государства, но Рим упорно держался патриархальных социальных и прочих ценностей и не собирался сдавать своих позиций новоявленному реформатору.

И это совершенно понятно – никто не хочет жить в эпоху перемен, даже если они сулят и очень светлое будущее. Поэтому революция сверху производилась практически одним человеком, который, похоже, один и понимал ее историческую необходимость. И протекала она в атмосфере какого-то мистического преклонения перед человеком-легендой, сумевшим победить многие доселе неизвестные племена и народы, а также прославленного и считавшегося непобедимым Помпея Великого. Фортуна была на его стороне постоянно, а для древних это было знаком свыше, – такое мог совершить не просто человек, рожденный женщиной, а равное богам существо.

Он и сам в пропагандистских целях поддерживал и всячески подогревал эти настроения, постоянно подчеркивая свое божественное происхождение от Марса и Венеры.

Зачарованный народ, словно в сказке про крысолова, под звуки Цезаревой победной флейты, точнее тут будет сказать, под сурдинку военных труб, слепо пошел за ним, надеясь на его Фортуну и в гражданских делах, находясь как бы в сомнамбулическом состоянии под воздействием мифологического дурмана, что не диво в античном обществе.

А теперь зададимся в очередной раз вопросом: оправданы ли были политические реформы Цезаря, устанавливающие иной способ управления государством? Новым его, конечно, назвать нельзя, потому что и цари в дореспубликанском Риме, и современные реформатору восточные монархи издревле использовали эту модель управления, не находя нужным менять ее на какую-либо более или менее демократическую. Вообще говоря, ответить на вопрос, какая система лучше, очень непросто, если иметь в виду понятия прогресса, качества жизни и политических свобод. Наука и культура, скажем, древнего Египта в период расцвета управляемого фараонами, были столь же высоки, как и в свое время в демократической Греции. Ну а что касается качества жизни и свобод, то это очень хорошо видно на примере нашей страны: при царизме простые люди жили не хуже, чем при социализме, когда были объявлены равенство и свобода, служившие фиговыми листками откровенной тирании. Народ при этом, кстати сказать, был вовсе не против царя, как предводителя нации, а против его окружения и верхушки, сосредоточившей в своих руках все национальные богатства.

Делая революцию сверху, Гай Юлий Цезарь попытался остановить массовое обнищание плебса и путем перераспределения собственности не допустить его деградации. При этом ему надо было думать, как приостановить нравственное падение и высших слоев общества, занятых в основном интригами, бездельем, сибаритскими удовольствиями и алчным ростовщичеством. Это были плохие слуги государства, исполнявшие обязанности лишь из выгоды и в карьерных интересах.

Слабым паллиативом стали законы против роскоши. Их принимали не в первый и не в последний раз, но толку от этого не было – красиво жить не запретишь. По принятым при Цезаре законам нельзя было хранить дома более пятнадцати тысяч денариев, а это небольшая сумма, предаваться гастрономическим излишествам и так далее, бездетным женщинам было запрещено пользоваться носилками, а жемчугами они могли себя украсить лишь по достижении сорокалетнего возраста. Укротить страсть женщин к украшениям и развлечениям пытались еще во времена Катона Цензора, когда им запретили носить пурпурные платья и золотые кольца, а также кататься на колесницах. Они, конечно, устроили настоящий бунт, и долго тогда это не продлилось. Об этом, кажется, мы уже говорили, да и во времена Цезаря это все также носило смехотворный характер, потому что хитроумные женщины легко эти запреты обходили.

Помимо этого, Цезарь стал взимать налоги за лишние колонны в перистилях (внутренние дворы в богатых домах). Если вспомнить, с каким пылом он порицал Сципиона за то же самое, когда тот губернаторствовал в Сирии, то факт политического лицемерия налицо.

Но следовало бороться не только с показной роскошью, отравлявшей жизнь завистливым малоимущим, но и думать о том, как уменьшить глубину пропасти, разделявшей богатых и бедных. Очень богатых тогда было около двух тысяч семей, и они, как правило, проматывали состояния своих предков, прибыли с латифундий и банковских спекуляций, и лишь немногие, такие как Аттик, умножали наследственные капиталы относительно честной коммерцией и предпринимательством. Аттик, кстати, богатством не кичился, жил тихо и скромно в старом доме и в политику не лез, предпочитая в смутные времена отсиживаться в Греции, где проводил свободное время в кругу писателей и художников, переписывался с Цицероном; он исповедовал мудрый принцип «ты мне – я тебе» (do ut des), помогая в гражданских войнах обеим враждующим сторонам, – так, он ссужал деньги Марию и Сулле, Помпею и Цезарю, Антонию и Октавиану Августу, отчего никогда не подвергался репрессиям и благополучно дожил до старости.

Среднего класса, как теперь говорят, тогда не было по многим причинам. Все необходимое для роскошного быта богатые получали от труда своих рабов, обученных всевозможным ремеслам, и от награбленного в провинциях. Поэтому особой нужды в товарах, производимых свободнорожденными ремесленниками, у них не было, за исключением, пожалуй, оружия и тех предметов роскоши, какие теперь принято называть эксклюзивными, – статуи, картины, ювелирные изделия и прочие. В этих условиях сословие ремесленников нищало и легко превращалось в деклассированный сброд, которому, кроме хлеба и зрелищ, ничего и не было нужно.

Помните поэму Некрасова «Кому на Руси жить хорошо?»? Вспомнили, кому? Не помещику, не купцу, не крестьянину и даже не царю, а «кабацкому ярыжке», на современном языке – «бомжу». У него нет никаких обязанностей перед обществом, равно как и общество ему ничего не должно, кроме бесплатного куска хлеба и рюмки водки.

Теодор Моммзен писал, что «по нравам и миросозерцанию между богатыми и бедными не было коренного различия: одинаковое ничегонеделание, одинаковое увлечение пустыми ничтожными удовольствиями царило в обеих группах, в каждой – в доступном для нее виде…»

Страсть к большим деньгам и немыслимой роскоши действительно достигла невероятного размаха, и об этом свидетельствуют все известные источники. Власть капитала стала доминировать во всех сферах общественной жизни, и стремление делать деньги спекулятивным путем притупляло у знати свойственные ее предкам острые инстинкты борьбы и завоеваний.

Здесь уместно еще раз обратиться к Моммзену: «В Риме господство капитализма дошло до предела. Везде капитализм одинаково, лишь разными путями, губит мир Божий, но в новое время пока нет ничего подобного тому, что было в свое время в Карфагене, потом в Элладе, наконец в Риме. И если человечеству суждено еще раз увидеть те ужасы, которые переживали люди около времени Цезаря, то такое бедствие постигнет род людской тогда, когда разовьется вполне то господство капитала, семена которого заложены в цивилизации Северо-Американских Соединенных Штатов».

Пророческие слова, если учесть, что многотомная «История Рима» создавалась Моммзеном в пятидесятые годы девятнадцатого века.

В целях минимизации такого расслоения по имущественному признаку Цезарь, в частности, запретил ростовщикам брать с должника более одного процента в месяц, а заемная сумма не должна была превышать стоимости половины земельного имущества кредитора, и ему приходилось, если он хотел делать деньги на процентах с крупных сумм, покупать прежде земельные участки, а это стимулировало земледелие. И тут Цезарь убивал сразу двух зайцев.

Кроме того, путем списания выплат по процентам он уменьшил сумму долгов, причем стоимость имущества должника определялась по довоенным – более низким – ценам. Тем самым общая сумма долгов снижалась на четверть. И все же должники и этим были недовольны, памятуя популистские посулы Катилины, а позже с подобными же законопроектами о полной кассации долгов выступали Целий Руф и Долабелла, пока Цезарь подавлял последние очаги сопротивления в Испании.

Что касается налогов, то наибольшее послабление получили провинции, и это было очень дальновидным шагом диктатора. Причем налогообложение было избирательным – те города и области, что поддерживали Цезаря во время гражданской войны, получали льготную поблажку, а те, что были на стороне Помпея, платили, наоборот, гораздо больше. Налоги со времен Цезаря собирались уже не откупщиками, а самими местными общинами и поступали прямым путем в казну.

Пополнялась государственная казна и путем конфискации имуществ богатых политических противников. Так же поступал в свое время и Сулла, но теперь отобранные деньги и богатства прямиком поступали также в карман государства, а не отдавались верноподданным приятелям из вельмож и родственникам, как при Сулле, и не проматывались в пьяных кутежах.

Что касается военной реформы, то в короткий мирный период каких-либо глубоких и серьезных преобразований в армии не произошло. Цезарь за десять лет беспрерывных войн сделал достаточно для укрепления ее боевого духа, дисциплины и боеспособности. Солдатам после триумфов, помимо денег и наград, был сокращен срок службы и повышено жалованье. Офицеры, попадавшие в армию из высших классов и зачастую покупавшие себе воинские звания, стали набираться теперь не по принципу сословности, а по профессиональной пригодности. А в этом у полководца был богатый опыт – он видел, что столичные маменькины сынки готовы в штаны наложить от одних россказней о бесстрашных и непобедимых галльских или германских воинах. А многие к тому же откровенно отлынивали от службы. Поэтому был введен закон, по которому нельзя было получить гражданскую должность и заседать в общинном совете, не прослужив трех лет в армии в офицерском чине или шесть лет солдатом. Кроме этого, нельзя было мужчине в возрасте от двадцати до сорока лет уезжать из Италии более чем на трехлетний срок, а сенаторским детям можно было покинуть Рим лишь в качестве сопровождающих полководца или иного высокого должностного лица.

Любопытно, что армия, сыгравшая решительную и главную роль в приходе Цезаря к верховной власти, в мирное время как бы перестает быть политическим инструментом его гражданского всевластия. В самой столице войск не было, этого не допускал закон, основные воинские контингенты были расквартированы в провинциях, а их насчитывалось целых двадцать три легиона. Еще шестнадцать легионов были набраны к весне сорок четвертого года для предполагаемого похода в Парфию. Таким образом, Цезарь являлся верховным главнокомандующим огромной армии, составлявшей в общей сложности тридцать девять легионов, а такого количества вооруженные силы Рима никогда не имели, и тем не менее на случай непредвиденных обстоятельств (вооруженный мятеж оппозиции, уличные беспорядки и так далее) у диктатора в столице не было вооруженной карающей опоры. И это более чем серьезный просчет для такого прагматичного и дальновидного политика, как Цезарь. Быть может, он надеялся на свой божественный ореол непобедимости и свою Фортуну, хранившую его от любых бед и напастей? На постоянную любовь народа, зачарованного мистикой его побед и задаренного добычей?

Излишняя самоуверенность, конечно, была ему присуща, и он в практическом смысле, вероятно, полагался на быстроту и стремительность своих хорошо обученных войск, но были, похоже, и внутренние причины психологического порядка. Усталость и одиночество, удел всех правителей, породили в нем равнодушие к собственной судьбе. Он даже отказался от личной охраны и ходил по городу и на заседания сената лишь в сопровождении ликторов, почетного эскорта, полагавшегося по должности. Когда ему говорили, что он тем самым подвергает свою жизнь опасности, он отвечал в том смысле, что лучше один раз умереть, чем все время бояться смерти.

Все последующие римские императоры со времен Августа содержали расквартированные в окрестностях Рима гвардейские части (так называемые преторианские когорты), памятуя о мартовской трагедии сорок четвертого года, к тому же преторианцы стали самым весомым козырем и решающим аргументом в борьбе за первое место в государстве.

В этом быстротечном грозовом ливне революционных нововведений Цезаря выделим еще и реформу римского календаря, бывшего, по словам Светония, «в таком беспорядке, что уже праздник жатвы приходился не на лето, а праздник сбора винограда – не на осень». Действительно, с современной нашей точки зрения дореформенный римский календарь был, мягко говоря, условным, и за пять веков разошелся с естественным ходом светил на шестьдесят семь суток, а человека, считавшего время на минуты, такое дряблое состояние календаря не устраивало. Поэтому Цезарь ввел вместо прежнего, лунного, календарь солнечный, составленный александрийцем Созигеном.

До реформы месяц в соответствии с лунным циклом составлял двадцать восемь, а иногда двадцать девять дней, соответственно двенадцать таких месяцев в сумме дней отставали от количества суток в солнечном году, и приходилось по временам прибегать к практике вставных месяцев, причем делалось это жрецами спонтанно и нерегулярно, приводя хронологию к путанице.

Юлианский календарь оказался на редкость стабильным и точным. За две тысячи лет набежало всего тринадцать дней. В нашей стране их единым взмахом пера, подобно Цезарю, отмел в восемнадцатом году двадцатого века Ульянов-Ленин. А Православная Церковь до сих пор живет по юлианскому календарю.

Коль скоро мы взялись рассказывать о календаре, просветим немного читателя о том, как вообще римляне обходились со временем и как его считали. Месяц делился на три неравные декады с названием календы, ноны и иды. Календы (отсюда и само слово «календарь») начинались по первым дням месяца, ноны – пятого или седьмого, а иды – пятнадцатого или тринадцатого, в каждом месяце по-своему, – так иды начинались пятнадцатого числа в марте, мае, июле и октябре. Сутки делились на светлую и темную части и были равны – по двенадцать часов, в летнее время дневной час длился час пятнадцать, а в зимнее он равнялся сорока четырем минутам, соответственно ночной час зимой был длиннее дневного.

Сейчас, к примеру, мы говорим, что вышли из дома в шесть часов вечера, а римлянин сказал бы «в первом часу ночи», и все понимали, что это было «во время от заката солнца до восхода вечерней зари». В обиходе были такие понятия, как «в то время, когда поют петухи», или «когда зажигают огни» и тому подобные.

Годы тогда хоть и имели числовое обозначение от мифической даты основания Рима, но их обычно помнили и называли по правлению консулов. Говорили, например, что то или иное событие случилось в консульство того и того-то, скажем, Марка Бибула и Юлия Цезаря, то есть в нашем нынешнем представлении – в пятьдесят девятом году до Рождества Христова.

Немецкий философ Освальд Шпенглер, говоря об античном понятии времени, пишет, что античность «не обладала памятью» и «не имела никакого исторического органа». Для античного человека, утверждал он, «не существовало прошедшего и будущего в качестве упорядочивающей перспективы, и все оно полно в совершенно непостижимой для нас степени настоящим».

Поэтому, утверждает философ, и смерть Цезаря случилась отчасти из протеста новому ощущению времени, какое давал введенный по египетскому образцу календарь. А в Египте прошлому поклонялись и знали каждый час и минуту жизни умершего тысячи лет назад фараона.

Объективного времени в нашем понимании для римлянина не существовало, и поэтому юлианский календарь как бы разрушал внутреннее мироощущение каждого и вносил тревожную новизну с трагическим и темным подтекстом той точности и соразмерности, с какой неизбежный Рок наступает на жизнь человека. Это было в полном смысле преступлением против настоящего, полного жизни мироощущения, когда человек не знал и знать не хотел, что с ним случится через минуту и что с ним было час назад. Поэтому не было и сильного страха смерти. Помните, центурион перед Фарсальской битвой говорит Цезарю: «Сегодня ты меня похвалишь живого или мертвого».

Поэтому и римская история в древних источниках мифологизирована, она зачастую оставалась в устном изложении и, как всякая легенда, обрастала в пересказе фантастическими подробностями; для римлянина было обычным и вовсе неудивительным считать того же Юлия Цезаря прямым потомком Венеры. Религия переплеталась с историей, и это было нормой общественного сознания. Надо добавить, что археологии как науки в то время не существовало, древним и в голову не могло прийти, чтобы что-то там раскапывать, чтобы поточнее узнать, когда случилась, к примеру, та или иная битва.

Поэтому неудивительно, что Моммзен обвинял римских историков, что они «говорили о том, о чем надо было умалчивать, и молчали о том, о чем надо было говорить».

Но мы уходим в сторону от темы реформ.

Ими Цезарь занимался достаточно активно лишь в последние полгода своей жизни и за этот короткий срок сумел выстроить вертикаль власти, законодательно урегулировать финансовые и земельные проблемы, соответственно менялись некоторые аспекты гражданского права и судопроизводства. На глазах римлян, завороженных гением, удачей и фортуной великого завоевателя, республика превращалась в военную монархию. Первыми стали оправляться от наваждения аристократы, понимавшие, что они становятся марионетками и от них ускользает не только реальная политическая власть, но и деньги. По Юлиевым законам нельзя стало безбедно жить на проценты (нынешние буржуа живут уже и не на проценты, а на проценты с процентов, и говорят, что настали плохие времена, если приходится жить только на проценты), нельзя стало беззастенчиво грабить провинции (по новым законам с должника нельзя было взимать более двух третей его дохода и т. п.), нельзя стало присваивать в личное пользование целые города и области и так далее.

Хуже того: вчерашние рабы, наглые вольноотпущенники, а также наводнившие столицу хитроумные греки, евреи, сирийцы и прочие выходцы с Востока стали перехватывать в свои руки банковскую деятельность и торговлю, а в сенате благородной знати приходлось сидеть рядом с галлами и испанцами, лишь вчера сменившими штаны на тогу и почти не знавшими латыни.

Таким образом, затеянная Цезарем революция сверху вполне могла бы быть названа социалистической в привычном смысле, но помимо высшего класса недовольство выражал и пролетариат, насильно изгоняемый из столицы в провинции.

Здесь следует отметить, что в деле реформ у Цезаря были единомышленники и среди высшего сословия. Сохранились два письма Саллюстия к Цезарю, датированные пятидесятым и сорок шестым годами, где он сетует главным образом на моральное разложение сограждан, считает его главным злом и язвой, разъедающей основы государства, и дает советы по его оздоровлению. А причины нравственной деградации он видит в стремлении к богатству, корысти, стяжательству и тем изнеживающим тело и душу удовольствиям, которые покупаются за большие деньги. А деньги и есть первопричина всех пороков, и он советует Цезарю «лишить деньги их значения», дабы уберечь молодое поколение от «дурных вкусов и скверных страстей» и направить на верный и добродетельный путь, чтобы оно «старалось быть честным и деятельным, а не расточительным и богатым». И далее он говорит, что многие великие державы гибли из-за чрезмерной алчности, и делает такой вывод: «Все победители богатство презрели, а побежденные его возжелали». Это уже явное лукавство, если не сказать иначе, – Цезарь как раз не «презрел», а «возжелал», оказавшись при этом победителем.

Основной корень зла Саллюстий видит в способности денег расти и пухнуть на дрожжах-процентах и поэтому советует в будущем «уничтожить ростовщиков, дабы каждый из нас заботился о себе». Вот уже более двух тысяч лет бродит по планете эта светлая мысль, подобно призраку коммунизма; с капитализмом пытались бороться и революционным путем с помощью оружия, но он и по сей день, можно сказать, «живее всех живых». Деньги, как эквивалент труда, сами по себе большим злом не являются, но у них дурные наклонности. И с этим, к сожалению, человечество смирилось, не найдя деньгам другой замены.

В этих письмах Саллюстий советует Цезарю также увеличить число сенаторов и ввести тайное голосование, выбирать магистров по жребию и так далее.

Цицерон, кстати, тоже, выступая в сенате в сентябре сорок шестого года в защиту изгнанного из Рима политического противника Цезаря Марка Марцелла, призывает диктатора к более активному обустройству государства, падшего и деградировавшего в результате распрей и гражданских войн.

Цезарю действительно удалось начать процесс оздоровления пошатнувшейся экономики, правда, в этом огромную роль играли не столько реформы, сколько колоссальный приток золота и дешевых рабов из новых провинций. Он дал оправиться и наладить хозяйственную жизнь и старым провинциям, и в этом не последнюю роль сыграла активная романизация и дарование прав латинского гражданства провинциалам – они тем самым становились полноправными членами единого государства, которое теперь управлялось из единого центра и жило по одним и тем же законам.

Апологет Цезаря Моммзен полагает, что создание средиземноморской державы было единственным выходом из того социального кризиса, что естественным образом созрел в полисном государстве и привел к бедам гражданской войны. А кроме того, путем эллинизации Рима он оздоровил и греческую культуру, и римскую цивилизацию – «он слил в одно народность, создавшую государство, но не имевшую культуры, с народностью, которая имела высшую культуру, но не имела государства». С этим согласиться трудно, ибо сами понятия культуры и государственности не имеют природного единства (именно поэтому греки не имели сильного государства). И поэтому в определенной степени антагонистичны и с трудом совместимы; результат их сожительства по нужде и необходимости и называется цивилизацией, которая вряд ли породит золотой век, но это уже другая тема.


Глава XI. Заговорщики

Итак, реформы диктатора, лавиной рухнувшие на патриархальные устои Рима, оказались молодым вином, налитым в старые мехи. Это, как мы уже говорили, вызвало у аристократов много безответных и больных вопросов.

Но это не стало единственным мотивом заговора, окончательно созревшего к весне сорок четвертого года. Какие же еще причины подвигли аристократов к подготовке переворота, помимо того, что их стали отпихивать от корыта, где лежали деньги и должности?

Прежде всего их возмущала дискредитация выборной системы. Выборы на высшие должности всегда были любимой азартной игрой со всевозможными интригами, подкупом и временными союзами, политической борьбой, состязанием в красноречии и так далее. А теперь все было заранее известно. Цезарь на много лет вперед распланировал поименно, кто и когда будет консулом, претором или квестором. Но эти избранные получали лишь знаки отличия и формальную должность без реальной власти. Даже в свое отсутствие Цезарь доверял руководство государством только лично ему преданным людям из числа своих бывших офицеров и собственных вольноотпущенников, которые становились специальными префектами и государственными казначеями, тогда как во все времена распоряжение финансами было прерогативой высших магистратов.

Оскорблением традиций было, еще раз повторимся, изображение диктатора на монетах и исчезновение с них аббревиатуры сената. До Цезаря на монетах изображались только боги. А кроме того, и высшие командные должности стали замещаться не пойми кем по воле правителя, а это было всегда привилегией высшего сословия. Таким образом, руководство государством становилось личным делом одного человека, который ставил сомнительные заслуги так называемых новых людей выше знатного происхождения. Сенат наполнился безвестными выскочками из провинций (одних италийцев в высшем органе государства было четыреста человек), центурионами и даже рядовыми из победоносной армии Цезаря.

Помимо того что для всех аристократов такой образ политической жизни был неприемлем, у каждого из заговорщиков были и личные обиды на ту или иную несправедливость, учиненную диктатором.

Давайте теперь познакомимся с теми, кто принял участие в заговоре. Светоний говорит о шестидесяти персонажах, некоторые источники говорят о восьмидесяти. Проверить это сейчас практически невозможно, поэтому остается только верить или не верить этим цифрам, но что доподлинно известно – убивали Цезаря двадцать четыре человека.

Кто они? Исследователям удалось выяснить имена двадцати из них. Давайте их назовем и узнаем личные мотивы каждого.

Прежде всего Брут и Кассий, главные организаторы. Марк Юний Брут был сыном Сервилии, любовницы Цезаря, и многие древние историки полагают, что Брут был сыном Гая Юлия от этой любовной связи. Выдвигаются такие аргументы: с чего бы, мол, Цезарю так сильно заботиться о стареющей женщине, делать ей дорогие подарки и устраивать выгодные сделки? А после битвы при Фарсале, зная, что Брут находится в стане врагов, приказал сразу же его отыскать и, по воспоминаниям очевидцев, очень рад был и счастлив, что Брут остался в живых после этого сражения. И еще одно важное доказательство: в момент нападения заговорщиков Цезарь пытался защищаться, то когда увидел среди них Брута, то воскликнул: «И ты, дитя мое!?», лег на пол и укрылся тогой. То есть это воспринимается не как иносказание, а признание диктатором Брута собственным сыном.

И еще одно обстоятельство говорит в пользу этой версии. Прощенный Цезарем помпеянец Кассий получил должность претора по делам иноземцев, а такой же помпеянец Брут стал городским претором, а эта должность была рангом повыше. Между ними по этому поводу разгорелась вражда. Глядя на это в свете мартовских ид, некоторые полагают, что эта склока по поводу того, кто из них более достоин более высокой должности, была розыгрышем, инсценировкой, дабы диктатор не подумал, что они в одной упряжке. Но это всего лишь предположение.

Поэтому, полагали древние историки, Цезарь и благоволил Бруту, потому что был ему отцом. Так это или не так, не знали даже его современники, во всяком случае, явных свидетельств «за» или «против» не находится, поэтому и нам незачем ломать голову над этим, хоть и весьма важным фактом. Можно просто допустить, что Цезарь был расположен к сыну некогда любимой женщины из личных симпатий. Все может быть.

Брут был в чем-то схож с Катоном. Ходил по Городу небрежно одетым и непричесанным и был так же жестко ориентирован на республиканские ценности. То, что ему приходилось служить Цезарю и жить с ним в одном – не республиканском – государстве, наполняло его неизбывной горечью протеста. Эти чувства подогревало в нем и то, что он был потомком высокочтимого знаменитого Брута, изгнавшего в пятьсот десятом году из Рима царя и установившего республику.

О том, как это случилось и какие к тому были поводы, мы сейчас и расскажем, ориентируясь на Тита Ливия. Возможно, это и легенда. И в ней, как и во всякой трагической истории, замешана женщина. Крылатая французская фраза «ищите женщину» здесь не окажется лишней.

Как-то во время осады города Ардеи знатные римляне за чашей вина заговорили о своих женах, и каждый расхваливал свою. Дальний родственник царя Люций Тарквиний Коллатин предложил всем вместе наведаться в Рим и посмотреть, чем же занимаются их жены, когда мужей нет дома. Так и поступили. Своих женщин, а среди них были и царские невестки, они застали пирующими с подругами. А когда они приехали в сабинский городок Коллацию, где находился дом Коллатина, застали его жену Лукрецию, как и подобает добропорядочной матроне, за пряжей шерсти в окружении служанок. Старший сын царя Секст Тарквиний глаз не мог оторвать от красавицы, и через неделю без ведома ее мужа вновь приехал в Коллацию. Лукреция его встретила как почетного гостя и, как в сказке, напоила, накормила и спать уложила. А он среди ночи явился к ней в спальню и, угрожая обнаженным мечом, изнасиловал ее. Когда он утром уехал, Лукреция послала гонцов за мужем и отцом, а когда они в сопровождении друзей приехали, все им рассказала и тут же ножом, спрятанным под платьем, нанесла себе смертельную рану в сердце.

Свидетелем этого был и Люций Юний Брут, племянник царя Тарквиния. Он вместе с друзьями и родственниками, возмущенный таким поступком царского сына, вынес тело целомудренной женщины на площадь и призвал горожан к восстанию против царя. Народ двинулся в Рим, где возмущенные римляне поддержали Брута и Коллатина, которые после изгнания царя были избраны первыми консулами. Таким образом, Рим превратился в республику.

Марк Юний Брут, потомок учредителя республики, по матери принадлежал к роду Сервилия Агалы, известного тем, что убил богатого плебея Спурия Мелия за попытку восстановить монархию в четыреста тридцать девятом году.

И все же он вряд ли оказался бы в числе заговорщиков только по мотивам своих умонастроений и ревнивой обиды по отношению к любовнику своей матери, о чем тот не постеснялся признаться публично в «Анти-Катоне». А если до него доходили слухи, а это вполне можно предположить, о том, кто его настоящий отец, то наверняка испытывал и комплекс бастарда.

Главным зачинщиком и организатором всего этого дела был, вне всякого сомнения, Гай Кассий Лонгин. Он был талантливым военачальником, и известность к нему пришла после поражения армии Красса при Каррах. Кассий сумел выбраться живым из этой страшной мясорубки и возглавил оборону Сирии от парфянского нашествия, а затем нанес парфянам и серьезное поражение в битве под Антиохией в пятьдесят первом году. Подавил он и вспыхнувший в Иудее очередной мятеж. По возвращении в Рим Кассий избирается народным трибуном и становится ревностным помпеянцем. А его флотоводческий талант сослужил ему славу победителя в морской войне при Мессане и Вибоне в сорок восьмом году.

Как и все генералы, он считал себя не хуже других прославленных полководцев, и в этом был схож с Лабиеном, переметнувшимся к Помпею едва ли из республиканских убеждений, а скорее из ревности к военной славе Цезаря.

Итак, Кассий все это, вероятней всего, и задумал. И тут самое время взять в руки Аппиана и почти слово в слово пересказать тот диалог, что состоялся у Брута с Кассием в начале, наверное, сорок четвертого года. Он очень красноречиво характеризует Кассия как искусителя. Беседа эта проводится Аппианом со сценической интонацией, поэтому не будет ее менять и изобразим, как в пьесе.

«КАССИЙ (положив руку на плечо Брута). Что мы будем делать в сенате, если льстецы Цезаря внесут предложение объявить его царем?

БРУТ. Я постараюсь в этот день там отсутствовать.

КАССИЙ. А что мы сделаем, славный Брут, если нас туда позовут в качестве преторов?

БРУТ. Я буду защищать отечество до своей смерти.

КАССИЙ (обнимая Брута) Кто из знатных при подобном образе мыслей не присоединится к тебе? Кто, полагаешь ты, исписывает твое судейское кресло тайно надписями: ремесленники, лавочники или же те из благородных римлян, которые от других своих преторов требуют зрелищ, конских бегов и состязаний зверей, а от тебя – свою свободу как дело, завещанное тебе и твоим предком?»

Последняя фраза как нельзя более точно определяет намерение Кассия использовать Брута как знамя, вокруг которого можно собрать тех, кто обижен тираном и хочет восстановления республики.

Он не случайно говорит и о надписях, появлявшихся на судейском кресле Брута, а они были такие: «Брут, ты подкуплен? Брут, ты труп», «ты не его потомок», а на статуях его знаменитого предка писали: «Почему не ты живешь теперь?»

Был ли Брут потомком учредителя республики или нет, остается загадкой, причем двойной загадкой. Если его отцом был Цезарь, то тут и гадать нечего, а если все же муж Сервилии Марк Юний, казненный Помпеем, то тут еще одна загадка, потому что тот самый неистовый Брут, ниспровергатель царизма, не пожалел и собственных сыновей, когда они оказались вовлечены в заговор по возвращению царской династии Тарквиниев. Оба они были казнены отцом. Тит Ливий пишет, что они были взрослыми, то есть могли иметь детей, предков нынешнего Брута. А если у них детей не было? Тогда, выходит, убийца Цезаря не был потомком первого консула.

Не исключено, что надписи эти и подметные письма были делом рук того же Кассия.

Еще одним несомненным недоброжелателем Цезаря был Понтий Аквила, тот самый, что не встал во время испанского триумфа диктатора, и за это не только подвергался постоянным ядовитым насмешкам вроде «если Понтию Аквиле будет благоугодно» и тому подобным, но и лишился своих земель, которые были по указанию властителя конфискованы. Он, конечно, не стал долго раздумывать, когда ему предложили участвовать в заговоре.

Гай Требоний был верным боевым соратником Цезаря во время галльских и гражданских войн, и его имя часто мелькает на страницах «Записок» Гая Юлия. После войны он получил в октябре сорок пятого года должность консула-суффекта, и ему было обещано место проконсула провинции Азия. Личные мотивы его вступления в заговор нам неизвестны, но Цицерон говорит о нем как человеке республиканских убеждений, не пожелавшем служить тирании. Он единственный из двадцати четырех заговорщиков не обагрил своих рук кровью Цезаря – его задачей было не допустить Антония в курию в момент убийства. У Плутарха это не Требоний, а Децим Брут. Он же, кстати, пытался и Антония впутать в заговор.

А первым нанес диктатору удар кинжалом Гай Сервилий Каска, трибун сорок четвертого года. Он был беден, амбициозен, обижен тем, что ему приходится брать деньги у ненавистного диктатора, и не видел перспектив дальнейшего карьерного роста.

Его брат Публий был также среди убийц Цезаря, и именно он, как говорят, нанес ему смертельную рану, единственную из двадцати трех.

Брал деньги у Цезаря и Сервий Сульпиций Гальба, бывший легатом во время Галльской войны. В сорок девятом году он баллотировался в консулы, но проиграл ставленникам Помпея.

Остаются непонятными мотивы Децима Юния Брута Альбина, также боевого соратника Цезаря, руководившего вместе с Требонием осадой Массилии во время гражданской войны. Он был весьма обласкан диктатором и после войны получил должность наместника Предальпийской Галлии. Децим Брут был в числе руководителей заговора, и именно он уговорил Цезаря пойти в сенат в мартовские иды, несмотря на неблагоприятные прогнозы жрецов на этот день и дурные сны жены Кальпурнии, но к этому мы еще вернемся.

Луций Минуций Басил был легатом Цезаря, храбро сражался как в Галлии, так и на гражданской войне, особо отличился при Диррахии и Фарсале, а затем получил преторские знаки отличия и, естественно, хотел получить в управление провинцию в ранге пропретора, но Цезарь ему в этом отказал, а в качестве отступного дал денег. Деньги он взял, хоть особо в них и не нуждался (его усыновил богатый дядя по материнской линии), но обиду затаил.

Луций Тиллий Кимвр был также претором в сорок пятом году и на следующий год получал в наместничество Вифинию и Понт. Он, по сценарию, должен был первым подойти к Цезарю с просьбой вернуть из ссылки брата и тем самым подать сигнал к действию.

Квинт Лигарий воевал в ранге легата против Цезаря в Африке. Диктатор говорил о нем, что он «негодяй и мой враг», но под воздействием блестящей речи Цицерона в защиту Лигария простил его, но, несмотря на это, тот не изменил своим политическим взглядам.

Пакувий Антистий Лабеон дружил с Брутом и поэтому был вовлечен в заговор как единомышленник. Не исключено, что у него были и личные обиды.

Квестор сорок третьего года Гай Кассий Пармский был поэтом и драматургом. Во время гражданской войны он воевал на стороне Секста Помпея, а затем командовал флотом у Антония.

Ну и далее малоизвестные сенаторы: Петроний, Тит Туруллий, Цецилий Буцилиан и его брат, Туруллий, Рубрий Руг Руга, Марк Спурий, Секстий Назон.

Вот те двадцать человек (о еще четырех ничего не известно), которые, по тем или иным мотивам, оказались в одной упряжке и стали исполнителями злодеяния. Все они считали Цезаря узурпатором и обвиняли его в стремлении к царской власти.

Но давайте взглянем на обвинения оппозиции в намерении диктатора стать царем. Первый вопрос: была ли в этом у Цезаря острая необходимость? Ведь он обладал всеми властными полномочиями в стране, причем пожизненно, а, кроме того, завещал верховную власть своему внучатому племяннику Гаю Октавию. Так что большая (ударение на первом слоге) абсолютизация своей власти Цезарю едва ли была нужна, хоть он и раздражал современников, щеголяя красными сапогами, в каких ходили в древности римские цари.

Но, как справедливо пишет Плутарх, «человеку любого счастья мало». И здесь будет к месту привести эпизод во время празднования Луперкалий, очень красочно описанный тем же Плутархом. Он отмечался в середине февраля. В этот день по обычаю предков юноши из аристократических семей нагишом пробегали по улицам и площадям Рима и били «косматыми шкурами» всех встречных. Все это, конечно, привлекало всеобщее внимание, порождало веселые и откровенные шутки, и женщины старались оказаться на пути юношей, чтобы их шлепнули шкурой, – считалось, что счастливица в этом случае легко родит или сможет избавиться от бесплодия.

Вот такой веселый праздник. Цезарь наблюдал за ним, сидя на золотом кресле, стоявшем «на возвышенном месте», вероятно, на ораторской трибуне на Форуме.

И тут произошло вот что. Антоний протянул Цезарю корону, увитую лавровыми ветвями. Цезарь демонстративно ее не принял. Тогда Антоний предпринял вторую попытку вручить диктатору символ царской власти. И вновь – отказ. При этом в толпе, когда Цезарю подносили корону, слышались слабенькие хлопки, явно клакерские, а когда диктатор отвергал корону, народ единодушно и долго ему аплодировал.

Похоже, это была проба пера, репетиция, попытка прощупать общественное мнение. Когда после этого неудачного спектакля кто-то попытался украсить уже статую Цезаря лавровым венком с белой перевязью, что было знаком царской власти, народные трибуны Гай Эпидий Марулл и Луций Цезетий Флав арестовали этого явно подставленного человека и отправили в тюрьму. Народ шел следом и величал трибунов «брутами», людям понравились их решительные действия по прекращению этого постыдного спектакля.

Это привело Цезаря в негодование, и на его степень указывает тот факт, что он после этого в раздражении ругался, причем слово «бруты» в его устах звучало в изначальном смысле (brutus в переводе с латыни означает тупицу), а обоих трибунов он отстранил от должности, несмотря на то, что срок их полномочий еще не закончился. Но тем не менее ему стало совершенно ясно, что его стремление провозгласить себя царем воспринимается народом без восторга и взаимопонимания, поэтому новых попыток предпринимать не стал.

Возникает еще вопрос: а для чего все же он это делал?

Одно из объяснений такое: Цезарь собирался воевать с парфянами, а в Сивиллиных книгах, где были собраны древние пророчества, было сказано, что парфян сможет одолеть только царь. Едва ли Цезарь, не веривший ни в какие приметы, предзнаменования и прогнозы жрецов и гадателей, доверился Сивиллиным книгам.

Но Плутарх уверяет, что именно в мартовские иды на заседании сената Луций Аврелий Котта, двоюродный дядя диктатора, должен был объявить Цезаря царем «внеиталийских провинций» с правом носить корону, «находясь в других землях и морях».

Если при этом учесть, что Цезарь наметил свой отъезд на Восток на восемнадцатое марта, то это, может быть, и правда. И есть два варианта объяснений этому факту. Первый: диктатору хотели угодить блюдолизы и его искренние почитатели, желая ему победы и зная его горячее желание принять все-таки царскую власть со всей ее атрибутикой. И второй: это самая настоящая провокация, организованная заговорщиками, и это ближе к истине, потому что Плутарх говорит об этом, вкладывая слова о даровании Цезарю царских полномочий вне Италии не кому иному, как заговорщику Дециму Бруту, который уговаривал Цезаря пойти в сенат в день убийства, несмотря на дурные предзнаменования. Ведь нам ничего не известно, как на это реагировал Цезарь.

Ходил, кстати, и другой слух. Дело, говорили, и не в Сивиллиных вовсе книгах, причем язвительный Цицерон по этому поводу писал, что уж больно хитро неистовая пророчица возвестила, что, если римляне хотят спасения, пусть провозгласят царем того, кто на деле им уже является, а так как в Сивиллиных книгах не указаны «ни человек, ни время», то любого консула можно объявлять царем – смысл примерно такой. Так вот, говорили некоторые, Цезарь и рвется на Восток, чтобы после победоносной войны с парфянами уже никто не осмелился бы протестовать против его воцарения.

Еще один слух передавался упорно из уст в уста в начале сорок четвертого года. Якобы Цезарь хочет перенести столицу империи в Александрию. А там уж никто не помешает ему стать царем и править по восточному образцу. Многие были в этом почти уверены еще и потому, что в Рим приехала Клеопатра с сыном диктатора Цезарионом. Египетская царица жила в столице не в доме диктатора, где у него была законная жена, а в отдельной резиденции, и ее положение было странноватым, хоть она была матерью единственного наследника Цезаря по мужской линии. Но был ли Цезарион его сыном? Светоний в одном месте говорит, что друг Цезаря Гай Опий написал целую книгу, где доказывает, что Цезарион никак не мог быть сыном диктатора. То же самое говорит и Николай Дамасский, историк, родившийся в шестьдесят четвертом году. Он был, как теперь говорят, космополитом и одно время был советником царя Ирода, воспитывал детей Клеопатры и Антония, а затем его приручил Август для дипломатических переговоров с евреями и предложил ему написать свою биографию на основе своих записок. Так или иначе, Николай Дамасский, без сомнения, был придворным историком и во времена принципата Августа не мог писать иначе – ведь именно Октавиан был усыновлен Цезарем и объявлен в завещании главным наследником не только имущества, но и власти. Так что отпрыск Цезаря от Клеопатры никак не вписывался в династическую схему Августа, поэтому сын египетской царицы был убит по его приказу после победы над Антонием в очередной гражданской войне.

И все же вопросы остаются: сам диктатор был уверен в своем отцовстве? Ведь в завещании он не указал Цезариона наследником хотя бы и малой части своего состояния.

И это тоже раздражало римлян. Ведь он имел законную жену и в то же время открыто посещал любовницу-царицу, не заботясь о внешних проявлениях нравственности; на его визиты к Клеопатре можно было, впрочем, смотреть и в свете межгосударственных отношений. В связи с этим нас не должно удивлять такое сведение Светония о том, что народный трибун Гельвий Цинна подготовил законопроект, по которому «Цезарю позволялось брать жен сколько угодно и каких угодно для рождения наследников». То есть он хотел узаконить гарем, как у восточных владык.

Так что желание у Цезаря провозгласить себя царем наверняка было, но его трезвый разум говорил ему, что народ этого не поймет и не примет, поэтому он хоть и негодовал и был очень уязвлен, что спектакль во время Луперкалий провалился, все же смирился и больше явных попыток не предпринимал. И когда однажды льстецы попытались приветствовать его как царя, он сказал: «Я не rex (царь), я – Цезарь». Этим он намекал, что Цезарь по своим делам и происхождению выше царей.

Об этом же недвусмысленно дал понять на очередной церемонии, когда сенат в полном составе подносил ему бумаги с предоставлением ему новых полномочий и почестей. Он сидел на кресле перед храмом Венеры-Прародительницы (своей, заметим, как он говорил, прародительницы) и при этом не встал, нанеся тем самым оскорбление сенату как высшему органу государственной власти в формально республиканском Риме. Говорят, что он хотел встать, но его верный вассал Корнелий Бальб нашептал ему на ухо: «Разве ты не помнишь, что ты Цезарь? Неужели ты не потребуешь, чтобы тебе оказывали почитание как высшему существу?» По другим сведениям, он не сделал этого по собственному почину, при этом «взглянул сурово» на некоего Гая Требация, предложившего ему встать. Жажда честолюбия неутолима, поэтому гордыня правителя требовала все большего и большего поклонения. Позже Цезарь оправдывал свой поступок тем, что у него начинался приступ падучей, поэтому, дескать, он физически не мог встать.

Тем самым он дал весьма весомый козырь заговорщикам. После этого события всем римлянам стало ясно, что диктатор ставит свою власть выше любой другой, узаконенной в республике. И даже хуже того: презирает ее, ни во что не ставит и просто откровенно плюет в лицо сенату, говоря шире, – римскому народу. Ведь не случайно он как-то обмолвился, что «республика – ничто, пустое имя без тела и облика».

После этих событий Кассию, можно предположить, нетрудно было убедить самых недовольных режимом убрать тирана. Нетрудно догадаться, о чем стали шушукаться в своих домах заговорщики и какие обиды выговаривали друг другу. Никто еще так не оскорблял высшее сословие, и похоже, даже Сулла с его проскрипционными списками не казался им большим чудовищем – ведь уцелевшие после репрессий имели перспективы в привычной им политической жизни и карьере. А теперь получалось, что ни один род, кроме Юлиев, не имел даже призрачных перспектив занять высшее место в государстве, а ведь во все республиканские времена два человека из знатных семейств сменялись на посту консулов ежегодно, передавая высшую власть таким же благородным мужам.

Такие разговоры, конечно, велись не только между заговорщиками. Подобные сетования и жалобы слышались во многих патрицианских домах. Слухи и сплетни, бродившие по Городу, проникали сквозь все стены и порождали глухое брожение недовольства также и среди простого народа. Люди всегда ждали выборов всяких магистратов как праздников. А теперь им тоже как бы нечем стало жить. Ведь за чашей вина в таверне можно было перемыть все косточки кандидатам, погадать, кто из них окажется щедрее, какие обещания будет давать на Форуме, сколько бочек и какого вина выставит для толпы, сколько участников выставит на гладиаторских боях и так далее.

Серьезное недовольство среди мужчин призывного возраста вызвал и новый набор шестнадцати легионов для войны с парфянами. И правы оказывались те критики режима диктатора, кто говорил, что он и без того своими бесконечными войнами уменьшил народонаселение Италии в два раза, как показала последняя перепись. Никому не хотелось идти топтать знойные месопотамские степи, зная, что там полегло многочисленное войско Красса.

У Цезаря был между тем более обширный и далеко идущий план. Плутарх пишет, что после покорения парфян он «имел намерение, пройдя через Гирканию вдоль Каспийского моря и Кавказа, обойти Понт и вторгнуться в Скифию, затем напасть на соседние с Германией страны и на самое Германию и возвратиться в Италию через Галлию, сомкнув круг римских владений так, чтобы со всех сторон империя граничила с Океаном».

Вот с таким геополитическим размахом он готовил очередную военную кампанию. Цезарь, как в свое время и Бонапарт, не мог подавить соблазна постоянно воевать и грезил о мировом господстве. И в истории он остался, в отличие от Наполеона, непобедимым полководцем.

И тут уместно процитировать еще раз Плутарха: «Многочисленные успехи не были для деятельной натуры Цезаря основанием спокойно пользоваться плодами своих трудов. Напротив, как бы воспламеняя и подстрекая его, они порождали планы еще более великих предприятий в будущем и стремление к новой славе, как будто достигнутая его не удовлетворяла. Это было некоторое соревнование с самим собой, словно с соперником, и стремление будущими подвигами превзойти совершенные ранее».

Точнее не скажешь.

Итак, свои обиды, помноженные на общественное мнение, заговорщики посчитали смертельными и требующими отмщения и стали разрабатывать план убийства диктатора.

Было несколько вариантов: столкнуть его с мостков, по которым голосующие во время выборов идут к урнам, а затем внизу заколоть, напасть на дороге или при входе в театр, но в конце концов было решено сделать это прямо на заседании сената в курии Помпея. Причем злодеяние не поручалось наемным убийцам либо одному-двум добровольцам из среды заговорщиков. В этом преступлении должны были принять участие все двадцать четыре человека, сделав, таким образом, акт убийства ритуальным. Тиран должен был стать жертвенным животным на алтаре храма Республики.

Заговорщики сумели обо всем этом договориться и сохранить свои намерения втайне от других, но едва ли у них был хорошо продуманный и четкий план дальнейших действий после устранения тирана, как показывают события уже в первые дни после убийства Цезаря. Они наивно полагали, что взойдут на Ростры, провозгласят речи и горячие лозунги, и республика сама собой реставрируется, и ликующий римский народ вновь заживет в демократическом обществе. Они не учли глубины революционных преобразований в управлении государством, осуществленных за короткий срок диктатором, да и все заговорщики были людьми средних достоинств, среди них не было харизматичного лидера, который бы все предусмотрел в партитуре переворота и создал бы условия перемен во власти необратимыми.

Если бы они посвятили в свой заговор Цицерона, результат мог быть и иным. Но они побоялись вовлечь в это дело великого оратора и в прошлом «Отца отечества», памятуя, что он человек ненадежный, способный предать или перекинуться к победителю, как это случилось еще задолго до окончательного разгрома помпеянцев, когда Цицерон понял, что у них нет будущего.

Окажись Цицерон вожаком заговорщиков (что представить себе довольно трудно) или, по крайней мере, идеологом, стал ли бы он осуществлять на практике свои идеи о способах управления страной, изложенных в его трактате «О государстве»? В нем автор, ориентируясь на Полибия, рассматривает три формы правления – монархию, демократию и аристократию. Всякая форма, взятая в отдельности, неустойчива. В какой-то момент она изживает себя и преобразуется в другую, чаще всего путем насилия и беспорядков. Поэтому Цицерон предлагает гипотетический способ управления, включающий в себя все эти три формы, мечтая о гармонии «высших, низших и средних сословий», что, конечно же, чистейший идеализм.

Там еще декларируется, что обществу все дозволено: власть народа – это высшая справедливость, и он имеет право любыми способами избавлять себя от тирании.

С этими идеями Цицерон носился еще и раньше, когда был консулом, всерьез озабоченным постоянным противостоянием сенаторов и всадников. Он пытался их примирить и научить жить в согласии, но, убедившись, что с такими, как Клодий или Катилина, ни о чем не договоришься и не внушишь понятий о социальном равенстве и гармонии классов, начал присматриваться к образу мыслей и действий Помпея, и затем Цезаря, и приходил к убеждению, что демократия под опекой вооруженной силы вполне способна управлять государством.

Любопытна в этом отношении его речь в сенате осенью сорок шестого года, когда Цезарь, уступая просьбам родственников своего врага Марка Клавдия Марцелла, помиловал его и разрешил вернуться в Рим. Цицерон тогда расхвалил диктатора за его милосердие и призвал его к восстановлению разрушенных во время войны республиканских институтов власти под эгидой сената, а также принятию новых суровых законов по оздоровлению нравственности. Подобные же советы, как помним, давал Цезарю и Гай Саллюстий Крисп, и оба советчика видели в Цезаре лидера все-таки республики, способного объединить враждовавшие классы и подчинить их верховенству закона. Ну а какие Цезарь принял меры по укреплению государства и с какими целями, мы уже говорили.

А прощенный диктатором «по желанию сената, этого великого оплота государства» Марцелл по пути в Рим был убит своим приятелем Публием Магием Килоном. Как версию можно выдвинуть предположение, что Килон был Цезарем подкуплен и выполнил роль наемного убийцы. Но это уже никак не могло повлиять на имидж Гая Юлия как милосердного и великодушного правителя.

Так что заговорщики не приняли в свои ряды великого оратора, певшего дифирамбы тирану за его мнимое милосердие и великие победы.

Но сами-то они, что называется, не видели дальше собственного носа, и реальной программы действий по восстановлению желанного республиканского строя у них не было. Поэтому прав был Цицерон, когда уже после убийства Цезаря писал Аттику, что «мартовские иды не дали нам ничего, кроме радости отмщения» и что заговорщики «проявили отвагу мужей, разум же, верь мне, детей».

Итак, накануне мартовских ид в патрицианских домах собирались недовольные сенаторы и жаловались друг другу на свою судьбу, перечисляли обиды и растравливали разговорами старые раны. Им казалось, что у них нет никакого будущего – все уже заранее расписано диктатором на годы вперед и высшая власть окончательно и бесповоротно ускользала от высшего сословия. Основной мотив – нечем жить. История как бы останавливалась, и им не оставалось ничего иного, как сыграть ва-банк и вернуть свои прежние привычки и образ жизни.

Но есть тут какая-то странность. Всем было известно, что диктатор собирается на войну, причем, по его прикидкам, кампания должна была продлиться три года, и ее результаты необязательно могли быть победоносными, так что будущее все же сулило оппозиции желанные перемены. Так почему же все-таки они решились на убийство за три дня до его отъезда, ведь в его отсутствие можно было с большим вероятностным успехом делать свое дело по реставрации своих попранных прав и свобод? Сыграла ли тут роковую роль пресловутая версия о том, что именно в мартовские иды на заседании сената Цезарь нацепит на себя корону, поверив Сивиллиным книгам? Или они опасались, что кое-кому из них надо будет оставить теплые римские дома и идти в неведомую знойную глушь парфянских степей, где, подобно бедняге Крассу, придется сложить голову? Этот аргумент тоже, несомненно, следует учитывать, ибо войнами римское общество в то время было сыто по горло, и новая завоевательная кампания ну никак не вписывалась в общественное сознание тогдашнего Рима.

А что же сам диктатор? Ведь мог же он предполагать подобное, зная нравы своих соплеменников? Да и сам он в свое время активно и со знанием дела интриговал против законной власти и принимал участие в организации заговора Катилины. Хорошо знал он и римскую историю, читал, как погиб Ромул и как Брут покончил с царской властью. Как человек, обладавший чутьем и интуицией, помноженными на безошибочное логическое мышление, он, конечно же, ощущал сгущавшуюся вокруг себя атмосферу, однако практически ничего не делал ради своей безопасности. Ходил по Городу без охраны и был всякому доступен. Было ли это признаком равнодушия к собственной судьбе, как мы уже говорили, либо тонким расчетом, что на безоружного не подымется рука уважающего себя римлянина, сказать теперь трудно.

Ему неоднократно доносили, что против него плетутся нити заговора, но он на это никак не реагировал. Даже когда недвусмысленно дали понять, что среди злоумышленников и Брут, он ответил, тыча себе в грудь: «Брут еще повременит с этим телом». То есть был абсолютно уверен, что обласканный Брут, которому светило консульство, а в дальнейшем, быть может, и более радужные перспективы, не сможет от них отказаться ради химеры по имени Республика.

Цезарь, конечно, подозревал в недоброжелательстве и дурных помыслах многих, но наибольшие опасения, и не без оснований, вызывал у него Кассий – много сходных черт читал он в нем с предавшим его Лабиеном. Он как-то сказал своим свитским: «Как вы думаете, чего хочет Кассий? Мне не нравится его чрезвычайная бледность». При чем тут бледность? Иносказание или какой-то неизвестный нам признак недобрых мыслей, известный в античности?

Впрочем, диктатор видел, какие ничтожные люди его окружают, и полагал, что они не сумеют сплести смертельную интригу и найти ему замену. Кроме того, он верил в свою постоянную удачу, в свой гений, в свое божественное начало, не способных его покинуть ни при каких обстоятельствах. Так ему подсказывал его прежний опыт.


Глава XII. Мартовские иды

Накануне мартовских ид было явлено много знамений, говорящих о серьезных переменах в государстве и сулящих недоброе диктатору Цезарю. На форуме появлялись птицы, на небе вспыхивали зарницы, люди светились странным холодным огнем, не причинявшим им вреда; посвященные Богам лошади, вместе с Цезарем перешедшие Рубикон, отпущенные пастись на свободу, стали вдруг лить слезы и отказывались от пищи; в курию Помпея влетела птичка с лавровой веточкой в клюве, и была растерзана преследующей ее стаей. И тому подобное.

Древние с их мифологическим сознанием были суеверны, и приметы, знамения и гадания по внутренностям животных бывали порой важнее реальных дел, отменявшихся даже, если жрецам покажется, что потроха жертвенного животного сулят неудачу. Консул, к примеру, мог отменить заседание сената, если гаруспики сочтут этот день неблагоприятным для государственных дел и принятия законов, а полководец мог отменить запланированное сражение, если куриная печень окажется вдруг странноватого цвета.

Цезарь все это ни в грош не ставил и никогда не придавал гаданиям никакого значения. Не один раз гадатели советовали ему воздержаться от начала сражения по причине неблагоприятных признаков при жертвоприношении, но он никогда к выводам жрецов не прислушивался и полагался только на свой талант, логическое мышление и удачу.

Современные ученые говорят, что удача заложена в человеке чуть ли не на генетически-клеточном уровне. Есть люди, которым всегда и во всем везет, а есть неудачники, и таковы, дескать, они от природы. Приводится пример с мешком монет. Если, скажем, тысячу монет высыпать на пол, то окажется, что большая или меньшая часть ляжет «орлом». Эту часть складывают вновь в мешок и опять рассыпают, и так до того момента, когда останется всего лишь одна монета, упавшая «орлом». Выходит, что эта монета, одна из тысячи, всегда падала «орлом». В этом действительно нет никакой мистики, но если пометить эту монету и повторить опыт, то вполне может оказаться, что упавшей «орлом» будет уже другая счастливица. Так что удача никогда не упразднит случая.

Диктатор хоть и не верил в приметы, все же накануне рокового дня чувствовал какое-то непонятное томление и плохо спал. Ему снились странные сны, и об одном из них он всерьез задумался. Что бы это значило: будто бы он, как птица, летает над облаками, земные пределы едва видны, а потом вдруг оказывается в каких-то озаренных неземным светом чертогах, где сам Юпитер пожимает ему руку. Неужели его принимают в сонм бессмертных Богов? Ему стали приходить мысли о кратком уделе человека и вечной жизни среди обитателей Олимпа. Такие мысли томили и наводили на сердце печаль, и он все чаще стал приглушать тоску вином. Не раз в кругу друзей на пирушках он становился грустен и заводил несвойственные ему разговоры о бессмертии. Припоминал теории стоиков и перипатетиков, втягивая в эти беседы и своих приближенных, которые поначалу недоумевали, но в свете участившихся знамений стали поддерживать эти беседы, примечая, что диктатор стал каждый вечер напиваться, чего с ним никогда не случалось.

Корнелий Бальб рассказывал, что в Капуе во время застройки новых участков поселенцы наткнулись на древние могилы и обнаружили гробницу основателя Капуи. В ней лежала медная доска с греческим текстом, говорившим, что после того, как потревожен будет Капиев прах, погибнет его потомок от руки сородичей и по всей Италии вспыхнет новая распря. Здесь у Светония какая-то путаница. Среди предков Цезаря Капия не было, поэтому исследователи полагают, что речь идет о Юле. Реакцию Цезаря на эту байку предположить не трудно, но сам-то Бальб, ближайший сподвижник диктатора, должен был бы озаботиться безопасностью своего патрона, коль скоро такие недобрые предвестия до него дошли, да еще с конкретным подтекстом, что причиной несчастья станут сородичи. Бальб должен был бы, казалось, встревожиться всеми этими знамениями и глухим брожением в обществе и усилить хотя бы негласное наблюдение за патроном, приставить к нему незаметных охранников, раз тот о себе не заботился, но он почему-то этого не сделал. Знал ли Бальб о заговоре? Вероятно, в какой-то мере и знал, потому что Рим без тайных интриг и комбинаций – это не Рим, но в какой степени достоверности? И если знал, то почему не принял против злоумышленников полицейских мер? Не позволил Цезарь? Пожалуй, могло быть и так, да и к тому же заговорщики были членами сената, а с ними ничего нельзя было сделать в смысле изоляции без широкой общественной огласки.

Так все и было: вроде бы многие и знали о готовившемся жертвоприношении на алтарь Республики и в то же время ничего не предпринимали. Кто из солидарности, а сторонники диктатора из мнения, что он не только вне всякой критики, но и вне всякой опасности благодаря своему счастью и фортуне. Да и после того как в храмах статуи диктатора встали рядом с изображениями богов, а он сам не прочь был назвать себя Юпитером-Юлием, никто из его окружения и представить себе не мог, что у кого-то может подняться рука на живого Бога.

Но, несмотря на тревожные сны, темные предчувствия и разговоры о знамениях, Цезарь продолжал заниматься государственными делами и подготовкой к длительному походу в Парфию, и в Аполлонию, где стояли готовившиеся к выступлению легионы, он послал делать последние приготовления своего наследника Гай Октавия. В этом молодом человеке он сумел прозреть выдающегося в будущем государственного деятеля.

Между тем иды марта неумолимо приближались и в своем приближении приносили новую волну слухов и предсказаний. Жрец-гарусник Спуринна без обиняков заявил Цезарю, чтобы он опасался беды именно пятнадцатого марта. Хоть у диктатора и в самом деле на душе скребли кошки и витало темное облако томления и печали, он выслушал это предсказание с насмешливой улыбкой.

«Но, по-видимому, – пишет Плутарх, – то, что назначено судьбой, бывает не столько неожиданным, сколько неотвратимым».

И это несомненная истина – судьбы не переспоришь: «чему быть – того не миновать».

Накануне мартовских ид Цезаря пригласил на ужин его верный соратник Лепид, начальник конницы, по иерархии, после диктатора он был вторым лицом в государстве. Диктатор, по обыкновению сочетая отдых с работой, полулежа за столом читал какие-то бумаги и подписывал деловые письма, не забывая при этом о чаше с вином. Зыбкая нирвана опьянения приглушала томление в сердце и смертельную тоску.

Среди гостей были и заговорщики, в том числе и Кассий. Во время застольной беседы разговор зашел о смерти. Вспоминали, кто и при каких обстоятельствах из знакомых умер, были или не были в том или ином случае предзнаменования и как часто они оправдывались и подтверждались. В большинстве своем приметы себя оправдывали, но все равно никому не дано знать своего смертного часа. Кто-то вспомнил времена Суллы с его проскрипционными списками. Люди, туда внесенные, знали, что их смерть зафиксирована на бумаге, но в какой день придет приказ умереть, им было также неведомо.

Говорили и о старцах, сумевших по воле богов дожить до состояния светлой радости детского восприятия жизни, и им смерть совсем не страшна, потому что они о ней и не вспоминают. А смертельно больные или раненые, кому смерть кажется избавлением от мук, также зачастую не могут уйти из жизни по своей воле. Разве что попросят друга или раба нанести кинжалом удар милосердия, но почти всегда медлят и сомневаются, надеясь на чудо выздоровления и возможности дальнейшей жизни, страшась утратить не столько самое жизнь, а свои укоренившиеся привычки и удовольствия.

Кто-то сказал, что жизнь прекрасна и не ведает смерти, когда душа полна ликования, и неважно, что тому причиной: победа над врагом на поле брани, вкусный обед, когда живот распирает от счастья, или красивая любовница, дарующая человеку такие незабываемые минуты блаженства, что жизнь тогда кажется вечностью.

Цезарь в тот вечер был на редкость рассеян и молчалив и едва ли вслушивался в разговоры, уйдя в свои неведомые присутствовавшим мысли или воспоминания. Но когда Кассий спросил у пировавших, кто какой смертью хотел бы умереть, диктатор первым воскликнул:

– Внезапной!

Кассий усмехнулся. У него наверняка чесался язык намекнуть Цезарю, что его желание может исполниться уже завтра и стать действительно полной неожиданностью.

Гай Юлий встал с ложа и приказал рабам сопровождать себя домой. Сказал сотрапезникам, что нездоровится и он хочет лечь отдохнуть перед завтрашним заседанием сената.

Сон не шел к нему. Было полнолуние, и в окно лился призрачный голубоватый свет. Он был назойлив и неприятен. А раньше ему так нравилось смотреть на луну широко открытыми глазами, когда ночевал во время войн в открытой повозке.

Помнились и лунные ночи на Ниле, когда путешествовал на царском корабле. Клеопатра, эта девчонка с мужским умом и крепким характером, вместе с ним тогда наблюдала за ходом светил и объясняла ему премудрости небесной механики. И он восхищен был не столько ее знаниями – обворожительный и нежный голос ее проникал, казалось, во все поры тела, наполнял таким полным душевным наслаждением, какого великий завоеватель никогда не знал.

И его душу в том незабываемом путешествии возвышали не столько искусные ласки неземной девочки-богини, любившей его с умением гетеры, сколько та аура блаженства, витавшая в каждом кубическом сантиметре напоенного восточными благовониями воздуха убранной цветными тканями каюты. Его активный ум и энергия словно бы плавились в этом волшебном воздухе, порывистая стремительность исчезала. Волшебные руки чаровницы, словно из мягкой глины, подобно ваятелю, творили из него иного – влюбленного – Цезаря. Государственные дела и планы военных кампаний витали тогда где-то на заднем плане.

Во время тогдашней большой прогулки по мутной восточной реке он проснулся однажды среди ночи с чувством легкой тревоги на сердце, которая всегда посещала его накануне сражений. Он решил выйти из каюты и проверить посты. Судно было причалено, и ночная тишина не нарушалась шумным дыханием гребцов и всплеском весел. Все было в порядке. Верные легионеры стояли в карауле, как положено по уставу, охраняя его покой и безопасность. После несостоявшегося покушения во время пира в Александрии, задуманного евнухом Потином, он не доверял египтянам. Это было уже в верхнем течении реки. Факелы отбрасывали отблески на темную воду и словно искрящийся черный базальт скал. Он долго тогда смотрел на эту игру света и тьмы. Мириады звезд, словно вколоченные в небо серебряные гвоздики, складывались в узоры южных созвездий. И ему тогда казалось, что звезды манят его к себе, а полная луна словно притягивает всю кровь из сердца, и оно трепыхается в груди, как пойманная птичка…

Сегодняшняя ночь была по ощущениям похожей, но теперь ему очень хотелось, чтобы тоска и тревога ушли вместе с рассветом, и он встал, надеясь за каким-нибудь занятием скоротать время. Подошел к столу, стал перебирать свитки, читая и делая какие-то пометки, но вдруг поймал себя на том, что делает это автоматически. Он бросил все и снова лег, не понимая, что с ним происходит в последнее время. Возраст? Нет, он еще не старик и по-прежнему энергичен, скор на решения, не изменяют ему пока ни память, ни физические силы – он и теперь сможет по целым дням не сходить с коня или шагать вместе с легионами по пыльным пустыням Парфии. О, поскорее бы! Как опостылел Рим с его интригами, врагами и лизоблюдами! Да, делать тут больше нечего и медлить нельзя. Впрочем, к походу все уже готово, и через три дня намечено выступать.

Ох, подумалось, поскорее бы Гелиос запрягал своих коней и нес на землю долгожданную зарю. Припомнился любимый с детства греческий миф о Фаэтоне, сыне лучезарного солнечного бога Гелиоса и Климены, дочери морской богини Фетиды. Однажды сын Зевса и красавицы Ио Эпаф, ставший, по легенде, первым царем Египта, поссорился с Фаэтоном и, чтобы его побольнее уязвить, сказал, что напрасно он верит своей матери, что он сын Гелиоса. Сгорая от ненависти и стыда, Фаэтон бросился к своей матери и спросил, правду ли говорит Эпаф, что он простой смертный, а не сын лучезарного бога. Климена поклялась ему, что его отцом является Гелиос. А если он ей не верит, пусть идет во дворец бога Солнца, и тот сам скажет ему правду. Лучезарный бог поклялся священными водами Стикса, что мать говорит правду, и обещал в доказательство выполнить любое желание сына. Юноша попросил отца, чтобы тот дал ему возможность хотя бы один раз выехать на небо в выкованной Гефестом золотой колеснице и принести людям солнечный свет. Гелиос стал отговаривать сына от этой затеи. Он сказал, что это непростое дело, даже сам Зевс едва ли сумеет с ним справиться. Чтобы принести людям свет, надо сделать не только трудный подъем и спуск на небо и с неба, но и преодолеть по пути много преград, не испугаться и миновать злобных небесных зверей и чудовищ – Тельца, Льва, Скорпиона и Рака; к тому же впряженные в колесницу крылатые кони порывисты, дики и так своенравны, что порой и ему самому с трудом удается направить их верной, лишь ему, Гелиосу, известной дорогой.

Но Фаэтону так страстно хотелось прокатиться на золотой отцовской колеснице по небу, что он стал умолять отца позволить ему это и напомнил об обещании выполнить любое его желание. Поклявшийся священными водами Стикса Гелиос, хоть и предполагал, что ничего хорошего из этой затеи не выйдет, все же, надеясь на чудо, согласился. Натер лицо сына священной мазью, чтобы палящее солнце не сожгло кожу, и, приказав запрячь коней в колесницу, возложил ему на голову сверкавший драгоценностями желанный венец. И сделал такие наставления: не гони лошадей, они сами знают дорогу, не поднимайся слишком высоко, чтобы не опалить небо, и не спускайся слишком низко, чтобы не сжечь землю.

Но не сумел найти Фаэтон на небе верной дороги, не слушались крылатые кони незнакомой руки, а когда увидел страшного Скорпиона, то и вовсе выпустил из рук поводья, и неуправляемая колесница то взмывала к звездам, то приникала к земле, отчего стали гореть поля, леса, пастбища, города и села, стали пересыхать моря, реки и озера, а их обитатели – гибнуть.

Тогда богиня Земли Гея потребовала у Зевса прекратить это безумие. Громовержец метнул в колесницу свою разящую молнию, и вдребезги разлетелась золотая карета солнечного бога, и ее обломки вместе с упряжью разбежавшихся коней разнеслись по всему небу. А сам Фаэтон упал в реку и погиб. Его смерть оплакивали его сестры, дочери Климены, и их слезы, упавшие в воду, по легенде, превратились в прозрачный янтарь.

Цезарь лежал и с горечью думал, не подобен ли и он этому безумному юноше, возжелавшему править колесницей Солнца? Способен ли он принести людям свет всеобщего счастья, знает ли, как привести человечество к всеобщему благу?

В последнее время он все чаще стал сомневаться, что шел верной дорогой, хоть и достиг высшей власти, чего ему страстно хотелось еще в юности. Его неумолимо манила тогда слава благородных древних героев. В мечтах ему рисовалось, что, если он встанет когда-нибудь во главе государства, пусть ради этого надо будет пройти тяжкий и обагренный кровью путь, он никогда не станет преследовать своих соплеменников, если они не пойдут на него с оружием в руках. Не хотел уподобляться Сулле, лившему без нужды кровь римского народа не только в гражданской войне, но и после нее, жестоко расправляясь с уцелевшими врагами. Он и сам чуть было не попал в эти жернова лишь потому, что был женат на дочери Цинны, противника Суллы.

Но теперь он видел, что своим милосердием никого не убедил в своей политической правоте. Все эти бруты и кассии подчиняются ему лишь из страха и в любую минуту готовы отвернуться и предать. Но чего они боятся? Ведь всем очевидно, что Цезарь не покушается на жизни благородных римлян, наоборот, дает им теплые местечки и должности, те самые, что испокон века занимали их прадеды, деды, отцы? Так чем же они недовольны? Понятно – нововведениями. Многим это ударило не столько по карману, сколько по честолюбию.

Плохо и то, что в многолюдном теперь сенате не только знать, но и новые сенаторы из провинциалов и италиков, вознесенные им на такую социальную высоту, о какой они и мечтать раньше не смели, его как бы сторонятся и чего-то выжидают. В этой атмосфере отчуждения он задыхался и с горечью сознавал, что его, если и не боялись, то не любили.

Да и народ, во время триумфов задаренный деньгами, хлебом и бесплатными угощениями, хоть и принимал эти щедрые дары и благодарил диктатора, но когда во время африканского триумфа люди увидели карикатуры на Катона, то возмутились. Они его любили. Любили за то, что учил их жить не по волчьим законам силы, а по законам души, а для нее нет слаще пищи, чем свобода и справедливость. Он горой стоял за Республику. И хоть для Катона равенство не означало братанья с рабами и инородцами, простой народ все же любил его за то, что он соблюдал и охранял добрые нравы прежней жизни, когда, как это всегда и кажется, все были счастливы в своей наивной и примитивной суровой римской простоте.

И вот этого Цезарь не мог понять. Ведь он реально творил новый мир, где как раз и будут все равны, насколько это возможно в его представлении. Слава богам, Рим никогда не кичился своим национализмом, всегда готов был принять у себя и давал убежище людям любых племен и народов, и в этом направлении нововведения диктатора никого особо и не удивляли. Но когда римляне стали осознавать, что космополитизм правителя простирается дальше того, чтобы дать приют торговцам с Востока и Запада, коммерсантам, ученым, художникам и литераторам из Греции и Александрии, они призадумались. Ведь Цезарь ставил продажных царьков из «косматой» Галлии на один уровень с благородными сенаторами, давал права римского гражданства людям из далеких провинций, которые и латыни даже не знали. Это сильно ударяло по самолюбию великого народа.

Да, столица не любила диктатора, и он чувствовал это неприятие своей персоны и видел, что его окружают тут лишь притворная лесть и скрытая ненависть. Поэтому и рвался снова на войну, где преданные солдаты не просто любили его, а боготворили своего полководца и готовы были идти с ним хоть на край света и жертвовать ради него своими жизнями.

Он стал припоминать прежние сражения, каких было не счесть, но ярче других возникали в памяти битвы в Галлии, где было труднее всего, но зато и радость от побед была сильной, воодушевляла и несла удовлетворение от сознания того, что тем самым он укрепляет мощь и умножает славу своей великой родины. Радовался и тому, что армия под его началом стала поправляться, изживать свои болезни, возникавшие от продажности офицеров, неумеренной жажды наживы во время победных грабежей, неуставных отношений, взаимной зависти, дурных привычек, лени и откровенной недисциплинированности.

Теперь армия стала дисциплинированной не только по уставу, но и по убеждению – каждый солдат знает, что его долг подчиняться командиру сочетается с долгом служения отечеству, и каждый стал понимать, что его жизнь целиком и полностью принадлежит командующему, и только он волен ею распоряжаться по своему усмотрению. Были не только победы, но были и поражения, трудные стремительные переходы, голод и иные лишения, но всегда солдаты исполняли его приказы с радостным блеском в глазах. Он добился того, что они видели в нем не только всемогущего и непобедимого полководца, дарующего награды и почести и карающего за проступки или трусость, но и высшее существо, озаренное светом избранности и неколебимой удачи и величия.

И эти простые латиняне проявляли просто чудеса храбрости, лишь бы их подвиги увидел и оценил великий Цезарь. Он помнил многих из этих храбрецов, много ярких картин пронеслось в памяти. Вот одна из них: центурион Кассий Сцева, теснимый сотнями врагов, один стоит у лагерных ворот и никого к ним не подпускает, защищаясь одним щитом, пораженным, как потом выяснилось, ста двадцатью неприятельскими копьями. Он истекает кровью от ран, его лицо обезображено и по нему из выбитого глаза ручьем хлещет кровь, но отважный воин не обращает на раны никакого внимания, он неистово сражается и знает, что победит, потому что он – солдат Цезаря, а воины Цезаря никогда не бегут с поля боя и всегда побеждают. Он знает, что Цезарь оценит его подвиг и публично наградит, похвалит и поблагодарит. Да и что такое жизнь без побед Цезаря? Пустой звук, прозябание!

Галлия вспоминалась и как некое животворящее начало его великого дела оздоровления не только армии, но и падающего в пропасть государства. Он увидел в этой стране не только богатства и плодородные земли, но и новых людей с не искривленной цивилизацией психологией, полных природных сил и нравственного здоровья. Он увидел в них замечательный строительный материал, из которого можно строить, точнее, ремонтировать и укреплять пошатнувшееся государство.

Германцы также поразили его своей физической силой и красотой, мужеством, безграничной преданностью и верностью своему народу. Эти качества они проявляли и на службе в его армии, куда он привлекал их во время гражданской войны.

Поэтому он и вытаскивал их из лесной глуши, привлекал к государственной деятельности, надеясь, что они своей природной честностью и искренними понятиями о справедливости внесут свой вклад в дело оздоровления нравственности, о чем так пекутся Цицерон с Саллюстием. Но он с горечью увидел, что и их очень быстро втягивает в себя воронка корыстных интересов и алчной зависти, поразившей высшее сословие.

Но вот небо на востоке стало потихоньку просветляться. Это бессмертный Гелиос запрягал свою быструю колесницу, чтобы вознестись на ней в небо и даровать людям тепло и свет.

Заря розовела все больше, и в доме послышались голоса рабов. Начинался день. Скоро взойдет солнце, и дом наполнится голосами пришедших поприветствовать своего патрона клиентов, сенаторов, друзей (хотя кто ему в Риме друг?), а затем надо будет сделать необходимые записи к заседанию сената и множество разных распоряжений.

Он прошел в спальню. Кальпурния была чем-то очень огорчена и опечалена – на лице были видны следы недавних слез. Она рассказала мужу, что видела страшный сон о том, что дом их рушится, а его, Цезаря, какие-то люди закалывают прямо у нее на груди. Когда она проснулась от этого страшного сна, то явственно увидела, как двери спальни распахнулись сами собой.

Цезарь стал успокаивать ее и сказал, что двери спальни, видимо, забыл закрыть он, когда ночью уходил в кабинет работать. Но она твердила, что таких снов ей никогда еще не доводилось видеть, это было как наяву, поэтому она просит сегодня Цезаря не выходить из дома и отменить все свои дела. Да ведь и не только ее сон сулит несчастье в сегодняшний день – приметы и предсказания настолько неблагополучны, что у нее нет никаких сомнений, что с ним что-нибудь обязательно случится, если он не будет благоразумен и не примет ее советов.

Цезарь сказал, что никогда не верил снам и приметам и пусть она не беспокоится: его фортуна всегда с ним, боги всегда были к нему благосклонны. Он задумал великий поход, и ей надобно молиться, чтобы и в далеких парфянских степях его не покинула удача.

Но она беспрестанно плакала и просила мужа никуда не выходить из дома. Цезаря мучила жажда и во всем теле чувствовалась какая-то расслабленность после вчерашней вечеринки. Он хлопнул в ладоши и приказал рабу принести вина, а сам сел рядом с Кальпурнией и стал ее вновь успокаивать, но она рыдала все сильней и беспрестанно причитала. Цезарь никогда не видел жену в таком состоянии. Она всегда была уравновешенной матроной, мудрой, рассудительной и почти никогда не проявляла так сильно своих женских эмоций. Он задумался. И ему пришла мысль, что, может быть, и правда сегодня следует остаться дома, тем более и самочувствие было отвратительным.

Между тем раб принес вино, и Цезарь отхлебнул из чаши несколько глотков. Через пару минут приятное тепло разлилось по ослабевшему телу, и мысли потекли в другом направлении. Он сказал жене несколько ласковых успокаивающих фраз и отправился в кабинет, где так и не прикоснулся к бумагам. Его вновь стала грызть неведомая ему раньше тоска, и он задумался о словах жены. Сомнения и колебания овладели им, но он решительно приказал себе не возвращаться к пустякам и вышел в атриум к наводнившим дом клиентам и придворным.

Но и среди разговоров о делах он ловил себя на мысли, что слова собеседников не остаются в голове, куда-то улетучиваются, и все пространство его существа заполняет какой-то неведомый темный липкий туман, в котором безвозвратно теряются все мысли и слова. Он почувствовал вдруг неприятный запах испарений человеческих тел, и от колебавшихся сенаторских тог словно исходили волны страха. Неизвестное чувство обреченности сковывало его мысли, и он, к удивлению собеседников, терял неожиданно нить разговора, сжимал губы и словно силился что-то в себе преодолеть.

Во время утренней трапезы Цезарь выглядел очень утомленным, пил много вина и почти ничего не ел. Погруженный в свои мысли, он не принимал участия в разговоре, лишь нехотя отвечал на вопросы, а разложенные перед ним вощеные дощечки, где по обыкновению записывал пришедшие в голову мысли, остались нетронутыми.

Кальпурния вновь заговорила о своих предчувствиях и сказала, что, если он не верит ее снам, пусть совершит жертвоприношение. На этот раз Цезарь послушался. Вскрытое животное оказалось без сердца, и Цезарь, хоть и полон был внутренней тревоги, с досадой и раздражением сказал: «Все будет хорошо, если я того пожелаю; а в том, что у скотины нет сердца, ничего удивительного нет».

Сарказм этой фразы понятен, но представить себе млекопитающее животное без сердца просто невозможно, так что, вероятнее всего, это легенда.

Так или иначе, жертвоприношение оказалось неблагоприятным, и Цезарь склонен был перенести сегодняшнее заседание сената. В голове к тому же отчетливо и постоянно звучал голос гаруспика Спуринны, сулившего ему беду в мартовские иды, а сегодня как раз и наступил этот день.

Он наконец принял решение отложить заседание. И не столько из-за примет, а по причине самочувствия: кружилась голова, щемило сердце, и тяжело было встать на ноги. Он приказал Антонию распустить сенат и назначить заседание на другой день. Антоний встал и отправился было выполнять поручение, но его остановил Децим Брут. Он сказал, что переносить заседание не стоит из-за каких-то прорицателей, которые в девяти случаях из десяти говорят неправду, а когда они какое-то событие угадывают, это запоминается и служит им рекламой. Он, Децим, ни на йоту им не верит и удивляется, что Цезарь, доселе никогда не обращавший внимания на все эти россказни жрецов и женские сновидения, вдруг стал к этому прислушиваться.

И, кроме того, сказал он, разве не послужит это лишним поводом обвинить Цезаря в тирании и издевательстве над сенатом? И так все злословят на эти темы, поэтому диктатору надо обязательно туда пойти, и, уж если совсем будет невмоготу, самому отменить заседание. А еще, соблазнял он уже Цезаря, ведь принято решение именно сегодня провозгласить волею сената Цезаря царем внеиталийских провинций, и он сможет носить там царскую корону!

Он знал, что попадает точно в цель. От этого соблазна Цезарю действительно трудно было отказаться, и он согласился идти, при этом как будто и повеселел, сказав, что не даст повода недоброжелателям обвинить его в пренебрежении своими обязанностями. Децим Брут с удовольствием это подхватил и добавил, что враги этого действительно так бы не оставили и зубоскалили бы, что следующее заседание сената состоится, когда Кальпурнии приснятся «более благоприятные сны».

Плутарх пишет, что при этом Децим «взял Цезаря за руку и повел». Вероятно, слишком опасаясь, что тот передумает. Нельзя было дальше затягивать исполнение задуманного – ведь языки ни у кого не привязаны, да и не было уверенности, что среди заговорщиков не окажется человека, готового за большие деньги или хорошую должность всех предать.

И эти опасения были отнюдь не безосновательны. В то время, когда диктатор колебался, идти ему на заседание или нет, Брут и Кассий, уже с утра занимавшиеся в одном из портиков театра Помпея своими служебными обязанностями, узнали об этом и были очень обеспокоены. К тому же к ним подошел сенатор Попилий Лена и «сказал, что он желает успеха тому, что они замыслили, и увещевал их торопиться, они испугались и от испуга молчали». Другому заговорщику, Каске, кто-то также сказал, чтобы тот не скрывал от него того, что ему уже известно от Брута, как об этом сообщает Аппиан.

Итак, вопреки своим предчувствиям, нездоровью, дурным приметам и снам, Гай Юлий все же вышел из дома «уже в пятом часу», как уточняет Светоний, и отправился в курию Помпея в лектике (носилках).

Его тотчас же окружила толпа, и многие стали передавать ему свитки с жалобами и просьбами. Цезарь брал их и отдавал своим рабам. Греческий ритор Артемидор Книдский, хорошо знавший многих заговорщиков, а некоторые из них были с ним сверх меры откровенны, узнал о готовившемся покушении и решил предупредить Цезаря об опасности. Не имея возможности встретиться с ним с глазу на глаз, написал об этом в записке и, пробившись сквозь толпу к носилкам, передал ее диктатору и сказал:

«Прочитай это, Цезарь, сам, не показывая никому, – и немедленно».

Но диктатора одолевали просители со всех сторон, и ему было просто некогда заглянуть в поданную греческим ритором записку. Да и к тому же он наверняка полагал, что записка Артемидора не может представлять для него государственного интереса.

Уже на подходе к театру Помпея он увидел среди встречавших и жреца Спуринну. Подозвал его и с улыбкой сказал:

«Мартовские иды наступили».

Спуринна нахмурился и строго ответил:

«Да, пришли, но не прошли».

Эти слова словно окатили Цезаря новой волной страха, и он побледнел. Возле курии Помпея, расположенной рядом с театром, Цезарь сошел с носилок, и в это время к нему подошел Попилий Лена, тот самый, что желал успеха Бруту и Кассию. Он затеял с Цезарем длинный разговор, и заговорщики, будучи почти уверены, что сенатор доносит диктатору об их недобрых намерениях, так перепугались, что знаками дали понять друг другу, что прежде, чем их схватят, они готовы покончить с собой. Однако по выражению лица Лены они догадались, что тот ни о чем подобном с Цезарем не говорит, а лишь чего-то себе выпрашивает, и успокоились.

Цезарь, между прочим, закончив разговор с назойливым сенатором, задержался еще раз перед входом в курию, чтобы совершить жертвоприношение. Такой обряд, по обычаю, свершался высшим должностным лицом государства перед началом заседания. Жрец, осмотрев внутренности животного, сказал, что по всем признакам это предвестие смерти. Цезарь со смехом ответил, что подобный прогноз был у него и во время войны в Испании, однако он остался жив и здоров. Удивительное самообладание! Жрец предложил повторно испытать судьбу на новом животном, и диктатор согласился. Но и на этот раз гадатель сулил смертельную беду. Несмотря на внутреннюю растерянность и острое желание оказаться дома (даже если ты несгибаемый Цезарь, все равно растеряешься, если тебе с самого утра со всех сторон предвещают гибель), вынужден был следовать запланированным свыше событиям. Или, как выразился Аппиан, «то, что с Цезарем случилось, должно было случиться».

Извиняясь перед сенаторами за опоздание, он пошел к своему креслу, за которым зачем-то столпилась дюжина чем-то настороженных сенаторов, но не придал этому особого значения, полагая, что его поджидают с какими-нибудь просьбами или срочными делами.

И напрасно. Заговорщики именно так и спланировали: половина должна была стоять там, где она теперь и стояла – за курульным креслом императора. А вторая дюжина вышла ему навстречу, и Туллий Кимвр, следуя плану, обратился к диктатору с просьбой помиловать его брата. Цезарь слушал и отрицательно качал головой. Так они дошли до кресла, причем все просили за брата Кимвра, и такая солидарность могла бы насторожить Цезаря (обычно каждый подходил со своей просьбой), но он спокойно уселся и сказал, что помилования не будет, он уже принял решение. При этом в раздражении бросил несколько острых слов, чтобы они перестали его донимать, не отнимали бы время и шли на свои места.

Тогда Туллий Кимвр, как и было условлено, стал стаскивать с Цезаря тогу и пытаться ею связать ему руки. Император вскочил на ноги и отдернул тогу к себе. Кимвр крикнул:

«Что вы медлите, друзья?»

В этот момент диктатор и получил удар кинжалом в затылок (по другим сведениям, в грудь). Это Каска первым нанес рану Цезарю, который закричал:

«Каска, негодяй, что ты делаешь?»

Он сумел перехватить руку Каски с мечом и пронзил ее единственным, бывшим у него оружием – грифелем. Каска, испугавшись, что сообщники могут струсить, крикнул:

«Помоги, брат!»

Брат Каски и нанес Цезарю второй удар кинжалом в грудь (по Аппиану – в бок), и именно эта рана оказалась смертельной. Но император не собирался сдаваться. Раненый, он отбивался, как мог, кричал, как зверь, встречая «направленные ему в лицо и в глаза» кинжалы. Заговорщики должны были нанести ему удар каждый, чтобы это казалось ритуалом, свершаемым республиканцами над тираном и узурпатором.

Цезарь, конечно же, в отчаянии стал звать на помощь. Но никто, кроме двух сенаторов, Кальвизия Сабина и Марция Цензорина, представьте себе, уважаемые читатели, не тронулся с места, чтобы хотя бы словом одернуть убийц или каким-либо действием изменить ситуацию и прекратить эту кровавую сцену. А ведь среди членов сената были его верные в прошлом центурионы. Все с ужасом наблюдали, как кучка одетых в тоги людей в ярости, словно затравленного вепря, убивает первого человека в государстве. Единственный, кто, вне сомнения, попытался бы реально помочь Цезарю, это Антоний, отличавшийся большой физической силой. Но заговорщики учли и это: его намеренно задерживал разговорами перед входом в курию Децим Брут (по Аппиану – Гай Требоний).

Надо сказать, что тога, одежда парадная, представительская, мало приспособлена для активного физического действия. Она мешала Цезарю уворачиваться от ударов и тем самым хоть как-то защититься, да и заговорщики путались в этой одежде, когда тесным кольцом обступили императора, и не могли как следует размахнуться и нанести сильный удар. Неудивительно, что из двадцати трех ран, нанесенных тирану, лишь одна оказалась смертельной. В этой страшной суматохе заговорщики почти вслепую наносили удары, при этом умудрились поранить и друг друга.

Брут нанес ему удар в пах. И это родному отцу! После этого Цезарь с возгласом «И ты, дитя мое!» упал и прикрылся тогой, при этом, как пишет Светоний, «левой рукой распустил ее складки ниже колен, чтобы пристойнее упасть укрытым до пят».

Стоя рядом с поверженным тираном, Брут воскликнул:

– Цицерон! Да здравствует республика!

Тем самым он как бы приветствовал великого республиканца и поздравлял с победой. Действительно, Цицерон был искренне воодушевлен этим поступком заговорщиков, в чем позже и признавался.

Брут попытался обратиться с речью к сенату, но его никто не стал слушать. Все разбежались из курии в разные стороны, сея смятение и ужас, которые моментально охватили весь Город.

Тело Цезаря осталось лежать возле статуи Помпея. Ее цоколь был забрызган жертвенной кровью тирана. Это действительно напоминало принесение в жертву Помпею его врага и невольного убийцу.

Лишь трое рабов наблюдали, как дергалось в предсмертных судорогах и конвульсиях тело великого полководца в луже крови, а рядом валялись окровавленный грифель и так и не прочтенный свиток Артемидора.

Рабы взвалили тело диктатора на носилки так небрежно, что рука свесилась, но они либо не обратили на это внимания, либо по свойственной всем рабам ненависти к господам не стали утруждать себя и укладывать тело Цезаря более аккуратно.

Так закончились для него мартовские иды.


Глава XIII. Последующие события

Итак, тело Цезаря унесли нерадивые рабы, сенаторы в страхе разбежались, народ встревожился, и Город наполнился волнением и страхом. Весть о смерти диктатора с быстротой молнии распространилась по столице, но, вопреки ожиданиям заговорщиков, не вызвала у людей ликования. Многие уже успели сбегать в опустевшую курию и удостовериться, что бездыханный труп некогда всесильного правителя лежит у забрызганной его же кровью статуи Помпея. Говорили, что Помпей будто восстал из мертвых и явился из Аида, чтобы отомстить своему кровному врагу.

Сами же заговорщики с еще окровавленными мечами шли по улицам и выкрикивали, что с тиранией покончено, да здравствует свобода и тому подобные лозунги. К ним присоединились лишь единицы, которые позже поплатятся за это головой.

А верные цезарианцы Антоний и Лепид, чтобы также не стать жертвами заговорщиков, спрятались в чужих домах. Не лучшее решение в ситуации, когда государству грозит опасность новой непредсказуемой смуты. Не стоит забывать, что высшая власть отныне принадлежала консулу Антонию, и ему следовало, как Помпею в свое время, прибегнуть к жестким мерам по усмирению разгоравшегося мятежа.

День между тем клонился к вечеру, когда заговорщики с еще окровавленными руками пришли на Капитолий. Вскоре туда явился и Цицерон. Он поздравил заговорщиков с победой и сказал, что разделяет их радость, и предложил тут же, на Капитолии, созвать заседание сената. Но большинство склонялось к переговорам с Антонием, ведь он был носителем высшей законной власти, хоть и получил консульские полномочия от убитого тирана. И это вытекало из сложившейся обстановки. Широкой народной поддержки не было, поэтому пришлось нанимать толпу, чтобы она сочувствовала им хотя бы за деньги, а кроме того, в столице было полно ветеранов Цезаря, понаехавших сюда для проводов своего любимого полководца в Парфию. Боялись они и того, что верный цезарианец Лепид введет в город войска.

Посланные к Антонию люди просили не обострять ситуацию, не накалять ее до всплеска очередной гражданской войны и учесть, что заговорщики убили Цезаря не из личной ненависти, а из любви к отечеству. Антоний ответил в том смысле, что он тоже ничего не станет делать из личной ненависти, а все эти вопросы будут обсуждены сообща на завтрашнем заседании сената.

А сам тем временем под покровом ночи отправился в дом Цезаря и уговорил вдову Цезаря Кальпурнию передать ему на хранение, как консулу, все бумаги и записи покойного мужа, а также всю наличность в размере ста миллионов сестерциев. Это была немалая сумма, и предназначалась она вовсе не ему, а Гаю Октавию, но завещание еще не было вскрыто и обнародовано. В государственной казне на то время хранилась также большая сумма в размере семисот миллионов сестерциев, так что на данном этапе Антоний мог диктовать свои условия и фактически становился преемником убитого диктатора.

Утром шестнадцатого марта стало очевидно, что народ безмолвствует, реагирует на смерть Цезаря с болью и сочувствием и убийц его скорее осуждает, чем приветствует, несмотря на то, что Брут выступил перед толпой с большой речью, где обвинил Цезаря в тирании, узурпации, в нарушении законов предков, в том, что он превратил граждан в рабов и так далее.

На состоявшемся день спустя заседании сената его члены уже не представляли собой послушного большинства, ситуация изменилась, и перед ними встал вопрос выбора между восстановлением республики или признанием статус-кво того устройства государства, каким оно стало благодаря политическим реформам Цезаря. Заговорщики на заседание сената не явились, опасаясь, что их могут признать врагами народа. Для них все очевиднее становилось, что их дело практически провалилось, хоть они и сумели убить тирана.

Большинство сената в той или иной степени сочувствовало заговорщикам, поэтому уже в начале заседания стали раздаваться голоса, чтобы тут присутствовали и тираноубийцы. Антоний не возражал. Он знал, что они побоятся прийти. Наиболее ретивые республиканцы требовали для убийц звания «благодетелей» и соответствующих их заслугам наград от государства. Более трезвомыслящие полагали, что хватит с них и того, что их самих не предадут казни, а помилуют. В конце концов вопрос стал ребром: признавать Цезаря тираном или нет?

Но прежде, чем это было поставлено на голосование, Антоний выступил с речью и напомнил собравшимся, что если сейчас будет принято решение о признании Цезаря тираном, то, по закону, все его распоряжения надо считать недействительными, а это значит, что многие сидящие тут сенаторы автоматически лишаются тех должностей и привилегий, какие они получили от Цезаря, который к тому же перед отъездом на войну распределил все высокие должности, в том числе и жреческие, на пять лет вперед. Если они хотят от этого «добровольно отказаться», то пусть голосуют за признание Цезаря тираном. Он сказал еще, что «если мы признаем, что он был тираном, правящим силой, то и тело его должно быть без погребения оставлено и выброшено за пределы отечества, а все же им сделанное аннулировано, а это, чтоб указать границу, как я полагаю, простирается на весь мир».

После этого выступления консула все как-то попритихли, понимая, что Антоний прав: надругательств над покойником народ не допустит, а отказываться от новых, завоеванных Цезарем провинций, то это вообще в сознание не укладывается, да и к тому же кое-кто из них как раз и получил в управление новые земли. Поэтому стали раздаваться голоса, что надо утвердить все распоряжения, а не подвергать себя риску новых выборов с непредсказуемыми последствиями. Большинство стало с этим соглашаться, ведь никому не хотелось быть отброшенным от корыта, из которого они досыта хлебали при Цезаре. Любопытно, что больше всех горячился Долабелла, молодой еще человек, назначенный Цезарем вторым консулом на оставшееся время года в связи со своим предполагаемым (но так и не состоявшимся по причине смерти) отъездом на войну. Уж ему-то никак не светило стать консулом на вновь объявленных выборах, хотя бы потому, что ему было только двадцать пять лет, а по закону консулом можно было стать лишь в возрасте сорока трех лет. Этот молодой двурушник еще вчера на митинге поздравлял и хвалил заговорщиков и уверял, что он с ними заодно. Таких, впрочем, в сенате было немало. Поэтому решено было не признавать великого и гениального Цезаря тираном.

Да, но что делать с заговорщиками? В этом случае их надо признать государственными преступниками, и им грозила судьба сообщников Катилины, казненных по воле тогдашнего консула Цицерона.

Но Цицерон есть и сегодня. Вот он сидит, хоть и изрядно постаревший, но не утративший еще молодого задора, ораторского запала и политической прыти. Пусть он возьмет слово, ведь во времена Катилины ситуация была похожей, тогда государство тоже могло рухнуть в одночасье от лихоимства преступных заговорщиков.

Старик, конечно, не заставил себя упрашивать. Он предложил помиловать заговорщиков, амнистировать – ведь они убрали диктатора все-таки с благородными целями восстановления республики – и вместе с тем утвердить все постановления и распоряжения Цезаря и признать их законными. Более того, те начертанные рукой великого государственного деятеля черновики новых законов, найденные Антонием, тоже следует утвердить и оформить в виде законодательных актов.

Надо ли говорить, что такое решение устраивало всех, оно было по пословице – «и волки сыты, и овцы целы». Цицерон позже признавался, что сделал такое предложение потому, что «боялся побежденных», зная заранее, что все станут «рабами записной книжки Цезаря». Цицерон, надо сказать, никогда не отличался политической прозорливостью и, как плохой шахматист, не видел вперед далее чем на два хода. Анализ предыдущих событий его ничему не научил. Это прошедшее тогда в сенате предложение Цицерона станет прямой причиной новой гражданской войны, как мы увидим ниже, а ему самому это будет стоить головы в самом прямом смысле.

Антония такой исход голосования тоже в определенном смысле устраивал. Оказавшись душеприказчиком Цезаря, он мог теперь раздувать свою значимость как главного исполнителя его воли. К тому же, как сейчас бы сказали, он использовал и свой административный ресурс как действующий консул. Укреплял он свое положение еще и тем, что, владея записками Цезаря, мог трактовать их, как оракул, и редактировать по собственному усмотрению.

Опасался он лишь Децима Брута, получавшего по распоряжению Цезаря в управление Цизальпийскую Галлию, где стояли внушительные воинские контингенты. В связи с этим любопытно прочесть письмо Децима Брута к Марку Бруту и Гаю Кассию, датированное семнадцатым марта. Оно было послано утром этого дня еще до заседания сената, состоявшегося в храме Земли, которое мы уже описали. В этом письме Децим Брут передает свой разговор с Гирцием, который сомневался, что Антоний отдаст Дециму Галлию. Он советует к тому же заговорщикам в целях их безопасности покинуть Рим – «так велико возбуждение солдат и черни». И Децим Брут, действительно опасаясь, что их могут признать врагами отечества, просит у Гирция содействия для свободного выезда из Италии на Родос или в Испанию под крылышко Секста Помпея.

Антонию, конечно же, такой исход дела был выгоден, он не хотел давать оппозиции ни малейшей возможности встать на ноги, поэтому всячески возбуждал народ против заговорщиков, посягнувших на великого Цезаря. Особенно ярко это проявилось в день похорон диктатора.

Погребальный костер был сооружен на Марсовом поле рядом с гробницей его дочери Юлии. А «перед ростральной колонной, – пишет Светоний, – вызолоченная постройка наподобие храма Венеры-Прародительницы; внутри стояло ложе слоновой кости, устланное пурпуром и золотом, в изголовье – столб с одеждой, в которой Цезарь был убит».

Вот в таких декорациях для спектакля народной скорби Антоний начал говорить обязательную похвальную речь перед собравшейся толпой, превратив ее в конце выступления в обвинительную. С первых слов он заявил, что будет говорить не от себя лично, а от имени отечества. Говорил о величайших победах и заслугах Цезаря перед государством, ставшим его стараниями великим как никогда, называл его «отцом отечества, благодетелем и заступником». При этом он, как опытный лицедей, «слегка вскрикивал, смешивая плач с негодованием». Перед тем как хоры начали петь траурное песнопение, «Антоний поднял одежду и, подпоясавшись, чтобы освободить руки, стоял у катафалка, как на сцене, припадая к нему и снова поднимаясь, воспевал его сначала как небесного бога и в знак веры в рождение бога поднял руки». После этого он подхватил на копье окровавленную тогу Цезаря и стал ею размахивать. Этими театральными мизансценами Антоний так разогрел толпу, что она готова была растерзать виновников смерти великого, равного богам, Цезаря. А когда в определенный момент, по сценарию, над катафалком поднялась восковая копия убиенного с двадцатью тремя зияющими ранами и стала с помощью механизма вращаться, демонстрируя кровавые следы злодеяния, толпа ринулась искать убийц и намеревалась спалить их дома. Соседи с трудом уговорили возбужденных людей этого не делать, но они все-таки подожгли курию Помпея, где был убит диктатор.

Когда тело Цезаря было перенесено на Форум, народ стал требовать, чтобы его погребли в самом храме Юпитера Капитолийского, но жрецы этому воспротивились, поэтому погребальный костер был зажжен двумя неизвестными людьми, и тотчас толпа стала бросать туда все, что может гореть, в том числе и судейские кресла. Актеры стали снимать с себя траурные одежды и швырять в огонь, их примеру последовали и женщины, жертвовавшие своими украшениями и какими-то частями своей одежды. Безутешные ветераны кидали в костер свои доспехи и оружие.

Иноземцы также скорбели и приносили молитвы и обеты своим богам. Особенно сокрушались иудеи. Они еще не один раз приходили на пепелище из благодарности Цезарю за то, что позволил им открыть в Риме синагогу.

На месте сожжения был поставлен алтарь, а позже Август возвел здесь храм божественного Юлия Цезаря.

А спустя неделю после смерти Цезаря на небе появилась большая комета, и ни у кого из римлян не вызывало сомнения, что это его божественная душа.

Заговорщики вынуждены были после этих погребальных событий либо скрываться, либо покинуть Рим, как это сделали Брут и Кассий. Хозяином положения, таким образом, стал Антоний, и тем не менее он не собирался ссориться с сенатом, где за это недолгое время произошла естественная реакция на смерть Цезаря. Сенат вновь ощутил свое главное положение в государстве, расправил крылышки и быстро «оптимизировался», если можно так сказать. Оптиматы действительно вновь высоко подняли голову и во весь голос заявляли о своих урезанных и поруганных диктатором правах.

Антоний, даже если бы и очень хотел, все равно не смог бы навязать сенату свою волю в той степени, что в свое время Цезарь. И он вынужден был даже в популистских целях внести законопроект, запрещающий введение диктатуры на вечные времена. Но, хоть принцип республиканизма был объявлен, однако распределение должностей и провинций Антоний производил по записным книжкам диктатора. А по ним даже бежавшие от народного гнева Брут и Кассий хотели получить обещанные им Цезарем провинции, соответственно – Македонию и Сирию. Но Антоний, не собиравшийся, как мы знаем, отдавать Дециму Бруту богатую людскими и материальными ресурсами Галлию, добился выгодного для себя решения комиций, по которому ему и доставалась Галлия по окончании его консульских полномочий, а Дециму Бруту – Македония. А что же тогда Марку Бруту? Ведь именно ему была обещана Македония. И Брут не признал такого передела, при этом как бы напрочь забывая, что именно он со своими приятелями прирезал благодетеля. И все же ему и Кассию были пожалованы незначительные провинции Крит и Кирена.

Свои права на власть предъявил и Секст Помпей, укрепившийся в Испании, и Антоний вынужден был с этим считаться: предложил Помпею младшему вернуться в Рим и получить от государства денежную компенсацию за конфискованное имущество своего отца и обещал ему должность командующего флотом.

Помимо этого, объявился и еще один соперник в лице Гая Октавия, внучатого племянника погибшего диктатора, главного его наследника. Ему в ту пору не было еще и девятнадцати лет, однако был он не по летам умен, хитер и изворотлив. В Аполлонию, где он находился при войсках, готовившихся к походу в Парфию, дошли очень смутные слухи о гибели Цезаря, и было неясно, кто и с какими целями его убрал. Поэтому Октавий с большими предосторожностями добирался в столицу, чтобы вступить в права наследства. Но его мать и отчим советовали ему не встревать в политику, оставаться частным человеком и не настаивать на наследстве, тем более оно уже присвоено всесильным Антонием. Но молодой человек проявил характер и твердость, заявив, что обязан по завещанию выдать народу обещанные Цезарем деньги и отомстить убийцам своего приемного отца. И он принимает полное имя убитого диктатора, как его сын, – Гай Юлий Цезарь Октавиан (усыновленный, кроме полного имени приемного отца, добавлял свое родовое с суффиксом «ан»). Эти поступки очень импонировали народу и особенно солдатам, для которых имя Цезаря было святым. Молодой человек очень понравился и Цицерону, который увидел в нем удобное оружие против набиравшего силу Антония.

Когда Октавиан пришел к Антонию требовать как законный наследник те деньги, что в ночь после убийства Цезаря консул забрал у его вдовы Кальпурнии, тот отказал в резкой форме. Он сказал ему с пренебрежением, что те деньги, о которых идет речь, это деньги казенные, потому что Цезарь, дескать, хранил в целях безопасности казну дома, да он и не различал своих денег от государственных. К тому же и этих денег уже нет, они истрачены на увековечивание памяти Цезаря и подкуп влиятельных лиц, чтобы они не противодействовали принятию решений, намеченных покойным императором. А что касается упреков, которые тут услышал от молодого человека, что, дескать, не преследовал убийц его приемного отца, то он делал это как консул, во избежание крови и беспорядков.

Вот такую отповедь дал Антоний внучатому племяннику великого Цезаря, который по молодости не мог претендовать даже на мало-мальски серьезную государственную должность – магистратуру квестора можно было занять лишь в возрасте двадцати семи лет.

Итак, основными игроками на политической сцене тогдашнего Рима стали Антоний, Цицерон, Лепид, Долабелла и Октавиан. Антоний, исполнявший обязанности главы государства, чтобы ублажить основных соперников, отдал Долабелле Сирию (а она предназначалась Кассию), а Лепиду, к его радости, досталась синекура верховного понтифика.

Октавиан вообще не принимался им в расчет как политический противник. И тут был, как покажет время, его главный просчет. Этот мальчик оказался на редкость целеустремленным и обладал очень твердым характером, упорством и выдержкой. К тому же понятие чести и достоинства, как у любого молодого человека, стояли у него на первом месте. Поэтому он решил выполнить волю своего приемного отца и вознаградить сограждан, согласно завещанию, во что бы то ни стало. Для этого он распродал не только полученную в наследство недвижимость, но и назанимал денег у родственников, и этот популистский шаг принес ему как известность в народе, так и его поддержку.

Несмотря на свою молодость, Октавиан все заранее просчитывал, и в этом он унаследовал дальновидность своего приемного отца. Он сразу понял, что обуздать Антония можно лишь с помощью сената, а самым влиятельным человеком там был Цицерон, знамя, можно сказать, республиканских добродетелей.

Поэтому он всячески обхаживал великого оратора, расточал ему похвалы и комплименты. Старику было, конечно же, лестно и приятно, что молодое поколение его так сильно чтит и уважает, и он стал относиться к внучатому племяннику Цезаря с истинно отеческой любовью.

Мы уже говорили, что в свете неизбежной политической распри между сенатом и Антонием Октавиан и Цицерон были обоюдно нужны друг другу, хотя поначалу Цицерон не увидел в молодом человеке крупной фигуры, и в одном из писем к Аттику в том году говорит «насчет Октавия – и так и сяк».

У Цицерона не было никаких сомнений относительно целей Антония встать на место Цезаря, поэтому он с юношеским задором принялся выступать в сенате против зарвавшегося консула.

Его речи против Антония известны под названием «Филиппики». Так они названы в честь блестящих речей Демосфена против Филиппа Македонского, отца великого полководца Александра.

Антоний не оставался в долгу и обвинил Цицерона в идейном руководстве заговором против Цезаря. Это было очень серьезное обвинение, и старику пришлось в ответном выступлении не только, что называется, говорить по существу, но и вылить на Антония ушат словесных помоев примерно того же содержания, что в свое время на Клодия, – дескать, Антоний пьяница, дебошир, наглец, глупец и так далее, и он даже сравнивает его с доступной всем проституткой.

Удивительно, что многие государственные деятели очень невнимательно прислушиваются к отзвукам истории своего отечества, но, как и многих людей, их ничему не учит собственное прошлое, любят они наступать на грабли при всяком удобном случае.

Так и Цицерон, донельзя униженный в свое время и изгнанный Клодием из отечества, ничтоже сумняшеся, стал задирать и Антония, а ведь Антоний не чета ничтожеству Клодию, этот человек широкого размаха, наверняка не спустит этой наглой собачьей брани.

Удивительный человек! Неужели он не видел, что время республиканских ценностей ушло безвозвратно и все его попытки дуть против хода истории ни к чему хорошему не приведут, что у власти так или иначе окажется кто-нибудь из этих проходимцев с деньгами и войском, как это и происходило в последние сто лет. Марий, Сулла, Помпей, Цезарь. Кто следующий?

А следующим стал Октавиан Август. И он, тогда еще мальчишка, казался Цицерону единомышленником, защитником интересов республики. Плутарх по этому поводу сетовал: «Он, старик, дал провести себя мальчишке – просил за него народ, расположил в его пользу сенаторов», а в результате «погубил себя и предал свободу римского народа».

И действительно, Цицерон расчищал тем самым дорогу во власть внучатому племяннику Цезаря. А этот хитрый мальчик в определенный момент посчитал для себя выгодным вступить в союз со своим главным обидчиком и непримиримым врагом Цицерона Антонием, при этом ему пришлось пожертвовать и Цицероном, правда, сделал он это не без колебаний, но об этом ниже.

Филиппики против Антония сыпались как из рога изобилия – не проходило ни одного заседания или собрания, где бы Цицерон не упражнялся в злословии, и с ядом и желчью обвинял Антония даже в том, что тот якобы знал о заговоре. Более того, перед последним отъездом Цезаря в Испанию на войну с детьми Помпея, оставаясь в Риме за хозяина, подсылал и сам наемного убийцу к диктатору. Это было нешуточное обвинение. Но было ли это на самом деле? Хоть Цицерон и говорит, что это обвинение доказано, у современных историков эта информация вызывает серьезные сомнения.

Далее события развивались так. Консулами на следующий, сорок третий, год были избраны Авл Гирций, верный соратник Цезаря, и Гай Вибий Панса, тоже цезарианец. Антоний же по окончании срока своих консульских полномочий отправился наместничать в Галлию, но место это уже успел занять Децим Брут Альбин, которому эта провинция была обещана самим Цезарем еще при его жизни. Антоний попытался взять провинцию силой, но сенат, под давлением Цицерона, послал на помощь Дециму Бруту подкрепление во главе с обоими консулами и Октавианом. Антоний под Мутиной, где сидел в осаде Децим Брут, хоть и потерпел поражение, однако в этой ожесточенной битве погибли оба консула. Антоний с недобитым своим войском отошел к Альпам. В Риме царило полное ликование, и Цицерону удалось склонить сенат к тому, чтобы Антоний был объявлен врагом отечества.

Таким образом, Цицерон вновь, как и во времена Катилины, оказался вершителем судеб и мог вновь, не без оснований, называть себя «спасителем отечества». Сенат после победы над Антонием вручил верховное командование Дециму Бруту, при этом назначил ему триумф. Секст Помпей получил звание командующего флотом, а Октавиану была пожалована так называемая овация или малый триумф. Он настаивал на полноценном триумфе, однако ему было сказано, как в свое время Суллой Помпею, что он еще молод для этого.

Самолюбие Октавиана было оскорблено, да и как политик он понимал, что его хотят использовать как пешку, не допуская до управления государством. Ему, наследнику Цезаря, больно было смотреть, что республиканцы взяли верх и убийцы его приемного отца распоряжаются его политическим наследием. Поэтому он постарался забыть свои обиды на Антония и пошел с ним на сближение, узнав, что еще один цезарианец, Лепид, управлявший Ближней Испанией и Нарбоннской Галлией, кому сенат поручил добить Антония, делать этого не стал, а, наоборот, соединился с ним.

Встревоженный этим сенат назначает Октавиана вместе с Децимом Брутом командовать войсками против Антония и Лепида. Октавиан ставит условие: если ему будет дарована консульская власть. Сенат отказывает. Тогда Октавиан во главе восьми легионов оккупирует без сопротивления столицу, добивается консулата, а также осуждения убийц Цезаря, объявленных вне закона.

Цицерон во время возникшей паники и неизбежных беспорядков куда-то скрылся и лишь затем добился аудиенции у Октавиана, этого «божественного юноши», как он называл его совсем недавно. При встрече наследник Цезаря язвительно заметил великому демагогу, что из всех друзей он явился к нему последним.

После этого состоялось свидание Антония, Лепида и Октавиана в ноябре сорок третьего года под Бононией (нынешняя Болонья), куда каждый из них прибыл во главе пяти легионов. На маленький речной островок соорудили мостик, и по нему первым прошел Лепид и, убедившись в безопасности, махнул Октавиану и Антонию плащом.

Собравшиеся договорились здесь о пятилетнем соглашении, по которому они становятся верховными правителями государства с правом назначать сенаторов и прочих должностных лиц, чеканить деньги и быть верховными судьями без права апелляции. Так возник новый триумвират.

В ближайшей перспективе Лепид получал консульство на сорок второй год, а Антоний и Октавиан отправлялись на войну с Брутом и Кассием, которые сумели собрать на Востоке внушительную армию и чувствовали там себя довольно уверенно, имея материальную базу и человеческие ресурсы. Эти так называемые республиканцы вели себя там как цари и даже чеканили монеты со своим изображением.

Новые триумвиры не пошли по стопам Цезаря, провозглашавшего для своих соотечественников принцип милосердия в гражданских войнах. Обжегшись на молоке, гласит пословица, дуют на воду. Эта политика Цезаря привела к мартовским идам, когда прощенные им помпеянцы его же за это «отблагодарили» хорошо отточенными кинжалами, и триумвиры решили вернуться к методам Суллы. Уже во время встречи под Бононией были составлены первые проскрипционные списки. Новые правители не щадили даже своих родственников: Лепид внес в список своего родного брата Павла, а Антоний своего дядю Луция лишь за то, что они под воздействием демагогических выступлений Цицерона также высказались за признание Антония и Лепида врагами отечества.

В числе первых семнадцати оказался в них и великий оратор. Октавиан не хотел его смерти и лишь на третий день переговоров уступил нажиму Антония и согласился внести Цицерона в списки.

«Во время этих событий, – пишет Аппиан, – в Риме происходили многочисленные грозные чудеса и знамения. Собаки выли все зараз, словно волки, – зловещее предзнаменование, волки – необычайное в городе животное – бегали по форуму. Вол стал издавать человеческие звуки; новорожденный ребенок начал говорить. Из статуй богов одни покрылись потом, другие – кровавым потом. Слышались громкие крики мужчин, бряцание оружия, бег коней, хотя никого не было видно. Вокруг солнца наблюдались многие зловещие признаки; падал каменный дождь, непрестанные молнии поражали храмы и изображения богов…»

Были эти знамения в действительности или это обычный для античных историков мифологический подтекст реальных событий, сказать сейчас невозможно, но то, что вскоре в столице в образе хищных волков появились бряцающие оружием солдаты и стали вершить казни проскрибированных, это факт. Аппиан описывает гибель нескольких должностных лиц и рисует другие яркие картины этой жестокой карательной кампании, при этом приговоренных в первую очередь выдавали дети, хотевшие поскорей завладеть наследством, затем рабы и вольноотпущенники, и лишь в последнюю очередь своих мужей выдавали жены, что тоже вполне понятно.

И здесь невозможно не согласиться с Плутархом, писавшим о триумвирах, развязавших эту кровавую вакханалию, что «они лишились от бешеной злобы способности мыслить по-человечески или, лучше сказать, показали, что нет зверя свирепее человека, совмещающего в себе дурные страсти и власть».

Цицерон в то время находился в своей знаменитой тускульской усадьбе вместе со своим братом Квинтом и племянником. Когда они узнали о своем смертном приговоре, решили бежать к Марку Бруту, где уже находился сын Цицерона.

Но у них было мало денег, поэтому Квинт со своим сыном тайно ушли в Рим, чтобы захватить деньги. В столице, однако, их выдал раб, и оба они были казнены. А Цицерон повел себя как-то странно. Поначалу он сел на корабль и поплыл на Восток, но, добравшись до Цирцея, передумал и пошел пешком по направлению к Риму. Он был в полном смятении и намеревался даже если не вымолить прощения у Октавиана, покончить с собой в его доме, чтобы навлечь на него, по поверью, духов мести. Находясь в полной растерянности, он приказал везти себя морем в усадьбу в Кайету, где у него была другая усадьба. Когда он здесь отдыхал, на него накинулась стая ворон и пыталась стащить с него плащ. Обеспокоенные этим знамением рабы решили спасти своего господина и понесли его в носилках к морю, чтобы посадить на корабль. Но его выдал его вольноотпущенник и ученик по прозвищу Филолог (у Аппиана это какой-то сапожник, клиент Клодия). Убийцы нагнали его и прирезали прямо в носилках. Это случилось седьмого декабря сорок третьего года.

Его голову и правую руку, которой он писал свои пасквили, привезли Антонию, чему тот чрезвычайно обрадовался. Говорят, он поставил голову Цицерона на обеденный стол и любовался ею, а его жена Фульвия, бывшая, кстати, вдовой Клодия, а затем и Куриона, колола булавками язык великого оратора.

В конце концов супруги натешились, и Антоний приказал голову и руку Цицерона «выставить на трибуне над рострами – зрелище, от которого римляне содрогнулись, думая про себя, что они видят не лицо Цицерона, а образ души Антония». Замечательная метафора.

Аппиан по этому поводу заметил, что «посмотреть на это стекалось больше народу, чем прежде слушать его».

Плутарх сообщает и еще один любопытный факт, свидетельствующий, по его мнению, о проявлении Антонием несвойственной ему в целом справедливости: предателя Филолога он отдал жене Квинта Помпонии, и она, помимо прочих изощренных пыток, заставляла молодого человека отрезать от своего тела куски собственного мяса, зажаривать их и съедать.

Как тут не процитировать Цицерона: «О времена, о нравы!»

Триумвиры поделили между собой, конечно же, и провинции. Антоний получил в управление обе Галлии, Предальпийскую и Заальпийскую, Лепид – Испанию и Нарбонскую Галлию, а Октавий Цезарь – Сицилию, Сардинию и Африку. Италия оставалась в общем управлении.

Покойный Гай Юлий Цезарь был обожествлен, а месяц квинтилий был переименован в июль еще при его жизни.

Новые войны требовали денег, поэтому триумвиры обложили сограждан подушным налогом в размере десятой части имущества, то есть десятины. А лучшие италийские земли были отобраны у законных владельцев и переданы ветеранам.

А Брут и Кассий тем временем собрали внушительную армию численностью девятнадцать легионов, не считая союзнических войск, и двинулись в Македонию навстречу Антонию и Октавиану. Возле города Филиппы осенью сорок второго года произошло решительное сражение, в котором республиканцы потерпели поражение. Кассий, по Плутарху, покончил жизнь самоубийством «тем же самым коротким мечом, которым убил Цезаря». А Брут еще задолго до этого сражения был предупрежден о беде огромным страшным призраком, что однажды ночью появился в его походной палатке и, отрекомендовавшись злым духом, назначил очередное свидание при Филиппах. Брут не испугался и сказал, что придет. Свидание состоялось – Брут, как и Кассий, покончил счеты с жизнью при помощи собственного меча.

Вот так закончили свои жизни цезареубийцы.

Антоний и Октавиан после этой победы оказались в очень трудной ситуации. Огромная армия, умноженная еще и легионами республиканцев, требовала денег и земельных наделов, а дать им было уже нечего.

Поэтому Антоний двинулся на Восток в надежде выколотить хоть что-то из уже обескровленных Брутом и Кассием провинций и подвластных Риму азиатских государств. В малоазийском городе Тарсе он, на свою беду, повстречался с Клеопатрой и, подобно Цезарю, позабыв обо всех своих государственных делах, как привязанный, отправился с ней в Александрию.

Пришлось всю эту кашу расхлебывать молодому Октавиану. Прежде всего с армией (численность которой была равна ста семидесяти тысячам), требовавшей обещанного. Приходилось конфисковывать италийские земли и отдавать, отдавать, отдавать. В результате вспыхнуло недовольство, чем воспользовались жена Антония Фульвия и его брат Луций. Они подняли мятеж под республиканскими лозунгами, хотя на деле играли на стороне Антония против Октавиана. Не последнюю роль здесь играла и ревность Фульвии к Клеопатре, она тем самым пыталась вернуть мужа в Рим. Октавиану удалось подавить мятеж, и Фульвия уехала в Грецию на свидание с мужем, где вскоре и умерла. Есть подозрение, что от яда, ибо ее смерть была выгодна как Октавиану, так и Антонию.

После этих событий отношения между триумвирами стали обостряться все сильнее, поэтому решено было вновь встретиться в Брундизии. Антоний и Октавиан поделили империю на Восток и Запад, оставив Лепиду в управление лишь Африку. Договоренности были скреплены матримониальным альянсом: Октавия, сестра Октавиана, стала женой вдовца Антония.

Но был еще Секст Помпей, к тому времени основавший почти суверенное государство на островах Сицилии и Сардинии, куда стекались попавшие в проскрипционные списки, а также пираты и беглые рабы, зачислявшиеся в армию. Это было настоящим бедствием для Италии. Пришлось пообещать Помпею через пять лет консульство и командование флотом, сохранив за ним наместничество на островах, если он прекратит принимать беглых рабов и признает власть триумвиров. Это соглашение было подписано на плотах у Мизенского мыса Антонием, Помпеем и Октавианом в тридцать девятом году.

Антоний тотчас уехал к Клеопатре, а Октавиан нашел повод для войны с Помпеем (пираты, беглые рабы), которая была выиграна в морских сражениях осенью тридцать шестого года одаренным полководцем Марком Випсанием Агриппой. Антоний, хоть и не одобрял этой войны по вполне понятным причинам, все же, когда проигравший Помпей объявился в Малой Азии, приказал его казнить.

Эта война поссорила Октавиана и с Лепидом, который хотел на правах союзника получить себе после победы Сицилию, но Октавиан воспротивился, к тому же солдаты Лепида переметнулись к внучатому племяннику Цезаря. Лепид лишился не только войска, но и провинций, утратив политическую власть в качестве триумвира. Он остался лишь верховным понтификом и прожил долгую жизнь.

Таким образом, второй триумвират, как и первый (Цезарь, Помпей, Красс), распался, и на первое место в государстве остались два претендента, поделившие империю на Восток и Запад. Антоний, несмотря на брак по расчету с Октавией, женился и на Клеопатре, мечтавшей о реставрации былого величия царства Птолемеев. И в этом общность их политических интересов очевидна: Антонию также хотелось укрепиться на Востоке, чтобы затем подчинить себе и Запад.

Ради этих целей он в тридцать шестом году ввязался в войну с Парфией, несмотря на печальный опыт Красса. И на этот раз парфяне дали римлянам серьезный отпор, и Антонию с трудом удалось убраться восвояси. На другой год ему все же удалось овладеть Арменией, и свой по этому поводу триумф он отпраздновал уже не в Риме, а в Александрии, и это было воспринято в сенате, да и в столице в целом как оскорбление и предательство интересов римского народа. На поведение Антония смотрели косо уже давно. Он не только, говорили, погряз в восточной роскоши и неге, но и оказался под пятой у Клеопатры, раздаривая ей и своим от нее детям принадлежавшие Риму владения как свою собственность.

Неудивительно поэтому, что в конце тридцать третьего года, когда заканчивался срок соглашений между Антонием и Октавианом, в сенате разгорелась ожесточенная перепалка между сторонниками того и другого. А так как Октавиан находился в Риме, а Антоний в Александрии, то первый, разумеется, воспользовался силой. В сенате, окруженном вооруженными сторонниками молодого Цезаря, было оглашено хранившееся у весталок завещание Антония, в котором он просил похоронить себя в Александрии, и дарил Клеопатре принадлежавшие Риму территории.

Три сотни сенаторов и оба консула, поддерживавшие Антония, после этого заседания уехали в Александрию, а оставшаяся часть сената, поддержанная народным собранием, лишила Антония триумвирских полномочий, и Клеопатре была объявлена война как захватчице.

Положение Антония оказалось незавидным. Его свита и ближайшее окружение, равно как и приехавшие к нему сенаторы, ненавидели Клеопатру и просто не знали, как их растащить. Но Антоний питал к своей «варварской» жене слишком глубокие чувства, она стала для него просто любовным наркотиком, да и к тому же их цели и интересы совпадали.

В сентябре тридцать первого года между соперниками состоялось решительное морское сражение при Акции. В самый разгар боя царица испугалась и решила бежать вместе со своим флотом к родным берегам. Воистину: «Ищите женщину»! Антоний ринулся за ней, бросив оставшийся флот на погибель. А сухопутные войска перекинулись к Октавиану.

Всю зиму Антоний пропьянствовал в Александрии, в страхе дожидаясь весны, когда за его головой явится победитель. Он даже организовал нечто вроде клуба самоубийц, во всяком случае, была вокруг него группа людей, согласных умереть вместе с ним.

Летом тридцатого года под стенами Александрии появились воины Октавиана. Антоний попытался дать сражение, но его солдаты прекрасно понимали, что все проиграно, поэтому предали его и перешли к победителю. Антоний покончил с собой при помощи меча, а Клеопатра, как известно, предпочла уйти из жизни более экзотическим способом – с помощью змеи.

Этот сюжет был так любим живописцами в прошлые века, что в редком музее его не встретишь. Автору довелось увидеть у одного провинциального коллекционера картину неизвестного художника девятнадцатого века на эту тему в совершенно неожиданной и оригинальной трактовке. Обычно Клеопатра изображается с маленькой змеей, жалящей ее в обнаженную грудь, но тут было нечто другое. Представьте себе обнаженную женщину сорока с лишним лет с увядшими прелестями, возлежащую на свежем воздухе под деревьями; деревья полуголые, поздняя осень, это чувствуется по всему – бурая трава, бледное дымчатое небо и треугольничек улетающих птиц. Воздух так хорош, что его чувствуешь, прямо дышишь этой свежей осенней прохладой с терпким запахом опавших листьев. И на этих темных шуршащих листьях она и лежит, а змея, да змея, а не змейка, большая, тоже старая, обессиленная, подобно осеннему листу – такое впечатление – отпадает от ее лона сморщенной с пустыми полумертвыми глазами. Такое ощущение, что умирает змея, а не Клеопатра. Клеопатра же, как бы засыпая, чуть улыбается усталой улыбкой. Ощущение, несовместимое с прохладой воздуха и ее обнаженностью.

Неужели она так уж сильно любила Антония, что решила уйти из жизни вместе с ним? Трудно сказать. Так или иначе она понимала всю бесперспективность своей дальнейшей жизни и что ее судьба уже решена Октавианом, настроенным к ней крайне враждебно.

И все же молодой Цезарь был очень огорчен ее смертью. Он хотел, чтобы Клеопатра прошла в его триумфе в качестве пленницы, закованной в цепи.

Он приказал убить ее старших детей: Цезариона – от Цезаря, и Антилла – от Антония. Младших детей Октавиан отдал на воспитание своей сестре Октавии, вдове Антония, отвергнутой им ради Клеопатры.

Таким образом, Октавиан, известный в мировой истории как император Август, оказался единоличным правителем великой империи. Этот выдающийся государственный деятель учел ошибки Цезаря и сумел, творчески используя его наследие, развить и укрепить режим единоличного правления, сделав его необратимым. Он не стал подобно своему приемному отцу щеголять в красных царских сапогах и примерять корону. Он обладал реальной властью (был «первым среди равных» в сенате, народным трибуном, цензором, великим понтификом, управлял главными провинциями, имел верховный империй), и титул монарха ему был не нужен. Он ходил в скромной одежде, жил не во дворце, а обычном доме, и все видели, что он такой же, как все, законопослушный гражданин республики Рим, которая на деле стала военной монархией.


Глава XIV. Итоги

Является ли Гай Юлий Цезарь положительным героем истории? Этот вопрос автор неоднократно задавал себе во время работы над этой книгой, дистанцируясь от общепринятого прямолинейного утверждения, что если он был гениальным полководцем и государственным деятелем, то по этому признаку являлся и великим человеком. Такой распространенный взгляд навязывается школьникам и студентам в учебниках, то же самое читаем на страницах трудов древних и современных историков, апологетирующих эту личность до абсолюта. Причем древние историки, несмотря на их мифологизированное сознание, более объективны, нежели такие, к примеру, исследователи, как Теодор Моммзен, видевший в Цезаре идеального правителя.

Нельзя, разумеется, отрицать незаурядных способностей этого человека в области военной и политических интриг и комбинаций, благодаря чему он пришел на вершину власти. Но ради этого он убил и растерзал республику, а это не может не вызывать негативных эмоций у всякого демократически настроенного человека. Как основатель империи он ответственен не только за свои грехи, но и за те злодеяния, что творились римскими императорами, а затем и их преемниками, европейскими монархами, на протяжении почти двух тысяч лет. На тот же срок была посажена в темницу светлая и чарующая душу всякого человека идея равенства и свободы, реализуемая лишь в условиях республиканской демократии.

Так кто же он? Гений или злодей? Или: гений и злодей? Давайте попытаемся разобраться и ответить на эти вопросы в этой заключительной главе, хотя на предыдущих страницах этой книги в авторских комментариях к тем или иным событиям эта тема уже затрагивалась.

Безусловно, необходимость перемен во время поздней республики была очевидна. Государственный аппарат и способы управления уже не могли обеспечивать порядка и нормального функционирования страны в новых геополитических и правовых условиях. Нельзя было архаическими методами и существовавшими законами, годными лишь для управления самим Римом или пусть даже всей Италией, держать в стабильном состоянии уже сверхдержаву с обилием колоний и зависимых, хоть и формально самостоятельных, царств и княжеств. Ими надо было управлять из единого центра по единым правилам и законам, устанавливая хотя бы юридическое равенство между теми же провинциалами и италиками.

Ясно также и то, что отживающий класс аристократов преследовал лишь свои корыстные цели и вся правовая система работала лишь на них, поэтому неизбежен был страшный и беззастенчивый грабеж и социальный произвол, ставший просто кошмаром в условиях рабовладельческого общества. Поэтому в отдельно взятом регионе не могло быть и речи о правовом равенстве и развитии экономики.

Появились совершенно новые социальные слои взамен ушедших – с исчезновением крестьянства, замененного рабами в латифундиях, в столице страшно вырос класс безработных бедняков, сидевших на шее государства. Причем впадали в нищету и ели даровой хлеб в основном именно разорившиеся крестьяне, пришедшие в Город в поисках пропитания.

Колонисты, а это, как правило, выслужившие свой срок службы солдаты, жили в провинциях по римским законам, возбуждая тем самым инстинкт неравенства у провинциалов, принужденных жить рядом с ними в качестве ущербных неграждан с урезанными правами.

Ну и самое, конечно, главное, что общество устало от бесконечных войн, особенно гражданских, трясших великую державу практически все первое столетие до Рождества Христова. В результате римского народу, по переписи Цезаря, поубавилось вдвое, причем очень большие потери понес и высший класс в бесконечном антагонизме и борьбе за власть и деньги.

Суммируя все это, автор ничуть не умаляет заслуг Цезаря, который провел необходимые реформы, заложившие основы стабильности и относительного гражданского равноправия на огромных просторах великой средиземноморской державы.

Но цена этих реформ оказалась слишком большой. Не столько даже демографическая, сколько моральная. Солдаты Цезаря, лучшая часть римского народа, завоевывая новые территории и проливая свою кровь в гражданских войнах, равно как и гражданское население, полагали, что великий, равный богам, гениальный политик, наделенный даром предвидения и способный решать порой неразрешимые проблемы, являясь, таким образом, лучшим гражданином Республики, сможет ее вылечить, поставить на ноги и дать ей новые одежды в виде новых законов. В том числе и выборных, чтобы эта система, совершенствуясь и развиваясь, не зависела бы от денег кандидатов, не были бы продажными и склонными к коррупции магистраты, чтобы и сенат избирался бы по демократическому принципу из лучших, а не лишних людей.

Без сомнения, народ нуждался в искусном и добродетельном врачевателе, который исповедовал бы основополагающий принцип медицины: «Не навреди!» Но болезнь тогда зашла так далеко, что терапия гражданских паллиативных реформ едва ли что-нибудь способна была изменить, требовалось хирургическое вмешательство. Цезарь и явился таким востребованным хирургом, но он решил не реставрировать республику, не врачевать и вырезать ее язвы, а затем постепенно выходить и дать ей новую жизнь и возрождение, подобное Фениксу, красоту и величие справедливости и равенства. Вместо этого он воспользовался ее слабостью и овладел ею, иначе сказать, изнасиловал.

Многим историкам свойственно рассматривать события в свете телеологии, учения, по которому все в природе устроено целесообразно и всякое развитие является планомерным движением к заранее предустановленным целям. С этим хотелось бы согласиться, если цели – благородные. С какими целями Цезарь уничтожил республику и что предложил взамен? Абсолютную власть одного человека, по воле, вкусам и пристрастиям которого все должны жить. Вот равенство по Цезарю: я повелеваю – вы исполняете, испытывая при этом радость, что подчиняетесь богоравному человеку, гениальному политику и полководцу и тому подобное. И если, конечно, такие находились в солдатской среде, то в просвещенном гражданском обществе далеко не все были оболванены настолько, чтобы быть готовыми жертвовать всем, вплоть до своей жизни, за радость исполнить приказ.

Любопытно, что источники хоть и сообщают о его единомышленниках, но мало где говорится, что он прислушивался к чьему-либо мнению и делал бы что-то по чьему-либо совету. И это просто поразительно. Для человека с нынешним развитым демократическим сознанием это может показаться аномалией. Даже злые демоны тирании двадцатого века Гитлер и Сталин прислушивались к своему окружению, многие вопросы решались коллегиально. Можно предположить, что факты демократического начала в Цезаре источники умалчивают. А с чего бы им их утаивать? Если мы вспомним его консульство пятьдесят девятого года вместе с Бибулом, которого он практически отстранил от должности и посадил под домашний арест, то все встает на свои места: возомнивший себя не только сверхчеловеком, но и божеством, Цезарь не желал для себя никаких ни в чем ограничений и не признавал ничьих мнений, полагая, видимо, что все человеческое недостойно его божественного сознания.

Он вершил произвол во всем по собственному усмотрению, и, надо признать, его галопирующие реформы были своевременны и необходимы, и мы об этом уже неоднократно говорили, но их необратимые последствия обернулись бедой для римского народа в уже самое близкое после его смерти время, не говоря о том, что они стали фундаментом империи. Объективности ради можно сказать, что, к примеру, появление новых людей в правительстве и сенате, более одаренных и менее склонных к коррупции и прочим грехам олигархической республики, можно считать благом. Равно как и увеличение числа чиновников облегчало и улучшало состояние государства в сфере судопроизводства, экономического регулирования, порядка в правовой и социальной сферах и так далее – мы об этом уже достаточно распространялись. Но все эти новые люди во власти были назначенцами, они не проходили горнила народного обсуждения и затем голосования, то есть система выборов должностных лиц, главный институт республики, была практически в одночасье ликвидирована. Хотя формально выборы проводились, но Цезарь рассылал по округам (трибам) рекомендации, и они служили мандатом тому или иному намеченному диктатором кандидату. Нечто похожее было и при советской власти в России.

Анализируя источники (основные авторы – Аппиан, Светоний, Плутарх, Цицерон, Николай Дамасский и Дион Кассий), прислушиваясь к их порой противоречивым оценкам как личности Цезаря, так и его деятельности, нельзя не отметить общего – он погубил республику ради царской власти, а уж их оценки – хорошо это или плохо – в этом аспекте дело второстепенное.

Еще интереснее исследовать эту разноголосицу в вопросе: правы ли заговорщики с точки зрения правовой и нравственной? Светоний и Цицерон в целом полагают, что они имели такое право. Дион Кассий и Николай Дамасский, историки, верно служившие своим пером императорам, видят в заговорщиках злодеев, погубивших величайшего властелина. Плутарх же колеблется. Он видит в Цезаре и милосердного, не лишенного чувства справедливости, гуманного правителя, овеянного к тому же воинской славой, но и осуждает его за стремление к царской власти и искоренение республиканских форм политической жизни.

Каково мнение автора этой книги? Спросит читатель, и спросит не без оснований. Позиция Плутарха очень привлекательна, и к ней хочется примкнуть, но все же, хоть заговорщики и не вызывают симпатий, ими двигало, за исключением, быть может, Брута, лишь оскорбленное самолюбие и обиженное тщеславие, они имели моральное право убрать Цезаря с политической арены как тирана, посягнувшего на святые устои республики. Но не с помощью кинжалов, а путем всенародного голосования и принятия более жестких законов по обузданию таких честолюбцев, как Юлий Цезарь. И делать это надо было раньше, прежде чем Цезарь ввел новую модель управления государством, когда бороться с этим уже было практически невозможно, как показало первое же после убийства тирана заседание сената. Но история, как мы все хорошо знаем, сослагательного наклонения терпеть не может, поэтому все гипотетические посылы в прошлое едва ли состоятельны.

Все последующие претенденты на вершину пирамиды, начиная с Антония и Октавиана, знали, что высшая власть должна принадлежать только одному человеку, и она неделима. А прецедент этот в республиканском Риме в полном объеме ввел Цезарь, и все его преемники, гораздо менее милосердные, выполняя его программу абсолютизации власти, творили жестокие преступления. И часть вины в этом лежит и на нем. Он убил в людях чувство равенства, хоть апологеты империи и говорят, что наоборот – все были равны перед императорами. Равны лишь в одном – в своем верноподданичестве. Тирания и стремится к такому образу равенства.

Ну вот, может сказать читатель, автор обвинил своего героя во всех смертных грехах и дал ему титул палача республики, но что он реально мог сделать в тот период исторического времени для сохранения республики и ее обновления? Нельзя было добиться неподкупного права и социальной справедливости с помощью той же выборной системы, при любых вариантах контроля неизбежно продажной. Разве что попытаться следовать теоретическим установкам Платона или Цицерона, идеалистически рисовавших прелести неподкупной и честной демократии. Легко сейчас повторять слова о том, что демократия не лучший способ общественной жизни, но иного пока не придумано. И будет ли придумано?

Давайте в этом разберемся. Разумеется, аналоги-то были – греческая полисная демократия либо ранняя римская республика, но они были, так сказать, мифом, легендой. Тот же Катон или его последователь Брут, исповедовавшие республиканские добродетели, давно уже в общественной жизни тогдашнего Рима сохранились чудом, были экзотикой, и если имели влияние, то в большой мере благодаря ореолу своих предков, бросавших на них делегированный из прошлого свет честности, неподкупности и справедливости. Нравы были таковы, что тот же Брут промышлял ростовщичеством, причем под немалые проценты, стало быть, был безжалостным кредитором, а Катон не считал для себя зазорным избивать рабов и жить плодами их трудов.

И конечно, возродить в тогдашнем нравственно-психологическом климате реликтовую древнюю республику, о которой они мечтали, было невозможно. Обладавший более широким кругозором Цезарь это прекрасно понимал, но он мог выбрать другой путь. Мог бы насадить на правах диктатора более суровые законы, каравшие бы за малейшие преступления в первую очередь в системе выборов (проблема, кстати, и сегодняшнего дня). В этом случае, оставаясь гарантом, контролером и одновременно судьей, смог бы достичь пусть и несовершенного, но все же более или менее нормального функционирования общественных институтов республики.

Но ему претило хоть какое-либо соревновательное начало в политической жизни. Он не для того пролил реки крови и встал на первое место, чтобы хоть в малейшей степени подвергать с таким трудом завоеванную власть пусть поверхностному и сомнительному – но риску – на выборах. Он сделал ставку на единоличное правление и не собирался поступаться идеей военной монархии.

Империя, им зарожденная, стала стабильным и процветающим государством не столько вследствие реформирования власти, сколько за счет новых завоеваний. Причем свойственный римлянам захватнический инстинкт стал после него еще более сильным и амбициозным, приоритет силы над правом еще более агрессивным и аксиоматичным. Расширение империи хоть и укрепляло ее военное могущество, но в то же время элита, получая беспредельные блага и роскошь, без меры пользовалась изнеженными удовольствиями жизни, что вело к моральному вырождению римского общества.

Не случайно великая империя с внешней мощной и прекрасно вооруженной армией и отлаженным государственным механизмом рухнула в конце концов в одночасье от орды варваров, потому что была смертельно больной и прогнившей изнутри до полного разложения. Она оказалась несостоятельной перед лицом более молодых, по терминологии Льва Гумилева, пассионарных племен и народов.

Есть в этом «заслуги» Цезаря? Несомненно, хоть на них надо смотреть в контексте исторической закономерности, и мы об этом уже говорили. Хоть Цезарь и не ставил изначально римское государство на гибельный путь постоянных войн, материального обогащения и паразитирования, но он эти тенденции усилил, снабдив своих преемников инструментом абсолютной власти. Этим же инструментом подавлялось любое социальное инакомыслие. Малейшие попытки изменить общественный уклад в сторону демократизации карались жестоко и недвусмысленно давали понять всем оппозиционерам, что даже умозрительные на этот счет теории и фантазии наказуемы. Примеров можно привести много.

Таким образом, общество, лишенное даже помыслов об ином устройстве государства со справедливыми законами и относительном равноправии сословий и отдельных граждан, точнее подданных, неизбежно деградировало и в духовном плане. Религиозные культы, ставшие идеологическими подпорками государства, перестали быть духовной пищей и источником веры народа, деградировали или перерождались в секты. Не случайно уже в первом веке нашей эры люди в поисках духовной чистоты и незапятнанной истины обратились к пришедшему с Востока христианству, которое, несмотря на гонения, обрело в Риме твердую и плодородную почву.

Итак, мы видим, что семена, посеянные Цезарем, дали не только добрые всходы процветания, но и оказались перемешанными с сорняками насилия, разложения, упадка и гибели великой Римской империи. Еще раз оговоримся, что в целом это не только его след, но и подтверждение закономерности исторических процессов. А мы знаем из теорий Полибия и Шпенглера, что все цивилизации подвержены тем же метаморфозам, что и живой биологический организм: рождение, детство, юность, зрелость, старость и смерть.

Нам остается лишь гадать, было бы крепче и более долголетним римское государство, останься оно республиканским. Возможно, оно захирело бы еще раньше императорского Рима, но не будем предаваться историческим гипотезам.

Глобальный исторический процесс включает в себя превеликое множество составляющих, и одной из главных и нас интересующих является управление обществом. А оно устроено и живет с первобытных времен до наших дней по незыблемому принципу общей массы или толпы, вождей и их окружения, иначе говоря, элиты. Еще Белинский в свое время писал, что большинство живет по преданию, а рассуждает по авторитету. Толпа «по определению» не способна к самоорганизации, поэтому выбирает вождя и слепо, без рассуждений, следует за ним до той поры, пока не увидит, что этот путь привел в тупик. В этом случае толпа избирает из своей среды другого вождя и опять по тому же принципу интеллектуального иждивенчества следует за ним.

Теперь рассмотрим способы управления толпой, веками вырабатываемые и шлифуемые элитой. Она тоже разнородна, но на самом верху находятся те, кто остается в тени и пишет программу движения и намечает исполнителей, выступая в роли сценаристов и режиссеров. По меткому определению современных политологов, это – «закулиса», которая фактически и руководит сообществом или государством, проводя свою концепцию управления через лидера с помощью идеологической, законодательной и судебной властей, жестко ориентированных на соблюдение лишь выгодных элите законов.

Говоря о древнеримском государстве, не следует забывать, что оно господствовало над многими формально суверенными государствами, где исполнительная власть в лице царей проводила концепцию приоритетов Рима, что вело к экономическому и политическому банкротству зависимых государств. Подобная картина видна и на современном политическом горизонте: аналогично ведут себя США, а в недавнем прошлом и СССР.

Современные политологи обычно рассматривают три основные схемы управления. В первом случае лидер, выполняя намеченную программу, во всем полагается на свое окружение и полностью зависит от той информации, какую он получает от своей свиты. Если она неверна («бойтесь льстецов», говорили древние мудрецы царям), то государственная машина буксует и обречена на полную остановку. Если исполнители, на кого лидер полностью положился, его подвели по тем или иным причинам (иной раз и намеренно), он в результате ничего не может поправить и обречен на катастрофу при первом же серьезном политическом просчете.

По второй схеме лидер не во всем доверяется своему кабинету и старается получить информацию из других источников, при этом сам совершает поездки по стране, наблюдая за исполнением намеченной программы. Это тоже далеко не лучший способ управления, потому что программа хоть и исполняется по намеченному плану, но ее результаты всегда запаздывают, отставая от потребностей развивающегося во времени общества. В итоге это дает народу дряблое экономическое и политическое прозябание. К сожалению, это наиболее распространенный способ управления, и им пользовалось большинство руководителей и в нашей стране.

И, наконец, третий вариант. Руководитель не только контролирует выполнение намеченной программы, но и четко отслеживает результаты, анализирует их и своевременно делает поправки и уточнения, ликвидирует упущения и неверные предпосылки самой программы, принимает по ходу новые решения, адаптируя их к тем или иным внезапно возникшим обстоятельствам. В этом случае общество движется вперед по пути прогресса, бурно развивается и процветает.

И опять же, к сожалению, таких правителей, сумевших подняться на этот уровень, в мировой истории можно по пальцам перечесть, и среди них Цезарь занимает не последнее место. В своих реформах он придерживался не только вышеизложенных принципов, но и творчески использовал идеологические рычаги, находя аналоги не только в истории своего государства, но и других, в частности Египта, где многовековая традиция управления базировалась на жречестве. Необходимые для управления толпой знания включали в себя и эзотерические, производящие на массы магическое действие (Достоевский в «Братьях Карамазовых» определяет это емкой фразой: «Чудо, тайна и авторитет»), Фараон при этом является лишь исполнителем программ и решений, вырабатываемых жрецами.

Но для выполнения такой революционной программы, какую задумал Цезарь, необходимо достаточное число единомышленников, согласных с предложенным планом и рвущихся в бой ради ее исполнения. А таких, как мы знаем, были лишь единицы. Сам он просто физически не мог одновременно генерировать идеи, исполнять их и контролировать. Он столкнулся с неизживаемым косным инстинктом самосохранения элиты, не желающей никаких со своей стороны жертв ради дальнейшего движения и прогресса. То же наблюдалось и в эпоху петровских реформ, но в России, не знавшей в своей истории аналогов демократического правления, за исключением древнего Новгорода, элита не могла вследствие своего рабского мировоззрения ничего противопоставить, кроме пустых разговоров и неосуществленных заговоров, вроде интриги с царевичем Алексеем.

А патриции в республиканском Риме не хотели и не могли примириться с реформами, ущемляющими их интересы. Их неумение смотреть вперед, предвидеть, что свойственно лишь гениальным политикам, безмерное тщеславие, жажда наживы – все это вело лишь к кровавым междоусобицам. Цезарь стал их жертвой во многом и потому, что не смог убедительно доказать необходимость, своевременность и выгоду своих реформ.

Для осуществления своих планов Цезарь мог пойти двумя путями. В первом случае он мог бы, как мы уже говорили, суровыми законами излечить больную республику, и она еще долгое время смогла бы нормально функционировать и развиваться на базе рабовладения и капитализма. На этом пути он, может быть, и встретил бы поддержку элиты и уцелел. Но он выбрал революционный путь единоличного правления, прогнозируя более скорые результаты развития и прогресса.

Но в тогдашнем Риме не было устоявшихся основ так называемого бесструктурного управления, когда масса, включая большинство элиты, слепо идет за вождем, культ которого прочно укоренен в подсознании и не вызывает сомнений в его богоравности (государь – помазанник Божий) и абсолютной прозорливости.

Понимая это, Цезарь начал работу по внедрению культа своей личности, и об этом мы уже писали (см. X главу), но вся беда для него состояла в том, что его харизма богочеловека не укоренилась в головах современников, а сам он уверовал в свою богоизбранность и неуязвимость, что было его смертельной ошибкой. Наш герой был всего лишь удачливым человеком, а удача, как известно, приходит к самым умным и талантливым, и в этой взаимосвязи качества человека являются залогом благоволения высших сил.

И еще об одном. Во всяком обществе существует категория людей, к счастью, не многочисленная, которая не признает никаких авторитетов, считая вследствие патологического эгоцентризма именно себя высшим источником истины, и поступает всегда и во всем в соответствии со своим тупым и узким эгоизмом и возвеличенной в убогом сознании самооценке. Такие люди неизбежно втягивают свое ближайшее окружение (даже если взять отдельную семью) во всевозможные беды и страдания, причем такая личность и сама страдает, но, не склонная к анализу, вследствие раз и навсегда взятого в обиход самомнения в своей постоянной правоте, сваливает все свои грехи на других, пребывая мысленно в своих незапятнанных ризах. Такого человека невозможно переубедить ни в чем – даже если он и не дальтоник, все равно и на смертном одре будет биться за право зеленое называть красным.

Это отступление, быть может, и лишнее, но нам хотелось дать дополнительную характеристику окостеневшей позиции тех людей, что сумели расправиться с Цезарем, но не смогли занять его политическую нишу.

Ее занял прозорливый и расчетливый Август. Он умел предвидеть ситуацию на более чем пару шагов вперед и, как опытный шахматист, выигрывал позицию за позицией у своих соперников, во многом благодаря тому, что сохранил и упрочил те институты власти и гражданские законы, которые привнес в жизнь государства Цезарь.

Наученный горьким опытом мартовских ид, он пошел во многом по стопам Помпея, маскируя абсолютную власть в догматические республиканские лохмотья. Август не стал домогаться диктатуры, не присваивал себе громких титулов, оставаясь лишь «первым среди равных», несменяемым лидером Республики, живущей по имперским законам. Он вел скромный и непритязательный образ жизни, боролся с роскошью и безнравственностью, в чем был похож на республиканца Катона, моралиста и блюстителя строгих древних нравов. Вот это сочетание революционного и архаичного и оказалось в тот период исторического времени наиболее приемлемым, потому что являлось балансом сил и интересов в обществе.

Такой способ правления оказался очень удобным и продолжался несколько столетий. Никто из последующих императоров формально не являлся монархом, никто из них не пытался водрузить себе на голову корону, за исключением, быть может, таких сумасбродных властителей, как Калигула или Нерон, но и они прекрасно помнили, к чему привело Цезаря его стремление к царской власти. В конце императорского периода, во время упадка, элита стала сама бессознательно нарушать этот баланс и в точном соответствии с историческими законами потеряла не только власть, но и государство.

Монархический принцип правления продержался в Европе вплоть до середины семнадцатого века, когда в Англии, а в следующем веке и во Франции грянули буржуазные революции. Начался процесс демократизации, причем аналоги демократического устройства государства революционеры находили в истории Греции и Рима.

В современном мире господство демократии неоспоримо. Но мы с горечью наблюдаем, что ее разъедают те же пороки, что и в республиканском Риме, и это неизбежно, если общество, как и тогда, разделено на толпу и элиту. Основы подлинной демократии заключаются не только в форме ее институтов и выборной системе, а в интеллектуальном, нравственном, экономическом и культурном равенстве всех членов общества. Речь может идти, конечно, лишь об относительном равенстве, полное сходство всех – это утопия. А при очевидном расслоении людей по этим параметрам под фиговыми листками псевдоравноправия неизбежно проступает деспотизм исполнительной власти.

Итак, уважаемые читатели, мы с вами сделали кое-какие выводы из жизнеописания нашего героя, осветили его личность современным светом, точнее, знаниями о природе власти и ее взаимоотношениях с демократией и тиранией, тех ипостасях жизни общества и устройства государства, на которых и поныне держится наш грешный, разделенный всякими границами, подлунный земной мир.


Основные даты жизни и деятельности Гая Юлия Цезаря

100 г. до Рождества Христова (по другим сведениям – 101 или даже 102 г.), 13 июля – дата рождения.

86 – избрание жрецом Юпитера. Смерть Мария.

85 – смерть отца.

83 – женитьба на Корнелии.

82 – отказ развестись с женой по указанию Суллы.

80 – участие в войне с Митридатом. Скандальные похождения в Вифинии.

78 – смерть Суллы. Возвращение в Рим. Восстание Лепида.

75 – поездка на Родос.

68 – избрание квестором. Служба в Испании. Смерть жены Корнелии.

67 – женитьба на Помпее.

65 – деятельность на посту эдила.

63 – избрание великим понтификом. Заговор Катилины. Рождение внучатого племянника Гая Октавиана, будущего императора Августа.

62 – получение должности претора. Развод с Помпеей.

61 – служба в Испании в качестве пропретора.

60 – первый триумвират (Помпей, Красс, Цезарь).

59 – консульство. Женитьба на Кальпурнии.

58 – начало военной кампании в Галлии.

56 – свидание триумвиров в Луке.

55 – военные походы за Рейн и в Британию.

54 – смерть матери Аврелии и дочери Юлии.

53 – гибель Красса. Распад триумвирата.

52 – война с Верцингеторигом и победа над ним.

51 – смерть сестры Юлии. Интриги Помпея. Попытки сената отозвать Цезаря из Галлии.

49 – переход Рубикона. Начало гражданской войны.

48 – поражение при Диррахии и победа при Фарсале.

47 – Александрийская война. Знакомство с Клеопатрой. Победа над Фарнаком. Наделение ветеранов землей.

46 – победа над помпеянцами в Африке. Триумфы. Начало реформ. Приезд Клеопатры в Рим.

45 – победа над сыновьями Помпея при Мунде в Испании. Очередной триумф. Титулы и почести.

44 – пожизненная диктатура. Смерть от кинжалов заговорщиков в мартовские иды (15 марта).


Краткая библиография


Источники

Античная лирика / Пер. с греч. и лат. М., 1968.

Аппиан Александрийский. Римская история / Пер. с греч. под ред. С.А. Жебелева и О.О. Крюгера и пер. С.П. Кондратьева. М., 1998.

Катулл, Тибулл, Проперций / Пер. с лат. под ред. Ф.А. Петровского. М., 1963.

Ливий Тит. Римская история от основания Города: В 3 т. / Пер. с лат. М., 1989–1993.

Непот Корнелий. Биографии знаменитых полководцев / Пер. с лат. Е.И. Тимошенко. Киев, 1883.

Овидий Назон Публий. Метаморфозы / Пер. с лат. С. Шервинского. М., 1977.

Плиний Младший. Письма / Пер. с лат. под ред. М.Е. Сергеенко и А.И. Доватур. М., 1984.

Плутарх. Сравнительные жизнеописания: В 2 т. / Пер. с греч. М., 1987.

Полибий. Всеобщая история в сорока книгах / Пер. с греч. Ф.Г. Мищенко. М., 1890–1899. Т. 1–3.

Саллюстий Крисп Гай. Сочинения / Пер. с лат. В.О. Горенштейна. М., 1981.

Светоний Транквилл Гай. Жизнь двенадцати цезарей / Пер. с лат. под ред. М.Л. Гаспарова и Е.М. Штаерман. М., 1966.

Тацит Корнелий. Сочинения: В 2 т. / Пер. с лат. под ред. А.С. Бобович, Г.С. Кнабе, И.М. Тронского и др. Л., 1969.

Цезарь Гай Юлий. Записки Юлия Цезаря и его продолжателей о Галльской войне, о Гражданской войне, об Александрийской войне, об Африканской войне / Пер. с лат. М.М. Покровского. М., 1991.

Цицерон Марк Туллий. Письма / Пер. с лат. В.О. Горенштейна. М., 1994. Т. 1–3.

Цицерон Марк Туллий. Речи: В 2 т. / Под ред. В.О. Горенштейна и М.Е. Грабарь-Пассек. М., 1962.

Цицерон Марк Туллий. Диалоги / Под ред. И.Н. Веселовского, В.О. Горенштейна и С.Л. Утченко. М., 1966.

Хрестоматия по истории древнего Рима / Под ред. С.Л. Утченко. М., 1962.


Литература

Аверинцев С.С. Плутарх и античная биография. М., 1973.

Бикерман Э. Хронология Древнего мира. М., 1975.

Бокшанин А.Г. Источниковедение Древнего Рима. М., 1981.

Буассье Г. Собр. соч. СПб., 1994. Т. 1.

Быт и история в античности / Под ред. Г.С. Кнабе. М., 1988.

Ковалев С.И. История Рима. Л., 1986.

Культура Древнего Рима: В 2 т. / Под ред. Е.С. Голубцовой. М., 1985.

Кузнецов Ю., Никольский В. Введение в теорию национальной безопасности. Алма-Ата, 1999.

Моммзен Т. История Рима. От смерти Суллы до битвы при Тапсе. СПб., 1994. Т. 3.

Наполеон. История войн Цезаря. М., 1865.

Наполеон III. История Юлия Цезаря: В 2 т. СПб., 1865–1866.

Римские древности / Под ред. И.В. Алферовой. Смоленск, 2000.

Легенды и сказания Древней Греции и Древнего Рима. М., 1987.

Тронский И.М. История античной литературы. Л., 1946.

Утченко С.Л. Цицерон и его время. М., 1973.

Утченко С.Л. Юлий Цезарь. М., 1976.

Хафнер Г. Выдающиеся портреты античности. М., 1984.

Шпенглер О. Закат Европы. М. – Пг., 1923. Т. 1.

Штаерман Е.М. Социальные основы религии Древнего Рима. М., 1987.

Этьен Р. Цезарь. ЖЗЛ. М., 2003.


Август. Путь к золотому веку


Глава I. Завещание Цезаря

Вот и середина лета. Скоро наступит август. Блаженная пора. Земля и солнце отдают человеку плоды своей потаенной работы. Смотрю в окно: начинают краснеть яблоки, темнеют у забора сливы, черным жемчугом усыпаны кусты крыжовника, отцветает картофель, а березы – какое малодушие! – уже начали сбрасывать с себя мелкие желтые листочки. Вспоминается стихотворение Лорки:

Август.
Персики и цукаты, и в медовой росе покос,
Входит солнце в янтарь заката,
Словно косточка в абрикос…

Последний месяц лета щедр и упоителен. Солнце светит сквозь блеклое марево, томная тишина прислушивающейся к себе природы завораживает и уносит суетные мысли. На душе – покой и умиротворение.

Мы редко задаем себе вопрос, почему так называются летние месяцы. С тысяча девятьсот восемнадцатого года живем по григорианскому календарю, а до того (а церковь православная и по сию пору) Россия, в отличие от Европы, жила по юлианскому. Так он назван в честь Гая Юлия Цезаря, который поручил александрийцу Созигену составить новый календарь, солнечный, взамен лунного, который благодаря несовершенству учета быстротекущего времени стал отставать от естественного хода светил на шестьдесят семь суток. Так вот, седьмой в году месяц назван в честь Юлия Цезаря, а следующий, называвшийся секстилием, переименован в август в честь его внучатого племянника, получившего звание Август, что означает священный, величественный. И вот уже более двух тысяч август неизменно следует за июлем. Также и государственные деятели, именами которых названы эти два летних месяца, неразрывно связаны в истории Древнего Рима.

Наследовавший после Цезаря верховную власть его внучатый племянник Гай Октавий Фурин Младший родился в девятый день до октябрьских календ в консульство Цицерона и Антония (двадцать третьего сентября шестьдесят третьего года до Р. Х.) в Риме, на улице Бычьих голов, перед восходом солнца. Это на Палатине, одном из семи холмов Вечного города, аристократическом районе, позже застроенном императорским дворцом. Он был сыном племянницы Цезаря, Атии, и Гая Октавия, происходившего из древнего всаднического рода. Прозвище Фуриец он получил за разгром остатков армии Спартака в округе Фурин. Гай Октавий был богатым и вполне успешным человеком. Без особого труда, пользуясь поддержкой влиятельного родственника, он двигался по служебной лестнице. После претуры получил в управление Македонию и намеревался выставить свою кандидатуру на консульских выборах, но по пути в Рим умер. Маленький Гай лишился отца, когда ему минуло четыре года. Гай Октавий был женат вторым браком, и его возвышение (он первым в роду стал сенатором), несомненно, оплачено его деньгами. Девушку из древнего и знатного рода Цезарей едва ли выдали бы замуж за всадника из провинциального города, будь он беден. Атия была средним (из трех девочек) ребенком в семье сестры Юлия Цезаря и Марка Атия Бальба, двоюродного брата Помпея Великого. Ее выдали замуж в пятнадцатилетнем возрасте, видимо, около семидесятого года, потому что уже в шестьдесят девятом она рожает девочку Октавию, а через шесть лет, в шестьдесят третьем, мальчика Гая, героя нашей книги.

О его детстве известно мало. После смерти отца он был передан на воспитание бабушке Юлии, и в течение восьми лет (с пятьдесят девятого по пятьдесят первый) жил в ее доме. Эти годы, как известно, ознаменованы бурными политическими событиями (завоевание Цезарем Галлии, создание первого триумвирата, поражение и гибель Красса в Парфии, противостояние Цезаря и Помпея, беспорядки в столице во время выборов и другие). И, надо полагать, мальчик в той или иной степени был осведомлен о деятельности брата своей бабки в этот сложный период последних лет существования поздней республики. Наверное, мальчик гордился своим двоюродным дедом, хотел быть на него похожим и, кто знает, быть может, мечтал в будущем занять его место. Светоний рассказывает лишь о тех или иных предзнаменованиях, какие предсказывали ему высшую власть. Он пишет о его даре повелевать, который проявился у него в раннем детстве, когда якобы он приказал замолчать лягушкам, когда те мешали ему сосредоточиться. И они перестали квакать. А вот еще один случай. Как-то поутру его не оказалось в колыбели. Малыша долго искали и наконец нашли сидящим на самой высокой башне с обращенным к солнцу лицом. А еще до рождения было много знамений, предвещавших Гаю Октавию высокое положение. Его мать Атия заснула в храме Аполлона, и к ней под подол скользнул змей, и она, как сообщает Светоний, «проснувшись, совершила очищение, как после соития с мужем». На ее теле появилось пятно змеевидной формы, и поэтому Атия перестала посещать общественные бани. Родившийся через девять месяцев мальчик «был по этой причине признан сыном Аполлона». А на теле родившегося младенца родинки образовали созвездие Большой Медведицы. Есть также легенда о том, что незадолго до его рождения сенат, внемля предсказанию, что в этот год должен родиться римский царь, хотел принять постановление о непризнании отцами всех родившихся мальчиков. Очень близкий аналог библейской истории с «иудейским царем» и избиением младенцев в Вифлиеме.

Сам Август в своих записках, которые, кстати сказать, не сохранились, и современные историки используют их в пересказе Николая Дамасского или Диона Кассия, тоже довольно скупо повествует о своем детстве и юности. Говорит о родительской заботе, своего отчима Луция Марция Филиппа называет своим вторым отцом. Вспоминает свое первое публичное выступление на похоронах своей бабки Юлии. Когда разразилась гражданская война, его, подальше от греха, отправили в старое поместье отца в Велитры. Если бы в этой распре победил Помпей, Гаю, как ближайшему родственнику Цезаря, вряд ли удалось бы выжить, останься он в Риме. В возрасте пятнадцати лет он впервые, как того требовал римский обычай, облачился на форуме в мужскую тогу. Это было, как он уточняет, девятнадцатого октября сорок восьмого года, то есть три месяца спустя после битвы при Фарсале, гибельной для Помпея. Тогда же его внесли в списки патрициев и избрали членом жреческой коллегии на место погибшего помпеянца Луция Домиция Агенобарба, одного из самых непримиримых врагов Цезаря. Но тем не менее признается он в записках, мать все еще считает его мальчишкой. Он живет по-прежнему в той же комнатке, ему нельзя без разрешения выходить из дома, режим дня с ежедневными уроками никак не изменился. После возвращения из Египта Цезарь решил без промедления отправиться в Африку на войну с недобитыми помпеянцами, собравшими там внушительную армию. Гай страстно мечтает отправиться в военный поход вместе со своим легендарным дядей. Но мать, да и Цезарь тоже, полагают, что ему еще рано воевать.

К тому же здоровье юного Гая Октавия оставляет желать лучшего. Он всю жизнь страдал хроническим катаром кишечника, также его мучила мочекаменная болезнь и разлитие желчи, но он следил за своим здоровьем и был неприхотлив в пище. Вина пил мало, любил сыр, рыбу, зеленые фиги и простой хлеб.

«Лицо его было спокойным и ясным, говорил ли он или молчал… Глаза у него были светлые и блестящие… Зубы у него были редкие, мелкие, неровные, волосы – рыжеватые и чуть вьющиеся, брови – сросшиеся, уши – небольшие, нос – с горбинкой и заостренный, цвет кожи – между смуглым и белым». Цвет глаз, больших, как у вола, с крупными белками, у него был сине-зеленый, и был он хорошо сложен, поэтому его сравнительно небольшой рост (сто семьдесят сантиметров) был заметен, если он стоял рядом с более высокими людьми. Ему нравилось, когда собеседники опускали свои глаза перед взглядом его светлых и блестящих, как будто бы «в них таилась некая божественная сила». Так описана внешность нашего героя Светонием. Сохранилось много скульптурных изображений Августа, а также его профилей на монетах, на которых мы также можем увидеть, как выглядел наш герой, и сравнить с приведенным описанием. Скульптуры и монеты создавались и чеканились в разных провинциях огромной многонациональной империи, поэтому образ Августа на этих изображениях очень разнообразен. Но есть одна общая особенность. Август дожил до глубокой старости, однако ни одно из сохранившихся изображений не донесло до нас его облика в пожилом возрасте. На всех скульптурных портретах ему не больше сорока лет. Это объясняется своими вполне понятными идеологическими мотивами, и об этом мы поговорим в дальнейшем.

В сорок шестом году, после победы над республиканцами в Африке, Цезарь празднует сразу четыре триумфа (галльский, египетский, понтийский и африканский), и Гай вспоминает, с каким восторгом и гордостью шел вслед за его колесницей во время торжеств, приемов и жертвоприношений в храмах. Цезарь, конечно, видел, с каким восхищением и самоотверженной юношеской преданностью относится к нему его внучатый племянник и отвечает ему тем, что награждает его в эти праздничные дни боевыми наградами. Что, согласитесь, довольно странно – мальчик и в глаза не видел полей сражений.

Цезарь поручил ему тогда организовать так называемые греческие зрелища. Юноша рьяно взялся за дело. Он целые дни проводил на жаре и всегда находился на трибуне до конца представлений. Его хрупкий организм не выдержал такой нагрузки, и он серьезно заболел. По его воспоминаниям, Цезарь был обеспокоен его болезнью еще сильнее, чем его родители, – он пригласил лучших врачей и очень обрадовался, когда болезнь пошла на убыль.

Тем временем Цезарь собирался в Испанию, где сыновья Помпея собрали большое войско. Он хотел завершить последний этап затянувшейся гражданской войны. Из-за болезни Гай не смог его сопровождать, но, едва оправившись от хвори, тотчас отправился к деду, причем не без приключений, – корабль, на котором он плыл, затонул у берегов Испании. Октавий нашел своего знаменитого родственника уже после разгрома помпеянцев при Мунде. Цезарь очень радовался встрече, хвалил Гая за энергию и расторопность и держал юношу постоянно при себе, проверяя его способности, как он пишет, к оценке и суждению, и очень был доволен его ответами, краткими и точными. Он находился рядом с Цезарем, по его словам, несколько месяцев и затем отпросился на свидание к матери.

В столице Октавий поселился отдельно от родителей, но поблизости. Он питался в их доме и продолжал занятия с наставниками, греческими учеными. Это философ Арей из Александрии, к которому Гай был особенно привязан, и ритор Аполлодор Пергамский.

После возвращения из Испании Цезарь отпраздновал очередной триумф и активно занялся гражданскими реформами. Но великий полководец вновь возжаждал воинских побед и лавров. В его голове созрели грандиозные геополитические планы. Он хотел завоевать Парфию, а затем, как пишет Плутарх, «имел намерение, пройдя через Гирканию вдоль Каспийского моря и Кавказа, обойти Понт (так древние греки называли Черное море) и вторгнуться в Скифию, затем напасть на соседние с Германией страны и на самое Германию и возвратиться в Италию через Галлию, сомкнув круг римских владений так, чтобы со всех сторон империя граничила с Океаном». Для этого он объявил новый рекрутский набор, к неудовольствию народа, ибо, если верить переписи, за период победоносных войн Цезаря, галльских и гражданских, население республики уменьшилось вдвое. А тут он хочет тащить на новую войну еще шестнадцать легионов. Часть войск стояла в Аполлонии, близ Эпира, куда диктатор отправил в конце сорок пятого года своего внучатого племянника, чтобы тот привыкал к армейской жизни, учился командовать и готовил легионы к длительному походу. С ним отправились также его друзья Сальвидиен Руф и Марк Агриппа, сыгравшие в его дальнейшей судьбе разные роли. Первый из соратника стал предателем, а второй – верным другом на всю жизнь, опорой во всех делах, особенно ратных, соправителем и отцом его внуков.

Здесь Гай Октавий получил письмо от матери с трагическим известием о смерти Цезаря от рук заговорщиков. Она просила его поскорее вернуться в Рим, но не настаивала, пусть сам решает, как ему поступить. Действительно, вопрос для девятнадцатилетнего юноши непростой. Информации о том, что происходит в Риме, какая там возникает политическая ситуация, кто главенствует и так далее, в письме матери нет, а привезший послание гонец говорит, что ему, ближайшему родичу убитого диктатора, наверняка будет грозить опасность, если он появится в Риме. Там неразбериха, хаос, волнения. Его друг Агриппа советует: с четырьмя легионами, расположенными в Македонии, двинуться на Рим. Но Гай не хочет новой гражданской войны. Пожалуй, в первый раз в жизни ему приходится принимать такое трудное для себя решение. С небольшой свитой из самых преданных и близких ему друзей он решает ехать в Италию, чтобы там прояснить ситуацию, а уж потом, если обстановка в столице не будет грозить ему опасностью, появиться там и предъявить свои права наследника. Гай Октавий был всегда осторожен и все обстоятельно взвешивал, прежде чем действовать.

А теперь еще раз вспомним, как развивалась в Риме в то время политическая ситуация. Мы уже описывали ее вкратце в XIII главе книги «Гай Юлий Цезарь. Гений или злодей?», но здесь уместно повторить ради полноты картины в связи с дальнейшими событиями.

Итак, после того как заговорщики обагрили кровью Цезаря статую Помпея в курии, словно принеся жертву Помпею его врага и невольного убийцу, все сенаторы в ужасе разбежались. Лишь трое рабов остались у дергавшегося в предсмертных конвульсиях тела великого полководца. Заговорщики с окровавленными кинжалами вышли на улицы Рима и кричали, что с тиранией покончено, да здравствует республика и тому подобное.

Но к ним присоединились лишь единицы, да и те потом поплатились за это головой. День уже клонился к вечеру, когда они пришли с еще окровавленными руками на Капитолий, куда вскоре пришел Цицерон и поздравил их с победой. Он посоветовал тут же, на Капитолии, собрать заседание сената, но большинство боялось действий верных цезарианцев Антония и Лепида. Носителем высшей законной власти был Антоний, как действующий консул, а Лепид был начальником конницы, и он вполне мог ввести войска в Город. Но Антоний и Лепид были очень напуганы и после смерти Цезаря не без оснований полагали, что их ждет такая же участь. Поэтому они спрятались в чужие дома и пережидали. Не лучшее решение в ситуации, когда государству грозила опасность новой непредсказуемой смуты. Антонию следовало бы прибегнуть к жестким мерам по усмирению разгоравшегося мятежа, как это в свое время сделал Помпей во время беспорядков, устроенных Катилиной.

Заговорщики послали к Антонию парламентеров, которые сказали консулу, что поступили с Цезарем так не из личной ненависти, а из любви к отечеству, и они просят не обострять ситуацию и не доводить ее до гражданской войны. Антоний вздохнул с облегчением и ответил, что он тоже ничего не будет делать из личной ненависти, а все вопросы будут решаться на завтрашнем заседании сената. А сам тем временем, пользуясь ночной темнотой, отправился к Кальпурнии, вдове Цезаря. Эта несчастная женщина, что терпеливо сносила и постоянное отсутствие мужа, и его бесконечные измены, и унизительное для нее присутствие в Риме Клеопатры, теперь была безутешна. Ее, убитую горем, Антоний без труда уговаривает отдать ему, как консулу, на хранение бумаги покойного, а также деньги, причем немалые, – сто миллионов сестерциев (в разных источниках суммы называются разные, минимальная – семнадцать миллионов). Если иметь в виду, что Антоний по праву главы государства имел право распоряжаться также и казной, где лежало в семь раз больше, то можно сказать, что он становился фактическим наследником убитого.

Утром шестнадцатого марта заговорщикам становится ясно, что их действия энтузиазма не вызвали. Народ устал от бесконечных войн и резни (именно поэтому Цезарю были вручены диктаторские полномочия в надежде, что новой грызни за власть не будет), и призрак новой кровавой распри пугал римлян. Зачинщики переворота вынуждены были за деньги собирать толпу, перед которой выступил Брут, обвинив убитого диктатора в тирании, узурпации власти, что он нарушил законы предков и превратил граждан в рабов и так далее.

День спустя состоялось заседание сената. Перед сенаторами встал вопрос выбора между восстановлением республики и сохранением статус-кво нового устройства государства, каким оно стало благодаря политическим реформам Цезаря. Заговорщики на это заседание не явились из опасения, что их могут признать врагами народа. Для них становилось все очевиднее, что их дело практически провалилось. Многие в сенате сочувствовали заговорщикам, поэтому в начале заседания стали раздаваться голоса, чтобы тут присутствовали и тираноубийцы. Антоний не возражал. Он знал, что они побоятся прийти. Наиболее ретивые республиканцы требовали для убийц наград и звания «благодетелей», но более консервативные полагали, что хватит с них того, что их не предадут казни и помилуют. В конце концов вопрос встал ребром: признавать Цезаря тираном или нет?

Но прежде чем это было поставлено на голосование, Антоний напомнил сенаторам, что, по закону, все распоряжения Цезаря, если его признают тираном, будут признаны недействительными. А это значит, что многие тут сидящие лишатся постов, званий и привилегий, полученных от диктатора, который к тому же распределил все высокие должности на пять лет вперед. Если они хотят от этого «добровольно отказаться», то пусть голосуют за признание Цезаря тираном. И добавил, что в этом случае «и тело его должно быть без погребения оставлено и выброшено за пределы отечества, а все им сделанное аннулировано, а это, чтоб указать границу, как я полагаю, простирается на весь мир».

В курии после этого выступления наступила тишина. Сенаторы осознавали, что Антоний прав: надругательства над покойником народ не допустит, а отказываться от завоеванных Цезарем провинций – это вообще чистое безумие. К тому же кое-кто из них уже получил в управление новые земли. Стали раздаваться голоса, что надо утвердить все распоряжения Цезаря и не подвергать себя риску новых выборов с непредсказуемыми в такой обстановке последствиями. Большинство стало одобрять такое предложение – ведь никому не хотелось быть отброшенным от корыта, из которого все они досыта хлебали при Цезаре. Поэтому Цезарь не был признан тираном и все распоряжения утвердили.

Но что делать с заговорщиками? В таком случае их следует считать государственными преступниками и казнить, как это было сделано с сообщниками Катилины в консульство Цицерона, который также присутствует на этом заседании.

И знаменитый оратор, уже изрядно постаревший, но не утративший своего красноречия и политического задора, берет слово и предлагает амнистировать заговорщиков, ведь они зарезали диктатора все же с благородными целями восстановления республики, и в то же время признать все постановления и распоряжения Цезаря. Более того, утвердить также и хранящиеся у Антония начертанные рукой великого государственного деятеля черновики новых законов.

Такое решение устраивало всех, оно было по пословице – «и волки сыты, и овцы целы». Цицерон позже признавался, что выдвинул такое предложение, ибо «боялся побежденных», зная заранее, что все станут «рабами записной книжки Цезаря». Великий оратор, надо сказать, не отличался политической прозорливостью, анализом предыдущих событий себя несильно утруждал и, как плохой шахматист, не видел вперед далее, чем на два хода. Это утвержденное сенатом предложение Цицерона станет прямой причиной новой гражданской войны, а ему будет стоить головы в самом прямом смысле.

Антония такой исход голосования тоже в определенном смысле устраивал. Оказавшись душеприказчиком Цезаря и имея, как сейчас бы сказали, административный ресурс, как действующий консул, он укреплял свое положение. К тому же, владея записками диктатора, мог их трактовать, как оракул, редактируя по собственному усмотрению.

Антоний не хотел давать оппозиции и малейшей возможности встать на ноги, поэтому всячески возбуждал народ против посягнувших на великого Цезаря злодеев. Особенно ярко это проявилось в день похорон диктатора.

Катафалк был установлен на Марсовом поле рядом с гробницей его дочери Юлии. А «перед ростральной колонной, – пишет Светоний, – вызолоченная постройка, наподобие храма Венеры-Прародительницы; внутри стояло ложе слоновой кости, устланное пурпуром и золотом, в изголовье – столб с одеждой, в которой Цезарь был убит».

Вот в таких декорациях для спектакля народной скорби Антоний начал говорить перед собравшейся толпой обязательную похвальную речь, называя погибшего «отцом отечества, благодетелем и заступником». При этом, как опытный лицедей, «слегка вскрикивал, смешивая плач с негодованием». Перед тем как хоры начали петь траурное песнопение, «Антоний поднял одежду и, подпоясавшись, чтобы освободить руки, стоял у катафалка, как на сцене, припадая к нему и снова поднимаясь, воспевал его вначале как небесного бога и в знак веры в рождение бога поднял руки». После этого он подхватил на копье окровавленную тогу Цезаря и стал ею размахивать. Этими театральными мизансценами консул так разогрел толпу, что она готова была растерзать виновников смерти великого Цезаря. А когда над катафалком поднялась восковая копия убитого с двадцатью тремя зияющими ранами и стала с помощью механизма вращаться, демонстрируя кровавые следы злодеяния, толпа ринулась искать убийц и намеревалась спалить их дома. Жители соседних жилищ с трудом уговорили возбужденных людей этого не делать, но они все-таки подожгли курию Помпея, где был заколот диктатор.

Когда его тело было перенесено на Форум, народ стал требовать, чтобы его погребли в храме Юпитера Капитолийского, но жрецы этому воспротивились, поэтому погребальный костер был зажжен двумя неизвестными людьми, и толпа стала бросать туда все, что может гореть, в том числе и судейские кресла. Актеры швыряли в огонь свои траурные одежды, женщины – украшения, а безутешные ветераны кидали в костер доспехи и оружие.

Иноземцы также скорбели и приносили обеты своим богам. Особенно сокрушались иудеи, благодарные Цезарю за то, что он позволил им открыть в Риме синагогу и покончил с ненавистным Помпеем, осквернившим Иерусалимский храм.

Спустя неделю после смерти диктатора на небе появилась большая комета, и ни у кого из римлян не вызывало сомнения, что это его божественная душа.

В это время в столице вновь объявился некто Герофил (Ливий называет его Амацием), выдававший себя за внука Мария. Еще при жизни Цезаря, во время последней кампании гражданской войны в Испании, лже-Марий собирал вокруг себя толпы народа, и она приветствовала лжевнука великого полководца так же восторженно, как и самого Цезаря, который распорядился выслать его из Рима. Вернувшийся (после гибели диктатора) честолюбец вновь собирал вокруг себя чернь и выдавал себя за сторонника Цезаря, грозил смертью его убийцам, устраивал на них засады и грозил вырезать все сословие сенаторов. Он соорудил жертвенник на месте сожжения диктатора (позже Август возведет на этом месте храм), а также колонну с надписью «Отцу отечества». Антоний распорядился схватить самозванца и казнить без суда. Его сторонников добил зять Цицерона Долабелла, за что удостоился похвалы от великого оратора. Свободнорожденные были сброшены с Тарпейской скалы, рабы распяты, а колонна снесена.

После этих погребальных событий заговорщики вынуждены были уйти в подполье либо покинуть Рим, как это сделали зачинщики неудавшегося переворота Брут и Кассий. Хозяином положения стал Антоний, не собиравшийся тем не менее ссориться с сенатом, осознающим после смерти Цезаря свое главное положение в государстве. Сенаторы расправили крылышки и быстро, если можно так сказать, «оптимизировались». Партия оптиматов вновь высоко подняла голову и во весь голос заявляла о своих урезанных и поруганных диктатором правах.

Антоний, не имея возможности навязать сенату свою волю в той степени, что в свое время Цезарь, вынужден был, в популистских целях, внести законопроект, запрещавший введение диктатуры на вечные времена. Но распределение должностей и провинций производилось по воле покойного диктатора. Такое, как мы помним, решение принял сенат на заседании сразу после мартовских ид. И поэтому даже зачинщики убийства Марк Брут и Гай Кассий, бежавшие от народного гнева, должны были получить в управление провинции, соответственно – Македонию и Сирию. А Дециму Бруту, который непосредственного участия в убийстве не принимал (ему было поручено задержать на входе физически сильного Антония, чтобы тот не помешал совершить задуманное), была обещана богатая людскими и материальными ресурсами Галлия, где к тому же располагались крупные воинские соединения. Антония такой расклад никоим образом не устраивал, поэтому он добился перераспределения провинций. Ему теперь доставалась Галлия, Дециму Бруту – Македония, а Марку Бруту и Кассию предлагались маленькие провинции Крит и Кирена. Укрепившийся в Испании Секст Помпей также предъявил свои права на возвращение во власть, и Антоний вынужден был с этим считаться. Сыну великого Помпея была обещана денежная компенсация за конфискованное имущество его отца и должность командующего флотом. Гая Октавия, внучатого племянника Цезаря, Антоний вообще в расчет не принимал.

Вот такая сложилась в столице ситуация, когда наследник Цезаря прибыл в Италию. Здесь узнал подробности происшедших в мартовские иды событий и что он действительно назван в завещании Цезаря не только наследником, но и приемным сыном. Ему становится известно, что дядя завещал ему немалые деньги с условием, что он выплатит каждому римлянину по триста сестерциев. В Неаполе, в апреле месяце, он встретился с Цицероном и Бальбом и советовался с ними о принятии наследства. Сторонник республики Цицерон, увидевший в Антонии нового диктатора, пытается привлечь молодого Октавия в свой стан. И не только он, а также муж его сестры Марцелл. Но его мать, отчим, их друзья советуют Гаю отказаться от наследства, не встревать в политику и жить частным человеком. Время неустойчивое, шаткое, чреватое непредсказуемыми поворотами, к тому же он еще слишком молод, чтобы вставать на стезю государственного деятеля. И едва ли сможет выполнить завещание Цезаря, потому что его наследство уже присвоено Антонием. Но молодой человек уверен, что именно Антоний, ближайший друг приемного отца, не оттолкнет его и поможет выполнить завещанное Цезарем. Кроме того, он хочет преследовать по суду убийц и намерен добиваться их осуждения любой ценой. Ему говорят, что это вообще невозможно, потому что сенаторы амнистировали заговорщиков. И отчим еще и еще раз советует одуматься и выкинуть из головы романтические безрассудства. Но Гай стоит на своем. Он принимает решение стать наследником Цезаря и принять его имя.

Когда Октавиан приехал в Рим, то был восторженно встречен сторонниками Цезаря. Его представил народу Луций, брат Марка Антония, и в своей речи молодой человек сказал, что принимает наследство вероломно убитого двоюродного дяди, чтобы выплатить народу обещанное Цезарем. И признает свое усыновление. Отныне он – Гай Юлий Цезарь Октавиан (то есть из рода Октавиев). Затем на других собраниях наследник говорит о своих намерениях отомстить убийцам.

Когда он пришел к Антонию, тот заставил его долго дожидаться, а когда появился, на его лице можно было прочесть лишь властное пренебрежение к мальчишке. Когда юноша потребовал вернуть ему, законному наследнику, взятые у Кальпурнии в ночь после убийства деньги и упрекнул его в том, что тот не стал преследовать убийц Цезаря, а также отдал должность верховного понтифика Лепиду, а не ему, наследнику убитого. Дело в том, что в сорок пятом году под нажимом Цезаря сенат принял закон, по которому должность главного жреца государства должна была передаваться по наследству. Антоний в очень резкой форме дал мальчишке отповедь. Он сказал, что деньги, взятые им у вдовы Цезаря, деньги казенные. Цезарь не отличал государственной казны от собственного кармана. Да и они давно потрачены на увековечение памяти Цезаря, на подкупы влиятельных лиц, чтобы они не противодействовали принятию решений, намеченных покойным. А что касается упреков, что не преследовал убийц, то сделал это сознательно – как консул, во избежание крови и беспорядков.

Антоний прекрасно понимал, что родственник убитого Цезаря, изображающий из себя Ореста, не имея средств, войск, влияния в сенате, да еще к тому не имеющий права занимать какую-либо государственную должность (даже квестором он мог стать только по достижении двадцати восьми лет), не опасен ему ни с какой стороны. Ну а благотворительствовать он не намеревался.

Нетрудно представить, что творилось в душе молодого человека, верившего с детства в принципы добра и справедливости, столкнувшегося с откровенным цинизмом и предательством. Он действительно любил Цезаря как родного отца, почитал за великого человека и просто не мог понять, почему его соратники, получившие из его рук высокие должности, блага и привилегии, затем посягнули на его жизнь и потребовали у сената благодарности и наград за это злодеяние? Почему Антоний, ближайший сподвижник и друг Цезаря, примирился с убийцами и теперь ведет странную политику заигрывания с сенатом? Почему лишил законного по завещанию наследства? И еще много таких вопросов он задавал себе и пытался на них ответить. Да, для него не было секретом, что без интриг, лжи и фальши во власти долго не продержишься, но ведь есть же и такие понятия, как совесть, преданность, дружба и так далее. Неужели ради власти надо это все растоптать и вырвать, как сорняки, из души и сознания?

Молодой человек все же решает выполнить завещание Цезаря и выплатить народу обещанные деньги. Но где их взять? Он выставил на продажу все, что получил по наследству из недвижимого имущества, но этого было явно недостаточно. Кроме того, ему стали чинить иски многие частные лица, которые полагали, что Цезарь нечестно завладел их имуществом во время гражданских войн. А сенат начал расследование об исчезновении денег из государственной казны, и это тоже грозило Гаю Октавию серьезными неприятностями, потому что фискальные органы могли доказать, что казенные деньги оказались в наследстве, а наследником был он. То, что деньги у Антония, знали все, но его политический вес в то время был велик, к тому же он был консулом, главой исполнительной власти, так что никто не рисковал чинить ему иски. Фискальное расследование, как это всегда и происходит в высших эшелонах власти, ничем не закончилось. Чтобы расплатиться с народом, согласно завещанию Цезаря, Октавию пришлось продать даже имение своей матери.

Антоний всеми способами пытался избавиться от назойливого родственника Цезаря и всячески его дискредитировал. Он даже утверждал, что за свое усыновление Октавиан заплатил своим задом. Якобы диктатор был его первым любовником. То же говорили в свое время и о самом Цезаре, который был, по слухам, развращен царем Никомедом. Едва ли Август был склонен к этому пороку, потому что всегда был страстным женолюбом и обожал молоденьких девушек.

Ветеранам великого полководца было неприятно, что Антоний постоянно задирает племянника Цезаря, серьезного и благородного молодого человека, поэтому они уговорили консула помириться с Октавианом. И формально примирение состоялось. Но Антоний и не помышлял о союзе с приемным сыном Цезаря. Он даже инсценировал покушение на себя, обвинив молодого человека в том, что это дело его рук. Но доказательств тому не нашлось. Конечно, Антоний чувствовал, что этот упрямый, хитрый и изворотливый отрок, пользующийся в войсках определенной популярностью и ловко втирающийся в доверие к сенаторам, далеко пойдет, и с ним надо держать ухо востро.

Впрочем, в год смерти Цезаря на его место претендовал не только Октавиан. Кроме второго консула Долабеллы, двуличного и коварного молодого человека, к высшей власти стремились: Лепид, управлявший провинциями Ближняя Испания и Нарбонская Галлия, Луций Мунаций Планк, наместник остальной части Галлии, Гай Азиний Поллион, правивший Дальней Испанией. Кроме того, главные цезареубийцы, Брут и Кассий, уехали в Македонию и Сирию, провинции, обещанные им убитым диктатором. В этих провинциях стояли крупные воинские контингенты, и не было сомнения, что рано или поздно они станут решающим аргументом в борьбе за власть.

Призрак новой гражданской войны навис над империей. Что оставалось делать в этой ситуации Октавиану, у кого не было ни войск, ни денег и никакой государственной должности? У него, пожалуй, ничего не было, кроме народной приязни, продиктованной страстью к подачкам, и жалостью ветеранов к симпатичному мальчишке, близкому родственнику убитого Цезаря.

Но политическая борьба очень часто выигрывается не только силой легионов, но и умело внедренным в народ духом справедливости. Это молодой Октавиан хорошо усвоил уже в первые месяцы пребывания в Риме после смерти диктатора. Выплаты, имя великого Цезаря, какое он принял на себя, скромность и великодушие делали свое дело. На форуме, в театре, других общественных местах, где он появлялся, – везде его встречали с теплотой и любовью. Этому способствовало и его обаяние, соединенное с умением говорить убедительно и взвешенно.

«Красноречием и благородными науками, – пишет Светоний, – он с юных лет занимался с охотой и великим усердием. В Мутинской войне среди всех своих забот он, говорят, каждый день находил время и читать, и писать, и декламировать. Действительно, он и впоследствии никогда не говорил ни перед сенатом, ни перед народом, ни перед войском, не обдумав и не сочинив свою речь заранее, хотя не лишен был способности говорить и без подготовки. А чтобы не полагаться на память и не тратить времени на заучивание, он первый стал все произносить по написанному. Даже темы частных бесед и разговоров с женой Ливией он набрасывал заранее и держался своей записи, чтобы не сказать по ошибке слишком мало или слишком много. Выговор у него был мягкий и своеобразный, он постоянно занимался с учителем произношения; но иногда у него болело горло, и он обращался к народу через глашатая».

Особенно хорошо, как уже отмечалось, к нему относились ветераны, то есть легионеры, выслужившие свой срок службы и получившие долгожданные земельные наделы в плодородных областях Италии и опасавшиеся, что сенаторы-аристократы смогут их отобрать. К ним и решил обратиться Октавиан. Он выехал в Кампанию, где были колонии Седьмого и Восьмого легионов. С ним выехали друзья, некоторые высшие командиры и офицеры, а также обоз с багажом и деньгами. Ему пришлось обмануть мать, которая, как мы знаем, была против того, чтобы сын встревал в политику. Он сказал ей, что едет продавать доставшиеся в наследство имения.

В городе Калатия Октавиан выступил с речью, в которой напомнил о зверском убийстве своего приемного отца, даровавшего им эти земли, сказал о том, что он подвергается большой опасности уже не от убийц Цезаря, а от Марка Антония. И призвал поддержать его силой оружия, не дать в обиду и так далее. Каждому при этом заплатил по пятьсот денариев. То же он проделал и в соседней колонии Казилин и убедил ветеранов служить себе. По дороге в Рим он набрал также много новобранцев и в пути, по его словам, учил их военному делу. Наиболее сметливых и ловких он отправил в Брундизий, куда отправился Антоний, чтобы взять командование над прибывшими туда легионами из Македонии. Он приказал им вести пропаганду среди солдат в свою пользу, а если не будет такой возможности, то пусть разбрасывают листовки.

Молодой Октавиан, собирая войска, не имея на то полномочий, сильно рисковал, но рассчитал дальновидно. Наследник Цезаря видел, что не только он считает Антония узурпатором. Республикански настроенная часть сената, вынужденная из корыстных интересов принять предложенные Антонием условия игры, тем не менее стала бороться за свои попранные права и интересы. Наиболее последовательным среди них и неутомимым борцом за республику был Марк Туллий Цицерон. В свое время, когда был консулом, он спас республику от диктатуры дерзкого Катилины и добился казни его сторонников. Он активно противодействовал Цезарю, когда тот рвался к единоличной власти, также не одобрял и Помпея, который стремился к тому же. Цицерон видел в действиях Антония те же поползновения. Поэтому Октавиан понял, что на данном этапе ему не найти лучшего союзника, чем великий оратор. Он пишет к нему с просьбой о тайной встрече. Но Цицерон колеблется, старый политик пока не видит в Октавиане серьезного противника Антонию («он совсем мальчик»). Тогда юный наследник Цезаря присылает к Цицерону своего человека и спрашивает через него совета, как поступить: двигаться на Рим с тремя тысячами преданных ветеранов, вступить в военное противостояние с Антонием либо идти к Верхнему (Адриатическому) морю, где находились македонские легионы? Цицерон советует двигаться на Рим, полагая, что «на его стороне будет и жалкая городская чернь, и, если он внушит доверие, даже честные мужи». Он пишет из Арпинской усадьбы своему другу и постоянному корреспонденту Аттику в середине ноября сорок четвертого года до Р.Х. также и о том, что не знает «кого желать», Антония или Октавиана, потому что оба они противники Брута, а стало быть, и республиканской демократии.

Но обаятельный молодой человек сумел покорить сердце Цицерона своим искренним, как казалось, желанием стать защитником интересов республики. Плутарх по этому поводу сетовал: «Он, старик, дал провести себя мальчишке – просил за него народ, расположил в его пользу сенаторов», а в результате «погубил себя и предал свободу римского народа». Действительно, этот «божественный юноша», как называл его Цицерон, вскоре подпишет ему вместе с другими триумвирами Антонием и Лепидом смертный приговор. Правда, не без колебаний.

Итак, десятого ноября сорок четвертого года Октавиан вошел в Рим и выступил на форуме, но единодушной поддержки не получил. Он понял, что его силы пока еще слишком слабы для борьбы с таким сильным противником, как Антоний, поэтому следует наращивать военную силу. Способ, можно сказать, был найден в Кампании, и он решил повторить его в Этрурии и под Равенной, где были также поселения колонистов.

Через несколько дней в Рим приехал и Антоний. Он созвал заседание сената, имея целью объявить дерзкого мальчишку врагом народа. Но, узнав, что стоявшие в Альба Лонга, городке неподалеку от Рима, легионы, Марсов и Четвертый, взбунтовались и перешли на сторону Октавиана, отправился в Альба Лонгу. Но его встретили стрельбой из луков.

Впрочем, срок его консульских полномочий заканчивался, и ему пора было отправляться в Галлию. Он получил в управление обе Галлии (Предальпийскую и Заальпийскую) сроком на пять лет. Децим Брут, срок наместничества которого в Ближней Галлии закончился, отказался передать ее Антонию и с тремя легионами заперся в городе Мутине.

Тем временем Цицерон, до того благоразумно сидевший в своих загородных усадьбах, объявился в Риме и начал активную политическую борьбу против Антония. Он беспрестанно выступал в сенате, и его неистовые речи известны как филиппики, по аналогии с речами Демосфена против царя Македонии Филиппа, враждовавшего с Афинами. Ситуация была, мягко говоря, щекотливая. Антоний вполне законно претендовал на закрепленные за ним провинции, но сенат под влиянием Цицерона, призывавшего признать Антония врагом народа, склонялся оказывать поддержку осажденному в Мутине Дециму Бруту, а также Октавиану, незаконно создававшему частную армию. Ради интересов республики нарушались, таким образом, ее законы. Но, как проповедовал Цицерон, закон имеет силу постольку, поскольку отвечает благу республики. Такие же лозунги выдвигали в свое время и диктаторы, тот же Цезарь или, еще раньше, Сулла. Так что Цицерон, по сути, призывал к новой гражданской войне с непредсказуемыми для республики последствиями.

Первого января наступившего сорок третьего года вступили в должность новые консулы, бывшие военачальники Цезаря, Авл Гирций и Гай Вибий Панса. Они хотели уладить ситуацию путем компромиссов и поэтому предлагали послать переговорщиков к Антонию. Но Цицерон упрямо призывал к военным действиям и предлагал послать на помощь осажденному Дециму Бруту армию Октавиана. Он рьяно его расхваливал, говорил, что этот «божественный юноша» никогда не предаст интересов республики и он за него ручается. После длительных дебатов сенат признал армию молодого, двадцатилетнего наследника Цезаря республиканской, а ему самому были даны должность пропретора и звание сенатора. Тем не менее прошло также предложение послать к Антонию послов, и лишь в случае неудачи переговоров Октавиану предписывалось идти на выручку Дециму Бруту. Щекотливая, кстати сказать, ситуация. Октавиан, поклявшийся мстить убийцам Цезаря, а Децим Брут был одним из них, шел к нему на помощь. А ведь совсем недавно он упрекал Антония в том, что тот отказался мстить убийцам его приемного отца.

Антоний не был склонен к компромиссам, поэтому зимой сорок третьего года консул Гирций прибыл в Галлию и взял под свое командование Четвертый и Марсов легионы, то есть половину, причем лучшую, армии Октавиана. Молодой командующий вынужден был подчиниться, но обиду затаил. Другой консул, Панса, по объявленному рекрутскому набору собрал четыре легиона и весной, в апреле, присоединился к Октавиану и Гирцию.

Между тем пришло известие, что консуляр Долабелла, получивший в управление Сирию, по пути заехал в Смирну и отрубил голову наместнику Азии Гаю Требонию. Так погиб первый из заговорщиков, посягнувших в мартовские иды сорок четвертого года на жизнь великого полководца.

Для Цицерона это было неожиданностью. Он не предполагал, что его бывший зять Долабелла, расточавший похвалы убийцам Цезаря, встанет на сторону Антония. К тому же провинция Азия оказалась в прямом и переносном смысле обезглавленной. Долабелла был объявлен врагом народа, а Антоний по этому поводу писал Гирцию и Октавиану: «Но больше всего меня огорчает вот что: ты, Гирций, которого Цезарь осыпал всяческими благами и так возвысил, что тебе и самому, наверное, удивительно, и ты, юноша, который всем обязан Цезарю, стараетесь, чтобы Долабелла был осужден, отравитель в Мутине освобожден от осады, а Брут и Кассий обрели могущество». А в конце письма советует поразмыслить: «Что справедливее – воевать друг против друга, позволяя таким образом возродиться уже не раз похороненному делу Помпея, или же вместе подумать, как не стать посмешищем для наших врагов. До сих пор сама судьба избавляла себя от этого зрелища, не желая видеть, как две армии одного лагеря воют между собой под диктатом оружейника Цицерона».

Это была первая попытка Антония навести соперников на мысль о триумвирате, наподобие того, что создали в шестидесятом году Помпей, Цезарь и Красс. Но ситуация теперь была иной. Оптиматы, под чьи знамена встали консулы и молодой Цезарь, подстрекаемые «гороховым шутом» (Цицерон в переводе – Горохов), наученные горьким опытом диктатуры, хотели возрождения республиканских ценностей, верховенства сената. Поэтому закинутая Антонием удочка осталась пока без улова. Оба адресата переслали его письма Цицерону. К тому же перевес военных сил был на стороне консулов и Октавиана.


Глава II. Гражданские войны

Антоний проиграл битву под Мутиной в двух жестоких сражениях, где погибли оба консула. Светоний пишет, что мальчишка Октавиан в первом сражении бежал с поля боя и вернулся в лагерь лишь через день без коня и без плаща. А потерять плащ считалось для полководца позором. А во второй битве, напротив, проявил храбрость, бился как простой солдат и носил на своих плечах «орла», потому что знаменосец был убит. Тот же Светоний сообщает, что Октавиан причастен к смерти обоих консулов. Гирция якобы он сам заколол во время боя, а раненому Пансе приказал всыпать яд в рану. Эти домыслы (а может быть, и нет) возникли потому, что молодой полководец первым оказался возле раненого Гирция и прикрыл его своим плащом, а врач Октавиана Гликон был взят под стражу по обвинению об отравлении Пансы. Смерть обоих консулов была молодому Цезарю на руку: основной противник разбит и бежал за Альпы, республика оказалась без верховной власти, и настало время предложить себя на одно из двух вакантных мест. Но сенат и думать не хотел о том, чтобы поставить во главе государства двадцатилетнего юнца, который, кстати сказать, намеревался, словно в насмешку, сделать своим коллегой по должности Цицерона, ярого республиканца. Хуже того, злейший враг Цезаря Секст Помпей стал, по решению сената, командующим флотом, а главные цезареубийцы Брут и Кассий получили в управление провинции Македонию и Сирию.

Поэтому он не откликнулся на призыв освобожденного из осады Децима Брута преследовать Антония по ту сторону Альп, несмотря на то что теперь под его командование перешли легионы погибших консулов, в том числе и знаменитый Марсов. Были и другие причины держать нейтралитет. Октавиан, как и Децим Брут, после победы был провозглашен своими солдатами императором. Это звание, позже ставшее титулом монархов, в республиканском Риме такого значения не имело. Победоносные полководцы получали его от своих солдат и носили до триумфа в столице. Так вот сенат отказал наследнику Цезаря даже в малом триумфе, так называемой «овации», присуждаемой за небольшие военные успехи, в то время как Децим Брут получил почетное право въехать в Рим на колеснице триумфатора. Поясним здесь читателю, что малый триумф – это въезд полководца в столицу верхом на коне либо пешком, а не на колеснице, как во время полного триумфа. И в жертву приносилась овца, а не бык, поэтому, вероятно, малый триумф и назывался овацией (ovation) от слова овца (ovis).

Кроме того, прибывшая из столицы делегация сенаторов пыталась за его спиной договориться с войсками. Все это Октавиана сильно обидело. Но главным образом его дальнейшие шаги определило то, что наместник Нарбонской Галлии Лепид, под командованием которого было семь легионов, вместо того чтобы, как хотелось бы сенату, добить Антония, объединился с ним. Сенат объявил обоих врагами народа, и Цицерон теперь взывал к Марку Бруту, собравшему вместе с Кассием на Востоке значительные силы, чтобы тот незамедлительно двигался на Рим и спасал республику. Он теперь наконец-то вынужден был признать в том же письме к Бруту, что «испытывал величайшую скорбь от того, что, после того как государство приняло мое поручительство за юношу и почти мальчика, я, казалось, едва мог исполнить то, что обещал». И было отчего скорбеть великому республиканцу. Юноша вовсе не желал плясать под дудочку сенаторов, считавших его молокососом, и воевать с Антонием, хоть и ненавидел его с первой их встречи. Он прекрасно разобрался в существующей обстановке и сделал правильные ходы и уже после сражения при Мутине вступил с Антонием в переговоры. В рядах его армии исподволь велась пропаганда примирения с Антонием, воины которого, так же как и легионеры Октавиана, в свое время были солдатами Цезаря, и им незачем убивать друг друга. Наш герой с юности был мастером создавать нужное ему общественное мнение.

Брут и Кассий, однако, не откликнулись на призывы спасти республику. Они теперь стремились сколотить армию и обеспечить ее всем необходимым. А для этого нужны были деньги. И они их нашли в государственной казне – все налоговые поступления от восточных провинций они присвоили себе. Сенат поэтому не мог выплатить обещанных денег солдатам Октавиана за победу под Мутиной.

В конце лета, в августе, четыреста офицеров из армии Октавиана явились в сенат и потребовали, во-первых, расплатиться с воинами, а во-вторых, должности консула для наследника великого Цезаря. Они подчеркивали, что это не его просьба, а воля армии. Приводили примеры из истории, когда консулами становились граждане моложе сорока трех лет (возраст, по достижении которого можно было баллотироваться в консулы), и так далее, но сенат отказал в категорической форме. И тогда глава делегации, центурион Корнелий, вынул из ножен меч и, указав на оружие, произнес историческую фразу: «Не дадите вы, даст он».

Так оно и вышло. Восемь легионов молодого полководца перешли, как и семь лет назад Цезарь, знаменитую речку Рубикон, служившую границей между Предальпийской Галлией и Италией, и направились в столицу. Там началась паника. Спешно был проведен рекрутский набор, вызваны два легиона из Африки. Но прибывшие для защиты сената легионеры, быстро разобравшись в обстановке, примкнули к Октавиану. Войска соблюдали дисциплину – никаких бесчинств и грабежей. В этой обстановке прошли выборы, и нетрудно догадаться, что Октавиан, кому еще две недели назад было категорически отказано даже баллотироваться, был избран единогласно. Вторым консулом стал его родственник Квинт Педий, сын сестры Юлия Цезаря. Его именем был назван закон об уголовном преследовании убийц Цезаря. Их признали врагами народа и лишили гражданских прав. Имущество было конфисковано.

Было также юридически оформлено усыновление Октавиана в куриатных комициях, чему противился в свое время Антоний. Теперь наш герой стал официально носить имя своего приемного отца.

На первых же заседаниях после избрания консулов сенат отменил свое прежнее постановление о признании Долабеллы врагом народа. Впрочем, ему это уже было ни к чему, потому что Гай Кассий захватил Лаодикею, и Долабелла, чтобы не достаться сопернику живым, приказал солдату своей охраны отрубить себе голову. Так погиб один из самых одиозных политиков того времени. Он происходил из древнего рода Корнелиев, отличался непомерным честолюбием и менял свои политические убеждения, не задумываясь, в соответствии с обстановкой. Сначала он воевал на стороне Цезаря против Помпея, затем, в сорок седьмом году, возглавил восстание рабов и плебеев, но его разбил Антоний. Цезарь простил его, сделал, несмотря на его молодой возраст, консулом, но после мартовских ид Долабелла провозгласил себя сторонником республиканцев. Затем снова стал цезарианцем, получил в управление Сирию и воевал против Кассия и Брута.

Вскоре слетела с плеч голова еще одного заговорщика, Децима Брута. Он оказался в безвыходном положении, когда выступивший ему на подмогу из Испании по приказу сената с двумя легионами Азиний Поллион, а также другой полководец Планк, узнавшие о событиях в Риме, примкнули к цезарианцам. У Децима Брута были слабые, из новобранцев, легионы, не способные противостоять численно превосходящим силам под руководством Лепида и Антония. Поэтому он решил двинуться в Македонию на соединение с Марком Брутом. Но по пути воины покинули своего полководца. Сперва новобранцы, а потом и ветераны. Децим переоделся в галльскую одежду и с десятью всего товарищами двинулся через Альпы. Он хорошо знал местный язык, потому что долгое время воевал здесь с Цезарем. Но его схватили галлы и отправили гонцов к Антонию, который приказал им доставить голову соперника. Во время казни он вел себя не как доблестный воин, для которого смерть является частью его профессии: плакал, умолял пощадить и оттягивал свою кончину как только мог. Когда его все же принудили подставить шею, Децим со слезами произнес: «Сейчас, сейчас, через одну минуту даю голову на отсечение!»

Под командованием Антония и Лепида оказалась внушительная военная сила из 17 легионов и 10 000 конницы. У нашего героя было меньше – 11 легионов. Но развязывать междоусобицу они не собирались. Главная причина состояла в том, что на Востоке Брут и Кассий собрали столь же мощную армию и легко могли воспользоваться ситуацией, если в Италии будет развязана очередная гражданская война. К тому же ветераны Цезаря, служившие теперь как у Антония, так у Октавиана, не хотели проливать кровь друг друга. Поэтому, как и намекал в свое время дальновидный Антоний, созрела идея триумвирата.

Антоний, Лепид и Октавиан встретились на маленьком речном островке под Бононией (нынешняя Болонья). По сооруженному мостику первым туда прошел Лепид и, убедившись, что засады нет, махнул плащом. Все трое были без охраны и оружия. Совещание длилось три дня, и триумвиры договорились о пятилетнем соглашении, по которому они являются верховными правителями государства с правом назначать сенаторов и прочих должностных лиц, чеканить монету и быть верховными судьями без права апелляции. В ближайшей перспективе Лепид получал консульство на сорок второй год, а Антоний и Октавиан отправлялись на Восток, где Брут и Кассий, имея материальные и человеческие ресурсы, наращивали силы. Эти так называемые республиканцы вели себя там как цари, и даже чеканили монеты со своим изображением. Сразу после переговоров, когда Октавиан шел к своей палатке, два ворона попытались согнать с нее орла, но он растерзал обоих. Это было для нашего героя добрым предвестием, однако до его реального воплощения предстоял долгий и кровавый путь.

Новые триумвиры не пошли по стопам Цезаря, исповедовавшего принцип амнистии для соотечественников, участвовавших в гражданской войне на противной стороне. Эта политика милосердия привела к мартовским идам, когда прощенные Цезарем помпеянцы «отблагодарили» его за это хорошо отточенными кинжалами. Обжегшись на молоке, говорят, дуют на воду. Методы Суллы были надежнее, и поэтому уже в Болонье были составлены первые проскрипционные списки. Участники соглашения не щадили даже своих близких родственников: Лепид внес в список родного брата Павла, а Антоний своего дядю Луция лишь за то, что они под влиянием демагогических выступлений Цицерона голосовали в сенате за признание Антония и Лепида врагами народа.

В числе первых был и великий оратор. Говорят, что наш герой не хотел его смерти и лишь на третий день переговоров уступил нажиму Антония и согласился внести Цицерона в списки. Впрочем, проверить это не представлялось возможным даже современникам и древним историкам, потому что совещание проходило без свидетелей, между тремя парами глаз.

Аппиан пишет, что во время этих событий «в Риме происходили многочисленные грозные чудеса и знамения»: по форуму бегали волки, новорожденный ребенок стал говорить, статуи богов покрывались кровавым потом, слышалось бряцание оружие, молнии поражали храмы и так далее.

Были эти знамения в действительности или это обычный для античных историков мифологический подтекст реальных событий, сказать сейчас невозможно, но то, что вскоре в столице в образе хищных волков появились бряцающие оружием солдаты и стали вершить казни, это факт. Аппиан рисует яркие картины этой жестокой карательной кампании, когда приговоренных в первую очередь выдавали дети, хотевшие поскорей завладеть наследством, затем рабы и вольноотпущенники и лишь в последнюю очередь мужей своих выдавали жены. И здесь невозможно не согласиться с Плутархом, писавшим о триумвирах, развязавших эту кровавую вакханалию, что «они лишились от бешеной злобы способности мыслить по-человечески или, лучше сказать, показали, что нет зверя свирепее человека, совмещающего в себе дурные страсти и власть». Мотивируя обнародование списков людей, повергавшихся ограблению и казни, они говорили в манифесте, что это для того, чтобы раздраженные воины, которым «было дано утешение», не убивали невинных. Но солдаты зачастую «тешились» и над невинными, а внесенных в список отпускали на свободу, если те платили больше. Раб, выдавший господина, получал сорок тысяч сестерциев. У Аппиана описаны десятки историй, когда рабы становились в буквальном смысле хозяевами положения и не гнушались ничем, чтобы получить Иудину плату. Но приведены также примеры того, как жены спасали своих мужей, откупаясь драгоценностями и пряча их под крышей, как рабы переодевались своими хозяевами и гибли вместо них. Конечно, от этих репрессий бежали на Сицилию под крыло к Сексту Помпею или на Восток к Бруту и Кассию. Но лиц высшего сословия, сенаторов и всадников, погибло, по Аппиану, не так много, всего триста человек. Плутарх в жизнеописании Антония приводит ту же цифру, зато в биографиях Брута и Цицерона называет меньшую – двести человек. Так что к цифрам античных историков следует относиться осторожно. Наш герой во время этой вакханалии также совершал жестокие поступки, и в жизнеописании Августа Светоний приводит много имен, пострадавших непосредственно от его рук. В частности, претору Квинту Галлию, заподозренному в покушении на него, потому что пришел к нему для приветствия с мечом под одеждой (Светоний пишет, что под одеждой были таблички для письма, а не меч), он выколол глаза, затем страдальца пытали и казнили. Впрочем, Август это отрицал и говорил, что Галлия всего лишь посадили в тюрьму, а затем выслали из столицы, и погиб он при кораблекрушении. Также Октавиан якобы вносил в списки владельцев коринфских ваз, которые коллекционировал. Во всяком случае, Светоний утверждает, что в период репрессий на его статуе появилась надпись: «Отец мой ростовщик, а сам я вазовщик».

«Таким образом, – писал Н. Машкин в своей монографии о принципате Августа, – одним из важных следствий проскрипций явился подрыв власти отца – нарушение одного из устоев римского рабовладельческого общества. С соизволения правительства рабы выходили из подчинения своих господ. Это должно было коснуться не только проскрибированных, но распространилось и на другие семьи. Неустойчивость семейных отношений, наблюдавшаяся в тот период, сказалась особенно во время проскрипций. То, о чем говорили при Цезаре Саллюстий и Цицерон, находило свое подтверждение». Плебс, надо сказать, коль скоро это его не касалось, относился к репрессиям высшего сословия довольно равнодушно. Но иной раз, когда видел вопиющее безобразие, вступался за осужденных. Аппиан приводит случай, когда раб купил на полученные за выдачу господина деньги его дом и имущество, а затем стал злобно издеваться над его детьми. Народ вступился за них, донесли триумвирам, и раб вновь стал рабом.

О своем смертном приговоре Цицерон узнал, находясь вместе со своим братом Квинтом и племянником в своей знаменитой тускульской усадьбе. Они решили бежать к Марку Бруту, где уже находился сын Цицерона. Квинт вместе со своим сыном тайком отправился в столицу, чтобы взять оставшиеся там деньги и ценности, но их выдал раб, и обоих казнили. Великий оратор не знал об этом, они договорились, что брат его догонит. Но он повел себя как-то странно: сел на корабль и поплыл на Восток, но, добравшись до Цирцея, передумал и отправился пешком в сторону Рима. Он не мог поверить, что этот «божественный юноша» вынес ему смертный приговор. Был в полном смятении и намеревался, если не вымолит себе прощения, покончить с собой в его доме, чтобы навлечь, по поверью, духов мести. Но он помнил свою последнюю встречу с наследником Цезаря после того, как тот вошел в столицу во главе войск и стал консулом. Помнил, с какой нехорошей улыбкой юноша произнес двусмысленную фразу: «Ты приходишь ко мне последним из моих друзей». Действительно, тогда его опередили лизоблюды из сената, еще совсем недавно рукоплескавшие ему как спасителю республики. Находясь в полной растерянности, он вновь передумал и приказал плыть морем в другую свою усадьбу, в Кайету. Когда он сел там отдыхать, на него набросилась стая воронов. Верные рабы, обеспокоенные этим знамением скорой гибели господина, попытались его спасти. Они посадили Цицерона на носилки и поспешили к стоявшему на причале кораблю, но его выдал ученик, вольноотпущенник по прозвищу Филолог (у Аппиана это какой-то сапожник). Вилла стояла на холме, и он показал солдатам, как по извилистой дороге вниз движется лектика. Убийцы, а среди них был и военный трибун Попиллий Ленат, которого в свое время Цицерон сумел защитить в суде от обвинения в убийстве, нагнали его. Цицерон, пишет Плутарх, «взявшись по своей привычке левой рукой за подбородок, упорно смотрел на убийц; его запущенный вид, отросшие волосы и изможденное от забот лицо внушали сожаление, так что почти все присутствующие закрыли свои лица, в то время как его убивал Геренний. Он выставил шею из носилок и был зарезан». Это случилось седьмого декабря сорок третьего года. Он не дожил нескольких дней до шестидесяти четырех лет.

Его голову и правую руку, которой писал свои гневные «Филиппики», привезли Антонию. Он поставил отрубленную голову на обеденный стол и любовался ею, а его жена Фульвия (речь о ней впереди), бывшая, кстати, вдовой Клодия, колола булавками язык великого оратора. Этот сюжет использовал в своей картине «Фульвия с головой Цицерона» русский художник-академист Павел Сведомский. На холсте изображена молодая смеющаяся женщина с золотыми браслетами на обнаженных руках, лежащая на медвежьей шкуре; она пытается открыть глаз у отрубленной головы великого оратора, губы которого проткнуты золотыми булавками. На тему нашей книги Сведомским написана еще одна работа: «Юлия, дочь Августа в ссылке». Но об этой истории мы расскажем позже.

Когда супруги натешились, Антоний приказал голову и руку Цицерона «выставить на трибуне над рострами – зрелище, от которого римляне содрогнулись, думая про себя, что они видят не лицо Цицерона, а образ души Антония». Замечательная метафора. Аппиан к тому же по этому поводу заметил, что «посмотреть на это стекалось больше народу, чем прежде слушать его».

А Плутарх сообщает любопытный факт, связанный с историей смерти Цицерона, свидетельствующий, по его мнению, о проявлении Антонием несвойственной ему в целом справедливости. Предателя Филолога он отдал Помпонии, вдове брата Цицерона, и она, помимо прочих изощренных пыток, заставляла его отрезать от своего тела куски собственного мяса, зажаривать и съедать.

Как тут не вспомнить знаменитое восклицание великого оратора: «О времена, о нравы!»

Действительно, как низко пал раболепствующий сенат, если на одном из заседаний всерьез рассматривался проект наградить триумвиров венками за спасение соотечественника за то, что они внесли в списки не всех своих недоброжелателей, которые поэтому могут считать себя спасенными от смерти.

Триумвиры, конечно же, поделили между собой и провинции. Антоний взял в управление Предальпийскую Галлию и Заальпийскую, Лепид – Испанию и Нарбонскую Галлию, а Октавиану достались Сицилия, Сардиния и Африка. По сути, наследник Цезаря не получал ничего, потому что Сицилия была в руках Секста Помпея, а его мощный флот блокировал доступ как на Сардинию и другие острова, так и в Африку.

Но зато молодой Цезарь получил выигрыш в популярности, в «пиаре», как теперь говорят. В начале сорок второго года триумвиры и сенат, а в его лице и весь римский народ, принесли клятву сохранять все деяния Цезаря. Его решено было обожествить, день его рождения считать праздником, а дату смерти – днем скорби. Месяц квинтилий стал называться июлем. И до сих пор не изменил своего названия. На форуме, там, где два года назад пылал погребальный костер, был заложен фундамент храма Божественного Юлия. Так что Октавиан становился сыном теперь уже Божественного Цезаря. В ореоле этого сияния его политическая значимость возрастала.

Кроме того, Октавиан вступил в брак с Клавдией, молоденькой падчерицей Антония, дочерью его жены Фульвии от первого брака. Это был, несомненно, брак по расчету. Через два года, когда нашему герою понадобился союз с Секстом Помпеем, он отправил Клавдию матери, заявив, что он ее не трогал, и женился во второй раз на сестре зятя Секста Помпея, дважды разведенной Скрибонии. Впрочем, к личной жизни нашего героя мы обратимся чуть позже.

У триумвиров теперь была одна общая задача – уничтожить Брута и Кассия, собравших на Востоке девятнадцать легионов. Но для похода нужны были деньги, деньги и еще раз деньги. И хоть казна пополнилась за счет проскрибированных, имущество которых шло в государственный карман, средств катастрофически не хватало. Это потому, что в карательных акциях осужденным удавалось хитрыми способами утаивать деньги, а то, что не удавалось, разворовывалось исполнителями – солдатами и офицерами. Так что расчет триумвиров на большие от проскрипций доходы не слишком оправдался. Охотников поучаствовать на аукционах, устраиваемых по продаже имущества приговоренных, было немного по многим причинам: это и высокая стартовая цена, нежелание обнаружить свою платежеспособность и пр. Зато близкое окружение триумвиров богатело день ото дня.

Чтобы пополнить казну, придумывались новые подати, и самый яростный отпор получил налог на имущество богатых женщин. Это был первый в истории Рима прецедент, когда женщин обложили налогом. Нетрудно догадаться, к чему это привело. Поначалу матроны попытались обратиться к жене Антония Фульвии, но их даже не пустили на порог. Атия, мать Октавиана, и его сестра попытались надавить на него, но он лишь давал им обещания, но реально сделать ничего не мог, да и не хотел, потому что сам был заинтересован в пополнении воинской подати. Тогда все матроны в сопровождении подруг, рабынь и челяди двинулись на форум, где в то время было собрание и на трибуне восседали триумвиры.

Представь себе, читатель, эту картину! Толпа одетых в строгие столы (платья замужних женщин) и яркие туники женщин и девушек, от которой шли самые разнообразные запахи духов и благовоний, наполнила форум разгневанным женским многоголосьем. Такой яркой демонстрации Вечный город еще никогда не видел. Женщины подошли к трибуне и растолкали растерявшуюся стражу. Дочь казненного Цицерона Гортензия, видимо, лучше других владевшая словом (уроки отца не пропали даром), сказала примерно следующее: «Мы, женщины, в политике не участвуем, нам неведомы почести, должности и триумфы. Мы не ведем плохих войн, поэтому государство никогда не облагало нас налогами. Женщины сами, когда отечеству грозила опасность, добровольно отдавали республике все свои драгоценности и имущество. Как и наши прабабки, мы готовы на жертвы, если государству будет грозить серьезная опасность, но оплачивать ваши, господа вершители дел республики, междоусобные войны мы не намерены».

Эта речь нашла понимание в толпе, но триумвиры дали знак убрать женщин от трибуны. Едва стража попыталась это сделать, что тут началось! Форум огласился неистовым визгом тысяч женских голосов, руганью, плачем и воплями, то есть всем тем, чего мужское ухо просто не переносит. В скандалах, как известно, всегда побеждают женщины. Так случилось и на этот раз. Триумвиры вынуждены были отменить этот налог. Лишь четыре сотни самых богатых оказались обложенными военной податью.

Был введен также новый подоходный налог на всех, чье состояние превышало сто тысяч сестерциев. Он составлял одну пятидесятую часть стоимости имущества плюс годовой доход. Чтобы не тратить казну, войска расквартировали в Италии и возложили расходы по их содержанию на муниципалитеты.

Тем временем Брут укрепился в Македонии, а Кассий овладел Сирией и прилегающими к этой провинции небольшими княжествами. Они активно готовились к неизбежной схватке с триумвирами и решали те же финансовые проблемы, что и их противники, – содержание армии требовало немалых средств. С провинции Азия, к примеру, были взяты налоги на десять лет вперед. Вообще-то республиканцы вели себя в провинциях в соответствии со статусом господ и вполне разделяли мнение Цицерона о том, что только римляне рождены для свободы, прочие же народы обязаны терпеть рабство. И завоеванные провинции вынуждены были признавать такое положение вещей. Н. Машкин писал: «Были случаи, когда города отказывались выполнять требования отдельных полководцев, но мы не знаем случая, когда население того или иного города протестовало бы против римского господства».

Встретившись в конце сорок третьего года в Смирне, вожди республиканцев решили пополнить казну также путем контрибуций со стран и городов, подозреваемых в поддержке триумвиров. Кассий отправился на остров Родос, а Брут – на юг Малой Азии. Как свидетельствует Плутарх, когда Брут стал разорять Ликию, жители оказали ему отчаянное сопротивление и при взятии столицы сами стали жечь город и почти все погибли. Даже женщины в исступлении убивали своих детей, лишь бы не достаться врагу. В живых осталось полторы сотни человек, и брать с них было нечего. Брут привез всего сто пятьдесят талантов, в то время как Кассий собрал с родосцев восемь тысяч. Разница, как видим, существенная, и когда убийцы Цезаря встретились, это послужило нешуточным поводом для ссоры.

Впрочем, выяснять отношения им было уже некогда. В середине сорок второго года первые легионы армии триумвиров высадилась в Македонии. Вскоре с остальными легионами подошли Антоний и Октавиан, причем наш герой в дороге сильно заболел и к месту сражения прибыл в носилках. Противники встретились возле местечка Филиппы на берегу Эгейского моря. Между городом, лежащим на горном склоне, и морем было болото. Соперники обладали численно равными примерно силами, но в армии Брута и Кассия было много бежавших от проскрипций римлян, которые едва ли годны были к военному ремеслу. Примером может служить великий поэт Гораций, близорукий толстяк, оказавшийся в армии Брута военным трибуном. Ему, сыну вольноотпущенника, тогда было двадцать три года. Приведем его мемуарные строки в переводе Пушкина:

Ты помнишь час ужасной битвы,
Когда я, трепетный квирит,
Бежал, нечестно бросив щит,
Творя обеты и молитвы?
Как я боялся, как бежал!
Но Эрмий пал внезапной тучей
И спас от смерти неминучей.

Марк Юний Брут, участвовавший в убийстве тирана Цезаря, оказался, может быть, также и отцеубийцей. Его мать, Сервилия, сестра Катона, была любовницей Цезаря и, вполне вероятно, родила Брута от него. Говорят, она его очень сильно любила. Древние историки выдвигают в пользу такой гипотезы много аргументов. К примеру, после битвы при Фарсале, зная, что Брут находится в стане помпеянцев, Цезарь приказывает отыскать его и, по воспоминаниям очевидцев, был рад, что Брут жив. И самое важное доказательство: в момент нападения заговорщиков Цезарь пытался защищаться, но, когда увидел среди них Брута, воскликнул: «И ты, дитя мое?!», лег на пол и укрылся тогой. То есть это может быть не иносказание, а признание Брута своим сыном.

Марк Брут был убежденным республиканцем, и то, что ему пришлось не только жить в условиях диктатуры, но и служить тирану (Цезарь назначил его после победы над Помпеем наместником Предальпийской Галлии, затем городским претором и обещал консульство), наполняло его неизбывной горечью протеста. Эти чувства подогревало в нем и то, что он был потомком высокочтимого Брута, изгнавшего пять веков тому назад из Рима царя и установившего республиканский строй. Он был абсолютным идеалистом, и у него много общего с Катоном: не следил за своей внешностью, был постоянно погружен в себя и ходил по Городу если и не босиком, как Катон, то непричесанным и неряшливым. Плутарх в его биографии пишет, что «народ чтил его за высокие нравственные качества, друзья любили его, лучшие граждане восхищались им и даже враги не испытывали к нему ненависти». Здесь же говорится, что Антоний полагал, что из всех убийц Цезаря только Брут «видел в этом славное и прекрасное деяние, остальные же руководились лишь чувствами личной ненависти и злобы к диктатору». И это действительно так. Если изучить и проанализировать биографии большинства заговорщиков (насколько позволяют источники), то оказывается, что у каждого из них был мотив отомстить диктатору. О внешности Брута мы можем судить по сохранившимся монетам с его изможденным профилем. Яйцеголовый, с впавшими щеками, на которых видна бородка (он поклялся не бриться до окончательной победы), приподнятой бровью и острым носом, Брут похож здесь не на политического деятеля или полководца, а на типичного народовольца. «Главное же, – пишет Плутарх, – чем он заслужил любовь и славу, была вера людей в его принципы».

Оказавшись после памятных мартовских ид в Македонии и узнав о развязанном триумвирами терроре, он, в отместку за смерть Цицерона, Децима Брута и других своих единомышленников, приказал казнить находившегося там Гая Антония, брата триумвира Марка.

Несколько слов теперь о его друге и соратнике. Гай Кассий Лонгин был талантливым полководцем, и известность к нему пришла после поражения армии Красса при Каррах. Кассий сумел выбраться живым из этой страшной резни и возглавил оборону Сирии от парфянского наступления, а затем нанес парфянам серьезное поражение в битве под Антиохией в пятьдесят первом году. Подавил он и вспыхнувший в Иудее очередной мятеж. По возвращении в Рим Кассий избирается народным трибуном и становится ревностным помпеянцем. Он участвует в гражданской войне на стороне Помпея, а после победы Цезаря оказывается в числе других амнистированным, но республиканских убеждений не меняет. Нет сомнения, что заговор против Цезаря организовал именно он, а Брут был ему нужен как знамя.

Перед тем как переправиться с войском из Азии на Европейский континент, Бруту, как сообщает Плутарх, «было явлено великое знамение». Марк Брут был из той породы неврастеников, кто постоянно напряжен и носит в голове кучу всяких проблем, какие пытается решать и днем и ночью. Поэтому спал мало и всю ночь проводил с книгой.

Цитируем далее Плутарха: «Была глухая полночь, в палатке был слабый свет, во всем лагере царила тишина. И вот Бруту, погруженному в размышления и с самим собой рассуждавшему, почудилось, будто кто-то вошел к нему. Он взглянул по направлению к входу и видит: перед ним молча стоит ужасный, необычайный, призрак устрашающего, неестественного вида. Брут отважился спросить: «Кто ты, из людей или из богов, и чего хочешь ты, явившись ко мне?» – «Я твой злой гений, – отвечал призрак, – и ты увидишь меня под Филиппами». Брут же, не смутившись, сказал: «Увижу».

И действительно увидел. Но обо всем по порядку. Войска республиканцев расположились западнее городка на склонах холмов. Антоний стал лагерем на равнине. Позже других подошли легионы Октавиана. Часть подразделений охраняла единственную стратегическую магистраль, Эгнатиеву дорогу, связывавшую лагерь с Аполлонией, откуда шло снабжение войск. Антоний, сориентировавшись в сложившейся обстановке, решил строить дамбу и укрепления, чтобы отрезать республиканцам выход к морю, где в порту Неаполис стоял их мощный флот, полностью контролировавший Ионическое и Адриатическое моря. Но Кассий разгадал план Антония и стал строить свои укрепления перпендикулярно линии противника. Надо сказать, что в римской армии лопата была на равных с мечом. Фортификация стояла на первом месте, и солдаты были одновременно землекопами, плотниками и каменщиками.

Так продолжалось до октября. Триумвиры всячески вынуждали противника вступить в сражение – приближалась зима, и начались трудности с поставками продовольствия, потому что Македония была полностью разорена республиканцами. В стане же противников была разноголосица. Брут склонялся к решительной битве, чтобы, как сообщает Плутарх, «одним, хотя бы рискованным ударом, – либо даровать отечеству свободу, либо избавить от бедствий народы, задавленные налогами, походами и всякими военными тяготами». Кассий же предлагал зимовать в лагере, потому что армия республиканцев не терпела лишений от голода и была способна к затяжной войне. К тому же были плохие предзнаменования: над лагерем появлялись стаи хищных птиц, роились пчелы и тому подобное. Кассий, хоть и был сторонником философии Эпикура, объяснявшего все материальными причинами, все же был человеком своего времени, когда суеверия имели почти абсолютную власть над общественным, если можно так сказать, сознанием. Во всяком случае, солдаты панически боялись таких дурных предзнаменований. И еще один немаловажный фактор принуждал республиканцев вступить в бой: все чаще и чаще их воины стали перебегать в стан противника. На военном совете было принято решение начать боевые действия. И только друг Брута Ателлий настойчиво предлагал зимовать. На вопрос Брута, чем же ситуация будет лучше через год, Ателлий ответил: «Если и ничем другим, то, во всяком случае, тем, что я дольше проживу».

По выработанной диспозиции Кассий уступил Бруту командование более сильным правым флангом. Накануне сражения Кассий спросил Брута, как он относится к выбору «между бегством и смертью». Тот ответил, что если он раньше осуждал Катона, покончившего с собой перед угрозой попасть в плен к Цезарю, то теперь, в случае неудачи, не будет «предаваться новым надеждам». Кассий обнял друга и сказал в ответ: «С такими мыслями нам и должно идти на врагов: либо мы победим, либо победители уже будут нам не страшны».

Начал сражение Антоний. Его легионы неожиданно пошли на штурм укреплений Кассия. Удар был настолько стремительным, что Кассий растерялся, а когда увидел приближавшийся на всем скаку отряд конницы, приказал одному из сподвижников, некоему Титиннию, разведать, что это за неожиданная атака. Конница оказалась не вражеской, а высланной на подмогу Брутом, что и выяснил посланец, когда оказался рядом. Всадники стали выражать восторг, когда узнали соратника, но сам полководец, будучи близорук, понял это превратно: он подумал, что Титинний схвачен неприятелем. «Друг наш, – воскликнул он, – попадает на наших глазах в руки врагов, а мы, оберегая свою собственную жизнь, терпим это». И затем, продолжает Плутарх, он приказывает своему вольноотпущеннику Пиндару отсечь ему голову. Действительно ли Кассий сам пожелал уйти из жизни или нет, неизвестно, потому что Пиндара после этого никто больше не видел. Несчастный Титинний, увидев обезглавленного полководца, тут же лишил себя жизни.

Легионы Брута в то время одерживали победу. Неистовый республиканец нанес с фланга решительный удар по двигавшемуся на сближение с Октавианом войску Антония, а затем обратил в бегство легионы нашего героя, который, если верить Плутарху, поверил вещему сну своего врача и заблаговременно ушел из лагеря. Сон действительно оказался вещим: солдаты легиона под командованием Мессалы Корвина (впоследствии станет сподвижником Августа и консулом) сумели захватить лагерь Октавиана. Они полагали даже, что молодой Цезарь погиб, потому что его носилки были поражены дротиками и копьями. Сражение после взятия лагеря шло с переменным успехом.

В тот памятный день первой битвы под Филиппами триумвиры понесли значительные потери уже не на суше, а на море. Транспортные суда, на которых из Италии шло к ним подкрепление, в том числе и знаменитый Марсов легион, были атакованы флотом противника и затонули. Зато Антонию поднял настроение один из слуг Кассия, который принес ему меч и плащ убитого полководца.

Второе сражение началось три недели спустя. Накануне ночью Брута вновь посетил призрак, но на этот раз не произнес ни слова. И вновь было дурное предзнаменование: рой пчел облепил «орла» первого легиона. Брут выдал всем воинам деньги и пообещал отдать на разграбление города Фессалоники и Лакедемон. «Этим, – пишет Плутарх, – Брут заслужил единственное за всю жизнь обвинение, не допускающего никакого оправдания». Неужели единственное? А массовые казни попавших в плен противников, равно как и грабеж народов Малой Азии, о чем мы уже упоминали, не говоря об убийстве безоружного Цезаря?

В этой жесточайшей битве стал рваться сначала левый фланг республиканцев, потому что был слишком растянут, а затем дрогнули легионеры покойного Кассия, и началось бегство. Вспомним при этом Горация. В этом бою среди прочих погиб сын Катона Марк. Бруту с небольшим отрядом удалось скрыться в горах. Положение было безвыходное. К морю с такими малыми силами Бруту было не пробиться. Оставалось уповать лишь на милость победителей. Но Брут не хотел помилования от узурпаторов, как и Катон, который предпочел уйти из жизни, но не покориться Цезарю. Он говорил Кассию, что ранее не одобрял поступок Катона, теперь же думает иначе. И вот наступил тот страшный час выбора между позором плена и последним подвигом в жизни. Ему предлагали бежать, но он ответил, что бежать, конечно, нужно, но с помощью рук, а не ног. И сказал, что считает себя счастливее победителей, «ибо оставляет по себе славу добродетели, а такой посмертной славы им не добыть ни оружием, ни деньгами».

И он стал уговаривать друзей помочь ему уйти из жизни – «держать меч и направить удар». Но никто не согласился. Тогда он обеими руками воткнул свой меч рукояткой в землю и с размаха бросился на него.

Плутарх пишет, что Антоний отослал останки Брута его матери Сервилии, а у Светония в жизнеописании Августа мы читаем: «Голову Брута он (Август) отправил в Рим, чтобы бросить ее к ногам статуи Цезаря». Дион Кассий добавляет, что голова Брута до Рима не добралась: корабль, на котором она плыла, затонул в бурю у Диррахия. Так что у древних историков такая вот путаница относительно останков Брута.

В своих «Деяниях» Август приписывает победу над республиканцами исключительно себе: «Я разбил их в двух сражениях, которые провел сомкнутыми боевыми порядками». Но в действительности обе битвы выиграл Антоний, о котором Август вообще не упоминает. Сам он еще по пути, как мы знаем, заболел и по совету врача, увидевшего вещий сон, перед сражением ушел из своей палатки и три дня отсиживался где-то в болотах, страдая, если верить его друзьям Меценату и Агриппе, от водянки. Так что воинской доблестью и смелостью наш герой не отличался. Как уже помним, в сражении при Мутине он вообще сбежал с поля боя и спустя неделю явился в лагерь без плаща. И что поразительно, приступы болезни настигали его всякий раз перед битвами. Нетрудно догадаться, как враги называли его болезнь.

Не только современными, но и древними историками битва при Филиппах рассматривается датой и местом окончательного падения республиканского строя в древнем Риме. Действительно, уничтоженную Цезарем республику попытались было вернуть его убийцы, но Филиппы полностью и окончательно перечеркнули такую возможность.

Октавиан после победы, как пишет Светоний, «не выказал никакой мягкости… вымещая свою ярость на самых знатных пленниках, он еще и осыпал их бранью». И приводит примеры, среди которых самый красноречивый об отце и сыне. Каждый из них просил сохранить жизнь другого, и молодой полководец посоветовал решить свою судьбу жребием или «игрой на пальцах». В результате погибли оба. «Отец поддался сыну и был казнен, а сын после этого сам покончил с собой».

Но казнены были, как уже говорилось, только «знатные», то есть вожаки и руководители республиканцев, а их огромная армия полностью перешла на сторону триумвиров, и теперь общая численность войск достигла огромной по тем временам цифры в сто семьдесят тысяч человек. Кроме того, что солдат надо было, как говорится, поить, кормить, обувать, одевать, снаряжать и платить жалование, отслужившим свой срок ветеранам положено было, по закону, выделить кусок земли и выплатить дополнительное вознаграждение. А для этого нужны были деньги, много денег. Поэтому Антоний отправился на Восток, чтобы попытаться хоть что-то выжать из разграбленных уже Брутом и Кассием провинций. Октавиану же пришлось решать все эти проблемы с многотысячной армией и ветеранами. Лепид, оставшийся в Риме, был уличен в тайных сношениях с Секстом Помпеем, поэтому у него была отобрана Испания и передана в управление Октавиану. Лепид практически вышел из игры, и вся власть оказалась в руках двух человек – Октавиана и Антония. И каждый из них видел себя на месте Цезаря.

Ветеранам должны были выделить участки в Италии, на землях уже обжитых и обустроенных, принадлежавших восемнадцати крупнейшим городам, причем наделы они получали вместе с жилищами, скотом, рабами и утварью. Законные владельцы изгонялись, и они, обездоленные, толпами шли в Рим, вызывая, конечно, сочувствие. В то же время такой наплыв людей в столицу вызвал неизбежные волнения и смуты. К тому же солдаты зачастую бунтовали тоже, если им оказывали сопротивление при захвате участков. Ситуация осложнялась еще и тем, что владыка морей Секст Помпей препятствовал доставке дешевого хлеба из Египта и других заморских стран.

Среди обездоленных оказалась и семья великого поэта Публия Вергилия Марона. Их поместье близ Мантуи, видимо, небольшое, потому что поэт называл его «именьицем», было конфисковано и поделено между шестьюдесятью ветеранами. Поэт, которому в то время было двадцать восемь лет, и он уже был известен, обратился за помощью к влиятельным друзьям (в том числе и к наместнику Цизальпинской Галлии Азинию Поллиону, писателю и историку, который руководил наделением участков ветеранов), и те уговорили Августа вернуть землю. Однако ветераны выгнали семью из дома, а сам поэт едва избежал смерти от разгневанных новых владельцев. Вергилию, правда, возместили убытки, но родовое гнездо было окончательно утрачено. Если мы обратимся к текстам его «Эклог», мы узнаем, какие трагедии разыгрывались в то время на этой почве. Любопытная, кстати, история произошла в городе Патавия, где Азиний Полиион приказал жителям сдать ему деньги и оружие и пообещал рабам свободу, если они донесут на тех, кто этого не сделает и утаит свое имущество. И что же? Не нашлось ни одного раба, кто бы донес на своих господ. Что это? Неужели рабы были так преданы своим господам? Вспоминаются при этом истории из произведений русских классиков, где крепостные отказываются от воли из любви к барину. Или боялись их мести так сильно, что даже свобода не казалась желанной? Предположить, что все граждане Патавия покорно принесли свои денежки и ничего не утаили, совсем уж невозможно.

Изгоняемые со своих обжитых мест землевладельцы требовали компенсаций и справедливого раздела земель. Почему только восемнадцать городов оказались в числе тех, куда выводились ветераны, а не вся Италия? Эти и другие вопросы волновали обездоленных жителей Апеннинского полуострова, и их недовольство готово было вылиться в открытое противостояние. Октавиану приходилось принимать соответствующие меры, и он старался урезонить ветеранов, чтобы они не захватывали лишнего и были не слишком агрессивны, а жителям обещал более справедливый раздел земли. И власти вынуждены были пойти на кое-какие уступки, чтобы снять напряжение. В частности, были изъяты из раздела земли сенаторов и те, которые по своему размеру были равны или меньше солдатских наделов, а также полученные женщинами в приданое.

Дальновидный политик Август знал, что делал. Он прекрасно помнил, что после убийства Цезаря, когда он явился в Рим и был высокомерно встречен Антонием, именно ветераны его приемного отца, в благодарность за предоставленные им в плодородной Кампании наделы, пошли за ним, наследником великого полководца. И он теперь понял, что надежные ветераны должны быть всегда под рукой, в Италии, а не в далеких провинциях. И это прекрасно понимали его враги и соперники, не желавшие его усиления. И этого в первую очередь не хотел, конечно же, Марк Антоний.

Поэтому смута шла не только по объективным причинам, но ее еще и искусственно подогревали на верхних этажах власти, в частности брат Антония Луций, избранный консулом на сорок первый год, и жена самого триумвира Фульвия, у которой помимо политических были и личные мотивы. Прошел слух, что на Востоке ее муж попал в те же самые цепкие коготки Клеопатры, в каких увяз в свое время Цезарь. Ей выгодно было убивать в данном случае двух зайцев: помогать Антонию в политической борьбе против мальчишки Октавиана и в то же время, призвав в Италию, оторвать мужа от египтянки. Фульвия была женщиной очень воинственной и обладала мужским характером. Она вместе с Луцием Антонием появлялась среди воинов, опоясанная мечом, давала солдатам пароли, произносила речи и т. д. На монетах мы можем увидеть ее профиль: губы сжаты в нитку, подбородок выдается вперед, низкий лоб и острый нос – все это говорит о жестоком характере этой женщины, стремлении к власти, энергии и коварстве. Фульвия по матери происходила из рода Гракхов. Унаследовав родительское состояние, стала чудовищно богата, и, пожалуй, это обстоятельство и влекло к ней женихов из аристократической элиты. Она трижды была замужем. Первым ее мужем был Клодий, политический интриган и брат той самой Клодии, которую под именем Лесбии воспел в своих бессмертных стихах Катулл. Вторым – Курион, известный оратор и полководец Цезаря, а третьим – Марк Антоний. И Луций, и Фульвия искусственно подогревали недовольство обездоленных земледельцев и казались им единственными защитниками их интересов.

Распря затеялась нешуточная. Луций Антоний и Октавиан стали обвинять друг друга в измене Марку Антонию и в неравном разделе земель между ветеранами обоих триумвиров. Пришлось главным действующим лицам вновь садиться за стол переговоров, и самым важным достигнутым соглашением стало то, что набирать легионы в Италии ни один из них не будет. И чтобы Октавиан был на равных в военном отношении с Антонием, ему передавалась часть испанских легионов под командованием его друга (а потом и предателя) Сальвидиена Руфа. Но противостояние от этого ничуть не уменьшилось. Луций Антоний стал взывать к сторонникам старого – республиканского – порядка и обещал от имени своего брата, что тот откажется от власти триумвира и будет содействовать восстановлению консульской власти в прежнем объеме. Кроме того, он ловко разжигал ненависть к Октавиану разоренных италийских крестьян, с одной стороны, и ветеранов армии Антония, с другой, о чем уже говорилось. Назревал вооруженный конфликт, потому что брат Антония самовольно набрал шесть легионов. Кроме того, он и Фульвия рассчитывали на поддержку не только жителей разоренных италийских городов и сенатскую оппозицию, но и на легионы галльских наместников, признававших авторитет Антония, и мальчишку, взявшего себе имя Цезаря, не ставили, как говорится, ни в грош. А в обеих Галлиях стояли внушительные силы: в Предальпийской под командованием уже нам знакомого Азиния Поллиона и Вентидия Басса стояли несколько легионов, а в Нарбонской – под командованием Квинта Фуфия Калена – целых одиннадцать.

В этой ситуации нельзя было медлить, и молодой триумвир, у которого было только четыре легиона и когорты личной охраны, приказывает Сальвидиену Руфу, а тот находился в это время на севере Италии, немедленно двигаться на соединение. После ухода Октавиана из столицы консул Луций Антоний объявил его и Лепида врагами народа. Узнав о приближении к Риму молодого Цезаря, консул двинулся на соединение с войсками галльских наместников, вышедших ему навстречу. В Этрурии он встретился с более боеспособными частями Октавиана и отошел к Перузии (теперь этот город называется Перуджей). В Риме тем временем было принято новое решение: враг народа – Луций Антоний.

Город, расположенный на высоком холме, был идеальной крепостью, и взять ее можно было только измором. Октавиан использовал здесь ту же стратегию, что и Цезарь, когда тот осадил в Алесии своего главного в Галлии врага Верцингеторига. Вокруг самого города была сооружена система укреплений, чтобы отрезать осажденных от продовольствия и обезопасить свои войска от неизбежных при всякой осаде вылазок противника. Еще одно кольцо бастионов, рвов, замаскированных ям с заостренными на дне кольями и прочих ловушек, заменявших древним полководцам минные поля, было создано для отражения возможного нападения галльских легионов. Но их полководцы не стали рисковать и отошли. Возможно, и они вспомнили осаду Алесии, кто знает.

В ночь на первое января сорокового года, надеясь, что празднование Нового года в стане противника ослабит бдительность, осажденные сделали попытку прорваться. Но вылазка не удалась, а предпринятая через несколько дней другая закончилась полным поражением Луция Антония. Перузия сдалась. Октавиан сдержал обещание, которое дал Луцию во время переговоров: сохранил ему жизнь и свободу. Несмотря на то, что, наверное, знал, что Луций распространял о нем грязные сплетни, обвиняя в гомосексуализме, о чем пишет Светоний: «Будто свою невинность, початую Цезарем, он предлагал потом в Испании и Авлу Гирцию за триста тысяч сестерциев, и будто икры себе он прижигал скорлупою орехов, чтобы мягче был волос». Но Луций, зная, что проигравшего никто не помилует, даже родной брат, решил перейти на сторону его соперника. Октавиан дал ему в управление Испанию. «Таким образом, – пишет Аппиан в «Гражданских войнах», – Цезарь и Луция отослал с честью, но в то же время наблюдал за ним через подчиненных военачальников». Очень характерное замечание. Наш герой принадлежал к породе чрезвычайно осмотрительных людей и ничего и никого не упускал из виду. Он часто цитировал Еврипида: «Осторожный полководец лучше безрассудного».

Все осажденные войска были помилованы, зато горожанам решено было устроить показательную экзекуцию. Триста человек всех сословий (по другим сведениям – городской сенат) были арестованы, а в мартовские иды, в пятую годовщину смерти Цезаря им, как жертвенным животным, отсекли головы у алтаря храма Божественного Юлия. Имущество всех жителей было отдано на разграбление. Но поживиться никому не удалось: вспыхнул пожар, и город сгорел дотла.

Позже, когда Октавиан будет уже владыкой мира под именем императора Августа, он восстановит этот город, и его улицы и площади украсятся статуями императора с надписями: «Augusto sacrum – Perusia restinuta», что означает «Божественному Августу – вновь рожденная Перузия».

Среди осажденных был сенатор Тиберий Клавдий Нерон, тот самый, что на историческом заседании сената в храме Земли семнадцатого марта сорок четвертого года выдвинул предложение наградить убийц Цезаря. Он находился в Перузии вместе со своей восемнадцатилетней женой Ливией и двухлетним сыном, пережив все ужасы осады и страдая от голода. Ему было ясно, что его ни за что не помилует человек, принявший имя Цезаря. Поэтому надо было спасать жизнь себе, жене и сыну. Ему удалось ускользнуть в Неаполь, где, пользуясь недовольством землевладельцев, он поднял восстание, в котором принимали участие также и рабы, которым Тиберий Нерон обещал в случае победы свободу. Но при появлении войск Октавиана бунт прекратился. Тиберию вместе с женой и сыном и на этот раз удалось ускользнуть. Причем во время бегства к стоявшему в заливе кораблю плач ребенка едва не выдал беглецов. Мы не случайно повествуем здесь о судьбе Тиберия Нерона, его жены и сына. Пройдет немного времени, и жена Тиберия Клавдия Нерона станет женой Октавиана, а этот мальчик, ее сын, после смерти Августа займет его место. Но обо всем по порядку.

Такой поворот событий напугал Марка Антония, и он весной сорокового года спешно двинулся из Александрии в Италию. Октавиан же после успешной осады Перузии перешел через Альпы в Галлию, где, воспользовавшись смертью тамошнего наместника Калена, взял под командование его одиннадцать легионов. Вместе с испанскими, которые тоже встали под знамена молодого Цезаря, у него насчитывалось уже сорок легионов. И теперь ему надо было спешить в Брундизий, чтобы воспрепятствовать высадке Антония, который начал переговоры с Секстом Помпеем и Луцием Домицием Агенобарбом (прадед императора Нерона), чей флот главенствовал на Адриатическом море.

Тяжелые походы, постоянная тревога и заботы изнурили молодого Цезаря. Он серьезно заболел и вынужден был остановиться в городке Канузий, где пробыл несколько дней.

Порт Брундизий стал местом очередного противостояния триумвиров. Горожане держали сторону молодого Цезаря, и флоту Антония был закрыт доступ в гавань. Антоний осадил Брундизий, однако серьезных военных действий не велось. Основная тут причина та, что солдатам ни той, ни другой стороны сражаться не хотелось. Многие легионеры Октавиана служили в свое время под командованием Антония, а воины Антония были хоть и не слишком высокого мнения об Октавиане, но глубоко чтили память о его приемном отце, великом Цезаре. Так что ничего серьезного, кроме мелких стычек, лагерного злого зубоскальства, кулачных драк и прочего в том же роде, не происходило. Полководцы также не торопились начинать войну из-за неравновесия сил: у Октавиана практически не было флота, а у Антония не хватало пехоты. Как всегда и бывает в таких ситуациях, начались переговоры.

Переговорщиком выступил Луций Кокцей Нерва. Он встретился с Октавианом, и между ними произошел примерно такой разговор, изложенный Аппианом. Молодой Цезарь напомнил Нерве, что тот был послан вместе с Цециной к Антонию для урегулирования конфликта с братом Антония Луцием, приведшим к войне под Перузией. Однако если Цецина вернулся, хоть и ни с чем, он же, Нерва, остался в лагере Антония. Как это понимать?

Нерва так же задает вопрос: разве Октавиан считает Антония своим врагом? Хотя, что и говорить, Антоний возмущен и обижен тем, что Октавиан взял под свое командование армию Калена.

Октавиан объясняет, что вынужден был это сделать, потому что эти одиннадцать легионов хотел взять под свое командование малолетний сын Калена, к тому же на эту армию зарились Азиний Поллион и Домиций Агенобарб. Луций не решился бы на мятеж, если бы не рассчитывал на помощь армии покойного Калена.

Нерва говорит, что у Антония на этот счет другая информация. Но ему непонятно, почему ворота Брундизия оказались для него закрыты.

Наш герой отвечает, что он тут ни при чем, это городские власти и местный гарнизон так решили, и он их понимает. Они боятся пиратских налетов Секста Помпея, которого Антоний теперь призвал себе в союзники. К тому же Антоний прибыл сюда вместе с Домицием Агенобарбом, осужденным как убийца Цезаря.

Нерва говорит, что Домиций не участвовал в заговоре против Цезаря, а то, что он примкнул к Бруту, то об этом пора забыть, – ведь если преследовать всех сторонников Брута, то тут можно далеко зайти. А что касается Секста Помпея, то Антоний вынужден был искать себе союзника, кроме того, не исключено, что Антоний пошел на сближение с молодым Помпеем для того, чтобы примирить его с Октавианом. Нерва также сообщает, что жена Антония Фульвия, которая была серьезной помехой соглашения между триумвирами, скончалась. После поражения под Перузией она с сыновьями прибыла к мужу в Афины, где разгневанный Антоний устроил ей страшный скандал, обвинив ее в том, что она без его ведома влезла не в свое дело, устроила еще одну гражданскую войну, отчего он оказался в скверной ситуации. По официальной версии, она вскоре умерла от какой-то болезни, но, вероятней всего, ей помогли уйти из жизни. Оба триумвира, как Антоний, так и Октавиан, были заинтересованы, как мы увидим ниже, в ее гибели.

Затем переговоры были продолжены в расширенном составе. Со стороны Антония переговорщиком был Азиний Поллион, от Октавиана – Гай Меценат, имя которого позже стало нарицательным, и о нем мы более подробно расскажем в последующих главах, третейским же судьей выступил тот же Кокцей Нерва. Большое влияние оказала на ход переговоров мать Антония. Она была родственницей молодого Цезаря, которую тот глубоко уважал. Договорились вот о чем. Оба триумвира не преследуют своих противников, оказавшихся в этой распре по разные стороны, таким образом, Тиберий Клавдий и Домиций Агенобарб были Октавианом прощены.

Но самое главное, конечно, было распределение сфер влияния и управления провинциями. Решили это очень просто: Антоний получал весь Восток, Октавиан – весь Запад. Лепиду доставалась Африка. Италия оставалась нейтральной, и оба триумвира могли проводить здесь набор в свои войска.

Соглашение подкреплялось и династическим бракосочетанием: сестра нашего героя Октавия выходила замуж за Антония. У обоих супругов были дети. У Октавии от первого мужа их было трое, а у Антония от двух предыдущих браков дочь и два сына. В дальнейшем мы расскажем об их непростых судьбах.

Свадьба состоялась в Риме, куда оба триумвира прибыли после заключения мира триумфаторами, торжественно и пышно.

Антоний, желая, видимо, доказать молодому шурину, насколько плохо тот разбирается в людях, показал письма его давнего и, казалось, верного друга Сальвидиена Руфа, в которых тот пишет Антонию, что готов предать Октавиана, если Антоний согласится признать его триумвиром вместо молодого Цезаря. Такого Октавиан стерпеть не мог. Руф вынужден был покончить жизнь самоубийством.

Но после заключения мира политическая ситуация лучше не стала. Триумвиры готовились к новым войнам. Антоний намерен был попытать счастья в войне с парфянами, а над Октавианом висела серьезная угроза в лице Секста Помпея.


Глава III. Дела сердечные

Секст Помпей, разгневанный предательством Антония, захватил Сардинию, разграбил побережье Этрурии, а его флот полностью блокировал подвоз зерна в Италию. Цены поползли вверх, начинался голод. Катон Старший в свое время весьма остроумно заметил по этому поводу, что трудно «спорить с желудком, у которого нет ушей».

Поэтому столица роптала: кроме чудовищной дороговизны, население испытывало еще и очередной виток налогообложения. Недовольство выливалось в бунты и беспорядки. Когда наш герой вышел на Форум с целью умиротворить толпу, то был встречен градом камней и получил ранения. Появившийся следом за ним Антоний тотчас приказал вызвать из казарм легионеров. Солдаты восстановили порядок, оставив на улицах столицы горы трупов. «Так была, – пишет Аппиан, – прекращена эта смута, вызвав страх и ненависть к правителям. Голод достиг наивысшей силы, народ стонал, но оставался спокойным».

Октавиан еще во время Перузийской войны попытался улучшить отношения с Секстом Помпеем матримониальным образом. Он отправил свою жену, и об этом мы уже также упоминали, к матери, заявив, что он к ней не притрагивался, и женился на Скрибонии, сестре отца жены Помпея. Сватом, кстати, был Меценат. В отличие от падчерицы Антония, молоденькой Клавдии, вторая жена нашего героя была уже дважды разведенной. Оба ее мужа были консулами, и от одного из них она имела детей. Скрибония, которая была старше Августа, вскоре поняла, что ее муж был любвеобильным человеком и едва ли говорил правду, что оставил невинной свою первую жену.

Светоний на этот счет сообщает, что он жил с чужими женами, «чтобы через женщин легче выведывать замыслы противника». То же самое делал и его приемный отец, сладострастный Цезарь. Но не только расчет двигал его в женские объятья. Антоний позже, отвечая на упреки Августа в связи с Клеопатрой, писал ему, что и он, «божественный юноша», не безгрешен. Напоминал, как у всех на глазах он увел с пира жену одного консуляра, «а потом привел обратно, растрепанную и красную до ушей», а также говорит о том, что «его друзья подыскивали ему любовниц, раздевая и оглядывая взрослых девушек и матерей семейств, словно рабынь у работорговца Торания». Поэтому Скрибония, понятное дело, ревновала и устраивала ему скандалы. А сам он говорил, что «устал от ее дурного нрава».

Он, несомненно, тяготился этим браком и подумывал о разводе еще и потому, что желаемых политических результатов этот брак не принес. Секст Помпей не пошел с ним на сближение в период Перузийской войны, предпочитая иметь дело с Антонием. Хотя перемирие с морским разбойником все-таки состоялось. На молодого Помпея давили в первую очередь родственники (жена, мать, тесть), а также сбежавшие к нему от террора патрицианские семьи, которым не терпелось возвратиться в Рим и вновь обрести былые привилегии. А его военачальники советовали ему не вступать в соглашение с триумвирами. Зачем? Они непобедимы на морских просторах, у них есть свое практически независимое государство Сицилия, они не страдают, как жители Рима, от голода и т. д. Секст Помпей долго колебался, прежде чем решился на встречу с Антонием и Октавианом.

Она состоялась летом тридцать девятого года у Мизенского мыса, неподалеку от Неаполя. Владыка морей прибыл во главе своего огромного флота и предпочел общаться с триумвирами на своей, морской территории, поэтому были выстроены с берега помосты на таком друг от друга расстоянии, чтобы можно было общаться, не напрягая голосовых связок.

Младший сын великого Помпея мало походил на отца. Он действительно выглядел вожаком пиратов, а не знатным патрицием, со своим орлиным профилем и всклокоченной бородой. Секст был полон энергии, решителен и смел. После поражения от Цезаря при Мунде в сорок пятом году, когда погиб его старший брат, его судьба сложилась так, что вот уже много лет жил в лагерях и на судах, что наложило свой отпечаток на его облик, манеры и речь. Его постоянно окружали солдаты и пираты, и он научился говорить с ними на их языке.

Переговоры продолжались несколько дней, и в конце концов было достигнуто пятилетнее соглашение, по которому Секст Помпей получал официально в управление Сицилию, Сардинию, Корсику и Пелопоннес и обещание консульства. Ему выплачивалась также компенсация за конфискованное имущество отца. Все беженцы, за исключением убийц Цезаря, восстанавливались в правах и могли вернуться в Рим, правда, те, кто был внесен в проскрипционные списки, получали лишь четверть своего имущества. Беглые рабы, служившие у него, получали свободу. Сам Секст Помпей, который поначалу выдвинул требование стать триумвиром взамен Лепида (оно было отвергнуто), вернуться в Рим тем не менее не мог. Триумвиры решительно высказались за то, чтобы даже консульские и жреческие обязанности Помпей младший исполнял издалека, не появляясь в столице. И их понять можно: еще один претендент на высшую власть им был не нужен.

Помпей, по Мизенскому соглашению, обязан был прекратить пиратскую войну, не увеличивать флот, вывести свои войска с побережий, поставлять в Рим зерно из подчиненных ему провинций, не препятствовать судоходству и не принимать к себе беглых рабов.

После того как был наконец-то заключен долгожданный мир и подписаны бумаги, которые должны были храниться, как и прочие государственные акты, в храме Весталок, солдаты на берегу и матросы на кораблях огласили побережье криками радости. Наконец-то конец долголетней гражданской войне! И устремились друг к другу на лодках и плотах, а кто и вплавь. Молодой Помпей дал своим новым союзникам пир на флагманском корабле. Триумвиры не очень-то доверяли морскому разбойнику, поэтому пришли на корабль с кинжалами под одеждой. Но едва ли они пригодились бы им, если бы Помпей последовал совету своего офицера, который во время праздничной трапезы шепнул своему вожаку, что если он сейчас прикажет выйти в море, то станет властелином мира. Помпей ответил, что офицеру самому следовало отдать такой приказ, никому не говоря. А он, сын Помпея Великого, не может нарушить слова и пойти на вероломство.

Так что триумвиры сильно рисковали. И если бы понятие чести у Секста Помпея оказалось не на высоте, трудно сказать, как развернулись бы дальнейшие события.

Впрочем, на пиру было достигнуто еще одно соглашение – матримониальное. Четырехлетний сын Октавии (от первого брака с Марком Марцеллом), сестры Октавиана и теперь жены Антония, был обручен с дочерью Секста Помпея, которая была еще младше жениха. Впрочем, забегая вперед, скажем, что Марцелл не станет мужем дочери Секста Помпея, а женится на Юлии, дочери самого Августа.

Мизенское соглашение вскоре было нарушено. На то было, как всегда, много причин, но о дальнейшем ходе исторических событий мы расскажем в следующей главе.

Тема же этой главы заявлена в названии.

Итак, наш герой, как он говорил, «устал от дурного нрава» своей жены, но не только это стало поводом для развода со Скрибонией, которая в то время была на сносях. Истинной причиной развода Октавиана со своей второй женой стала страсть нашего героя к Ливии, жене Тиберия Клавдия. Действительно, сильна была любовь, если его не смутило то, что она была дочерью Марка Ливия Друза, его врага и ярого республиканца, сражавшегося под Филиппами в стане Брута и Кассия и покончившего с собой после поражения, а также женой его политического противника и носила в своем чреве второго от него ребенка. Эта женщина покорила его сердце навсегда. Давай, читатель, внимательно на нее посмотрим. Наиболее известный скульптурный ее портрет находится сейчас в Копенгагене. Глядя на это реалистическое изображение, трудно себе представить, что эта суровая женщина могла ласково улыбаться, строить глазки и так далее. Настолько далеко упрятано здесь, по выражению Гёте, «evig weibliche» (вечно женственное). Правильные классические черты лица собраны в жесткую маску непреклонной воли. Такая женщина всегда сможет добиться своих целей, и для этого у нее есть, помимо твердого характера, еще и целый арсенал женских хитростей. Не случайно Калигула называл свою прабабку «Улиссом в женском платье». Тацит пишет о ней, что «чистотой нравов она напоминала женщин древности, но приветливостью, которая прежде в женщинах не поощрялась, далеко превосходила их». Ливия, как мы позже увидим, так сильно влияла на своего мужа, что была практически его соправительницей. Она цепко держала его в своих руках в течение более пятидесяти лет их совместной жизни.

В тот день, когда Скрибония родила дочь Юлию, единственного единокровного ребенка нашего героя, он прислал супруге бракоразводное письмо. Развестись в Древнем Риме в тот период было легко. Но так было не всегда. В раннем Риме разводов практически не было. Дионисий в «Римских древностях» пишет, что «в Риме на протяжении пятисот двадцати лет не был расторгнут ни один брак». Описывается единственный случай, когда некто Спурий Карвилий разошелся с женой, потому что она оказалась бесплодной. Плутарх в «Ромуле» говорит, что основатели Рима издали законы, по которым жена не имеет права уйти от мужа ни при каких обстоятельствах, зато муж может прогнать жену в случаях, «если она окажется виновной в отравлении или подмене детей или была поймана в прелюбодеянии». Но прежде чем дать жене развод, муж должен собрать семейный совет. Муж был абсолютным господином в семье и мог поступать с женой как угодно. Вплоть до убийства без суда, если она будет уличена в неверности. Впрочем, и мужчина, если он совершил блуд с замужней женщиной, мог понести наказание. Измена жене с проституткой или рабыней изменой не считалась.

Итак, наш герой, которому в ту пору было двадцать четыре года, разводится с намерением овладеть сердцем Ливии, жены Тиберия Клавдия, появившейся в Риме, потому что ее муж получил прощение и возможность вновь жить в столице. Трудно теперь сказать, какие к тому он делал шаги, – видимо, как и все влюбленные, оказывал ей знаки внимания. Некоторые историки полагают, что бороду, которую носил до тридцать девятого года, он сбрил ради нее. Надо сказать, в те времена римляне бород не носили, брились. Даже был семейный ритуал первого «снятия бороды», когда достигший половой зрелости юноша убирал с лица первую растительность. Правда, некоторые давали обет не бриться до тех пор, пока не свершат того или иного дела или не отомстят за смерть родственника или друга. Октавиан носил бороду, потому что поклялся отомстить убийцам Цезаря, а также, видимо, из желания казаться старше своих лет.

После помолвки, как гласит легенда, когда его избранница сидела в саду на своей вилле под Римом, ей на колени упала курица с лавровой веточкой в клюве. Откуда взялась курица? Она подняла голову и увидела кружащего над ней орла. Стало быть, пернатый хищник выпустил ее из когтей. Это было, несомненно, знаком свыше, и жрецы посоветовали постоянно заботиться о курице и ее потомстве, а веточку посадить в землю. Она прижилась, и вскоре вырос тут лавровый лесок, откуда брали ветки для триумфов. Последующие императоры династии Юлиев-Клавдиев также заботились о курятнике и деревьях. После смерти Нерона, последнего правителя Рима из этой династии, все куры передохли, а лес засох на корню.

Семнадцатого января тридцать восьмого года Октавиан женится на Ливии, которая была на шестом месяце беременности, ждала второго ребенка. Это дало повод шутникам говорить, что у счастливчиков дети рождаются через три месяца. Перед свадьбой, как пишет Дион Кассий, «когда Октавиан в нерешительности спросил верховных жрецов, допустимо ли жениться на беременной женщине, ему ответили: «Если беременность сомнительная, бракосочетание следует отложить, но если она несомненная, против свадьбы не может быть никаких возражений». Не трудно догадаться, как отнесся Тиберий Клавдий к тому, что у него умыкнули жену, но, судя по тому, что он дал приданое Ливии и был на свадьбе посаженным отцом, надо полагать, смирился из опасения подвергнуться новой опале со стороны всесильного триумвира.

Обряд бракосочетания у древних римлян начинался в доме невесты, которая в день свадьбы надевала белую тунику и подпоясывала ее ниже груди (у Ливии ее беременность, вероятно, нежелательно этим подчеркивалась), а сверху, на голову, накидывалась красное покрывало. Жених являлся в дом невесты с венком на голове. В присутствии приглашенных гостей оформлялся брачный договор, и новобрачные клялись друг другу в верности и т. п. При этом одна из замужних женщин со стороны невесты подводила ее к жениху и соединяла их руки. Затем на домашнем алтаре жрец совершал обряд жертвоприношения, после чего обходил по часовой стрелке алтарь, а за ним следовали новобрачные. Когда эти формальности заканчивались, все гости желали жениху и невесте счастья. И начинался пир, длившийся до сумерек. А затем зажигали факелы и провожали невесту до дома жениха с музыкой и песнями. За невестой несли прялку и веретено. У входа в дом мужа молодая жена обмазывала маслом косяки дверей и вешала на них шерстяные ленты. Через порог ее переносили на руках, чтобы она не споткнулась, что считалось дурным знаком. Муж встречал ее в своем доме, после чего молодая жена произносила молитву о благополучии в супружеской жизни. Сваха окропляла их священной водой, а они вместе, двумя факелами, зажигали огонь в очаге. Это символизировало начало совместной жизни. На другой день молодая, теперь уже матрона, устраивала праздничный обед и впервые появлялась в длинном просторном строгом платье. Оно называлось стола.

Вот так в Древнем Риме выглядела обрядовая сторона вступления в брак. Едва ли при венчании Октавиана и Ливии она отличалась от той, что мы описали. После свадьбы Ливия стала жить в доме Октавиана, купленном им у дочери известного оратора Гортензия. Дом этот, как помним, по Светонию, «не был примечателен ни размером, ни убранством». Здесь Ливия родила своего второго сына, названного Друзом, который был отправлен родному отцу Тиберию Нерону, а ей пришлось воспитывать дочь Скрибонии Юлию, оставленную матерью в двухмесячном возрасте в доме отца, Октавиана.

Во все времена, и описываемая эпоха не исключение, отношение к браку со стороны мужчин было весьма, мягко говоря, осторожное. Но государство, как писал Геллий в «Аттических ночах», не может чувствовать себя в безопасности, если «не часты браки». Поэтому с помощью кнута и пряника как государство, так и женщина (тут они солидарны), с различными, правда, целями, загоняли мужчину в сети семейной жизни. За сто почти лет до свадьбы Августа, в сто тридцать первом году, цензор Метелл произнес мудрые слова: «Граждане! Если бы могли жить без жен, не было бы у нас никаких хлопот. Но коль скоро природа установила так, что с женщинами жить трудно, а без них невозможно, думать следует о вечной пользе продолжения рода, а не о быстротечном удовольствии».

Эту знаменитую речь Август зачитает перед сенатом, когда будет приниматься закон Папия и Поппея (в девятом году после Р.Х.). По этому закону мужчины в возрасте от двадцати до шестидесяти лет и женщины от двадцати до пятидесяти могли лишиться имущественных прав, если не состояли в браке и у них не было детей. Зато всяческие льготы от государства получали многодетные семьи, где было от трех и более детей. Любопытно, что законодатели как Поппей, так и Папий были неженатыми, и детей у них обоих тоже не было. И это весьма симптоматичный факт.

Другой триумвир, Антоний, также был уловлен в любовные сети, и тут он в самом прямом смысле пошел по стопам Цезаря. После победы под Филиппами, как мы помним, Антоний отправился на Восток, и там на свою беду повстречался с Клеопатрой. Легендарная царица Египта околдовала его своими чарами, которые властвовали над ним до его смертного часа. Редко кто не знает этой истории. Ей посвятил пьесу великий Шекспир, на эту тему создано много литературных произведений, не говоря о голливудской продукции.

А теперь мы, стараясь не искажать фактов и не приукрашивать, опираясь на источники, попытаемся рассказать о ходе любовно-политических отношений Антония и Клеопатры и как на это смотрели в Риме. Клеопатру здесь не любили всегда, со времен Цезаря, опасаясь, что она уговорит его все-таки стать монархом и он перенесет столицу империи в Александрию. У Цезаря действительно такие поползновения были, и они, с геополитической точки зрения, отнюдь не вздорные. Если бы его не убили заговорщики, он попытался бы осуществить свой план похода на Парфию и вторжения в Скифию и так далее (см. первую главу), и такой город, как Александрия, самый большой и богатый мегаполис древнего мира, имел для выполнения такого грандиозного плана огромное стратегическое значение. Это прекрасно понимал и Антоний, который при разделе империи выбрал себе Восток, а не Запад, имея, как и Цезарь, намерение все-таки завоевать непокорную Парфию. Это сильное государство, расположенное на территории современного Ирана и других прикаспийских государств, было постоянным соперником Рима на Востоке. После ряда поражений от парфян, в частности Красса в пятьдесят шестом году, Рим вновь делал неудачные попытки решить территориальные вопросы силой оружия, но, усвоив уроки, перешел к дипломатии. И многие века отношения этих государств были похожи на те, что были у США и Советского Союза в послевоенные годы.

Когда Антоний после победы при Филиппах отправился на Восток, у него никаких, кроме грабительских, целей не было. Ему были нужны деньги для того, чтобы расплатиться с ветеранами, и надо было выдавить из вассальных государств и провинций максимальное количество золота. Египет всегда был для завоевателей лакомым куском, и то, что Клеопатра отстаивала интересы своей страны, можно сказать, грудью и другими прелестными частями своего тела, показывает ее глубокий патриотизм. Она стремилась укрепить и расширить свое царство, пользуясь римской силой, и это ей благодаря любовным победам над Цезарем, и особенно над Антонием, удавалось делать. Антоний, надо сказать, в отличие от Цезаря, не был дальновидным стратегом, действовал всегда в соответствии со сложившейся обстановкой и очень часто ради личных целей мог пренебречь государственными делами. Его неорганизованность, мстительность и гедонизм не служили на пользу делу. Кроме того, он был влюбчив, подвергался женскому влиянию, и это мешало ему принимать самостоятельные решения. Первым браком Антоний был женат на вольноотпущеннице Федии, затем на кузине Антонии; третьей его женой стала Фульвия, и эта богатая и властная женщина, как мы знаем, постоянно вмешивалась в политику и держала мужа под каблуком. Но это не мешало ему искать утешений на стороне, и о его похождениях, в частности с танцовщицей Киферидой, сплетничала вся столица.

Итак, Клеопатра встречается с Антонием в азиатском городе Тарсе, в Киликии. Говорят, она была вызвана туда Антонием, чтобы объяснила, почему не помогала триумвирам в борьбе с убийцами Цезаря. Он хотел обложить данью Египет и выкачать все, что покойный диктатор оставил Клеопатре как матери своего ребенка и возможной супруге. Но Клеопатра не торопилась на свидание с Антонием, несмотря на угрожающие письма. Тогда он послал за ней своего офицера Квинта Деллия. Этот человек во время смуты не один раз переходил из одного лагеря в другой и был, видимо, ушлым дипломатом, раз на него пал выбор Антония. Но Деллий подозрительно долго не возвращался. Посол Антония застрял в Александрии по вполне понятным причинам: любвеобильная царица приручила гонца и выведала все ей необходимое о его патроне.

Впрочем, они уже раньше встречались, когда Антоний, начальник конницы консула Габиния, принимал участие в судьбе отца Клеопатры, законного царя Птолемея XII, изгнанного его старшей дочерью Береникой. Чтобы читателю было понятна сложившаяся в Египте политическая ситуация, надо пояснить не только этот династический конфликт, но и его истоки.

Основатель династии грек Птолемей получил Египет, когда он, военачальник и телохранитель Александра Македонского, и его соратники делили между собой завоевания великого полководца. Он эллинизировал Александрию, открыл тут музей и библиотеку. Его сын Птолемей II известен тем, что построил одно из чудес света – Фаросский маяк. Он женился на своей сестре Арсиное, и этот инцест стал началом деградации династии Птолемеев, что хорошо видно на скульптурных портретах последующих царей Египта. Отец Клеопатры по прозвищу Флейтист действительно увлекался игрой на флейте, и так сильно, что времени на государственные дела у него просто не хватало. Да и желания, похоже, тоже. Всю финансовую деятельность в Египте контролировали римские банкиры, а один из них был даже назначен министром финансов. Кроме того, Флейтист отличался жестокостью, его ненавидели знать и народ, и этим воспользовалась Береника, которая вместе с мужем Архелаем захватила престол. Птолемею пришлось бежать в Сирию. Он пообещал Габинию десять тысяч талантов за возвращение утраченной власти. Римские легионы в пятьдесят пятом году вторглись в Египет, и первыми в Александрию ворвались солдаты Антония. Он вряд ли обратил тогда внимание на четырнадцатилетнюю принцессу. Птолемей XII вновь стал царем и казнил Беренику. Наследниками трона стали его дочь Клеопатра и малолетний сын Птолемей XIII, слабый и безвольный мальчик, по традиции ставший мужем сестры. После смерти отца в пятьдесят первом году власть перешла к ним, точнее, к семнадцатилетней Клеопатре. Душеприказчиком покойного царя был назван, по его завещанию, Помпей.

Вопреки исторической молве и легендам, судя по скульптурным изображениям и профилю на монетах, она была скорее уродлива, чем красива: большой горбатый нос, раздвоенный острый подбородок, волевой рот являют скорее некую мужеподобность, нежели очарование женственности. Но в таком случае возникает вопрос: почему многие и многие мужчины пленялись ею и теряли голову? Если отвлечься от современных стереотипов женской красоты и иметь в виду, что о вкусах не спорят, то ответ можно получить у Плутарха: «Красота этой женщины была не тою, что зовется несравненною и поражает с первого взгляда, зато обращение ее отличалось неотразимой прелестью, и потому ее облик, сочетавшийся с редкой убедительностью речей, с огромным обаянием, сквозившим в каждом слове, в каждом движении, накрепко врезался в душу. Самые звуки ее голоса ласкали и радовали слух, а язык был точно многострунный инструмент, легко настраиваемый на любой лад – на любое наречие, так что лишь с немногими варварами она говорила через переводчика, а чаще всего сама беседовала с чужеземцами». Другой историк, Дион Кассий, также говорит, что «голос у нее был дивный, и она могла пленить своими чарами любого».

Помимо этого, Клеопатра делала все возможное, чтобы быть неотразимой. Есть сведения, что она, к примеру, принимала ванны из молока, нагретого до температуры тела, куда добавлялась сперма молодых мужчин, воздерживавшихся от секса не меньше месяца. В это время служанки растирали ее мягкими губками и массировали. Проникавшие через кожу сперматозоиды провоцировали выделение женского полового гормона эстрогена, и это увеличивало силу мужского к ней влечения.

Она знала много языков, и это просто удивительно, если иметь в виду, что, по свидетельству того же Плутарха, «цари, правившие до нее, не знали даже египетского, а некоторые забыли и македонский». У нее, как и других детей, были, разумеется, учителя, но надо еще иметь в виду, что Александрия с ее вековыми культурными традициями, впитавшая в себя как эллинистические, так и восточные, малоазийские, вливания, в то время была культурной столицей Востока. Поэтому чрезвычайно любознательная девочка имела возможность заниматься самообразованием, благо самая крупная в то время библиотека была под боком. Клеопатра была к тому же страшно честолюбива и мечтала о единоличном правлении, хотя в истории Египта таких прецедентов не было, если исключить историю Нефертити и Эхнатона. Но сама ситуация принуждала ее к решительным действиям. Воспитатель ее малолетнего брата-мужа, хитрый, властный и честолюбивый евнух Потин, хотел править за слабоумного Птолемея XIII, и Клеопатра была ему препятствием. Она же, как и ее отец, уповала на римлян, поэтому обольстила старшего сына Помпея, Гнея, и он готов был ради нее ввести войска в Александрию. Но после поражения его отца при Фарсале хозяином мира стал Цезарь, и именно он стал не только любовником и защитником ее интересов, но и в своих грандиозных, как мы помним, стратегических планах отводил Египту важную роль. Но мы не будем здесь рассказывать об Александрийской войне, когда сгорела знаменитая библиотека, о бурном романе диктатора с восточной царицей, рождении сына, названного Птолемеем-Цезарионом, о жизни египетской царицы в Риме и прочем, отсылая читателя к другим источникам. Эта история многократно использована также в театральных спектаклях, кинофильмах и художественной литературе. После смерти Цезаря она, осознавая грозившую ей опасность, в один день собралась и уехала из Рима. В Египте умирает ее очередной муж-брат Птолемей XIV (после того как Птолемей XIII утонул, ее мужем становится его младший брат), и историческая молва приписывает Клеопатре его отравление. Но есть версия, что слабовольный, но гордый отпрыск великой династии, оказавшись рабом своей сестры, не выдержал унижений и сам свел счеты с жизнью. Как бы то ни было, власть в Египте наследовалась только по мужской линии, поэтому соправителем Клеопатры и наследником был под именем Птолемея XV объявлен ее сын Цезарион. Он оказался последним царем из этой династии, правившей Египтом на протяжении почти трех сотен лет. И, добавим, последним потомком Гая Юлия Цезаря по прямой линии, если, конечно, в действительности был его сыном, в чем современники сильно сомневались. Когда разразилась гражданская война между триумвирами и республиканцами, Клеопатре приходилось выжидать и лавировать, заигрывая с обеими сторонами. От нее требовали денег и военной помощи как те, так и другие.

Но вернемся к Антонию. Он негодовал, что наложница Цезаря пренебрегает его приказами и медлит с приездом. Но она прекрасно знала мужскую психологию и специально разжигала его нетерпение. Наконец египетская царица прибыла в Тарс на «ладье с вызолоченной кормой, пурпурными парусами и посеребренными веслами, которые двигались под напев флейты, стройно сочетавшейся со свистом свирелей и бряцаньем кифар. Царица покоилась под расшитою золотом сенью в уборе Афродиты, какою изображают ее живописцы, а по обе стороны ложа стояли мальчики с опахалами – будто Эроты на картинках. Подобным же образом и самые красивые рабыни были переодеты Нереидами и Харитами и стояли кто у кормового весла, кто у канатов. Дивные благовония восходили из бесчисленных курильниц и растекались по берегам» (Плутарх).

Словом, все это мы часто видим на своих телеэкранах, когда показывают очередной псевдоисторический голливудский фильм о Клеопатре. Кстати сказать, меня поражает, мягко говоря, вольное обращение создателей таких фильмов с историческими фактами. Недавно я купил диск с американским фильмом под названием «Империя». В аннотации сообщалось, что он посвящен событиям в Риме после убийства Цезаря, то есть того, о чем мы сейчас и рассказываем. Это просто кошмар. Переврано абсолютно все. Бедного Октавиана в этом фильме сценаристы не погнушались поместить в тюрьму, представить гладиатором и тому подобное. Не говоря о том, что все события после мартовских ид показаны настолько вольно, что утеряна вся последовательность событий. К примеру, Октавиана в то время в Риме вообще не было, но создатели фильма подвергают героя не существовавшим в действительности опасностям именно в столице и т. д. Это я к тому, какую информацию получают зрители о Древнем Риме и слепо доверяют ей, особенно те, кто далек от знаний о древней истории. Поэтому мне кажется просто удивительной та страсть, с какой знатоки и специалисты из-за запятой, образно говоря, рвут друг друга на части в научных дискуссиях или на форумах в Интернете по поводу неточной даты или неординарного толкования событий в какой-либо новой книге, причем без всяких признаков толерантности.

Но вернемся к Клеопатре. В тот же день она устроила пышный пир в честь Антония, который просто ошеломил его невиданной роскошью, блеском и утонченностью. Шевелящиеся блики света, ткущие по стенам и потолку всякие узоры, благовония и обилие цветов, изысканные цветные наряды придворных, воздушные туники танцовщиц, чарующая музыка – все это привело Антония в восторг. Ну а сама хозяйка бала, царица Клеопатра, умевшая подать себя во всей красе, показалась просто неземным божеством. Здесь уместно вновь вспомнить Пушкина:

Чертог сиял. Гремели хором
Певцы при звуке флейт и лир.
Царица голосом и взором
Свой пышный оживляла пир.

Надо сказать, что Антоний был склонен к безудержному гедонизму. Еще при жизни Цезаря он вызывал много нареканий в невоздержанности к алкоголю и женщинам, тяге к пирушкам и сибаритству. Любопытно сейчас глянуть на его профиль на монете и скульптурный портрет. Перед нами властный сластолюбец с чувственным ртом и насмешливым выражением. Этот тип гордого, сильного, но порочного человека, который свои незаурядные способности использует не сполна именно по причине страсти к удовольствиям и развлечениям. Поэтому, когда он ступил на землю Азии и увидел, с какой роскошью и великолепием живут даже царьки крошечных государств, ему это пришлось по вкусу, и он с удовольствием принимал все знаки внимания, какие ему оказывали льстивые и хитрые восточные владыки. В Эфесе, например, Антония встречала карнавальная толпа, одетая сатирами и нимфами, плясавшая и певшая под разнузданную музыку вакхических праздников, и это ему весьма нравилось. Он чувствовал себя абсолютным повелителем, когда собирал дань и карал неосмотрительно примкнувших к Бруту и Кассию. Всесильный римлянин, перед которым все падали ниц, окружил себя огромной свитой льстецов, в его обозе ехали целые оркестры музыкантов, труппы актеров, шуты, огромный штат поваров, виночерпиев и так далее. Говорят, что угодивший ему повар получил в подарок целый дом. О его капризах и расточительстве еще при жизни ходили легенды.

Когда на другой день, по обычаю, Антоний принимал у себя египетскую царицу, стало очевидно, что ему не тягаться с роскошью и изобретательной утонченностью повелительницы Египта. Клеопатра, впрочем, не подала виду, она ведь жила в Риме в последние годы жизни Цезаря и знала вкусы столичных жителей и возможности римского гостеприимства. Именно на этом пиру легендарная обольстительница околдовала Антония, и ее чары оказались для него в конечном итоге в полном смысле роковыми. Этот сильный и гордый римлянин, властелин Азии, склонил голову перед египетской царицей. О контрибуции и прочих претензиях к Египту уже и речи не было. Он сам готов был отдать царице весь мир. Теперь не он, а она диктовала свои условия. Прежде всего Клеопатра заручилась его согласием на устранение своей сестры Арсинои, которая оставалась единственной законной претенденткой на египетский престол. Ее задушили прямо в храме Артемиды, где она укрывалась.

Зачарованный Антоний позволил увезти себя в Александрию, где пиры следовали за пирами, один роскошнее другого. Они вошли в историю как непревзойденные по размаху и пышности. Сохранилось много анекдотов и сплетен, которые служат теперь замечательным подспорьем голливудским сценаристам. Расскажем и мы парочку. Клеопатра пообещала Антонию, что очередное застолье превзойдет все прежние и обойдется в десять миллионов сестерциев. Он не поверил, и было заключено пари. На другой день он не увидел ничего особенного, что отличало бы этот пир от предыдущих, и сказал Клеопатре, что тут не пахнет десятью миллионами. Тогда она вынула из уха серьгу с огромной жемчужиной, стоившей целое состояние, и опустила ее в кубок с уксусом. Когда жемчужина растворилась, она выпила ее. Тот же самый сюжет мы встречаем в жизнеописании Калигулы. Он, чтобы физиологически ощутить свое богатство, в экстазе извивался обнаженным на грудах золота и, подобно Клеопатре, пил растворенные в уксусе жемчужины.

От безделья Антоний пристрастился к рыбной ловле. В один из дней не клевало, и он решил бросить это занятие, но тут подошла Клеопатра, и рыбак стал таскать крупную рыбу одну за другой. Оказалось, что добычу ему на крючок незаметно насаживали ловцы жемчуга, и на другой день царица решила подшутить над любовником и приказала вместо рыбы подцепить на крючок колбасу, которую и вытащил изумленный рыболов. Клеопатра сказала ему при этом, что пусть он удочки оставит египтянам, а сам бы ловил города и государства.

Но Антонию было не до того. Клеопатра устраивала не только пиры, но всенародные праздники и карнавалы, на которых они одевались Бахусом и Афродитой. Тысячи людей, одетых нимфами, сатирами, амурами и т. д., сопровождали их, и практически все жители Александрии принимали участие в этих развлечениях, переходивших в пьяный разгул с музыкой и непристойными танцами. Когда любовники пресыщались пирами, они одевались в одежду простолюдинов и отправлялись на поиски приключений в портовые кабаки, где Антоний участвовал в драках, если покушались на его подружку, и гордился, что всегда отбивал ее от посягательств пьяных собутыльников. Клеопатра, говорят, умела грязно и непристойно ругаться, так что и сама умела за себя постоять.

Напомним, что в это время Луций, брат погрязшего в пирах и сладострастии триумвира, был осажден Октавианом в Перузии, а его законная жена Фульвия принимала самое активное участие в этой войне. Но он был не в состоянии, как и Цезарь в свое время, оторваться от сладостных утех с царственной чаровницей. Но когда парфяне решили воспользоваться очередной в Риме гражданской войной и вторглись в Сирию, Антоний выступил в Финикию, где враги осадили город Тир. Но тревожные вести из Италии заставили его оставить Восток и двинуться на Запад. В Афинах он встретился с бежавшей туда женой Фульвией и своей матерью Юлией. Затем отправился в Брундизий, но о дальнейших событиях мы уже рассказывали.

Антоний женился, как мы уже знаем, на родной сестре нашего героя Октавии, и они стали жить в Афинах. Аппиан пишет: «Он сменил жизнь вождя на скромную жизнь частного человека, носил четырехугольную греческую одежду и аттическую обувь… беседовал с жителями, слушал лекции. И обед у Антония был греческий; празднества и развлечения он делили с Октавией. Сильна была в это время его страсть к Октавии, так как он вообще быстро увлекался любовью к женщинам». У них родились две дочери – старшая Антония и младшая Антония. Девочки в римских семьях получали родовое имя, поэтому все они, скажем, из рода Юлиев были Юлиями, из рода Клавдиев – Клавдиями и т. п.

Но вернемся к нашему герою. Как мы помним, он женился на беременной Ливии, и она через три месяца родила мальчика, названного Друзом. О супруге Августа, несмотря на то, что она более полувека была женой главы государства, известно немного. Мы уже описывали ее портрет, и, судя по всему, властный и твердый характер позволил ей подчинить мужа. Если при этом иметь в виду, что Октавиан женился, не дождавшись даже конца ее беременности, надо полагать, был сильно в нее влюблен и, как всякий влюбленный, хотел постоянно быть рядом с ней. Много домыслов среди историков вызывал тот факт, что у них не было общих детей (единственное их чадо оказалось мертворожденным), в то время как у Октавиана была дочь от Скрибонии, а у нее от Тиберия Нерона – двое сыновей. Так что дело тут не в бесплодии жены или мужа. Так или иначе, несмотря на желание Октавиана иметь детей от Ливии, этого так и не случилось. Родившегося вскоре после свадьбы мальчика (от Тиберия Нерона) Октавиан признал своим ребенком, но вместе со старшим сыном Ливии, Тиберием, отослал к законному отцу. И лишь после смерти первого мужа Ливии они поселились в его доме.

Известно, что наш герой не упускал случая залезть под тунику девушки или под платье замужней женщины. Антоний, отвечая на упреки Октавиана в отношении его связи с Клеопатрой, писал ему: «С чего ты озлобился? Оттого, что я живу с царицей? Но она моя жена, и не со вчерашнего дня, а уже девять лет. А ты как будто живешь с одной Друзиллой? Будь мне неладно, если ты, пока читаешь это письмо, не переспал со своей Тертуллой, или Терентиллой, или Руфиллой, или Сальвией Титизеннией, или со всеми сразу – да и не все ли равно в конце концов где и с кем ты путаешься?» Как видим, приведены здесь даже конкретные имена женщин, с которыми Август имел связь, причем надо иметь в виду, что Антонию из Александрии трудно было уследить все интрижки своего политического соперника. К этому следует добавить, что Ливия, зная о пристрастии своего мужа к девственницам, сама, говорят, подсылала к нему красивых девушек.

У них не было детей, быть может, и потому, что этого не хотела сама Ливия. Она сильно любила своего старшего сына Тиберия и страстно хотела видеть его преемником своего мужа. Всячески этого добивалась и своего достигла. Когда в юношеском возрасте умерли внуки Августа, усыновленные им законные наследники трона, в народе стали говорить, что это случилось не без участия императрицы. И даже смерть мужа приписывают ее злому умыслу. Тацит называл ее «опасной для государства матерью и злой мачехой для семьи Цезарей».

Сам Август относился к своей жене не только почтительно и с уважением, но и, похоже, побаивался ее и робел при встречах. Этому может служить подтверждением тот факт, что, прежде чем идти к Ливии с разговором, записывал то, что хотел ей сказать или обсудить. А он советовался с ней по самым важным государственным делам и решал их часто, прислушиваясь к ее мнению. Так что можно сказать, что Ливия реально влияла на государственную политику. Просто удивительно, еще раз скажем, что о жизни ее и реальных поступках мало что известно. Из этого следует, что это была чрезвычайно хитрая, умная и скрытная женщина, любившая власть и умевшая добиваться своих целей весьма надежными и тайными средствами. Еще раз вспомним, что Калигула называл ее «Одиссеем в женском платье».

Ливия, прямо скажем, нетипичный образец женщин того времени. Процесс эмансипации был если не в самом разгаре (ярко и горячо это разгорится позже), но уже набирал стремительную силу. Вот об этом мы сейчас и поговорим, и это важно, потому что Август был сторонником патриархальных устоев, и равноправие полов было для него просто за пределами понятий о гражданском обществе. Собственно, это, как увидим, и стало трагедией для его дочери и внучки.

В ранней Римской республике, когда у женщин практически не было никаких прав, тем не менее жена именовалась domina, то есть госпожа, и была действительно полной хозяйкой в доме. Несмотря на то что римские женщины отличались суровой патриархальной нравственностью и мужественным характером, они все же оставались женщинами, и даже консулу, жесткому консерватору Катону Старшему, так и не удалось запретить римлянкам носить золотые кольца и украшения и кататься на колесницах. А это им воспрещал принятый в двести пятнадцатом году, когда шла война с Ганнибалом, Оппиев закон (lex Oppia), по которому им и возбранялось пользоваться экипажами и носить яркую одежду. Но война кончилась, и женщины потребовали отменить этот закон. На Капитолии практически каждый день собиралась толпа женщин и митинговала. Этот «мятеж» и пытался подавить Катон, но у него ничего не вышло. Его оппонент, трибун Луций Валерий, приводит (по Ливию) такие аргументы по отмене Оппиева закона. Мы, мужчины, говорил он, ведь носим тогу с красной полосой, и даже покойников на костре покрывают пурпуром. «Так ужели одним только женщинам запретим мы носить пурпур? – спрашивает он. – Выходит, тебе, муж, можно коня покрывать пурпурным чепраком, а матери твоих детей ты не позволишь иметь пурпурную накидку! Что ж, даже лошадь у тебя будет наряднее жены?» Убийственный аргумент, не правда ли? В результате закон Оппия был отменен в сто девяносто пятом году. И женщины, к негодованию Катона, стали разъезжать по Городу в колесницах, «как триумфаторы, одержавшие победу над законом». Он не без горечи вынужден был признать, что «во всем свете мужчины управляют женщинами, а мы, владычествуя над всеми мужчинами, управляемы своими женами».

Увы, это зачастую так, а уж в случае с нашим героем – несомненная истина.

Но продолжим экскурс в историю женской эмансипации в Древнем Риме. Некоторые исследователи полагают, что начало этому положили победоносные войны с Карфагеном. В Рим хлынула награбленная восточная роскошь и рабы. Если раньше, в патриархальную эпоху, римлянин пахал землю и защищал ее от врагов, то с появлением новых бескрайних земель, которые теперь обрабатывались бесплатной рабочей силой, труженик превратился в богатого рабовладельца, который заполнял образовавшийся досуг обустройством быта привозной роскошью и т. д. Соответственно их жены во многом также получали экономическую свободу, а это, сами понимаете, что означает.

Правда, все это гораздо сложнее. Одним из результатов победоносных войн стало также и обнищание исконного италийского крестьянства вследствие того, что привезенный из завоеванных провинций хлеб и другие сельхозпродукты оказались дешевле, разрушили рынок, а разорившиеся земледельцы, превратившись в люмпенов, приходили в Рим и вели жизнь бездельников, поставляя на выборах голоса богатым олигархам. Но к этим социальным вопросам мы придем в свое время, а теперь обратимся к источникам.

Тит Ливий в своей «Римской истории от основания Города» пишет, что именно после окончания пунических войн появились в обиходе римлян «пиршественные ложа с бронзовыми накладками, дорогие накидки и покрывала, ковры и салфетки, столовое серебро чеканной работы, столики из драгоценных пород дерева». С тех пор, продолжает историк, «повелось приглашать на обеды танцовщиц и кифаристок, шутов и пантомимов, да и сами обеды стали готовить с большими затратами и стараниями». Полибий также пишет о проявившейся после завоеваний тяге к роскоши, другие древние историки сообщают и о том, как это повлияло на архитектурный облик столицы и т. д.

Изменившийся образ жизни, естественно, изменил и римлянок. Особенно ярко это проявилось в эпоху поздней Республики. Женщины стали не только в соответствии со своими естественными склонностями обустраивать свой быт, удовлетворять страсть к новой одежде и украшениям, интересоваться театром и поэзией, но и встревать в политические козни. Гай Саллюстий Крисп в «Заговоре Катилины» пишет, что к своему заговору Катилина привлек «также и нескольких женщин, которые вначале могли добывать огромные средства, торгуя собой; впоследствии, когда с годами уменьшились только их доходы, но не их роскошь, они наделали больших долгов. С их помощью Катилина считал возможным поднять городских рабов, поджечь Город, а мужей их либо привлечь на свою сторону, либо убить». Здесь любопытно отметить, что аристократки не гнушались ради денег заниматься проституцией. Среди таких сторонниц Катилины Саллюстий называет Семпронию, жену консула и мать того самого Децима Брута, принимавшего участие в заговоре против Цезаря, и который не хотел отдавать своей головы «на отсечение». Вот что Саллюстий о ней пишет: «Ей всегда было дорого все что угодно, но только не пристойность и стыдливость; что берегла она меньше – деньги ли или свое доброе имя, было трудно решить. Ее сжигала такая похоть, что она искала встречи с мужчинами чаще, чем они с ней. Она и в прошлом не раз нарушала слово, клятвенно отрицала долг, была сообщницей в убийстве; роскошь и отсутствие средств ускорили ее падение. Однако умом она отличалась тонким, умела сочинять стихи, шутить, говорить то скромно, то нежно, то лукаво; словом, в ней было много остроумия и много привлекательности». Сообщает он и о том, что она умела играть на музыкальных инструментах и хорошо знала греческую и римскую литературу.

Ну а поэты воспевали, в духе времени, свободную любовь. Вспомним любовную лирику великого Катулла, где главной героиней фигурирует Лесбия, возлюбленная поэта. В действительности ее звали Клодией, и она была сестрой народного трибуна Клодия (политический агент Цезаря, известный тем, что изгнал из Рима Цицерона) и женой консула Метелла Целера, которого, как говорят, она отравила. Цицерон называл ее «всеобщей подружкой», потому что за ней волочились многие, привлеченные ее красотой, образованностью и славой ветреной матроны. Те краски, какими Саллюстий написал портрет Семпронии, вполне годятся и для изображения Клодии. Впрочем, была ли она аморальной преступницей, какой ее описывает Цицерон, либо ангелом, какой ее видел Катулл, мы теперь судить не можем, но не подлежит сомнению, что была она женщиной ветреной, искусной в любви и ею владела непомерная страсть к деньгам, комфорту и развлечениям. Ее образ жизни в Риме был хорошо известен, и оскорбительные надписи в адрес Клодии появлялись даже в нечистых общественных местах – банях и туалетах. Скандальная связь блудливой богатой патрицианки и провинциального поэта из Вероны была в Риме хорошо известна, да и сам Катулл секрета из этого не делал, читая друзьям и распространяя свои элегии в списках. Страсть поэта к знаменитой римской куртизанке дала миру шедевры любовной лирики, передающие в тонких психологических нюансах высокое чувство любви.

Впрочем, культуре того времени мы посвятим отдельную главу, а теперь продолжим тему эмансипации. Ко времени падения республики женщины уже активно встревали во все государственные дела и во многом определяли политические приоритеты. О Ливии мы уже говорили, и у нее хватало ума быть лишь «серым кардиналом» и не возбуждать общественное мнение открытыми притязаниями на власть. Но прошло совсем немного времени, и Агриппина младшая, выйдя замуж за родного дядю, императора Клавдия, решила править за него, но, когда он стал ее урезонивать, отравила его и возвела на престол своего сына Нерона, которому тогда было семнадцать лет. Став практически регентшей при нем, она не только реально управляла Римской империей, но и пыталась присвоить себе атрибуты власти, за что в конце концов и поплатилась. В Древнем Риме таких прецедентов никогда не было, верховная власть всегда принадлежала мужчинам, да и Нерон оказался юношей с норовом и не стал терпеть властолюбия матери, отправив ее в мир иной с помощью кинжалов своих верных морских офицеров.

А в эпоху Антонинов жены императоров уже официально получали титул «мать сената и народа». Женщины стали настолько вмешиваться в мужские дела, что сенат вынужден был решать вопрос о том, следует ли наместникам провинций брать с собой своих жен, потому что именно они провоцировали взяточничество, казнокрадство и прочие лихоимства.

В более поздний период эмансипации в Риме было, пожалуй, столько, сколько и теперь, если не больше. Император Гелиогабал, например, создал так называемый малый сенат (senaculum), где заседали жены сенаторов и иных государственных деятелей. Они имели даже свой церемониал, ранги, знаковый этикет, отличавшие одну даму от другой. У одной носилки отделывались золотом, у другой – серебром, у третьей – слоновой костью, обувь соответственно рангу украшалась бриллиантами и другими драгоценными камнями. В то время появились не только женщины-адвокаты, но даже женщины-атлеты и гладиаторы!

Коль скоро мы затронули эту тему, то нельзя обойти самую древнюю, как говорят, профессию. Свободная любовь существовала всегда и везде. И Рим исключением не был. Сразу возникает соблазн процитировать говорливого Цицерона: «И в самом деле, когда же этого не было? Когда это осуждалось, когда не допускалось, когда наконец существовало положение, чтобы не было разрешено то, что разрешено?» Действительно, даже суровый моралист Катон одобрял продажную любовь из тех соображений, что неженатому юноше лучше удовлетворять похоть с девкой, чем «трогать женщин замужних», как, помнится, пишет Гораций в «Сатирах». В социальном отношении жрицы Венеры и Купидона были рабынями или вольноотпущенницами и не считали свое занятие зазорным. Как, впрочем, и общество, будучи рабовладельческим, не видело в занятии проституцией никакой безнравственности. Существовали, разумеется, публичные дома, лупанары, и в Помпеях теперь мы можем увидеть темные клетушки с эротическими, скорее даже порнографическими, росписями на стенах, где цвела продажная любовь. Были, как и теперь, также дешевые уличные шлюхи, промышлявшие возле бань, цирков, театров и т. д. Судьба их большинства, конечно, незавидна, но история знает поразительные случаи, когда, например, циркачка и проститутка Феодора, отдававшаяся за кусок хлеба, стала женой Юстиниана, императора Византии.

Весьма популярными служительницами Венеры были гетеры. Слово это греческое, означает «спутница». «Спутницы радости», как называл их Демосфен, – в основном актрисы, танцовщицы, арфистки и флейтистки, в обществе которых любили проводить досуг аристократы. Эти женщины умели развлечь гостей остроумной беседой, декламацией стихов, игрой на музыкальных инструментах, эротическими танцами и т. д. Среди них были свои знаменитости, вокруг которых возникали своеобразные литературно-философские салоны, и их любили посещать популярные тогда поэты, философы, государственные деятели. В Древней Греции некоторые гетеры пользовались большой известностью, вспомним Диотиму, которую уважали Сократ и Платон, Лаису из Коринфа, восхищавшую Диогена, знаменитую Аспасию, покорившую сердце Перикла настолько, что он развелся с женой и женился на ней. Нельзя не вспомнить знаменитую Фрину, которая позировала великому Праксителю для статуи Афродиты Книдской. По этому поводу гетеру обвинили в кощунстве, но ее адвокат на суде сорвал с подсудимой одежду, и судьи, вынужденные признать, что красота этой женщины божественна, оправдали Фрину. Среди римлян, любителей такого досуга, можно назвать диктатора Суллу, философа и оратора Цицерона и многих других.

К разряду образованных гетер можно было бы отнести и некоторых эмансипированных представительниц высшего класса, таких, как уже упоминавшиеся Семпрония и Клодия, если бы не их положение в обществе и образ жизни. Саллюстий, как помним, писал, что они также торговали своим телом и наживали этим большие состояния. Правда, как сообщает Ливий, уличенных в этом женщин наказывали штрафом и даже отправляли в ссылку. Любопытен в этом отношении указ императора Тиберия, запрещавший женам, дочерям и внучкам римских всадников любить за деньги.

О попытках Августа улучшить нравственность путем введения брачного законодательства и прочих юридических запретов мы поговорим позже.


Глава IV. На суше и на море

Рим постоянно находился в состоянии войны, и поэтому денег на содержание армии требовалось чрезвычайно много. А уж если, как в описываемое время, когда вместе с оборонительными и завоевательными войнами шли и гражданские, легионы пожирали практически весь бюджет государства, правители вынуждены были вводить все новые и новые налоги, что вело к чудовищному недовольству римлян и италиков, которое росло еще больше в связи с нехваткой продуктов. Коварный Секст Помпей недолго соблюдал Мизенское соглашение. Самой важной причиной стало то, что Антоний не торопился отдавать под его управление Пелопоннес, предпочитая сам обирать несчастных греков. Ситуация тут была очень щекотливая. Антоний утверждал, что пелопоннесцы ему должны, и он предлагал Помпею собрать эти деньги и передать ему, Антонию, либо подождать, пока это сделает он сам. Провинцию с долгами морской разбойник принимать не захотел, вновь стал грабить берега отечества и не пускал в италийские гавани корабли с зерном. Он вновь стал принимать беглых рабов, необходимых ему для гребного флота. И это не могло нравиться римским рабовладельцам, лишавшимся бесплатной рабочей силы как в городе, так и в деревне. Секста Помпея называли тогда «рабом своих рабов и вольноотпущенником своих вольноотпущенников». И всерьез боялись того, что Секст, если одержит победу над триумвирами, сделает свободных невольниками, а своих рабов – господами.

Вновь возникала угроза голода, столица роптала. Люди говорили, как мы читаем у Аппиана, «что договор принес с собою не облегчение, а появление еще четвертого тирана». То есть ситуация повторялась, и перед Октавианом ребром встал вопрос о противодействии морскому разбойнику. Весьма любопытно, что Помпей Великий, отец Секста, в свое время, в шестьдесят седьмом году, очистил Средиземное море от пиратов, и было возобновлено нормальное торговое судоходство. Римляне боготворили его за это и носили на руках, а его сын тридцать лет спустя восстановил пиратство в еще большем и угрожающем размере.

Начало неизбежной войне положил, как ни странно, адмирал разбойничьего флота Менодор, который был в фаворе у Секста Помпея и управлял островами Корсикой и Сардинией. Он был вольноотпущенником, то есть бывшим рабом Помпея Великого. Антоний считал его своим, потому что приобрел имущество Помпея, когда тот был признан врагом народа, и намеревался схватить Менодора и казнить как беглого раба. Из источников мы узнаем, что Менодора то ли оклеветали из зависти, то ли подкупили, а, скорее всего, то и другое, и он предложил Октавиану перейти на его сторону и передать ему оба острова плюс три легиона, не считая других легковооруженных отрядов. Молодой Цезарь долго колебался. Он всегда все основательно взвешивал, прежде чем принять окончательное решение. Написал Антонию в Афины, чтобы тот приехал на совещание в Брундизий, а сам тем временем собирал войска и оснащал корабли для войны с Секстом Помпеем. Однако в Брундизии полководцы не встретились, и Антоний в письме советовал не развязывать войны и не принимать предложение своего беглого раба Менодора. Но оно было уже принято, и Цезарь при встрече с перебежчиком даровал ему свободу и даже ввел в сословие всадников и назначил его одним из флотоводцев под командованием своего адмирала Кальвизия. Кстати, Менодор позже предаст и Октавиана и перейдет к прежнему хозяину, но затем вновь изменит Сексту Помпею.

Прежде чем мы начнем рассказ о морских баталиях, немного просветим читателя о римском военном флоте. Он состоял из военных и грузовых кораблей, и если вторые были парусными, то первые, помимо парусов, могли двигаться с помощью гребцов. По числу рядов весел с каждого борта корабли делились на монеры, биремы и триремы и т. д. Чаще других строили триремы. Такой военный корабль длиной около пятидесяти метров, шириной шесть и осадкой в три метра развивал с помощью ста семидесяти четырех весел скорость до восемнадцати километров в час и снабжен был на случай потопления шлюпками. На носу корабля, примерно на уровне воды, был сооружен таран из меди или железа. Он назывался ростр, что в переводе означает «клюв». Главная трибуна на римском форуме называлась ростральной, потому что была украшена носами вражеских кораблей. Вспомним при этом и ростральные колонны в Петербурге. Экипаж состоял из гребцов, а это были рабы, и матросов, которые управляли кораблем с помощью расположенного на корме рулевого весла, занимались парусами и т. д. Служба на флоте не была престижной, поэтому матросы вербовались в основном из вольноотпущенников или союзников. Но в период военных действий на палубе появлялись и легионеры, потому что римляне в схватках стремились не только потопить корабль или сделать неуправляемым, переломав весла или продырявив борта, но и с помощью крючьев заарканить судно противника, перебросить на него мост и схватиться в рукопашном бою.

В первом сражении столкнулись бывшие соратники – Менодор и Менекрат. Помпей не случайно поручил командование Менекрату, зная, как он ненавидит предателя. Они, едва заметив друг друга, устремились на абордаж, и во время отчаянного морского боя оба были ранены, причем Менекрат, чтобы не попасть в плен, бросился в море и утонул. В целом же это сражение при Кумах закончилось скорее в пользу морских разбойников, потому что Кальвизий, воевавший на другом фланге, потерял много кораблей. Однако флотоводец Помпея Демохар решил ретироваться. Как пишет Аппиан, он «отплыл прямо в Сицилию, как если бы потерял не одного только Менекрата и не один корабль, а весь флот». Это дало возможность Кальвизию починить уцелевшие корабли и выйти на соединение с Октавианом.

Он в это время прибыл во главе внушительного флота в Регий, самый южный порт Италии, и ему донесли, что стоявший совсем рядом, в сицилийском городе Мессана, Помпей имеет в своем распоряжении всего сорок кораблей. И ему все советовали напасть на противника, но он отказался, сказав, что лучше дождаться подкрепления. Еще раз напомним, что Август не любил рисковать и исповедовал не натиск и мгновенные марш-броски, как Цезарь, а хорошо обдуманные операции. «Торопись не спеша» – вот его любимое изречение. Но, к сожалению, молодой полководец принял неверное решение. Демохар соединился с Помпеем в Мессанском проливе, и пираты прижали флот Октавиана, вышедший навстречу Кальвизию, к берегам. Корабли бились о скалы и погибали, не вступив в бой. Император сумел выбраться на скалистый берег и организовал высадку на сушу, в то время как помпеянцы внезапно прекратили атаку и отошли. Они первыми увидели шедшее к противнику подкрепление – корабли Кальвизия.

Утром поднялся сильный южный ветер, и «все пришло в беспорядок, суда разбивались, срываясь с якорей, наталкивались на берег или одно на другое». Волны швыряли на скалы паруса и обломки, люди также не могли выбраться на берег и погибали. К ночи разыгралась настоящая буря, и «люди гибли уже не при свете, а во мраке». К утру шторм утих, но от флота не осталось и половины – море было усеяно обломками кораблей и трупами. Так описывает Аппиан этот разгул стихии и его последствия.

Молодой Цезарь был страшно удручен поражением. Он оказался в, казалось бы, безвыходном положении. Денег и времени на постройку нового флота не было: римляне уклонялись от уплаты новых, да и старых тоже, налогов и готовы были взбунтоваться по причине постоянной нехватки хлеба, и если Секст Помпей не будет побежден, грядут неизбежные народные волнения с непредсказуемыми последствиями. «Будучи всегда особенно силен в придумывании чего-либо целесообразного, он послал Мецената к Антонию, чтобы переубедить его в том, в чем они взаимно упрекали друг друга за последнее время, и привлечь его к участию в борьбе» (Аппиан).

Меценат, который выполнял в правление Августа функции министра иностранных дел, блестяще справился с возложенной задачей. Антоний с началом весны тридцать седьмого года двинулся из Афин в Тарент с тремя сотнями кораблей. Но наш герой стал осознавать, что на данный момент его силы уступают силам Антония, и если после победы над Помпеем они станут делить его флот и армию, то, вне всякого сомнения, Антоний воспользуется своим преимуществом. Кроме того, ему стало известно, что Антоний послал своего вольноотпущенника Каллия на переговоры с Лепидом. И он под разными предлогами стал оттягивать начало кампании, чтобы дождаться, во-первых, Агриппу, который в Аквитании одержал блестящую победу над галлами, а, во-вторых, ускоренными темпами строить новые корабли. Для постройки нового флота было выбрано место в окрестностях Кум, известное тем, что там, по легенде, высадился Эней. Здесь под руководством Агриппы началось строительство нового флота, более прочного и приспособленного к капризам стихии и оснащенного новым вооружением. Также был выстроен названный Юлиевым порт. Антоний тоже потратил много денег на постройку флота, а он ему, по большому счету, не очень был нужен. Для войны с парфянами требовались сухопутные войска, и он надеялся, что после удачной кампании против Секста Помпея Октавиан не станет чинить препятствий, если он произведет в Италии новый набор.

Антоний, похоже, был более нетерпелив или, что вернее, ему нужны были легионы, поэтому он первый сделал шаг к более тесному союзу, отправив в свою очередь на переговоры свою жену Октавию, чтобы она повлияла на брата. Но тот стал жаловаться сестре, что его бросили на произвол судьбы после злополучной бури, оставив один на один и с голодным народом, и прочими проблемами. Кроме того, он обеспокоен тем, что ее супруг хочет за его спиной сговориться с Лепидом. Ясно, что этот союз будет направлен против него. Сестра успокоила его и сказала, что Каллий ездил к Лепиду в качестве свата. Антоний хочет выдать свою дочь за сына Лепида, вот и все, и никакого тут злого умысла против него нет. И разве не доказательство добрых намерений Антония присылка флота и желание принять участие в борьбе с морским разбойником? Действительно, Секст был враг им обоим, и надо было объединяться. И когда Антоний узнал, что у Октавиана возникли сомнения насчет того, что у него к Лепиду может быть не только матримониальный интерес, он послал к нему того самого Каллия, чтобы Октавиан мог сам допросить его с пристрастием.

Но Цезарь отказался от встречи с вольноотпущенником и назначил место встречи с Антонием на реке Тарент. Переговоры должны были вестись с разных берегов, но Антоний, желая показать дружественные намерения, сел в лодку и поплыл на другую сторону. Не желая показаться трусом, Цезарь поплыл ему навстречу, и они долго препирались, на каком берегу вести переговоры. Цезарь настоял на том, чтобы беседы шли на берегу Антония. Более того, он ночевал в стане Антония без охраны и вообще всячески выказывал абсолютную степень доверия. Конечно, этому в очень большой степени содействовало присутствие сестры. Едва ли она допустила бы вероломство.

Договорились вот о чем. Войну с Помпеем, если с ним так и не удастся договориться, Цезарь начнет будущей весной. Для этих целей Антоний дает ему сто двадцать кораблей, а Октавиан взамен – двадцать тысяч пехоты. Октавия выпросила у мужа еще десять судов, а брат подарил ей в ответ тысячу отборных телохранителей. И так как пятилетнее соглашение между триумвирами, заключенное в сорок третьем году, утратило силу, «они продлили эту власть на следующее пятилетие, не спрашивая уже постановления народа», как пишет Аппиан. И не только народа. Не спросили согласия даже у своего третьего коллеги, Лепида. Было и матримониальное соглашение: по достижению брачного возраста дочь Октавиана Юлия выйдет замуж за одного из сыновей Антония, Антилла. Но этому не суждено было сбыться. Несчастному отроку шесть лет спустя отрубят голову в Александрии. Октавия, прощаясь с мужем, уезжавшим на Восток, также не предполагала, что видит его в последний раз.

Договор, заключенный с Секстом Помпеем, был аннулирован, а сам он, как уже читатель догадался, был объявлен врагом народа. Война с ним возобновилась летом тридцать шестого года. Октавиан выбрал днем отплытия первое июля, полагая, что месяц квинтилий, переименованный в честь Цезаря в июль, принесет ему удачу. Перед походом на берегу моря была произведена церемония «очищения флота». Жрецы приносили жертвы на алтари, затем на ладьях трижды объезжали флот вместе с военачальниками, и часть жертвенных животных бросали в море, часть сжигали на алтарях и молились о благополучном исходе предстоящих сражений.

На Сицилию двинулись с трех сторон войска Лепида, из Африки, флот Антония из Тарента во главе с Тавром, и сам Цезарь плыл из Дикеархии. Но Нептун явно симпатизировал Помпею. Огромный флот Лепида, состоящий из семидесяти военных кораблей и тысячи транспортных судов, на которых плыли двенадцать легионов и пять тысяч нумидийских всадников, попал в шторм, и часть кораблей пострадало, но Лепиду все же удалось высадиться и начать на суше боевые действия. Вышедшие из Тарента суда вынуждены были из-за бури вернуться обратно. Ну а флот Цезаря был почти весь уничтожен. Вот как это описано Аппианом в семнадцатой книге «Гражданских войн»: «Цезарь, когда началась буря, спасся в защищенный Эрейский залив, потеряв один шестивесельный корабль, погибший вблизи мыса. С переменой южного ветра в заливе, открытом на запад, началось волнение, причем нельзя было ни выплыть из залива против ветра, ни удержать на веслах или якорях. Корабли разбивались один о другой или о скалы». Да, что и говорить, не любил Октавиана Нептун.

Секст Помпей теперь полностью уверовал, что является избранником бога морей. Он облачился в лазоревый плащ и принес Нептуну жертвы: в пучину бросали коней и живых людей. Удачливый пират настолько верил в свою непобедимость, что не стал даже добивать остатки флота Октавиана и лишь послал вновь переметнувшегося к нему Менодора с семью кораблями понаблюдать за действиями противника. Кстати, удравший из-под опеки Кальвизия изменник подставил тем самым и своего командира – Кальвизий был заменен Агриппой. Но Менодор под предлогом, что ему не доверили командовать флотом, решил опять изменить Помпею. Он заявил, что перебежал к Помпею, потому что был обижен Кальвизием, а теперь, когда командующим стал Агриппа, он вновь готов служить Октавиану, который простил измену, но поменял командиров кораблей Менодора, а за ним самим приказал следить как можно бдительнее.

Наш герой вновь оказался в чудовищном положении. Казалось, все потеряно, и следовало ждать еще худших неприятностей, как это всегда и бывает при неудачах, которые, по обыкновению, следуют одна за другой. Но Октавиан обладал удивительной настойчивостью в достижении целей. Он не только всегда находил выход из трудного положения, но и учитывал свои ошибки, анализировал и планировал новые шаги с особой тщательностью, имея в виду поправки на непредвиденные обстоятельства. Несмотря на то что лето двигалось к концу, он решил отремонтировать корабли и вновь попытать военного счастья. Зимой римляне почти никогда не вели боевых действий. И ему советовали отложить кампанию на следующий год, но голод в Риме и недовольство населения принуждали действовать незамедлительно. Он послал Мецената в столицу, «где было еще много таких, которые увлекались памятью о Помпее Великом и полны были обаяния славы этого человека». Впрочем, голодный народ едва ли слишком сильно «увлекался памятью о Помпее», хотя римляне, конечно, помнили, что он в сорок дней справился с пиратами и хлеб тогда щедрой рекой устремился в Рим. Поэтому в столице шли издевательские разговоры о бездарности Цезаря и как полководца, и как переговорщика.

После починки флота Октавиан, как помним, передал командование над ним Агриппе, который в сражении при Милах одержал победу. Правда, это была скорее разминка перед решающим сражением. Противники проверяли свои сильные и слабые стороны. Более крупные и мощные корабли при абордаже наносили существенный вред легким и подвижным пиратским судам, которые зато легко могли маневрировать. Агриппа применил новые приемы в этой морской войне – с помощью катапульт выстреливались обитые железом бревна с крючьями («вороны»), которые удерживали корабль противника, не давая ему маневрировать и принуждая идти на абордаж и последующему рукопашному бою. Наблюдавший за этим Помпей, увидев, что к Агриппе идет подкрепление, дал сигнал к отступлению. В этом морском сражении пираты потеряли тридцать кораблей, в то время как флот Агриппы всего пять.

Октавиан, как пишет Светоний, перед этим сражением так крепко заснул, что его не могли добудиться, и Антоний позже издевательски по этому поводу ерничал, что Август во время боя валялся, как бревно, брюхом вверх и т. д.

Убедившись, что сражение выиграно, и полагая, что Помпей будет дожидаться следующего дня для новых военных действий, Цезарь отплыл со своим флотом и армией к Тавромению, намереваясь взять этот город и закрепиться там. Когда он сходил на берег, то поскользнулся, и это было у древних дурным предзнаменованием. И если Цезарь игнорировал все эти суеверия и всегда поступал в соответствии с военной обстановкой, то Август был в этом отношении сильно подвержен вере в приметы, гадания, предсказания гаруспиков и авгуров. Едва войско Цезаря стало обустраиваться на берегу, как вдруг, словно снег на голову, появился флот Помпея, а на берегу – конница и пехота. И если бы не вечерние сумерки, туго пришлось бы Октавиану. Утром, засветло, он решил уйти на кораблях, чтобы не оказаться в ловушке, оставив для обороны три легиона, пятьсот всадников и еще две тысячи ветеранов и легковооруженных.

Помпей, однако, в этот ранний час тоже не дремал, и грянул новый морской бой, который закончился к ночи полной победой морского разбойника. Весь флот нашего героя был полностью разгромлен. Некоторые уцелевшие суда сумели уйти в Италию, остальные были сожжены противником. Итак, в очередной раз битва на воде была проиграна. Нептун ли, который покровительствовал Сексту, был тут виной? Задумаемся над этим и, видимо, придем к определенному выводу о невысоких флотоводческих талантах нашего героя, который на этот раз спасся просто чудом. «Божество привело его, – пишет Аппиан, – в Абальский залив с одним только оруженосцем, без друзей, телохранителей, рабов». Он впал в такое отчаяние, что приказал некоему Прокулею, видимо, оруженосцу, себя убить.

Оставленная им армия оказалась осажденной в лагере, и Помпей решил взять противника измором. Но военачальник Октавиана Корнифиций решился на очень сложный и опасный маневр по склону Этны и соединился с Агриппой. У Аппиана это описано очень ярко и с подробностями. Видимо, вулкан не так давно давал о себе знать, потому что воины обжигали себе подошвы ног и задыхались от горячей пыльной золы, с остервенением стремясь к источнику. И именно жажда толкала их вперед, несмотря на то что противник постоянно атаковал.

Все вооруженные силы Октавиана сосредоточились теперь в Тиндариде. Это была внушительная армия: двадцать один легион, двадцать тысяч конницы, пятьсот легковооруженных. С такими мощными сухопутными силами удалось овладеть мысом Милы, но это ничего не решало. До тех пор, пока Секст Помпей царил на море, Риму не видать хлеба и прочего импорта, а это означало голод и волнения. Не случайно нашему герою пришлось вновь посылать в столицу Мецената, который прибегнул к усмирению волнений военной силой и казням вожаков.

Секст Помпей, видя, что сухопутные войска Октавиана, постепенно овладевая островом, отрезают пути снабжения продовольствием, и, понимая, что численное превосходство вражеских сил неизбежно приведет к потере Мессаны и других портов, предложил Цезарю решить противоборство в морском сражении. «Хотя Цезарь и сторонился всего, связанного с морем, так как до сих пор не имел успеха на нем, однако, стыдясь отказаться, принял вызов. Назначен был день, к которому обе стороны снарядят по триста кораблей, снабженных всевозможными башнями и машинами, какие только могли придумать».

Решительное сражение произошло третьего сентября в заливе неподалеку от Навлоха. Для сухопутных войск, расположившихся по берегам, залив превратился в гигантскую водную арену с шестью сотнями кораблей, сцепившимися, как гладиаторы, в смертельной схватке. И воины на берегах, как на зрелищах в Риме, криком и бряцанием оружия реагировали на тот или иной эпизод боя. Командовавший флотом Агриппа был очень талантливым в военной области человеком. Он побеждал, как и Гай Юлий Цезарь, почти всегда. И в этой морской баталии Агриппа проявил себя с самой лучшей стороны, тактически переиграв такого многоопытного и легендарного флотоводца, как Секст Помпей. Победа была одержана полная и безоговорочная. Побежденный царь морей вынужден был бежать, оставив на произвол судьбы свои сухопутные части, которые сдались Цезарю. Помпей поспешил в Мессану, где загрузил награбленным добром семнадцать кораблей, и отплыл на Восток, надеясь на милосердие Антония, «мать которого он выручил в подобных же обстоятельствах». Однако Антоний, не желая ссоры с Цезарем и узнав о предательских сношениях Секста с парфянами, приказал казнить сына Помпея Великого.

Но после его бегства на Сицилии разыгралась еще одна историческая драма. Как мы помним, в этой военной кампании участвовал также и Лепид, третий триумвир, лишенный другими двумя, Цезарем и Антонием, равноправного участия в управлении государством. Вместе с Агриппой он осаждал Мессану после бегства Секста Помпея. Оборонявшие город драться не хотели, и их военачальник Плиний предложил начать переговоры. Лепид, несмотря на предложение Агриппы дождаться Октавиана, заключил не только перемирие, но и, чтобы привлечь на свою сторону восемь легионов Плиния, разрешил им грабить город вместе со своими солдатами. Таким образом, под его началом оказалось двадцать два легиона пехоты, не считая конницы. И он, как замечает Аппиан, «возомнил о себе». Лепид приказал не впускать в занятые им сицилийские города войска Цезаря и вообще давал понять, что Сицилию он никому не отдаст. Октавиан попытался вступить с ним в переговоры, упрекая в вероломстве, на что Лепид ответил, что он отдаст ему не только Сицилию, но и свою провинцию Африку, если ему вернут прежнее положение в государстве. В ответ Октавиан разразился бранью и угрозами. Он стал подсылать в лагерь Лепида своих людей, чтобы они обещали солдатам высокие награды, если перейдут к нему. Первыми дрогнули помпеянцы. Они прекрасно понимали, что односторонний договор с Лепидом без санкции Октавиана непрочен, а легионеры Лепида были обижены на него, что он позволил грабить Мессану не только им, но и их вчерашним врагам.

Поэтому, когда Октавиан вошел в лагерь противника всего лишь в окружении свиты и объявил, что хочет не войны, а мира и равной для всех награды, первыми принесли свои знамена помпеянцы. Лепид выскочил из своей палатки и схватился за оружие. В завязавшейся схватке Цезарь получил удар копьем в панцирь и убежал под смех солдат Лепида. И тем не менее они были настроены перейти на сторону Цезаря. Когда начался массовый переход солдат вместе со знаменами легионов, Лепид и угрозами, и уговорами пытался их остановить, но в ответ кто-то сказал, «что, мертвый, он их пропустит… Лепид в короткое время оказался ни с чем. Переменив одежду, он пошел к Цезарю, причем солдаты сбежались посмотреть на это, как на зрелище. Цезарь встал при приближении Лепида и, не допустив его упасть к своим ногам, отослал в Рим в одежде, в какой он был, в одежде частного лица, а не полководческой; за ним осталось только его жреческое звание». Сан великого понтифика, то есть главного священнослужителя, был пожизненным, поэтому лишить Лепида этого жреческого звания было никак нельзя, разве что его умертвив. Что и предлагали сделать сами перебежчики. Но Октавиан не захотел его смерти, ведь он был другом его приемного отца, и Лепид прожил долгую жизнь в почетной ссылке, в городке Цирцей, что к югу от столицы.

Итак, наследник Цезаря оказался победителем в череде гражданских войн и оказался вместе с Антонием на вершине власти. Триумвират после бескровного поражения Лепида сам собой распался. У Октавиана, в очередной раз объявленного императором, оказалось огромная армия из сорока пяти легионов, которая требовала наград и денег. На награды Император Цезарь (так стал называть себя Октавиан по примеру Гая Юлия Цезаря) не скупился. Венки, бляхи, золотые цепи и прочие почетные знаки отличия получили многие, но солдаты рассчитывали на другие награды. О чем во всеуслышание заявил военный трибун Офиллий. Он сказал, что венки и пурпурные одежды – детские игрушки, они ждут от императора денег и земель. Больше этого человека никто не видел. Он исчез бесследно. После этого солдаты опасались выступать поодиночке и хором выкрикивали требования денег и роспуска. Напрасны были выступления императора со словами о гражданском долге и дисциплине. Брожение и смута продолжались, но Цезарь, многоопытный интриган, всеми способами перетягивал на свою сторону вожаков. Когда читаешь Аппиана, то бросается в глаза, что Октавиан всегда был осведомлен о том, каково настроение в его войсках, что делается в стане врага, каковы планы и намерения полководцев противника и т. д. Из этого явно следует, что Август широко пользовался услугами шпионов и сексотов, и, похоже, это была широкая и хорошо организованная сеть.

Ветеранам сражений при Мутине и Филиппах, а таких набралось около двадцати тысяч, он все-таки отпуск дал и отправил на близлежащие острова, чтобы они не мутили здесь воду. Оставшимся он говорил, что те были распущены против его воли, а тем, кто остался, пообещал выдать по пятьсот драхм и сулил богатую добычу в войне с иллирийцами. В конце концов дисциплина была восстановлена, и Октавиан распорядился наложить на Сицилию контрибуцию в размере тысячи шестисот талантов и назначил наместников в провинции, в том числе и Африку, отобранную у Лепида, куда был назначен Статилий Тавр.

После этого армия двинулась в Италию. Встречали молодого Цезаря (ему как раз исполнилось двадцать восемь лет) с восторгом. Народ ликовал, предвкушая долгожданные поставки хлеба, а сенат, по обыкновению, склонил голову перед победителем и назначил ему всевозможные почести, из которых он принял только то, чтобы день победы стал праздником, и согласился на сооружение своей на Форуме золотой статуи с надписью: «На суше и на море он восстановил нарушавшийся долгими распрями мир». Агриппа, одержавший блестящую морскую победу при Навлохе, был награжден золотым, сплетенным из весел, венком и получил огромные земельные владения на Сицилии.

Октавиан выступил с речью перед народом и сенатом, в которой объявил о прекращении гражданских войн, отмене проскрипций и прощении недоимок по налогам и откупам и обещал по возвращении Антония установить прежний, республиканский, государственный строй. Ему была дарована пожизненно, как и в свое время Гаю Юлию Цезарю, должность народного трибуна.

Дальновидный и расчетливый Октавиан никогда не торопился и приводил в жизнь свои планы тогда, когда они, по его расчетам, могли быть выполнены без осложнений. Так же он поступил с войском Секста Помпея. Тогда, на Сицилии, они были приняты под его начало, но были распределены по разным лагерям. Затем он разослал письма командующим с приказом вскрыть их в один и тот же день. В этих посланиях предписывалось арестовать помпеянцев. А так как большинство из них были беглыми рабами, они, а их оказалось тридцать тысяч, были возвращены своим прежним хозяевам. Те из них, чьи хозяева не нашлись (шесть тысяч человек), подверглись безжалостной казни. Были убиты также многие из патрициев, кто в свое время бежал к морскому разбойнику и воевал против триумвиров. Многие друзья Лепида также поплатились своей жизнью. Должность великого понтифика, которую ему предложил сенат, Октавиан оставил Лепиду. Он не хотел его смерти, а этот высший жреческий сан, как уже говорилось, был пожизненным.

Первые после окончания гражданской войны действия Августа были направлены на искоренение разбоя внутри страны и набегов внешних врагов. Больше всего беспокоили италийские берега иллирийцы. «Эллины, – писал Аппиан в Х книге «Римской истории», – считают иллирийцами те народы, которые живут выше Македонии и Фракии». Посмотрим на карту. Адриатическое море омывает как берега Апеннинского полуострова, так и Балканского, где жили иллирийские племена (территория ныне раздробленной Югославии), которые постоянно тревожили италийское побережье.

Иллирийцы, надо сказать, были отважными воинами, и дважды, в сорок восьмом и сорок четвертом годах римляне терпели от них поражения. Военные действия, которые возглавил сам император, длились с тридцать пятого по тридцать третий год, и в результате, как пишет Светоний, «покорены были Кантабрия, Аквитания, Паннония, Далмация со всем Иллириком и далее – Ретия и альпийские племена винделиков и салассов». В двух сражениях он был ранен: повредил во время падения моста голень правой ноги и обе руки, а во второй раз ему так сильно ушибли камнем колено, что он долго лечился. Но, как справедливо пишет Светоний, Август «был далек от стремления распространять свою власть или умножать воинскую славу». К ратным подвигам душа его не лежала, и он охотно доверял своим военачальникам вести военные кампании, в основном Агриппе и Тиберию. В «Деяниях божественного Августа», документе, обнаруженном в тысяча пятьсот пятьдесят пятом году в Анкаре, на стенах храма Рима и Августа (ставшем мечетью), сказано: «Чужеземные народы, которых безопасно можно было простить, я предпочитал сохранять, а не уничтожать». В отличие от своего дяди, который за время войн в Галлии уничтожил миллион человек, и многие народности бесследно исчезли в горниле безудержного геноцида.


Глава V. Антоний и Клеопатра

В конце сорок первого года парфяне решили воспользоваться гражданской войной и нестабильностью в римском государстве и напали на Сирию. Одной из двух армий командовал Квинт Лабиен, который, как помним, был послан республиканцами в Парфию за подмогой. После поражения Брута и Кассия под Филиппами он предложил свои услуги полководца парфянскому царю. Второй армией командовал Пакор, старший сын царя Орода. Им удалось занять всю Сирию и часть Азии. Города сдавались практически без сопротивления, и это объясняется тем, что их жители устали от грабежей и контрибуций, учиненных республиканцами, а затем Антонием. Однако римский полководец Вендитий Басс, человек, кстати, низкого происхождения, в тридцать девятом и тридцать восьмом годах добивается успеха в двух сражениях. В первом он разбил Лабиена, и тот спасся бегством, но на Кипре его убил вольноотпущенник. Во втором сражении погиб Пакор. За эти победы Басс был удостоен триумфа. Антоний, возревновав к победам своего полководца, решил сам возглавить поход в Парфию.

В то время, когда наш герой триумфально отмечал победы: на море над Секстом Помпеем и, бескровную, на суше, над Лепидом, Антоний воевал в Парфии. Но эта военная кампания оказалась неудачной. Хотя, казалось, время для вторжения было выбрано верно: в восточной монархии произошел кровавый передел власти. Престарелый царь Ород после смерти Пакора передал трон своему другому сыну Фраату, а тот, чтобы обезопасить свою власть от претендентов, убил отца и всех своих братьев. Начались кровавые разборки и с другими членами царской семьи, и от этих репрессий многие бежали к римлянам.

Антоний собрал весьма внушительную армию из десяти легионов, десяти тысяч конницы и многочисленные вспомогательные войска. Армия Антония насчитывала сто тысяч человек, и до сих пор никогда еще такими мощными силами римляне не шли на Восток. За поражение Красса в пятьдесят третьем году, как помним, отомстить парфянам хотел еще Цезарь, но не успел. Памятуя о страшном поражении Красса, которого разгромила мощная конница парфян, Антоний решил двигаться на Парфию не по равнине, а через горы Армении, царь которой Артавасд считался другом и союзником Рима и для похода на парфян дал двадцать тысяч воинов. Он посоветовал Антонию наступать через Мидию, союзника Парфии. Соблазн поживиться царской казной подвиг Антония двинуться к городу Фрааспа, столице Мидии. Обоз с осадными машинами в сопровождении двух легионов под командованием Опия Статиена пошел по южной (лучшей, но дальней дороге), а сам полководец с основными силами обогнул горный массив Арарат с севера. Он был уже на подступах к мидийской столице, когда узнал, что противник напал на обоз и Статиен терпит поражение. При этом двигавшиеся в арьергарде армянские войска не стали вступать в сражение и вернулись домой, в Армению. Антоний ринулся на выручку, но опоздал. Легионы были разгромлены, обоз разграблен, и на поле боя Антоний увидел лишь горы трупов. В этом сражении погибли десять тысяч легионеров. Несмотря на то что осадные машины были потеряны, Антоний решил все же штурмовать столицу Мидии. Но все попытки взять город, несмотря на то что была построена новая техника для осады, оказались безуспешными. К тому же парфянские всадники не давали возможности добывать фураж и продовольствие, и в условиях наступающей зимы становилось ясно, что отступление неизбежно.

Оно оказалось просто губительным. Уже на третий день похода конница противника атаковала, и начались кровопролитные схватки. Почти целый месяц армия прорывалась с боями по бездорожью к границе с Арменией. За триста миль тяжелейшего отступления войско Антония сократилось еще на двадцать четыре тысячи человек. Царь Артавасд встретил римлян на границе и сделал вид, что всячески сочувствует полководцу, и у того не было возможности отомстить предателю. Пришлось, как говорится, делать хорошее лицо при плохой игре. Дальнейшее отступление шло по заснеженным горным перевалам, и в этих тяжелейших зимних условиях Антоний потерял от голода и болезней еще восемь тысяч человек.

Остановившись в небольшом селении в Финикии, Антоний впал в депрессию и предался пьянству. И, как пишет Плутарх: «Любовь к Клеопатре, эта страшная напасть, так долго дремавшая и, казалось, окончательно усыпленная здравыми рассуждениями, вспыхнула вновь и разгоралась все жарче, по мере того, как Антоний приближался к Сирии».

Когда наконец появились на морском горизонте долгожданные паруса и царица прибыла вместе с прижитыми от Антония детьми, трехлетними близнецами, Александром и Клеопатрой, он воспрял духом. К тому же она привезла солдатам одежду и деньги для выплаты жалованья. Он признал близнецов своими законными детьми и тут же подарил египетской царице «Финикию, Келесирию, Кипр, значительную часть Киликии, рождающую бальзам область Иудеи и половину Набатейской Аравии». Его как-то мало волновало, что эти страны были завоеваны римским оружием и отданы ему, Антонию, как триумвиру, лишь во временное управление. Он распоряжался ими как своей частной собственностью, передавая эти страны чужому государству (Египет не являлся провинцией Рима). И как очень верно пишет тот же Плутарх, Антоний «прекрасно умел находить благовидные предлоги для самых неблаговидных поступков, он говорил, что величие римской державы обнаруживает себя не в стяжаниях, но в дарениях». Странная, прямо скажем, точка зрения для государственного деятеля. И нетрудно догадаться, какую реакцию это вызвало в Риме.

Но в столицу почему-то поступали отчеты о победах Антония на Востоке, и сенат даже распорядился по этому поводу отслужить благодарственные молебствия. Октавиан и его сестра, законная жена Антония, разумеется, знали о поражении. И Октавия тут же кинулась к мужу, загрузив корабли одеждой, лошадьми и мулами, подарками и прочим. Везла она также две тысячи отборных солдат для личной охраны и деньги. То есть поступила как и Клеопатра, но только та ее опередила. Когда она добралась до Афин, то получила от мужа письмо с приказом оставаться в этом городе и к нему не ехать. Он объяснял это тем, что ему стало известно о распре между царями парфянским и мидийским, поэтому хочет воспользоваться этой ситуацией и еще раз попытать счастья в новом военном походе. Конечно, Антоний блефовал, хоть намерения отомстить парфянам у него, без сомнения, были. Он не хотел, как и всякий неверный муж, чтобы жена застукала его с другой женщиной.

Клеопатра, когда ей стало известно о демарше Октавии, приняла свои меры. Она не стала устраивать скандалы и истерики, как это делают многие женщины на Западе. О нет, у восточных чаровниц своя, проверенная веками тактика. Царица как бы впала в тоску, побледнела и осунулась и в то же время выказывала Антонию все знаки верной любви, но при этом была задумчива и грустна. Придворные доносили, что владычица благословенного Египта хочет умереть. Антонию оставалось принять единственно нужное для царицы решение: он пообещал развестись с Октавией. В доказательство послал в Афины жене письмо, в котором приказывал ей возвращаться в Рим. Это стало не только унижением для нее, но и оскорблением ее брата. Октавиан приказал сестре покинуть дом Антония и переселиться к нему. Но Октавия надеялась, что со временем муж одумается и вернется к ней. Поэтому осталась в доме мужа и продолжала воспитывать как своих дочерей от Антония, так и его сына Юла, рожденного Фульвией.

Отношения между двумя властителями, и без того сложные, становились враждебными. Особенно после того, как Антоний при живой законной жене, Октавии, женился также и на Клеопатре. Трудно сказать, какие были мотивы для этого у римского полководца, прекрасно осознававшего, что по законам его родины такой брак недействителен. Быть может, он, подобно Юлию Цезарю, всерьез верил оракулам, что парфян может победить только царь? Вполне вероятно, если иметь в виду, о чем мы уже не раз упоминали, мифологизированное сознание древних, особенно на Востоке. Кроме того, он так же, как и покойный Цезарь, прекрасно понимал, какое огромное геополитическое значение имеет Египет для военного противоборства с Парфией и дальнейшей экспансии на Восток.

Итак, после встречи в Сирии царица Египта отправилась осматривать свои новые, подаренные Антонием, владения. Заехала она и в Иудею, где список ее любовных побед пополнился царем Иродом. Он был очень хорош собой, и царица не смогла отказать себе в новом любовном приключении. После этого она вернулась в Сирию и увезла с собой в Александрию Антония.

Нельзя не согласиться с мнением историка Ковалева, который писал в своей «Истории Рима»: «В отношениях между Антонием и Клеопатрой не легко определить, где кончаются личные чувства и начинается политический расчет». Оба они чрезвычайно нуждались друг в друге. Ему необходима была материальная база для восточных походов и теперь уже неизбежной борьбы с Октавианом, а ей, понятное дело, такие щедрые дары царствами и территориями давали надежду на возрождение Египта как великой державы, какой она и была при фараонах.

И вновь Антоний и Клеопатра предавались на берегах Нила неге и удовольствиям, вновь пиры и карнавалы, праздники и гулянья. Но воину, пусть и безумно влюбленному, в конце концов это надоедает, и страсть к ратным подвигам зажигается в душе сильнее, чем неутолимая жажда любви.

Антоний решает еще раз попытать счастья на былых полях сражений, но пуще всего ему хочется отомстить коварному армянскому царю Артавасду, кого считал предателем, виновным в неудачном походе в Парфию. Впрочем, он не забыл трудностей предыдущего похода и решил, во избежание очередного со стороны армянского царя предательства, прежде захватить его в плен и овладеть Арменией, обеспечив себе надежный тыл, а уж потом думать о войне с парфянами. Ему удалось с большими трудностями и хитростью заманить Артавасда к себе в лагерь, а там тот был арестован и закован в цепи. Армения после этого была без труда оккупирована римскими войсками.

Это был повод для триумфа, и Антоний не преминул им воспользоваться. Но! Но впервые в истории римского государства триумф был отпразднован не в Риме, а Александрии! Это была, пожалуй, одна из самых роковых ошибок Антония. В общественном мнении соотечественников он стал святотатцем, преступившим вековые традиции, и, более того, продемонстрировал, что столицей мира может стать и Александрия, чего, как знаем, опасались римляне еще при Гае Юлии Цезаре.

Но еще более оскорбительным и совершенно невозможным в сознании римлян стал следующий шаг Антония. После триумфа он сел рядом с Клеопатрой, одетой в узкое платье, как богиня Изида, на золотой трон и провозгласил ее царицей царей, а ее сына от Юлия Цезаря – царем царей! Клеопатра и Цезарион становились соправителями не только Египта, но и Кипра, Африки и Келесирии. Родные дети Клеопатры и Антония, близнецы Александр и Клеопатра, получали в управление Армению, Мидию, Ливию и даже не завоеванную пока Парфию. Младшему их сыну Птолемею предназначались Финикия, Сирия и Киликия. В результате Египет превзошел в своих границах царство времен первых Птолемеев. Вот так щедро распорядился Антоний достоянием римского народа! Хуже того, когда царицу Египта несли по улицам столицы в кресле правительницы, он следовал за ней пешком, как ее подданный. На монетах теперь чеканили ее профиль, и римлянин не возражал, когда его изображали на картинах и в скульптуре как бога Озириса, мужа Изиды.

Конечно, это было возмутительно для римлян. И очень многие сторонники Антония в Риме отвернулись от него. Всем стало очевидно, что гражданские войны, вопреки словам Октавиана, сказанным после морской победы при Навлохе, вовсе не закончились. Этой тайной до этого владели только два человека – Марк Антоний и Гай Юлий Цезарь Октавиан. Оба знали, что прошло время, когда два консула управляли Римом. На Олимпе должен быть только один хозяин. И оба готовились к решающей схватке, но по-разному. Антоний был заранее уверен в победе над «мальчишкой», как он его всегда называл, и ему, зрелому мужу, обладающему огромным военно-политическим опытом, а самое главное – численным перевесом в войсках и флоте, бояться нечего. Поэтому старый солдат продолжал волшебное путешествие на ладье вечного счастья любви с прекрасной египтянкой, которой он в прямом смысле готов был подарить весь мир.

Мы уже писали, что Антоний был склонен к праздному образу жизни, и в Александрии он нашел все, что удовлетворяло его вкусы и прихоти в полной мере. Впрочем, мы уже об этом ранее упоминали, а тут нам хотелось бы немного рассказать о тогдашней столице Египта. Этот город был основан Александром Македонским на месте небольшой рыбачьей деревушки. Архитектор Дейнократ, по преданию, расстелил перед великим полководцем свой плащ, посыпал его песком, пальцем провел линии улиц и посыпал их мукой. Тут же прилетели голуби и стали клевать муку. Это было признано добрым предзнаменованием.

После смерти Александра, как уже говорилось, Египет стал вотчиной Птолемея, и уже через полсотни лет в столице проживало более трехсот тысяч, а в описываемое время население Александрии превышало миллион человек. Построенная греками по плану (как и наш Петербург) столица с широкими, до тридцати метров, улицами была самым красивым городом Древнего мира. Он стал культурным центром, где жили и работали ученые, поэты и художники со всего света. Знаменитая александрийская библиотека насчитывала семьсот тысяч рукописей на разных языках. Александрия была центром древнего космополитизма, ибо здесь процветали все науки и искусства, и недаром кто-то из философов назвал этот город всем миром, а все прочие страны и города – его окрестностями и деревнями. Его улицы украшали многоэтажные жилые дома, великолепные общественные здания, храмы и музеи. Знаменитый Фаросский маяк, возвышавшийся над морем на полтораста метров, и свет которого был виден за девяносто миль, по праву считался одним из чудес света. Дворцовый квартал, занимавший треть города, был отделен высокой стеной и охранялся многочисленной вооруженной стражей. Величественная пышная архитектура и роскошь дворцового убранства поражали воображение. Многочисленная вышколенная челядь прислуживала в огромных залах, наполненных благовониями и звуками музыки во время пиров и иных развлечений, проходивших с невероятной расточительностью и размахом.

Здесь было средоточие всех торговых путей. Разнообразные экзотические товары прибывали из Малой Азии, Карфагена, Сирии и других стран Востока, чтобы растечься затем из александрийского порта по всему миру. В Александрии было хорошо налажено производство папируса, дутого стекла и других товаров, востребованных во многих странах. Вследствие этого экономика Египта была на чрезвычайно высоком уровне, и поэтому Антоний мог не опасаться, что ему не хватит денег на войну с соперником. К тому же в Риме у него было много сторонников, и он надеялся, что ему удастся переиграть Октавиана и в политических играх. Он не учитывал, что его длительное отсутствие в Италии и молва о его расточительстве в пользу египетской царицы сильно подорвали его былой авторитет. Октавиан этим умело пользовался и всячески разжигал неприятие римлянами его образа жизни и поступков в варварской стране.

Между триумвирами началась холодная война. В личных письмах, а также в государственных эдиктах и прочих документах они обвиняли друг друга в несоблюдении соглашений и перечисляли взаимные обиды. Антоний упрекал соперника в том, что тот без его согласия сместил Лепида, что не поделился сицилийской добычей и землями, что непомерными поборами разорил Италию и прочем. Октавиан в свою очередь винил Антония, что тот не поделился армянской добычей, раздал Клеопатре и ее детям римские владения, что казнил без суда Секста Помпея и так далее. Ну а о том, как они обвиняли друг друга в сексуальных излишествах, мы уже говорили и цитировали часть письма Антония. При этом Марка Антония наш герой «обзывал сумасшедшим, утверждая, что дивиться его писаниям можно, но понять их нельзя» (Светоний). Позиции обоих противников становились непримиримыми, и всем стало окончательно ясно, что войны не избежать.

Для нашего героя ситуация к тому времени складывалась неблагоприятная. В тридцать втором году истекали полномочия триумвиров, а консулами на этот год были избраны Гней Домиций Агенобарб и Гай Созий, его недруги и сторонники Антония. В день вступления в должность, первого января, вновь избранные консулы по традиции делали доклад о положении государства. Они напомнили обещание молодого Цезаря вернуть Риму республиканский строй, когда истечет пятилетний срок Мизенского соглашения с Антонием, который готов отказаться от полномочий триумвира, если Октавиан сделает то же самое и если сенат утвердит его распоряжения на Востоке, в том числе раздачу царств и территорий египетской царице и ее детям. Впрочем, докладчик Созий деликатно замял эту неприятную тему и стал сыпать на голову Октавиана все те, уже перечисленные нами, обвинения, которыми упрекал его соперник. Сенат наверняка принял бы составленное консулами постановление в пользу Антония, если бы не сторонник Октавиана, народный трибун Марк Ноний Бальб, наложивший вето.

Самого триумвира в тот момент в Риме не было, а когда приехал, то созвал заседание сената и явился в окружении солдат и своих сторонников, воссел на курульное кресло между консулами и произнес как бы ответную речь Созию. Он сказал, что все обещания Антония – блеф. Он не собирается возвращаться в Рим и отказываться от власти на Востоке и так далее. А если, паче чаяния, Антоний объявится в Риме и сложит с себя власть, то и наследник Цезаря сделает то же самое. Это изложено Ливием с верноподданническим подтекстом. Он был не только современником Августа, но именно с его подачи написал свою «Историю Рима с начала основания Города», которая служит современным историкам одним из источников. По Ливию получается, что кругом виноват Антоний – именно он хотел единовластия и поэтому развязал очередную гражданскую войну. Если смотреть объективно и анализировать не столько источники, сколько мотивы и психологические особенности того и другого соперника, то, по большому счету, эта война была нужна в первую очередь Октавиану. По многим причинам. Сложение полномочий триумвира для Антония было выгодно, оно полностью развязывало ему руки, в то время как для Октавиана это означало новые осложнения. Лишившись триумвирской власти, он обязан был передать всю власть сенату и консулам либо начинать новый виток борьбы с уже новыми претендентами на власть под республиканскими лозунгами. Антоний имел огромную армию и флот, деньги, власть над всем Востоком, счастливый союз с Клеопатрой, любимых детей и так далее, поэтому ему, пятидесятилетнему, погрязшему в развлечениях и удовольствиях, воевать вовсе не хотелось. К войне его подстрекала римская свита, ненавидевшая Клеопатру и желавшая вернуться домой.

На том заседании сената Октавиан заявил, что не будет препятствовать сторонникам любовника Клеопатры, если они уедут в Александрию. Оба консула и три сотни сенаторов покинули Рим. Антоний мог праздновать победу, ибо теперь законная высшая власть в лице консулов была на его стороне. Но зато те, кто остался, были верны наследнику Гая Юлия Цезаря. Надо сказать, что сенат в то время, разросшийся до тысячи человек (при Цезаре было девятьсот), был довольно разнородным по сословному признаку. Помимо патрициев сенаторами становились вольноотпущенники и, как свидетельствует Дион Кассий, даже рабы. Будучи ставленниками триумвиров, они поддерживали того из них, кому были обязаны своим высоким званием. Те семьсот членов сената, оставшихся верными Октавиану, впоследствии не раскаялись. Восемьдесят три из них стали консулами, и сто семьдесят – жрецами.

Римская знать, бежавшая к Антонию, попадала, однако, из огня да в полымя. Они тут воочию убеждались, что Антоний и Клеопатра – настоящая царская чета. Раболепие двора, беспрекословное, без обсуждений и дебатов, исполнение любого каприза царицы, атмосфера порочного гедонизма – все это убедительно доказывало, что римский гражданин превратился в восточного деспота и вряд ли, вопреки обещаниям, вернет Риму республиканский строй. И весьма многие из римского окружения Антония стали смотреть на происходящее уже другими глазами. Октавиан, похоже, на это и рассчитывал, отпуская сенаторов к александрийскому двору. Самым ярким примером может служить история Мунация Планка. Это имя мы уже упоминали в связи с осадой Перузии. Тогда он был на стороне брата Марка Антония – Луция. После победы в этой войне Октавиана Планк бежал вместе с Фульвией в Грецию. Затем оказался в Александрии и стал приятелем Антония, с которым весело проводил время на пирах, и Веллей Патеркул пишет, что во время этих оргий он даже танцевал в коротком синем платье и с венком из тростника на голове. От Антония Планк получил в управление провинцию Азию. Трудно сказать, что стало формальной причиной его разрыва с повелителем Востока (говорят, что Антоний обвинил Планка в том, что он слишком нещадно грабил Азию), но Мунаций бежал в Рим, к Октавиану. И эта обида на Антония, с которым он был на дружеской ноге, и заставила его стать перебежчиком. Так или иначе, но Планк вместе со своим племянником объявился в Риме и так неистово стал обвинять в сенате своего прежнего господина, что вызвал нарекания даже у цезарианцев. Тот же Веллей Патеркул писал, кстати, что Планк страдал болезнью предательства.

Планк оказал Октавиану весьма важную услугу. Он сказал, что знает, о чем написал Антоний в своем завещании, которое хранится в храме Весты. Содержание этого документа, пересказанное Планком, повергло нашего героя просто в шок. Там говорилось, что законным наследником Цезаря он признает не Октавиана, а Цезариона; что завещает похоронить себя, даже если бы умер в Риме, в Александрии; что его территориальные подарки Клеопатре должен утвердить сенат. Кроме того, ей и ее детям он оставлял в наследство колоссальные денежные суммы. Октавиан сразу понял, какую удачу ему преподнес случай. Если этот документ окажется в его руках и будет обнародован, то политическому влиянию Антония в Риме придет конец. Но компромат хранился у весталок, и, по закону, он мог быть предъявлен народу и сенату только после смерти завещателя.

Хранительницы тайны, следуя обычаю, не захотели отдавать этот обличительный документ. Пришлось прибегнуть к силе. И вот когда вожделенное завещание оказалось в руках молодого Цезаря, оно было публично оглашено. Это вызвало, как и предполагалось, всеобщее возмущение. Это было на руку Октавиану, чем он и воспользовался. Дело в том, что на данный момент у него формально не было никаких властных полномочий. Срок триумвирата, как уже говорилось, закончился, а консулом он мог стать только в будущем году, причем совместно с Антонием. Поэтому ему пришла замечательная мысль о присяге. Подобно тому, как это делают воины, так и все граждане обязаны принести клятву верности перед лицом такой серьезной опасности, как узурпация власти человеком, желающим сделать римлян подданными египетской царицы. В «Деяниях Божественного Августа» сказано: «Поклялась мне в верности вся Италия по своей воле и меня вытребовали в вожди в войне, в которой я победил при Акциуме. Поклялись мне также в верности провинции Галлии, Испании, Африка, Сицилия, Сардиния».

Таким образом, война стала окончательно неизбежной. Но так как гражданскими войнами все были сыты по горло, хитрый Октавиан решил объявить войну Клеопатре как захватчице римских владений. По Городу были распущены слухи, что Клеопатра готовит поход на Рим, суля ему судьбу Карфагена, – хочет его разрушить, а Капитолий сровнять с землей. Антоний по решению сената лишался триумвирских полномочий и возможности стать консулом. Узнав об этом, муж Клеопатры прислал своей римской жене Октавии бракоразводное письмо, давая тем самым понять, что его теперь ничто не связывает с соперником. И объявил, что через два месяца после победы над Октавианом, максимум через полгода, он передаст сенату всю полноту власти. И если бы Антоний первым начал военные действия в тридцать втором году, когда в Риме царила неразбериха, его шансы на победу были бы предпочтительнее. Дело в том, что италики хоть и присягнули на верность, но денег на войну давать не хотели. Пришлось ввести новый налог в размере четверти годового дохода для свободных граждан и восьмой части для вольноотпущенников. Это вызвало серьезные волнения и бунты, которые приходилось подавлять силой. Тряс Октавиан также карманы патрициев и жрецов, взывая к их патриотическим чувствам.

У Антония, как мы уже знаем, с финансами проблем не было. Его варварская жена, как Клеопатру называли в Риме, пожертвовала на эту войну двадцать тысяч талантов и отрядила шесть десятков кораблей. Похоже, всесильный восточный властелин, у которого было и численное, и материальное превосходство над соперником, едва ли помышлял о поражении и его возможных последствиях. Подготовка к войне превратилась, благодаря Клеопатре, в постоянный праздник. Из Эфеса, где была уже собрана армия, они отправились на остров Самос, где развлекались по обыкновению с широким размахом. Плутарх по этому поводу писал не без эмоций, что «чуть ли не целая вселенная гудела от стонов и рыданий, а в это самое время один-единственный остров много дней подряд оглашался звуками флейт и кифар, театры были полны зрителей, а хоры усердно боролись за первенство». И далее с изрядной долей сарказма историк вопрошает: «Каковы же у них будут победные празднества, если они с таким великолепием празднуют приготовление к войне?»

После развлечений на острове они прибыли в Афины, и город раболепно склонился перед царственной четой, воздавая Антонию и Клеопатре всевозможные почести. Здесь, в Греции, Антоний, кстати, сделал своей жене еще один дорогой подарок – библиотеку Пергама, состоявшую из двухсот тысяч экземпляров. Затем вновь поездка на другой уже остров, Коркира. Римское окружение всячески убеждало Антония отправить царицу домой, в Египет. Мало того что постоянными пирами и праздниками она отвлекала его от важных дел по подготовке и разработке планов предстоящей военной кампании, она еще и всюду совала свой нос – оспаривала приказы римских военачальников, настаивала на своих мимолетных капризах и все такое прочее. Словом, она не только не хотела понять, что «у войны не женское лицо», но возомнила себя главнокомандующей. Кроме того, она, похоже, опасалась, что римская свита сумеет без нее уговорить податливого Антония не проливать римскую кровь и пойти на мировую с ненавистным Октавианом. Это означало бы торжество ее соперницы Октавии, а этого она никак не могла допустить. У женщин свои резоны.

В январе тридцать первого года Октавиан вступил в должность консула, а его напарником стал не Антоний, как значилось в прежнем договоре, а Мессала Корвин. Антоний, разумеется, не признал такого передела власти и именовал себя триумвиром и консулом. Всю зиму наш герой посвятил сбору флота и армии. К весне у него было восемьдесят тысяч человек и двести пятьдесят кораблей против пятисот у Антония и его стотысячной армии, в которой было много союзнических войск из стран Малой Азии, Сирии, Иудеи и Аравии.

Из Брундизия армада Октавиана через Адриатику двинулась к берегам Греции. По пути был захвачен остров Коркира, где недавно развлекались венценосная египтянка и ее муж. Высадившись на побережье Эпира, войска Октавиана стали лагерем на горе у Амбракийского залива. Антоний и Клеопатра тотчас покинули Патры, где вели свой обычный образ жизни, и прибыли к театру военных действий. Лагерь Антония располагался у городка Акций. Мы не будем мучить читателя рассказами о передвижении войск, хвастливых заявлениях полководцев, переговорах, в которых Антоний предлагал даже единоборство. Но это, сами понимаете, для болезненного наследника Цезаря было неприемлемо. Антоний, конечно же, в свои пятьдесят лет, измученный алкоголем и прочими излишествами, меч в руках держал не так твердо, как раньше, но, случись поединок, на Октавиана никто не поставил бы и асса.

А сейчас вот о ком. Помните Квинта Деллия, кто ездил уговаривать Клеопатру прибыть в Тарс по повелению Антония и отведал прелестей царицы раньше своего господина? Это в своем роде уникальная личность. У него был потрясающий политический нюх. После смерти Цезаря он уехал из Рима вместе с Долабеллой на Восток, затем ушел от него и примкнул к Кассию, но перед решительным сражением под Филиппами перебежал к Антонию. Жизнь при дворе Антония и Клеопатры ему пришлась по вкусу, он стал ловким царедворцем и просто незаменимым для Антония человеком. Именно Деллий заманил в лагерь Антония несчастного армянского царя Артавасда. Его господин уже давно насытился прелестями царственной египтянки и стал, как у нас говорят, ходить «налево». А девочек ему, тайно от Клеопатры, поставлял тот же Деллий. Но ищейки Клеопатры выследили и донесли, кто способствует изменам мужа. Деллий всерьез мог опасаться за свою жизнь. Ревность женщины, да еще всемогущей царицы, могла стоить ему головы. Это понимал и Антоний, и поэтому, чтобы спасти Деллия, отправил его вербовать новых солдат из местного населения. Но Квинт не только не привел новых людей, которые нужны были флоту, но и сам не вернулся. Он почуял, что победа будет на стороне соперника, и преспокойно отправился в лагерь Октавина, где и предстал перед главнокомандующим. Везло же нашему герою с перебежчиками! Квинт Деллий принес чрезвычайно важную и секретную информацию о том, что генеральное сражение противник планирует на воде, а не на суше. И настояла на этом, оказывается, Клеопатра, полагая, что преимущество в численности флота приведет к победе. А в случае поражения на корабле удобнее бежать от противника. Так она полагала, и как увидим позже, как в воду смотрела. В прямом и переносном смысле. Несмотря на то что римские военачальники подготовили план сухопутного сражения, Антоний склоняется к мнению супруги. Еще не было случая, чтобы она не настояла на своем. Разведка подтвердила намерения противника: экипажи пополнялись солдатами, корабли вооружались специальными средствами нападения и обороны. С тех пор Квинт Деллий состоял при дворе Августа, так как его новый господин оказался единовластным победителем. Перебегать стало не к кому, и выгоды искать тоже. Ему даже посвятил оду великий Гораций, которая начинается словами «За мудрость духа!» и где поэт рассуждает о тщете бытия и неизбежности смерти.

Но Деллий был не единственным, кто почуял в стане Антония дух поражения. Сенаторы, демонстративно покинувшие столицу во главе с консулами, оказавшись при восточном дворе в чаду и угаре постоянных попоек, пиров и развлечений, где бытовал дух тонких подковерных интриг и всепобеждающая власть Клеопатры, вскоре осознали, что Антония едва ли возможно оторвать от царской юбки. А царице, по большому счету, наплевать на Рим, да и на весь Запад, ей достаточно Египта и тех стран и земель, что достались ей от щедрот римского супруга. Помимо того, армия Антония не была заряжена на победу, сила духа, необходимая для ратного дела, если и не отсутствовала вовсе, то была слаба, как и во всяком войске, долго пребывавшем в бездействии и довольстве. Ну а азиатские, союзные войска сражались, по сути, из-под палки, и они знали, что если одолеет Октавиан, то им не поздоровится. К примеру, хитрый царь Ирод, хоть и находился в стане Антония, в военных действиях участия не принимал. За что был позже вознагражден победителем. Так что римская знать тоже стала смотреть в сторону Октавиана, и непримиримый прежде его враг, консуляр Гней Домиций Агенобарб, переметнулся одним из первых. Великодушный Антоний даже переслал ему вслед его багаж и личные вещи. Правда, Домиций вскоре умер, но из стана Антония стали уходить уже не единицы, а сотни и тысячи солдат и офицеров. Это стало тревожить Антония не на шутку, и он начал принимать свои меры по борьбе с дезертирством.

Конец августа выдался в тех местах ветреным, и море постоянно штормило. Когда же наконец второго сентября ветер стих, Октавиан утром вышел из палатки и увидел шедшего ему навстречу человека, рядом с которым плелся навьюченный осел. Он остановил погонщика и спросил, как его зовут, тот ответил: Евтих, что значит Счастливый. Цезарь улыбнулся и спросил, как же зовут осла, и оказалось, что животное назвали Никоном, что означает Победитель. Это было признано добрым предзнаменованием, и Октавиан решил начать сражение в тот же день. Французский писатель Ж.П. Неродо в своей книге «Август» верно подметил: «В данном эпизоде нас восхищает не столько чрезвычайная изворотливость богов, сколько потрясающая способность Цезаря уметь читать их «послания». После победы, кстати, он приказал изваять погонщика и осла в бронзе и установить на месте памятной встречи. У этой скульптурной композиции своя необычная судьба. Позже она оказалась в Византии, на ипподроме в Константинополе, а после взятия этого города крестоносцами исчезла бесследно.

Эскадры в заливе стояли в полной боевой готовности. Расстановка сил была такая. Каждый из противников поделил флот на три эскадры. Антоний командовал левым флангом, центром – Марк Октавий, а правым – консуляр Созий, тот самый, кто вместе с Домицием возглавил исход половины римского сената в Александрию. Их соперниками были Мессала, Агриппа и Октавиан. Первым в бой ринулся Созий. Корабли Октавиана отошли в открытое море, чтобы удобнее было маневрировать. Сражение началось. Трудно сказать, чем бы оно закончилось, если бы не поведение Клеопатры. Недаром моряки говорят, что женщина на корабле – дурной знак. Да и вообще многие из военачальников полагали, что главнокомандующий просто спятил, решив доверить командование эскадрой женщине. Во время морского боя стоявший в резерве флот царицы на всех парусах вышел в море и стал стремительно удаляться. Антоний на флагманском корабле тотчас ринулся следом. Флотилия Клеопатры, заметив его, замедлила ход, а когда он перешел на судно царицы, с прежней скоростью устремилась к берегам Египта.

Полководец бросил армию и покинул место сражения… Такого в древности почти никогда не случалось, во всяком случае, в разгар боя. Удирали, когда бывали окончательно разгромлены, тот же Помпей, к примеру, после Фарсала. Но тут, однако, много непонятного. Историки до сих пор ломают голову, отчего так произошло. Некоторые даже полагают, что так было запланировано. Дескать, это такой маневр: корабли Антония должны были последовать за ним и затем запереть флот противника в бухте. Есть мнение, что Антоний раньше других увидел возможность того, что его тяжеловесный и неповоротливый флот (флот противника был более быстр и маневрен) может оказаться запертым в бухте, и, опасаясь плена, дал знак Клеопатре об отступлении. Ну и иные версии, о которых деликатно умолчим. Точно известно только то, что царица Египта, испугавшись возможности быть запертой вместе со своей эскадрой в Амбракийском заливе, дала деру, а ее муж поплыл следом за ней из неясных побуждений. Самая вероятная и вполне приемлемая версия – психологическая. Антоний ринулся за любимой женщиной, боясь ее потерять, и т. д. Но и тут многое не совсем ясно. Ведь Антоний знал Клеопатру много лет, и, как мы недавно припоминали, был не прочь сходить «налево». Так что едва ли в пятидесятилетнем мужчине во время боя могли вспыхнуть такие страстные чувства, что он потерял голову. Вероятно, в нем вскипели ярость и обида при виде такого предательства, ведь Клеопатра была ему не только женой, но и союзницей. Но факты остаются фактами: Антоний и Клеопатра покинули место сражения при Акции.

Несмотря на бегство полководца, солдаты продолжали выполнять свой воинский долг и отчаянно дрались. Весь этот день шла морская битва, и лишь к вечеру перевес оказался на стороне Октавиана. Главная в этом заслуга Марка Випсания Агриппы, военачальника, одинаково талантливого как на суше, так и на море. В этом сражении погибло двенадцать тысяч солдат Антония, а у победителей только пять.

Но последуем за беглецами. Оказавшись на корабле Клеопатры, Антоний не захотел с ней говорить и все три дня морского перехода до Пелопоннеса молча стоял на палубе. Они, кстати, едва не угодили в плен к союзнику Октавиана, спартанскому тирану Евриклу, который сумел захватить два флагманских корабля египетской царицы. И только в порту он словно очнулся и поддался уговорам служанок встретиться с женой. Он послал гонцов с приказом командующему сухопутными войсками отвести войска в Азию. Но было уже поздно. Легионы, целую неделю ждавшие своего полководца, поддались на уговоры противника и перешли на его сторону. Узнав об этом, Антоний выехал в Киренаику, где стояли четыре его легиона, но там уже стало известно о событиях под Акцием, и его не впустили даже в лагерь. Несчастный хотел было покончить жизнь самоубийством, однако передумал и отправился в Александрию.

Тем временем Клеопатра прибыла в свою столицу под триумфальную музыку. Она объявила о победе и этим обманом выиграла время. Она была полна решимости исправить положение и стала активно вести подготовку к продолжению борьбы с Октавианом. Помимо новых налогов и открытого грабежа частных лиц, она запустила руки и в «святая святых» – сокровищницы храмов. Ей нужны были деньги, чтобы щедротами и посулами склонить на свою сторону союзников, еще не предавших Антония. Но, как и всякая женщина, всерьез думала не о войне, а больше – о спасении семьи. Царица хотела сбежать либо в Испанию, где еще были области, не покоренные римлянами, либо в Индию, и для этих целей снарядила флот на Красном море.

Приехавший в столицу Египта Антоний впал в полное равнодушие и удалился на дамбу у Фаросского маяка. Он затеял здесь строительство башни, где хотел поселиться и жить в полном уединении. Ему никого не хотелось видеть, и в первую очередь предавшую его жену. Но вскоре жизнь отшельника ему наскучила, и он вернулся во дворец, где вновь пошли увеселения и пиры, один роскошнее другого. Несмотря на несчастья и горестные вести о том, что бывшие союзники предают их один за другим (даже царь Ирод, бывший в свое время любовником Клеопатры, переметнулся), а снаряженный для бегства в Индию флот на Красном море сожгли арабы.

Здесь позволительно сделать отступление. Тема пира во время чумы общеизвестна, и, понятно, что обреченные люди хотят вкусить напоследок от щедрот жизни. Но и в повседневной обычной жизни мы можем видеть, как, к примеру, сосед, добропорядочный гражданин и милый собеседник, вдруг начинает пьянствовать, ходит небрежно и грязно одетый, постоянно со всеми вступает в конфликты, начинает терроризировать жену, бить детей и т. д. Словом, становится, по мнению окружающих, просто скотом и алкоголиком. От него, как правило, отрекается семья, а он, пребывая в постоянной эйфории, считает себя особенным и счастливым. Проходит немного времени, и мы узнаем, что его счастье продолжается на небесах. К чему это я? Видимо, у каждого есть свое, индивидуальное предчувствие небытия, и когда человек оказывается призванным для иной жизни, личное и общественное теряет для него всякую цену. Так и в случае с нашими персонажами. Для них все уже было предопределено судьбой, и они старались прожигать оставшийся кусок жизни как можно ярче и самозабвенней. И не случайно Антоний организовал так называемый клуб обреченных, где проповедь презрения к жизни сочеталась с немыслимым развратом.

Но вернемся к нашему герою. Мы оставили его возле мыса Акций, где он праздновал победу. Теперь Октавиан становился единственным повелителем великого Рима, и ему предстояло создать властную пирамиду таким образом, чтобы остаться у власти как можно дольше (получилось – на всю оставшуюся жизнь), не оскорбив при этом обычаев и демократических традиций, требовавших ежегодного обновления верховной власти. Но об этом в следующей главе. После победы вновь пришлось вкусить горечь проблем с обычной нехваткой денег и земли для ветеранов своей непомерно разросшейся армии. Размещенные по гарнизонам части, не получившие обещанных наград и жалования, стали бунтовать, и пришлось правителю платить из своего кармана и занимать у друзей и родственников в надежде, что после захвата Египта все вернется сторицей. Земля теперь, во избежание народных волнений, раздавалась ветеранам без конфискаций крестьянских хозяйств и усадеб, как это было после победы над республиканцами.

Тревожно было и в столице. Оставленный здесь на хозяйстве Меценат раскрыл заговор, во главе которого стоял Марк Лепид, сын отрешенного от власти триумвира и великого понтифика. Его привезли в Акций, где, несмотря на уговоры и мольбы несчастного отца, Лепиду-младшему приказали уйти из жизни, а его жена покончила с собой весьма экзотическим способом – проглотила угли.

На месте славной морской победы, точнее, на холме, там, где располагался лагерь, Октавиан распорядился основать новый город и назвать его Никополь, то есть город Победы.

Затем победитель отправился в Грецию, где, как сообщает Светоний, он был посвящен в тайны Элевсинских мистерий. Афины, еще совсем недавно с пышными почестями встречавшие Антония и Клеопатру, склонили голову перед молодым и удачливым Цезарем. Наступала зима, и поэтому он не стал преследовать беглецов. Ему надо было решить массу дипломатических и государственных задач в связи с восточными делами. Вотчина Антония теперь досталась ему, и ее следовало изучить и наладить отношения с царями, правителями и наместниками, подготовив, таким образом, надежные тылы перед последней схваткой с противником. Практически всю зиму он просидел на острове Самос, том самом, где совсем недавно бушевали оргии обреченных врагов. Там же он в четвертый раз вступил в должность консула. Его сотоварищем стал Марк Лициний Красс, сын триумвира, бесславно погибшего во время парфянского похода в пятьдесят третьем году.

Укрывшиеся в Александрии побежденные супруги слали к победителю гонцов с письмами, предлагая свои условия капитуляции. Клеопатра готова была отречься от престола в пользу своих детей, а Антоний просил всего лишь позволения жить в Афинах или Египте в качестве частного лица. Бросившего свою армию полководца Август не удостоил ответом, а Клеопатре сообщил, что подумает о ее дальнейшей судьбе лишь тогда, когда она отречется от власти. Надо сказать, его письма были полны угроз и не содержали в себе обычных дипломатических любезностей. В секретном же послании обещал сохранить ей власть, если она избавится от Антония. Царица предложила тогда большой выкуп, а Антоний взывал к давней дружбе, напоминал об общих интрижках с женщинами, всячески заискивал и даже обещал покончить с собой, если Октавиан оставит власть над Египтом Клеопатре. И в качестве жертвы выслал ему Публия Туруллия, одного из убийц Цезаря. Тот был незамедлительно казнен, но никакого ответа от победителя Антоний не получил. Тогда поверженный полководец прислал своего старшего сына Антилла, который привез большое количество золота, однако и это не побудило Октавиана дать какой-нибудь ответ. В то же время его беспокоила судьба несметной царской казны и храмовых сокровищ. Он не хотел, чтобы золото исчезло, если супруги ударятся в бегство, поэтому он выслал к египетскому двору своего человека, который начал тайные переговоры с Клеопатрой, в которых, как сообщают источники, хитрый Октавиан даже предлагал себя в любовники египетской царице. Узнавший об этих переговорах Антоний пришел в бешенство, приказал высечь несчастного посланника и отправил его к врагу. В это время Антонию исполнялось пятьдесят три года, и Клеопатра использовала это для примирения с мужем и устроила грандиозный пир. Это был последний день рождения, который отмечал легендарный римлянин.

С наступлением весны, а она в тех краях наступает уже в феврале, Октавиан приступил к исполнению последнего акта в трагедии Антония и Клеопатры. Из Италии, куда он вынужден был приплыть с Самоса, чтобы хоть частично деньгами, а в основном посулами усмирить солдат, он отправился через Малую Азию, Сирию и Палестину в сторону Египта. В то же время легионы из Киренаики под командованием Корнелия Галла также двинулись к Египту и заняли пограничный с Ливией город Паретоний. Антоний ринулся туда, чтобы попытаться их задержать и даже договориться о переходе на свою сторону, ведь ранее они подчинялись ему. Но ничего из этого не вышло: флот, вошедший в городскую гавань, был уничтожен, а полководец, сбежавший с поля боя при Акции, у прежних своих воинов уже не пользовался никаким авторитетом. К тому же пришла дурная весть: Октавиан захватил Пелузий, ворота в Александрию. Причем бескровно: начальник гарнизона Селевк сдал город без боя. Говорят, что он это сделал по тайному приказу Клеопатры. И это вполне возможно. Она хотела жить и царствовать, и прекрасно помнила, что Октавиан обещал ее пощадить, если она не будет вести против него военных действий. Когда же приехавший Антоний призвал ее к ответу, она выдала ему на расправу жену и детей Селевка, тем самым пытаясь доказать свое неучастие в позорной сдаче Пелузия.

Итак, войска Октавиана беспрепятственно подошли к Александрии. Настало время последних сцен исторической драмы. Антоний, как смертельно раненный зверь, с остатками верных ему войск ринулся в бой, и ему даже удалось отогнать противника в лагерь. Он был счастлив в тот момент, и прямо в доспехах вошел во дворец в сопровождении солдата, который доблестно сражался и тут же получил в награду от царицы позолоченный панцирь. Правда, солдат этот той же ночью перебежал в лагерь противника. Всем было ясно, что положение Антония теперь уже полностью безнадежно.

Но он, вдохновленный временным успехом, вдруг поверил в свое спасение и грядущую победу. К нему вернулись энергия и азарт. Он даже послал Октавиану вызов на поединок, но тот ему ответил, что у Антония и без того много путей к смерти. В лагере молодого Цезаря стали находить листовки с обещанием каждому по шести тысяч сестерциев, кто перейдет на его сторону. Сумма для солдата большая, и, возможно, нашлись бы желающие подзаработать, но наш герой собрал войско и публично прочел прокламацию. Вспомним теперь, что делали с вражескими листовками в более поздние времена. Их выискивали по полям, собирали и уничтожали, за прочтение вражеской пропаганды грозило жестокое наказание, вплоть до смертной казни, как это было в недавнюю Великую Отечественную войну. Но Октавиан был великолепным психологом, знал, что незапретный плод сладким не бывает. Теперь этой бумажке, которую он прочел с нужными интонациями, грош цена, и недаром солдаты встретили приманку Антония грубыми ругательствами и смехом. К тому же, повторим, всякий легионер прекрасно видел, что у запертого в Александрии противника не осталось никаких реальных шансов на победу.

Первого августа тридцатого года Антоний решил дать бой, и на холмах перед городом верные ему войска выглядели внушительно, но полководец знал, что численное преимущество противника слишком велико, и рассчитывал прежде на свою эскадру, которая под дружные крики гребцов двигалась навстречу вражескому флоту. Но вдруг весла гребцов застыли в воздухе, что означало капитуляцию. Флот предал Антония так же, как он предал его при Акции. Верные ему легионеры тоже отказались драться.

Все было потеряно. Оставалось сыграть финальную сцену. Во дворце, куда он вернулся даже без остатков переметнувшейся к врагу армии, ему сообщили, что Клеопатра покончила с собой и находится в своей новой гробнице, выстроенной возле храма Изиды. Антоний снял панцирь и сказал своим друзьям, а их осталось очень мало, что ему, военному человеку, стыдно, что женщина проявила больше решительности, чем он. И приказал своему рабу Эроту вонзить ему меч в сердце, о чем у них раньше был договор. Но раб также решил превзойти господина решимостью и вонзил меч в свою грудь. Антоний со словами: «Спасибо за науку!» поразил себя в живот, но мощная рука великого полководца на этот раз сплоховала: удар оказался слабым, и он даже не потерял сознания, когда упал и стал умолять друзей, чтобы помогли ему поскорей умереть. Но все разбежались, и раненого обнаружил писец царицы, который сказал, что госпожа жива и хочет его видеть. Рабы отнесли истекающего кровью Антония к храму Изиды, но входная плита в гробницу была уже опущена. Похоже, Клеопатра действительно хотела покончить с собой, но все никак не решалась. Возможна и другая версия. Быть может, она просто спровоцировала Антония на самоубийство ложным сообщением о своей смерти? И хотела все-таки остаться в живых? Трудно сказать, последующие события говорят о возможности любого варианта.

Итак, смотрим финальные сцены. Клеопатра и две ее служанки увидели Антония из верхнего окна и спустили веревки, чтобы его поднять. Вот как описывает этот эпизод Плутарх: «Обрызганного кровью, умирающего Антония тянули вверх. Вися в воздухе, он протягивал руки к Клеопатре. Женщинам было трудно поднимать его. Клеопатра только с трудом, впиваясь, так сказать, руками в веревку, с дрожащими мускулами лица, тянула ее, в то время как стоявшие внизу ободряли ее и помогали ей».

Когда Антония подняли, она положила его на кровать и стала рвать на себе платье. Она била себя в грудь, царапала ее руками, отирала своим лицом его кровь, называла своим господином, мужем и императором и из чувства сострадания к нему почти забыла о своем горе. Нетрудно представить, что испытывал Антоний, который был в сознании. Клеопатра уложила его на постель и дала вина. И это было его последнее земное причастие. Он успел сказать ей, что умирает счастливым человеком: ему было даровано судьбой любить самую прекрасную женщину на свете, и он, некогда могущественный римлянин, побежден не варваром, а соотечественником, оказавшимся сильнее.

Весть о смерти Антония распространилась мгновенно. Достигла она и лагеря Октавиана, куда дворцовый стражник, рассчитывая на награду, принес окровавленный меч, которым Антоний покончил с собой. И удивительное дело: источники сообщают, что наш герой забился в угол палатки и стал рыдать. Трудно сказать, какие чувства посетили его в тот момент, но спустя некоторое время уже читал свите письма покойного, где тот отзывался о наследнике Цезаря весьма нелицеприятно.

Клеопатра устроила своему мужу пышные похороны, а спустя несколько дней ее посетил Октавиан. Источники сообщают, что царица была под неусыпным наблюдением его людей, ибо он опасался, что она последует примеру Антония и уйдет из жизни. А он хотел провести ее в триумфальном шествии вместе с ее детьми, закованную в цепи. И опасения, как оказалось позже, были небезосновательными.

Увидев нового владыку мира, она соскочила с постели и бросилась ему в ноги. Он попросил ее лечь и сел рядом. Он увидел сорокалетнюю женщину, уже четырежды рожавшую, измученную предыдущими событиями, непричесанную, но в прозрачном хитоне. Как не похожа она была на ту гостью из экзотического Египта, какую он видел в Риме шестнадцать лет назад, когда царица приехала туда с Цезарем. Но и теперь она была еще хороша. Чтобы не подпасть под ее чары, Октавиан потупил глаза в пол и слушал ее оправдания. Затем она стала читать ему отрывки из писем Цезаря со страстными признаниями в любви и т. д. Что она хотела ему доказать? Что она всегда была предана римлянам, сперва лысому Цезарю, потомку Венеры, затем красавцу Антонию, потомку Геракла? Что теперь она готова служить ему? Но Октавиану она в качестве царицы была не нужна, он уже определился с судьбой Египта, который перестает быть независимым государством. И по-прежнему не отрывая глаз от пола, сказал ей, что ничего плохого ей не грозит, если, конечно, она доверится ему и будет следовать его советам. Она вручила ему опись золотых вещей и драгоценностей. В это время один из придворных, желая выслужиться перед новым хозяином, сказал, что царица не все вписала в реестр. Она вскочила, вцепилась ему в волосы и стала хлестать по лицу. Октавиан хохотал. Когда царица успокоилась, то призналась, что утаила некоторые свои драгоценности, но не для себя, а для подарков его жене и сестре. Октавиан махнул рукой и сказал, что она вольна распоряжаться своими безделушками. На том разговор и закончился.

Но вскоре ей стало известно, что судьба ее решена. Совсем скоро царицу вместе с детьми повезут в Рим, чтобы гордые потомки Ромула насладились зрелищем ее позорного шествия в цепях во время триумфа. И тогда она решилась.

На другой день она наведалась на могилу мужа и пробыла там долго. Далее слово Плутарху: «Рыдая, Клеопатра украсила гробницу Антония цветами, поцеловала его, затем приказала приготовить себе ванну. После ванны она легла и стала завтракать среди великолепной обстановки. Какойто крестьянин принес корзину. Караульный спросил, что он несет. Тот открыл корзину, снял сверху листья и показал, что там фиги. Караульные, ничего не подозревая, позволили внести ее. После завтрака Клеопатра отправила Октавиану запечатанное письмо, выслала всех женщин, кроме двух (то есть Ирады и Хармии), и заперла двери. Октавиан распечатал письмо и прочел горячие просьбы и мольбы Клеопатры похоронить ее вместе с Антонием. Он приказал немедленно узнать, что с Клеопатрой. Когда люди Октавиана подбежали к ничего не подозревавшему караулу и открыли двери, то нашли Клеопатру уже мертвой (она умерла от укуса змеи, которой нарочно подставила свою руку). В царском одеянии она лежала на золотой постели.

Одна из названных женщин, Ирада, уже умерла в ее ногах, другая, Хармия, начинавшая уже шататься и чувствовать тяжесть в мозгу, поправляла диадему на ее голове. «Прекрасно, Хармия!» – вскричал в бешенстве один из людей Октавиана. «Да, это вполне прекрасно и прилично для потомка стольких царей», – отвечала Хармия. Больше она не сказала ни слова и свалилась мертвой у кровати».

Вот так умерла последняя царица династии Птолемеев, которые правили Египтом три сотни лет. Как видим из текста Плутарха, ей тайно принесли змей для самоубийства в корзине с фигами. После поражения при Акции Клеопатра предвидела для себя подобный уход из жизни, поэтому, говорят, пробовала действие укусов различных змей на своих рабах и рабынях.

Но эта распространенная версия вызывает сомнение. Змеи, инструменты самоубийства, исчезли, их так никому и не удалось найти. Древние предполагали, что они могли уползти в двери, выходившие к морю, и даже упоминается о змеиных следах на песке. Но доподлинно известно лишь то, что на плече царицы обнаружили два следа от укуса. Но действительно ли эти ранки были от зубов змеи? Об этом теперь никто не скажет, потому что обе свидетельницы самоубийства царицы последовали ее примеру. Что было в корзине крестьянина? Быть может, подобие шприца, с помощью которого был впрыснут яд? Я сейчас вспоминаю эпизод из романа Томаса Манна «Волшебная гора». Там один из пациентов горного санатория в Швейцарии кончает жизнь самоубийством с помощью механического подобия змеиной головы (полые зубы, пружина и резервуар с ядом), изготовленной из золота и слоновой кости. Александрийские ювелиры вполне могли изготовить для Клеопатры подобную вещицу. Кроме того, царица также хранила яд в полости гребня для волос.

Да и было ли самоубийство? Очень здесь много возникает вопросов. Яда от одной змеи для смерти трех человек, как говорят ученые, явно недостаточно. Кроме того, смерть от укуса даже самой ядовитой змеи наступает не ранее чем через час. А если учесть, что мавзолей, где умерла Клеопатра, и дворец, где в это время был император, находились рядом, становится неясным, почему люди Октавиана, посланные им сразу после получения предсмертной записки царицы, застали ее умершей? Быть может, таково было указание Клеопатры, чтобы записку доставили после ее смерти?

Все это очень странно. Вполне возможно, что она была убита по приказу победителя, которому была нужна скорее мертвая Клеопатра, а не пленница для триумфа. Не будем забывать, что она была матерью сына Цезаря, которого он также не пощадил. Древние историки, описывая гибель Клеопатры, пользовались записками самого Августа, который вполне мог выдвинуть версию самоубийства, чтобы отвести от себя всякие подозрения.

Впрочем, что теперь гадать? Легенда об уходе из жизни египетской царицы от укуса змеи прочно вошла в сознание и память последующих поколений не без помощи, конечно, литературы, кино и изобразительного искусства.

Когда нашему герою доложили, что царица ушла из жизни, он, как говорят, был очень огорчен и распорядился, чтобы ее попытались оживить псиллы (было такое племя африканцев), которые считались заклинателями змей и могли отсасывать яд. Но их усилия не увенчались успехом.

Октавиан выполнил последнюю волю царицы Египта: она была похоронена рядом с Антонием.


Глава VI. Первый среди равных

Итак, гражданские войны закончились. Последний могущественный соперник покоился в роскошной гробнице рядом с легендарной царицей. Восток и Запад смиренно склонились перед победителем, и Гай Юлий Цезарь Октавиан стал теперь единоличным властелином обширного Римского государства.

После похорон Клеопатры Октавиан выступил перед александрийцами на торжественном собрании. Он сказал на греческом языке, что прощает египтян по трем причинам: в память основателя города Александра Македонского, из восхищения перед красотой Александрии и по просьбе философа Арея, его прежнего учителя, поселившегося в этом городе наук и муз.

«В то же время, – читаем у Светония, – он осмотрел тело Великого Александра, гроб которого велел вынести из святилища: в знак преклонения он возложил на него золотой венец и усыпал тело цветами». При этом, как добавляет другой историк, Дион Кассий, он не только осматривал великого полководца, но и ощупывал его набальзамированное тело, при этом сломал ему нос. Но гробницу Птолемея, соратника великого греческого полководца, основателя династии, посетить отказался, сказав, что хотел бы видеть царя, а не его останки. Всем стало понятно, что отпрыски Клеопатры, последней из рода Птолемеев, едва ли будут востребованы к власти. Детей у нее, как помним, было четверо. Старшего она отправила в Нубию, от греха подальше. Клеопатра прекрасно понимала, что рожденный от Цезаря, он является претендентом на власть не только здесь в Египте, но и в Риме. Цезарион должен был вместе со своим воспитателем Родоном плыть дальше, в Индию, но учитель, видимо, был подкуплен. Он уговорил юношу вернуться в Александрию, внушив ему, что его, сына Цезаря, Октавиан сделает царем Египта. Но тот приказал его казнить, перефразировав при этом Гомера. «Нехорошо многоцезарство», – сказал властелин, имея в виду, что он является не только приемным сыном Цезаря, принявшим его имя, но и единственным наследником. Остальные ее дети были отправлены в Рим и отданы на воспитание Октавии. Антилл, старший сын поверженного Антония и покойной Фульвии, был также казнен, несмотря на его слезы и мольбы. Он пытался найти защиту у статуи Цезаря, но его оттащили от изваяния и убили. Казнены были также и некоторые военачальники Антония из римлян. Для острастки, в назидание другим.

Победитель не только пощадил город, не отдал его на разграбление (а в то время полководцы расплачивались со своими солдатами чаще всего именно так), но даже позволил сохранить в Александрии изваяния Клеопатры; правда, ее почитателю Анхибию пришлось заплатить за это две тысячи талантов. Зато все статуи Антония были уничтожены, его день рождения объявлен несчастливым днем, а всех его потомков было запрещено называть именем Марк. Храм, который строился в его честь, был достроен, но посвящен не ему, а Божественному Юлию Цезарю.

Добыча оказалась настолько огромной, что Октавиан смог не только расплатиться с солдатами (каждому было выдано по двести пятьдесят драхм), но и, как свидетельствует Дион Кассий, раздать долги и даже отменить задолженности по недоимкам.

После этого завоеватель покинул Александрию и отправился в поездку по стране. Надо было осмотреть доставшиеся владения. В древней столице Египта, Мемфисе, он пренебрег посещением храма Аписа, древнего божества в образе быка, заявив, что поклоняется богам, а не быкам.

Итак, Египет был обращен в провинцию римского народа, как это было официально объявлено, однако, вопреки обычаю, сенат не назначил туда проконсула. Страна стала вотчиной самого Октавиана и управлялась в дальнейшем его доверенными лицами, префектами. Он верно рассудил, что было бы опрометчиво отдавать в управление временщику такую богатую страну. С берегов Нила одного зерна поступало в Италию почти полтора миллиона гектолитров. Победитель прекрасно знал, как назначенные на год, по закону, наместники за это короткое время торопятся выкачать как можно больше в свой карман, не заботясь о развитии провинции, ее дальнейшем процветании и так далее. Житница Рима не должна стать ареной амбиций и политического шантажа очередного зарвавшегося полководца, способного ради власти развязать очередную гражданскую войну, как уже бывало не раз. Всякий видит себя на месте Цезаря. Поэтому был сохранен установленный Птолемеями порядок взимания налогов и другие функции управления, приняты меры по улучшению дорог, торговли, земледелия и т. д.

Из Египта Октавиан направился в Сирию, и в этой поездке его сопровождал царь Иудеи Ирод, получивший, как уже упоминали, существенное приращение к своему царству за счет Палестины и Самарии. Сирийцы, еще вчера раболепно стоявшие на коленях перед Антонием, теперь столь же ревностно выказывали знаки почитания новому хозяину. Даже летоисчисление решено было начать датой победы при Акции. На Востоке Октавиан также не стал менять структур управления, мудро полагая, что с покорных царьков легче получать контрибуцию, нежели ставить начальниками римских мародеров, грабивших в свой карман больше, чем в казну.

Целый год победитель обустраивал восточные дела, при этом награждал и делал налоговые послабления тем, кто был на его стороне в войне с Антонием, и отстранял от власти и казнил его сторонников. Возвращаясь домой, он посетил остров Капри, и он так ему понравился, что Октавиан обменял его у неаполитанцев на несколько более мелких островов. Капри полюбился также и его преемнику, Тиберию, который прожил здесь последние годы жизни в грехе, как говорят историки, и разврате. Кинорежиссер Тинто Брасс в фильме «Калигула» показывает поражающие масштабом и сопряженные с изощренной жестокостью сексуальные оргии похотливого старика в его островном дворце.

А в Кампании его встретил друг и сподвижник Меценат, который привез с собой Вергилия. Поэт познакомил императора с «Георгиками», где, кстати, он называет Октавиана великим Цезарем, который «дальний Египет разит и народам охотно-покорным как победитель дает законы». Чтение четырех поэтических книг заняло несколько дней. Впрочем, о Меценате и его знаменитом кружке мы расскажем в следующей главе.

И только в августе двадцать девятого года победитель прибыл в Рим, где уже все было готово к трехдневному триумфу. Первый день был посвящен победам в Иллирии, второй – победе над Секстом Помпеем, а в третий день наиболее пышно был отпразднован египетский триумф.

В этом шествии рядом с триумфатором слева был сын Октавии от первого брака, четырнадцатилетний Марцелл, а справа – сын Ливии Тиберий. Причем на этот раз сенаторы и прочие должностные лица вышагивали не перед колесницей, а позади, и это было знаком того, что приоритет верховной власти принадлежит триумфатору, а не сенату, ее республиканскому носителю. В шествии прошли и закованные в цепи дети Антония и Клеопатры, которая ускользнула с помощью змеи от этого позора. Зато зрители могли полюбоваться на сокровища египетских царей, а также скульптурной композицией, изображавшей Клеопатру на смертном одре.

Золота и драгоценностей было вывезено из Египта так много, что победитель в дни триумфа смог наградить каждого солдата суммой в тысячу сестерциев, а гражданам пожертвовал по четыреста.

Это был последний триумф нашего героя. В дальнейшем на Капитолий поднимались лишь его победоносные полководцы. Он же никогда не был склонен присваивать чужие победы, да и его дальнейшая государственная стратегия не предусматривала усиления атрибутов его личной власти. И на этом мы вскоре остановимся.

Праздненства продолжались и после триумфа. На форуме был торжественно открыт храм Юлия Цезаря, возведенный на месте его погребального костра (остатки его фундамента, кстати, и теперь можно увидеть в Риме), а также курия, новое здание сената, названное также именем Цезаря. Там была установлена статуя Виктории, богини Победы. Ну и, конечно же, начались пиры, бесплатные угощения народу, игры, гладиаторские сражения, цирковые бега и все прочее, что во все времена называется зрелищами. И народ был искренен в своей радости по поводу победы над морскими разбойниками и египтянами, и в толпе говорили об избавлении от возможного завоевания Рима Клеопатрой, которая, дескать, намерена была сровнять Капитолий с землей, сделать римлян рабами, чего как будто добивался и разбойник Секст Помпей.

Сенат оповестил о том, что Октавиан волен по своему усмотрению производить ротацию жрецов, его имя вносится в текст торжественных песнопений наряду с именами богов, день его вступления в Рим объявляется праздничным на вечные времена. Ему также официально даруется сенатом пожизненное звание императора, и оно становится, как у Цезаря, личным именем. Его хотели назвать также Ромулом, основателем уже нового Рима, и он как будто был не против, но из опасений, что ему могут предъявить обвинение в стремлении к самодержавию (ведь Ромул был царем), от этого отказался. Однако через два года ему, по предложению Мунация Планка, преподнесут звание Августа, что значит священный, достойный поклонения, иначе говоря, равный богам. Его имя теперь звучит так: Император Цезарь Август.

Были и другие экстраординарные почести, но от многих он отказался, имея план реформирования государственного устройства, не меняя его фасадов.

Особенно стали ликовать в народе, когда были торжественно закрыты ворота храма Януса. А это означало, что наступил очень редкий в истории Рима период, когда не велось войн. Ворота этого храма были постоянно открыты, потому что на протяжении многих веков велись завоевательные войны, а в последнее столетие и гражданские.

Наконец-то в стране наступил долгожданный мир! И вместе с этим нашему герою следовало уже не размышлять, как обустроить великую страну, а действовать. Похоже, у него был давно обдуманный план. Еще в тридцать втором году, когда закончились его полномочия триумвира, ему предлагали звание диктатора, но он встал на колени и стал снимать с себя тогу, умоляя народ не уговаривать его принимать такое звание, несмотря на то что должность эта была конституционной. В римском законодательстве было заявлено такое положение, что, когда государству грозит опасность, оно должно управляться одним лицом, диктатором, а не двумя консулами. Но Октавиан не принял эту должность в первую очередь потому, что помнил судьбу своего приемного отца. Он был очень тонким психологом и чутко реагировал на колебания общественного мнения, во многом зависимого от политических традиций. Гай Юлий Цезарь, прекрасно осознававший невозможность управления огромной империей по устаревшей системе полисной демократии, провел целый ряд политических и народно-хозяйственных реформ, во многом оздоровивших политическую и экономическую жизнь государства. Но не пожизненные полномочия диктатора, не харизма сверхчеловека не спасли его от кинжалов республиканцев, не потерпевших неделимой власти одного человека.

Перед победителем в гражданской войне действительно встал вопрос: возвращать ли власть сенату либо, опираясь на армию, сохранить ее за собой? Светоний говорит в жизнеописании Божественного Августа, что «о восстановлении республики он задумывался дважды: в первый раз – после победы над Антонием, когда еще свежи были в памяти частые обвинения его, будто единственно из-за Октавия республика еще не восстановлена». Разумеется, серьезных намерений восстанавливать республику в прежнем виде у него не было. Он был умный, трезвый, дальновидный и расчетливый политик и прекрасно видел, что механизмы старой администрации не только пришли в негодность, но и несут в себе тенденции перманентной гражданской войны. Пожизненный трибунат, полученный в тридцать шестом году, не давал ему всей полноты власти, необходимой для управления государством во всех сферах деятельности. Причем Август, как патриций, не мог быть избран народным трибуном, но саму трибунскую власть ему дали. Юристы пришли к выводу, что закон не запрещает патрицию быть носителем этой власти. Не трибун, но носитель трибунской власти. Недаром в России говорят: «Закон – дышло, как повернул, так и вышло». К тому же полученный пожизненный империй позволял ему оставаться главнокомандующим, имея право объявлять войны, взимать налоги, управлять провинциями и так далее. Поэтому необходимо было сохранить и упрочить модель, опробованную боготворимым им Цезарем, но и избежать нареканий во всевластии.

Если верить Диону Кассию, к этой мысли его привела беседа со своими соратниками Меценатом и Агриппой. Полководец, который был до конца своей жизни искренним и преданным сторонником Августа, опорой его режима, советовал сохранить республику, мотивируя это тем, что в случае установления монархии Цезарь не обретет для себя никакой выгоды. В глазах граждан, лишенных равенства, он будет выглядеть тираном и творить, даже против своей воли, жестокости, в то время как его друзья, «которым никто не завидует и ничто не угрожает», будут собирать «пышный урожай всех мыслимых льгот и привилегий». А дипломат Меценат, никогда, кстати сказать, не занимавший никаких официальных должностей, убеждает его учредить единовластие и говорит буквально следующее: «Если же, на деле признавая монархию, ты опасаешься носить ненавистное звание царя, откажись от него и довольствуйся тем, что станешь единовластным правителем под именем Цезаря. Если тебе все же хочется иных титулов, тебя станут величать императором, как величали твоего отца; к твоему имени добавят какое-нибудь торжественное прозвище, и ты будешь пользоваться всеми преимуществами власти царя, не нуждаясь в его подлом имени». Здесь уместно вспомнить такую историю. Когда наш герой правил суд и один за другим выносил смертные приговоры, вдруг получил записку от Мецената с текстом: «Перестань, палач!» И Август тотчас прервал заседание.

Как известно, наш герой, взвесив все «за» и «против», прислушался к советам Мецената. Впрочем, вполне возможно, что Дион Кассий, сенатор и консул при императоре Александре Севере, пользовался сохранившимися еще тогда мемуарами самого Августа, который вполне мог свалить с больной головы на здоровую, то есть вложить свои мысли в уста преданного друга.

Во все времена сенат, как мы уже говорили, был центром власти, где решались практически все вопросы внутренней и внешней политики. Помимо законодательных функций, сенат ведал государственным имуществом, казной, утверждал бюджет, налоги, назначал наместников в провинции, послов в другие государства, определял количество войск, утверждал планы военных кампаний, назначал полководцев, награждал их триумфами, а также ведал религиозными вопросами.

Поэтому необходимо было сделать этот мощный инструмент власти своим послушным орудием. Но мало было, как это сделал Цезарь, произвести ротацию и обеспечить послушное большинство, надо было создать условия непосредственного руководства этим органом. Поэтому молодой Цезарь поставил себя первым в списке сенаторов и объявил свою персону принцепсом (princeps senatus), то есть первоприсутствующим, первым среди равных. Иначе говоря, председателем, главой или, как теперь говорят, спикером. Звание princeps существовало и раньше, оно было пожизненным, особых властных полномочий не давало, и его удостаивались наиболее влиятельные представители патрицианских родов. Принцепсами были такие выдающиеся деятели республики, как Фабий Максим и Сципион Африканский. Но Август влил в эту старую форму новое содержание. Такая модель названа историками принципатом. Таким образом, по пословице, и волки были сыты, и овцы целы. Октавиан получал неограниченную, по сути царскую, власть, но по форме она была республиканской. Сам он говорил в «Деяниях Божественного Августа», что «никакой должности, дававшейся вопреки отеческим обычаям, я не принимал… я превосходил всех авторитетом, но власти имел не больше, чем другие, кто были у меня когда-либо коллегами по должности». Вот так. Не самодержавие и не диктатура, а всего лишь авторитет. И вот что странно: отказываясь от старых полномочий и наделяя себя новыми, более широкими, он не казался современникам узурпатором, отнюдь, его называли защитником свободы народа Рима, и всем казалось, что он восстанавливает республику. И действительно, все ее властные структуры были сохранены, но работали они теперь по указаниям единого начальника.

Пользуясь своим «авторитетом», который поддерживался послушной ему армией, Октавиан постарался как можно мягче и тактичнее реконструировать сенат. Когда он стал консулом (вместе с Агриппой, в шестой раз, на двадцать восьмой год), предложил тем, кто не соответствовал требованиям, предъявляемым к членам сената, самим отказаться от представительства в высшем органе, но таких оказалось всего лишь сорок человек, а лишних, по мнению принцепса, было гораздо больше. Сенат, разбавленный Цезарем выскочками из провинций и своими преданными офицерами, а затем ставленниками триумвиров, разросшийся до тысячи человек, был сокращен принцепсом до восьмисот. Причем имущественный ценз сенатора был увеличен до миллиона сестерциев. И если у преданного Августу члена сената денег не хватало, то он сам до миллиона приплачивал. Один остроумный сенатор, за которого было заплачено, спросил: «А я ничего не получу?» Август затем не один раз прибегал к процедуре очищения сената от ненужных или ненадежных людей. К концу его правления этот орган уменьшился до шестисот человек.

Консулы взяли на себя и цензорские полномочия, была произведена также и перепись населения. Римских граждан оказалось более четырех миллионов. Отметим, что в списки включались только мужчины. Последняя перепись проводилась сорок лет назад, и тогда римских граждан было зафиксировано только девятьсот тысяч, то есть почти в пять раз меньше. Демографический взрыв во время непрекращающихся войн? Ничего подобного. Гражданство получили те провинциалы, кто во время гражданских войн поддерживал победителей. Начало этому положил Цезарь, который прекрасно понимал, что такое огромное, чудовищно разросшееся за счет завоеваний государство невозможно удерживать в новых границах лишь военной силой. Необходимо было давать гражданство провинциалам, чтобы они ощущали себя полноценными членами великой империи. Наш герой, впрочем, относился к дарованию гражданства выходцам из провинций и вольноотпущенникам довольно осторожно. «Особенно важным считал он, чтобы римский народ оставался неиспорчен и чист от примеси чужеземной или рабской крови». Это мы читаем у Светония, который в подтверждение этого говорит, что он отказал даже Ливии и ее сыну Тиберию, когда они просили дать гражданство своим клиентам из Галлии и Греции.

Во время гражданских войн очень сильно выросло количество отпущенных на волю рабов, которые стали проникать в высшие сословия. Император очень сильно ужесточил и саму процедуру отпуска раба на волю, и получение вольноотпущенником полноценных прав и свобод римского гражданина. Либертины (отпущенники) не могли перейти в сословие, скажем, всадников, несмотря на то что у них имелся необходимый ценз в четыреста тысяч сестерциев, не могли они служить и в армии. Если отпущенный на свободу раб хотя бы один раз был наказан хозяином или попадал под суд, он не считался гражданином, а «иностранным подданным», и мог жить не ближе, чем за сто миль от столицы. А сенаторам было категорически запрещено жениться на дочерях или вдовах вольноотпущенников. Вот так Август боролся за чистоту римской крови. Впрочем, при его преемниках вольноотпущенники вследствие тотального террора против родовой знати и благодаря своей пассионарности выйдут на арену политической жизни и станут занимать самые высокие государственные должности.

По окончании переписи был совершен торжественный акт очищения (lustrum) великого римского народа. На Марсовом поле покровителю Рима, богу войны Марсу, были принесены в жертву овца, свинья и бык.

Тринадцатого января двадцать седьмого года, в седьмой раз вступая в должность консула, он в своей речи заявил, что все прежние декреты и указы, не соответствующие законодательству, теряют силу. Это означало, что чрезвычайные полномочия, данные ему в период гражданских войн, он с себя слагает и поручает отныне власти сената «все, все без исключения: армию, законы, провинции – и не только те, что вы передали мне в управление, но и те, что я своими силами завоевал для вас. То, что я делаю, послужит вам доказательством, что даже вначале я не стремился ни к какой власти, что единственным моим побуждением было отмстить за безжалостно убитого отца и спасти государство от жестоко терзавших его бед» (Дион Кассий). Наверняка многие сенаторы, ставленники Октавиана, были заранее посвящены в содержание лицемерной пьесы, какую они вместе разыгрывали. Поэтому господа сенаторы в своем послушном большинстве отвергли, разумеется, предложение принять всю полноту власти. А три дня спустя ему присвоили звание Августа, ставшее нарицательным для многих и многих поколений царей и королей, прибавлявших к своему титулу слово «Августейший». Конечно, объявление республики было чистейшим блефом. Все прекрасно понимали, что Гай Октавий, внучатый племянник Цезаря, стал единоличным правителем, каким именем его ни назови. Так что Меценат оказался прав: Август теперь пользовался «всеми преимуществами власти царя, не нуждаясь в его подлом имени». Тогда же, в январе двадцать седьмого года, сенат постановил переименовать месяц секстилий (sextilis) в август (augustus). Такое решение сенат принял из таких соображений: именно в августе (тогда еще секстилии) Октавиан впервые стал консулом, в том же месяце был завоеван Египет, и в августе же были проведены триумфы. Поэтому этот месяц был признан самым счастливым, стало быть, и называться должен именем избранника.

К этому следует добавить, что Октавиан, ставший Августом, устранил ошибки жрецов, которые добавляли день в феврале не через три года на четвертый, а лишь на третий, поэтому за тридцать шесть лет в году появились еще три дня, и Август повелел пропустить вставки дней в високосные годы между девятым годом до Р.Х. и восьмым годом после Р.Х. Кроме того, ему захотелось, чтобы переименованный в его честь месяц содержал, как и июль, названный в честь божественного Юлия Цезаря, тридцать один день. Для этого из февраля был убран один день и добавлен к августу.

Ну а все республиканские органы действительно были востребованы к жизни, чтобы волеизъявление повелителя было вставлено в рамки демократии. Сенат превратился в канцелярию, где, образно говоря, ставили печать на распоряжения императора. Дион Кассий, как бы расставляя все точки, писал по этому поводу, что сенат освободил его от всякого подчинения закону и «он получил право делать все, что ему заблагорассудится, и не делать ничего, что ему было не по нраву». К чести нашего героя надо сказать, что после окончательной победы в гражданских войнах, установления порядка и обезопасив себя преторианцами, он редко проявлял жестокость. Старался идти путем милосердия и справедливости и к своим идеологическим противникам проявлял мудрую снисходительность. И если ему противоречили, к примеру, во время заседаний сената или даже откровенно возражали, он, бывало, от возмущения даже покидал курию, но, как свидетельствует Светоний, «за вольные или строптивые речи от него никто не пострадал».

Отметим здесь, что поставить знак равенства между демократией и жесткой вертикалью власти для любого правителя является лукавым искушением, и он никогда не станет рисковать безопасностью государства ради политических свобод, которые в своем крайнем проявлении могут привести к беспорядкам, бунтам и революциям. Поэтому свобода в любом обществе постоянно востребована, но всегда находится в дефиците. И это, к сожалению, всегда являлось хронической язвой общественного сознания.

Теперь можно с уверенностью сказать, что идеи Августа бессмертны. Все так называемые демократические режимы живут строго по его заветам. Современный президент, правда, избирается на определенный срок и действует в рамках конституции, которая и является тем фиговым листком, каким он прикрывает свою почти абсолютную власть главы государств. Мы не будем сейчас говорить обо всех пороках этой системы, нам, современникам, это кажется неизбежным злом, и мы не видим никакой альтернативы. Поэтому уроки прошлого, и особенно такого далекого, как время Римской республики, очень полезны. Мы не будем сейчас пропагандировать принципы полисной демократии, зародившейся в Элладе, зерна которой до сих пор прорастают в сознании каждого нового поколения землян. Хочется лишь напомнить о паутине лжи, в какую нас запутали, и попытаться проследить ее истоки, то есть найти того паука, который впервые начал плести прочную нить для сетей, в какие все мы нынче уловлены. Вспомним при этом изречение Черчилля о том, что демократия порочна (или что-то в этом духе), но лучшего пока не придумано. В сравнении с монархией, добавим мы. Но если пороки абсолютной власти очевидны и служат, как утверждают все властители, для укрепления государства, то цветы и гирлянды декларируемого мнимого равноправия маскируют пороки так называемой демократии, за фасадом которой таится откровенная тирания.

Так вот и Август всеми силами старался так разукрасить крону дерева своей абсолютной власти, чтобы никто не усомнился, что и корни этого дерева тоже республиканского оттенка. И он преуспел в этом настолько, что многим казалось, что наступили благословенные старые времена. Август старательно избегал всяких знаков своей власти. Запрещал называть себя даже господином (dominus), хотя каждого римлянина в своем доме называли именно так. Когда его как-то в театре назвали господином, он на следующий день издал эдикт, в котором было сказано, что по отношению к лицу, которому даны полномочия сенатом и народом, такое обращение недопустимо. Он не любил торжественных встреч и приемов и вообще не терпел никаких знаков и атрибутов верховной власти. Ходил в самой простой одежде и вел себя настолько скромно, что всем казалось, будто принцепс действительно такой же, как все простые граждане. Когда были выборы, он вместе со своими кандидатами ходил по домам и уговаривал отдавать свои голоса за своих людей, а сам голосовал в своей трибе (районе) как простой житель. Причем было ужесточено наказание за подкуп избирателей. Однако сам Август выплачивал по тысяче сестерциев каждому избирателю, «чтобы они уже ничего не требовали от кандидатов», как пишет Светоний.

Не вмешивался он и в правосудие, даже если от этого зависела судьба своих самых близких друзей или родственников. Не пощадил даже своей дочери, когда она преступила нравственные законы. Но об этом в последующих главах. Так что Август делал все возможное, чтобы его никоим образом не заподозрили в узурпации верховной власти и стремлении к тирании. И хоть в январе двадцать седьмого года он публично отрекся от чрезвычайных полномочий, они все равно остались у него в руках (а это и пожизненная трибунская власть, первенство в сенате, титул императора и Августа и т. д.). Более того, при императоре был создан совет, состоявший из обоих консулов, пятнадцати сенаторов, избиравшихся по жребию на полгода, и по одному представителю других магистратур. Прообраз политбюро ЦК КПСС, где все принималось под диктовку генерального секретаря. Решения этого совета оглашались в сенате, который единодушно одобрял, а народное собрание также единодушно утверждало их как законодательные акты. Вот такая незамысловатая схема, которая дожила до наших дней и, думается, будет служить еще долго.

Он предусмотрел также возможность возникновения беспорядков в столице и учел промах Цезаря, стоивший ему жизни. Чтобы обезопасить себя и быстро пресечь народные волнения или заговоры знати, он создал гвардию из девяти так называемых преторианских когорт по тысяче легионеров в каждой. Три из них располагалась в Риме, остальные были расквартированы в предместье. Его личная охрана состояла из пятисот отборных германцев. Кроме того, в столице содержались еще три так называемые городские когорты, исполнявшие непосредственно полицейские функции. Здесь уместно добавить, что Город был поделен на районы и кварталы, причем районами руководили избиравшиеся на год чиновники, а кварталами выбранные из населения старосты. Созданы были пожарная служба и ночная стража. Кроме того, Август ввел новые городские должности по контролю за дорогами, строительством, водопроводами и т. д. Командир преторианцев был подчинен лично ему. Гвардия императора станет отныне мощным инструментом подавления недовольства, а впоследствии, при преемниках Августа, преторианские когорты будут не только орудием террора, но и влиятельной политической силой, способной посадить на трон того претендента, кто им выгоден или кто больше заплатит. Преторианцы были привилегированным войском. Срок их службы был равен шестнадцати годам, в то время как в армии он составлял двадцать лет. И жалованье тоже разнилось. В армии легионеры получали по двенадцать тысяч сестерциев в год, а преторианцы – двадцать тысяч.

Тогда же, в январе двадцать седьмого года, Август поделил провинции. Те из них, какие были не до конца усмирены и там возможны были вооруженные восстания, были названы императорскими и управлялись доверенными лицами Августа. Там же были расквартирована большая часть армии. Так что военная сила была в его руках. Такими провинциями были Заальпийская Галлия, Испания, Сирия и Иллирия. Причем их жители обязаны были приносить клятву верности Августу. Египет не был римской провинцией, он считался как бы вотчиной императора и управлялся назначенным префектом. Первым на этой должности оказался Гай Корнелий Галл, военачальник Антония, переметнувшийся затем к Октавиану. Он известен и как поэт, водивший дружбу с Вергилием и сочинявший любовные элегии. Но Галл недолго продержался на этом посту, был смещен, а затем был обвинен в подготовке заговора; сенат приговорил его к смерти, и он покончил с собой.

Срок полномочий над императорскими провинциями был десятилетним, но неоднократно пролонгировался, и в конце концов временное стало постоянным и сохранилось при его преемниках. Налогообложение провинциалов осталось со времен Цезаря избирательным, то есть те, кто поддерживал Августа в гражданской войне, получали льготную поблажку.

Все другие провинции остались за сенатом, и туда, как и прежде, назначались бывшие консулы и преторы в качестве наместников. Но напомним, что Август был в сенате первоприсутствующим, так что без его одобрения проконсулы туда не назначались. При этом доходы с сенатских провинций шли в государственную казну, эрарий, а из императорских – в закрома Августа, называвшиеся фиском. Он учел личный опыт, когда во время гражданских войн ему постоянно не хватало денег, а казной распоряжался сенат, поэтому в случае чрезвычайных ситуаций у него теперь всегда были средства. И это очень мудро, если встать на его позицию. И тут он недалеко ушел от своего приемного отца. Когда тому были нужны деньги для войны с Помпеем, он просто конфисковал эрарий, пригрозив оружием чиновнику, который хотел честно выполнить свой долг и не дать денег. После победы над Помпеем, как свидетельствуют источники, Цезарь не различал казны и собственного кармана, поэтому Антонию так легко было овладеть его финансами, уговорив убитую горем жену отдать ему капиталы убитого мужа. Впрочем, мы повторяемся. Август впоследствии из фискальных денег создаст фонд, из которого сможет своевременно выплачивать жалование солдатам и вознаграждения ветеранам.

Отношения, казалось бы, таких разных ветвей власти, императорской и сенатской, можно было бы назвать и двоевластием, как это обозначил знаменитый немецкий историк Теодор Моммзен, но так как очевидных несоответствий между ними древние историки не видели, то, вероятно, они были незначительны. Всем было ясно, кто в доме хозяин, и безропотно подчинялись. Упоминается, правда, случай, когда оставленный в Риме градоначальником Валерий Мессала не смог найти общего языка с городскими магистратами и подал в отставку. Он был в прошлом республиканцем, и поэтому причины отставки могли быть и идеологическими.

Впрочем, мы не будем утомлять читателя перечислением всех нюансов и сложных компромиссов, какие были использованы Августом в реформировании управления государством. Нам важно отметить, что эта возведенная им система единодержавной, по сути, власти смогла положить конец междоусобным войнам и обеспечить гражданам долгожданную стабильность. Народ поэтому готов был к любому характеру власти, лишь бы она дала возможность трудиться на своей земле, получать доход, не голодать, не проливать кровь ради амбиций честолюбивой знати, быть уверенным в завтрашнем дне. Эту уверенность давали и такие подачки обществу, как списание старых долгов, прекращение затянувшихся судебных процессов, упрощение получения участков под строительство и т. д. В большой степени этому способствовало и то, что Август не только не искоренял староримских традиций, но всячески их приветствовал и возрождал, и к этому мы еще вернемся. Здесь же отметим, что правитель понял, что его сила – не только армия и деньги, но и разумная идеология и пропаганда.

С одной стороны, как мы говорили, народ был настолько рад миру, что готов был отдать власть любому тирану, но, с другой – спустя малое время его бы и сверг. И это очень хорошо понимал Август, он помнил, как всего через полгода после победы Цезарь, едва намекнув соотечественникам о возможности нацепить корону, тотчас же поплатился жизнью. И хоть он боготворил своего покойного приемного отца, полностью разделял его политические убеждения в том, что такой большой страной уже нельзя править по старинке, сделал все возможное, чтобы фасад его самодержавной власти выглядел республиканским. Принцепс постоянно внушал, что не занимает никаких экстраординарных должностей, что все его реформы не выходят за рамки республиканской отеческой конституции, что он действительно всего лишь первый среди равных. Сенаторам давал понять, что он сын сенатора и внук всадника, и ни происхождением, ни чем иным от них не отличается, простым римлянам – что, как их сосед и друг, стремится помочь словом и делом и т. д. И он это всячески подчеркивал и образом своей жизни. Жил не во дворце, в обычном доме, который «не бросался в глаза ни величиной, ни роскошью. Небольшие портики были из альбанского камня; в комнатах не было ни мраморных украшений, ни дорогих полов. Более сорока лет Август жил зиму и лето в одной и той же спальне… Платье он носил исключительно домашней работы – сделанное его женой, сестрой, дочерью или внучками» (Светоний).

Все это вместе взятое снискало ему всенародную любовь и уважение. Люди всех сословий отмечали, как семейный праздник, день его рождения, на Новый год делали ему подарки, молились о его здоровье, когда сгорел его дом на Палатине, «несли деньги и ветераны, и декурии, и трибы, и отдельные граждане всякого разбора, добровольно и кто сколько мог». Италики и провинциалы также выражали ему всяческие знаки преданности и почтения. Некоторые города стали считать датой начала нового года тот день, когда впервые туда приезжал Август; восточные цари, по примеру Ирода, новые города называли именем Цезаря; в провинциях строились в его честь храмы и алтари, проводились спортивные состязания по образцу Олимпийских игр и так далее.

Режим, установленный Августом, ассоциируется у некоторых историков с понятием конституционной монархии. Вместе с тем принципат по своей форме напоминает также и президентскую республику. Все силовые министерства – у президента, так же армия (он главнокомандующий), исполнительная власть, то есть кабинет министров, назначается им же, законодательная власть штампует законопроекты правительства. Власть абсолютная по содержанию, все это видят, но делают вид, что это демократия.

С установлением мира отпала необходимость содержать доставшуюся ему после гражданской войны огромную армию. Она сократилась почти вдвое, и Август закрепил ее регулярное положение, фактически уже существовавшее со времен Суллы. Она окончательно перестает носить характер ополчения, как это было в прежние времена. Солдаты теперь до окончания двадцатилетнего срока службы не могли обзаводиться семьями, жили в местах дислокации частей, подчинялись строгой дисциплине. Они регулярно получали жалованье, и по окончании срока службы им полагался уже не надел земли в колонии, а определенная денежная сумма. Каждый легион (численность его при Августе была равна пяти с лишним тысячам человек) имел свое название, знамя и штандарт, каждая когорта свой номер и т. д. Командовали легионами только представители сенаторского сословия. Исключение составлял Египет, где командирами были префекты из всадников. То же самое касается и флота. Были созданы постоянные эскадры, стоявшие в Мизене, Александрии и Равенне. Они служили гарантом нормального торгового и хозяйственного судоходства и охраняли водные рубежи империи.

Август не стремился к новым завоеваниям, его внешняя политика носила миролюбивый характер, но для охраны чрезвычайно протяженных границ государства и возможных очагов восстания в провинциях, не до конца покоренных, нужна был мобильная крепкая армия с хорошо отлаженной дисциплиной и боевым духом. Хоть ему и пришлось много воевать ради достижения верховной власти, но во многих случаях он предпочитал военной силе дипломатию.

Приведем примеры, как умело он пользовался ситуацией и извлекал максимум пользы. После поражения Красса и неудачных походов Антония в Парфию ситуация в этом регионе складывалась не в пользу римлян. Однако Август умело воспользовался дракой за престол. Царь Парфии Фраат IV не поделил трон со своим братом Тиридатом, который сумел изгнать его, но Фраат сумел одолеть брата, и тот сбежал в Сирию, к римлянам, прихватив с собой сына царя, тоже Фраата. Парфянский царь прислал в Рим посольство с требованием вернуть перебежчика Тиридата и своего похищенного им сына. Император сделал вид, что это не его компетенция и отправил послов в сенат. Сенаторы, понятное дело, отправили послов к шефу, первому среди равных. Август отказался выдать Тиридата, но пообещал, что вернет Фраату сына, если тот вернет захваченные парфянами знамена Красса и военнопленных. Царь не дал определенного ответа, но, когда пасынку Августа, Тиберию, удалось посадить на армянский трон ставленника Рима Тиграна III и над парфянами нависла угроза вторжения, Фраат вернул знамена и пленных.

Но Августу очень хотелось посадить и на парфянский трон проримски настроенного человека. И он предпринимал такую попытку: подарил царю италийскую красавицу-рабыню, которая на деле была, как теперь говорят, агентом влияния. Мусса Тейя, так звали рабыню, уговорила царя отправить своих детей и внуков в Рим для знакомства, налаживания связей и в общеобразовательных целях. Естественно, они оказались в заложниках. В «Деяниях Божественного Августа» есть такие строки: «Царь парфян Фраат, сын Орода, своих сыновей и внуков всех послал в Италию, не будучи побежденным в войне, но нашей дружбы прося, отдавая в залог своих детей». Странный оборот мысли, не правда ли? Зачем же «не будучи побежденным» просить дружбы и отдавать в залог детей? Далее еще интереснее. Мусса родила царю сына Фраатака, а когда он подрос, они убили Фраата, но воцарившийся отпрыск италийской рабыни быстро сориентировался в политической ситуации и понял, что с римлянами ему не по пути. И народ и знать осознавали свою независимость и гордились, что Парфия – единственная на Востоке страна, не склонившая головы перед Римом. Поэтому Фраатак по личным ли убеждениям, или под влиянием окружения вел патриотическую, традиционно антиримскую политику. Эти события относятся уже ко второму году до Рождества Христова, а в следующем, первом, внук императора Гай Цезарь встретился с Фраатаком, и напряженная ситуация несколько сгладилась. Тем не менее Август не прекращал попыток внедрения в парфянский высший класс своих агентов влияния. И ему даже удалось посадить на престол воспитанного в Риме Вонона, сына убитого Фраата, но того вскоре свергли, а царем стал Артабан III. Практика десантирования агентов влияния в элиты других государств, широко используемая Августом, всегда была в ходу, не исчезла она и в наши дни.

Если продолжить тему восточной политики Августа, то нельзя не отметить, что помимо положительного в конце концов решения парфянского вопроса (был подписан мирный договор, возвращены римские знамена, отбитые врагом у Красса и Антония, и граница между Парфией и восточными провинциями Рима прошла по реке Евфрат), весьма успешными были результаты римской дипломатии и на сопредельных территориях. Прикармливая царьков, давая им римское гражданство, называя их друзьями римского народа, Август устанавливал свое влияние и строго контролировал династические споры. Власть на Востоке получали только с его одобрения, и горе тому, кто сам устанавливал свое право на власть. Взошедший без санкции римского императора на престол Набатеи, соседней с Иудеей страны, царь Арета IV впал в немилость, и Август хотел присоединить Набатею к Иудее, отдав ее царю Ироду. Но, рассудив, что Ирод и так много от него получил, утвердил Арету царем в седьмом году до Р.Х. после его долгих унижений и просьб. Царь Ирод, пользуясь благосклонностью Августа, расширял границы своего государства за счет соседей, и в его правление был заложен город Кесария, или Цезарея, названный так в честь Августа. Это был порт с насыпным молом, потому что естественных гаваней в Иудее не было, рассчитанный на три сотни кораблей. Цезарея после смерти Ирода станет резиденцией римских прокураторов.

Также был заново отстроен Иерусалимский храм и поражающий роскошью и великолепием дворец. Имя Ирода, как инициатора избиения младенцев в Вифлееме, пережило века благодаря евангельским текстам. Но историками этот факт не подтверждается. Кровожадный тиран умер в четвертом году до Р.Х., а библейские события, связанные с этими персонажами, происходили позже.

Он пришел к власти с помощью римлян и пытался романизировать свою страну. В столице были построены театр и цирк, где, как и в Риме, устраивались гладиаторские бои, конные бега и другие римские состязания. Иудеи ненавидели царя, внедрявшего чуждые им нравы и обычаи. Он в свою очередь не доверял своим подданным, и его личная охрана состояла из фракийцев, галлов и германцев, подаренных ему Августом. Поэтому царь жил в атмосфере постоянной подозрительности и вскоре перестал отличать мнимые заговоры от настоящих. Иосиф Флавий в «Иудейской войне» пишет: «Массу невинных он поволок к пыткам только для того, чтобы не обойти ни одного виновного». Нельзя не упомянуть, что он повелел установить над воротами Иерусалимского храма золотого орла, и это так возмутило иудеев (их религиозный закон запрещает какие-либо изображения или изваяния в храме), что они сбросили его, разрубив топорами. Те, кто это сделал, были сожжены заживо, остальных участников казнили.

В его огромной семье были постоянные интриги и склоки, и он был вынужден казнить первую жену Мириам, обоих от нее сыновей и тещу. А всего у него было десять жен, девять сыновей и пять дочерей. За пять дней до смерти он приказал казнить своего старшего сына Антипатра, наследника престола, по обвинению в намерении отравить его. Тот действительно был главный интриган при дворе Ирода Великого, и именно он втягивал родственников в заговоры с целью обезопасить свой приход к власти после смерти отца. О намерении казнить наследника Ирод известил Августа, и тот ответил, что «если отец предпочтет изгнание смертной казни, то император против этого ничего не имеет» (Флавий). Вот такой тонкий дипломатический совет. Конечно, Августу Антипатр пригодился бы живым как пешка в его внешнеполитических играх на Востоке.

Умер Ирод Великий, как предполагает русский писатель Антон Чехов, врач по образованию, от гонореи, но современные медики полагают, что у него была гангрена половых органов (у Флавия: «В срамной области – гниющая язва, которая плодила червей»). Он правил страной более тридцати лет. Его имя стало нарицательным, как символ зла, тирании и порока. Хотя он действительно был по нынешним меркам чудовищным злодеем и тираном, но если сопоставить даты, окажется сомнительным то, в чем его обвиняет Библия, то есть в избиении младенцев. Более вероятно, что речь идет о его сыне Антипе Ироде, который после смерти отца стал тетрархом (управлял областями Галилея и Перея). Он оставил свою жену ради жены своего брата Филиппа, Иродиады, которая была внучкой Ирода Великого и поэтому приходилась мужу племянницей. Ее дочь была той самой Саломеей, которая так очаровала танцами Антипу, что он готов был выполнить любое ее желание. Она попросила голову Иоанна Крестителя, и этот сюжет так распространен в европейской живописи, что в редком музее не встретишь изображения танцующей красавицы-иудейки возле блюда с отрезанной головой. В Евангелии говорится, что потом Антипу мучила совесть, и когда он услышал об Иисусе Христе, то подумал, что Иоанн воскрес (Евангелие от Матфея, 14.1). Любопытен еще один эпизод, описанный в Священном Писании. Правнук Ирода Великого Агриппа II, когда апостол Павел перед ним и его сестрой Береникой говорил защитительную речь, сказал: «Ты почти убеждаешь меня сделаться христианином» (Деяния Апостолов, 26).

Август хотел также взять под контроль порты на Красном море, откуда караванная дорога шла к Нилу, по которому экзотические товары из Индии и Цейлона (слоновая кость, благовония, пряности, шелк, жемчуг и т. п.) поступали в Александрию. Для этого он отправил в поход наместника Египта Эллия Галла в Южную Аравию (нынешний Йемен), описанный со слов Галла географом Страбоном. Помогать Галлу взялся брат набатейского царя Силлей, который коварно обманул римского наместника, указав неверную дорогу, и войска целых полгода шли к цели, страдая от жажды, болезней и прочих лишений. И хоть римлянам удалось взять несколько аравийских городов, но в целом поход оказался неудачным. Предатель Силлий был казнен.

Но наиболее важным было обеспечение безопасности западных границ. Нестабильность в провинциях Галлия и Испания заставила Августа отправиться туда для наведения порядка. В двадцать восьмом году племена кантабров и астурийцев, жившие в горных районах Испании, напали на соседние племена, подчиненные Риму, и началось восстание. Император прибыл к театру военных действий в двадцать шестом году и в течение двух лет пытался погасить волнения, однако кантабры вели партизанские войну в труднодоступной горной местности, и римляне так и не сумели добиться перелома. Впрочем, и неудивительно. Сам Август в военных действиях не участвовал, памятуя, быть может, о своих заурядных способностях в ратном деле, предпочитал сидеть в Тарраконе, на зимних квартирах, где принимал посланников из разных стран, в том числе из Парфии и Индии, которые привозили ему невиданные экзотические подарки. Здесь он вел привычный для себя образ жизни. Занимался делами, брал уроки ораторского мастерства, приобщал племянника Марцелла к науке управления государством. Он твердо решил женить его на своей дочери, имея в виду династическое наследование власти.

И лишь когда несколько поселков капитулировали, он приехал туда и отдал несколько распоряжений о переселении части жителей на равнину и о продаже остальных в рабство; также приказал устроить торги из награбленного. Во время ночного перехода, когда его несли на носилках, разразилась страшная гроза, и молния угодила в раба, который шел впереди и освещал дорогу. Август был до того напуган, что поклялся воздвигнуть храм Юпитеру Громовержцу. С тех пор он с первыми ударами грома спускался в подземелье и не расставался с тюленьей шкурой, которая якобы оберегает от грозы. И вот за эти «подвиги» раболепный сенат постановил устроить ему очередной триумф, но император отказался, у него и без того хватало власти и почестей. Даже таких, какие, с его согласия, оказали ему греки, жители Митилен, решившие посвятить ему храм и приносить такие же жертвоприношения, что и Зевсу. В самом Тарраконе также был алтарь его имени, который известен тем, что там выросла пальма, символ победы. Когда об этом донесли Августу, он пошутил: «Это, наверное, от того, что вы там курите слишком много фимиама». В двадцать четвертом году он заболел и отправился на лечение к горячим источникам в предгорьях Пиренеев, оставив своих полководцев добивать повстанцев. Долгая эта война закончилась лишь тогда, когда Агриппа железной рукой окончательно навел порядок в Испании.


Глава VII. Меценат и его подопечные

Август, окончательно похоронив республику, с упорством и настойчивостью стремился возродить именно старые республиканские добродетели: доблесть, верность, благочестие и так далее. Утраченные в период гражданских войн во время поздней республики обычаи предков было просто необходимо извлекать из прошлого, ибо степень моральной деградации стала критической. Доносительство, предательство, взяточничество, нравственная распущенность достигли такого опасного предела, что, если бы так продолжалось и дальше, военные и политические успехи, если бы и были возможны, не спасли бы государство от неминуемого краха. Но император понимал, что одними мифами и увещеваниями народ не перевоспитать, поэтому, с одной стороны, принимались законы по улучшению нравственности, а с другой – строилась идеологическая платформа, на которую Август возлагал большие надежды. Главным идеологом Август сделал своего друга и соратника Гая Цильния Мецената. Это имя стало нарицательным и символизирует, как всем известно, бескорыстную помощь деятелям литературы и искусства. Нет сомнения, что преданный Августу Меценат не был чужд музам и страстно любил поэзию, создавал условия для творчества и поддерживал великих поэтов Горация и Вергилия, но давайте задумаемся: насколько бескорыстно. Оба эти поэта, а затем и Овидий, в своих произведениях пели дифирамбы Августу, сравнивали его с великими героями прошлого и даже олицетворяли с Юпитером (к примеру, Овидий в «Метаморфозах»), укрепляя тем самым его власть и получая за это усадьбы, деньги и возможность беспрепятственно творить, не заботясь о хлебе насущном.

История сохранила нам о Меценате не так много. Известно, что он родился в небольшом италийском городке в семье всадника тринадцатого апреля семидесятого года до Р.Х. Сам он говорил, что его род ведет свое начало от этрусских царей. То же можно прочесть и у Горация. Мы уже говорили, что в период гражданской войны Меценат был деятельным соратником Октавиана, выполнял его дипломатические поручения и оставался в Риме надзирающим за порядком, пока Август воевал с соперниками. Но после победы над Антонием Меценат отошел, как казалось современникам, от активной политической деятельности и стал жить в свое удовольствие в своем роскошном дворце, окруженном знаменитыми садами. Он предавался изысканным развлечениям, собирал всевозможные редкости, произведения искусства, а также писал стихи и сочинения на философские, исторические, научные (о резных камнях, водных растениях) и прочие темы. Его вычурный стиль вызывал у современников насмешки. Впрочем, его труды до нас не дошли.

Но за его кажущимся праздным времяпровождением крылась серьезная политическая работа. Он сформировал вокруг себя кружок поэтов, которые собирались в его доме, декламировали свои стихи, затем издававшиеся за счет богатого и влиятельного благодетеля.

Печатных станков тогда не было, поэтому книги тиражировались с помощью десятков, а иногда и сотен рабов, пишущих под диктовку один и тот же текст на бумаге из египетского папируса. Античная книга представляла собой свиток. Когда текст был готов, его накручивали на палочку, а к ней прицеплялось на шнурочке название произведения. Чтобы свиток не пылился и не портился, его помещали в футляр. Так что библиотека, скажем Цицерона или любого другого читателя, состояла не из прямоугольных книг, как в наше время, а из цилиндров. Впрочем, существовали и прообразы современных книг, которые изготавливались из пергамента, хорошо обработанной тонкой кожи. Ее разрезали на части и сшивали наподобие тетради. Но в обыденной жизни римляне писали на навощенных дощечках тонко отточенной палочкой, стилем, который венчался шишечкой. Ею легко можно было стереть написанное. А для сохранности текста дощечки обрамлялись и складывались гармошкой. Вот на таких материалах создавали свои шедевры Катулл, Вергилий, Гораций, Овидий, Тибулл, Проперций и другие поэты золотого века римской литературы.

Имя Публия Вергилия Марона мы уже упоминали в связи с конфискациями земель после победы триумвиров над Брутом и Кассием. Он родился в том же году, что и Меценат, семидесятом, в селе Анды, близ Мантуи. Учился в кремонской школе, а затем продолжил образование в Медиолануме (Милане). В сорок седьмом году молодой человек приезжает в Рим и увлекается поэзией. Его кумиром становится Катулл, и он начинает сочинять подражательные стихи. Два года спустя приезжает домой и попадает как раз в описанную во второй главе ситуацию, когда поместье его отца поделили между собой шестьдесят ветеранов. Уже после первой своей книги под названием «Буколики» Вергилий становится известен в литературных кругах. Среди ценителей его поэзии были Гай Азиний Поллион, полководец и создатель первой в Риме публичной библиотеки, и Меценат, который привлек поэта в свое окружение. Он помог ему приобрести усадьбу в Кампании и дом в столице, на Эсквилинском холме, рядом со своими садами.

Но это будет позже, а первую книгу поэту заказал во время Перузинской войны Азиний Поллион, человек, много сделавший для развития культуры того времени. Он был знаком с Цезарем, воевал вместе с Антонием, а затем, уверив себя, что внучатый племянник Цезаря сможет восстановить республику, примкнул к нему. Удалившись на покой после гражданских войн, Поллион не скрывал своего разочарования их результатами. Поллион оставил после себя мемуары, а также стихи и пьесы, которые читал в кругу своих друзей. Это стало модным, и во многих домах богатых патрициев стали устраиваться поэтические вечера. Лихорадка сочинительства охватила столицу, и все бросились «кропать поэмы». Это стало своего рода суррогатом политической жизни. В республиканском Риме, как известно, постоянно кипели предвыборные страсти, наполнявшие смыслом жизни сердца как кандидатов, так и избирателей. Теперь же, когда избирательная система практически исчезла и римским гражданам стало нечем жить, они стали наполнять свой досуг культурными мероприятиями. И это поощрялось высшей властью. Как гласит пословица: «Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало».

Август также занимался в свободное время литературным творчеством. О его поэтических опытах мы можем судить по приведенному Марциалом в его «Эпиграммах» стишку Октавиана о том, что жена Антония Фульвия призывала его в свои объятия, чтобы избежать войны, и еще одному, приведенному в «Латинской антологии» под названием «Сотрапезники». Светоний сообщает: «Сохранилась одна книга, написанная гекзаметрами и озаглавленная «Сицилия», в соответствии с содержанием; сохранилась и другая книга, маленькая: «Эпиграммы», которые он по большей части сочинял в бане при купанье. За трагедию он взялся с большим пылом, но не совладал с трагическим слогом и уничтожил написанное; а на вопрос друзей, что поделывает его Аякс, он ответил, что Аякс бросился на свою губку… Август написал много прозаических сочинений разного рода; некоторые из них он прочитывал перед друзьями или перед публикой. Таковы «Возражения Бруту о Катоне» – их он читал однажды уже в старости, но, не дойдя до конца, устал и отдал дочитывать Тиберию; таковы «Поощрение к философии» и сочинение «О своей жизни» в тридцати книгах, доведенное только до кантабрийской войны».

А вот что пишет Светоний о стиле Августа: «В слоге он стремился к изяществу и умеренности, избегая как пустых и звонких фраз, так и, по его выражению, «словес, попахивающих стариной»; больше всего он старался как можно яснее выразить свою мысль. Чтобы лучше этого достичь, ничем не смущая и не сбивая читателя или слушателя, он без колебания ставил предлоги при названиях городов и повторял союзы, без которых речь звучала бы легче, но понималась бы труднее».

Но вернемся к Вергилию. Его «Буколики» (bucolos в переводе означает волопас), по сути, идеализация сельской жизни. Это заразительный, страстный призыв поэта бежать из шумных, полных разврата и соблазнов городов на лоно природы, где пастухи и прекрасные пастушки на фоне изумительной италийской природы вкушают радости мирного деревенского быта и идиллической любви. Истины ради скажем, что «Буколики» были не оригинальным произведением, а подражанием греческому поэту Феокриту (родился около трехсотого года до Р.Х. в Сиракузах), представителю александрийской школы. В то же время Вергилий продолжил здесь начатые неотериками синтаксические нововведения в традиционный латинский гегзаметр, и в его стихах появились музыкальное звучание и четкий ритм.

Конечно, поэтические достоинства книги были отмечены коллегами, и Меценат увидел в Вергилии не просто лирика, но и выразителя тех идеалов, к которым стремились римляне, измученные тяжкими войнами. Была в то время в народе сильная ностальгия по давно ушедшему времени, когда были твердые патриархальные устои и бытовали истинно римские обычаи и добродетели. Меценат понял, что Вергилий вполне сможет стать добротным каменщиком того задуманного Августом храма консервативной идеологии, о чем мы говорили в начале главы. И следующая книга поэта под названием «Георгики» была уже с посвящением благодетелю Меценату, и ее, как помним, поэт читал императору, когда тот возвращался в Рим после победы над Антонием. Книга посвящена сельскому хозяйству и поделена на четыре части, каждая из которых повествует о хлебопашестве, плодовых деревьях и виноградарстве, скотоводстве и пчеловодстве. Здесь не только даются практические советы по земледелию, какие поэт, похоже, почерпнул из фундаментального труда своего современника Марка Теренция Варрона «О сельском хозяйстве», но и воспевается образ жизни сельского труженика.

Трижды блаженны – когда б они счастье свое сознавали! —
Жители сел. Сама, вдалеке от военных усобиц,
Им справедливо земля доставляет нетрудную пищу.

И далее в этом стихе говорится, что пусть селянин не живет в чертогах с рабами, не носит златотканых одежд и не любуется черепаховым декором дверей, не вкушает гастрономических изысков, зато его жизнь на лоне природы гораздо богаче, содержательнее и духовнее, нежели у горожанина. И вот именно эти акценты могли, вероятно, привлечь Августа в тот момент, когда разоренное войнами и конфискацией земель италийское крестьянство хлынуло в города, и государству надо было заботиться об их хлебе насущном в прямом смысле слова.

Источники сообщают, что Вергилий был плохим декламатором, очень стеснялся, когда читал свои стихи и «походил почти что на неученого». Он не отличался здоровьем, был высок и лицо имел простое и смуглое. Но это не помешало Августу прозреть в застенчивом молодом человеке великого эпического поэта, который сможет, подобно Гомеру, не только возвысить латинскую культуру, но и дать идеологическое обоснование верховенства римского народа над другими. И он это сделал в своей знаменитой «Энеиде». Трудно назвать более известное и сопоставимое с «Илиадой» Гомера поэтическое произведение древности. Оно сохранилось в многочисленных списках и породило массу эпигонов и подражателей, а в новое время его пародировали и во Франции, и в России, и в Германии, и в Италии.

Вергилий начал работу над своим главным трудом в двадцать девятом году, вторую, четвертую и шестую книги он читал в кругу императорской семьи в двадцать третьем, а перед своей внезапной кончиной в девятнадцатом году он считал, что поэма не завершена и завещал ее уничтожить. Но Август приказал ее опубликовать, тем самым сохранил для потомства.

В чем же непреходящая ценность этой бессмертной поэмы? Почему она востребована и в наши дни? Прежде всего, конечно, в том, что ее художественные достоинства обеспечили постоянный к ней интерес, это высокая литература. Многочисленные переводы «Энеиды», хоть и не в полной мере, но дают представление об искусном стихосложении и той эпической первозданной мощи, которой пропитана вся ткань произведения, наполненного ярким мифологическим содержанием.

Мы уже отмечали, что и римская история в древних источниках без легенд не обходилась. Поэма Вергилия – это и есть попытка обращения мифа в живую историю, но не путем сопоставлений фактов и археологических находок, как это делают современные историки, а завораживающей силой художественного слова. И что тут любопытно: прозрения, точнее даже, вера поэта в правдивость легенд и мифов, позже подтвердились раскопками, и та же Троя, много веков считавшаяся мифологическим вымыслом, оказывается, была – стало быть, существовали и те герои, описанные Вергилием, потомки троянцев, основавшие Рим.

Мы не будем здесь пересказывать содержание «Энеиды», отметим лишь то, что оказалось здесь ценным для идеологической перестройки, которую Август предпринял в целях укрепления своего режима. Прежде всего, по Вергилию, легендарный Эней, основатель Рима, сын Венеры и Анхиса, был его предком. Декларируя себя рядовым гражданином, всего лишь первым среди равных, Август в то же время внедряет с помощью поэта в мифологизированное сознание современников понимание того, что он имеет божественное происхождение. И поэтому его права на власть неоспоримы как с религиозной точки зрения, а она в сознании древних была доминантной, так и с исторической. К тому же Эней у Вергилия являет собой кладезь патриархальных добродетелей: он храбр, справедлив, благочестив, любит отца (он выносит его на плечах из пылающей Трои и затем по его призыву даже спускается в царство Аида), чтит богов и послушен их воле. Словом, тогдашний читатель вполне мог ассоциировать мифического героя с Августом. Эней, несмотря на страстную, бешеную любовь Дидоны, все же покидает ее, чтобы выполнить волю богов и основать великое государство. И здесь также прослеживается аллюзия: Антоний, в отличие от Энея, презрел интересы великого Рима ради прелестей заморской царицы. Более того, когда Эней посещает своего отца в царстве Аида, Анхис, открывая сыну будущее, говорит о битве при Акции как победе Запада над Востоком, и Антоний предстает здесь нечестивцем и предателем. Открывая Энею судьбы еще не родившихся героев, он говорит об Августе как о правителе, при котором в Италию придет золотой век. И второй момент, не менее важный, это апологетика однополярного, как теперь говорят, мира. Римляне, по мысли Вергилия, призваны руководить другими народами, о чем поэт говорит устами Анхиса прямо и откровенно:

Выкуют тоньше другие пусть оживленные меди,
Верю еще, изведут живые из мрамора лики,
Будут в судах говорить прекраснее, движения неба
Циркулем определят, назовут восходящие звезды,
Ты же народами призван править властительно, римлянин, помни!
Се – твои будут искусства: условия накладывать мира
Ниспроверженных щадить и ниспровергать горделивых.

Под «другими» поэт подразумевает, конечно, хитроумных греков, сумевших обманом, с помощью знаменитого деревянного коня, завладеть Троей. Но теперь-то, когда Греция находится под властью великого Рима, пусть эллины тешат свое самолюбие своими способностями к наукам и искусствам, а миром все же правят потомки троянца Энея. Впрочем, следует сказать, римляне испытывали по отношению к грекам определенный комплекс неполноценности. Первозданная оригинальность, духовное совершенство, изысканность и утонченность греческих поэтов и художников вызывали ревнивые чувства у деятелей римской культуры. А богатая аристократия в больших объемах экспортировала из Греции произведения искусства (вывозились даже шедевры архитектуры), преклонялась перед греческой ученостью; философы, врачи, финансисты, поэты и художники из Греции пользовались в Риме большим почетом и уважением.

Да и практически все великие поэты Рима использовали в своем творчестве греческие оригиналы, развивая их и обогащая формой и метрикой. Та же «Энеида», о которой сейчас речь, это как бы продолжение «Илиады» и «Одиссеи» Гомера, причем Вергилий постоянно заимствует у своего великого греческого предшественника сюжетные ходы, мотивы, поэтические размеры, не говоря об открытых и завуалированных цитатах. Современный литературный критик сказал бы, что Вергилий – типичный постмодернист. Но античная литературная традиция строилась на принципе соревнования: избранный образец обогащался новыми формами, лексикой и содержанием.

Творчество Вергилия в эпоху Августа стало основным стержнем идеологии, на который нанизывались основные понятия патриархальных римских добродетелей, которые правитель империи пытался внедрить в общественное сознание. А это в первую очередь политическая лояльность, мужество и благочестие (pietas). В своей книге «Кризис античной культуры» Е.М. Штаерман верно пишет: «Энеида» стала своего рода «библией» культа Рима и Августа… Ее изучали, комментировали, по ней гадали, отрывки и отдельные стихи ее цитировали безымянные авторы эпитафий, их выцарапывали на стенах».

Не менее важным в этом смысле, хотя и во многом противоречащим таким установкам, было творчество Горация. Ему, бившемуся за республиканские идеалы в войске Брута и Кассия, было трудно перестроиться и принять новую идеологию. Он был сыном вольноотпущенника, и хоть дети бывших рабов считались свободными, однако римляне не признавали их полноценными гражданами.

Квинт Гораций Флакк родился восьмого декабря шестьдесят пятого года до Р.Х. года в городе Венузия. Отец его, судя по всему, служил откупщиком, есть упоминания, что он взыскивал долги и участвовал в аукционах. Мать поэта умерла, когда Гораций был еще ребенком. Отец сделал все возможное, чтобы его сын получил образование. Он привез его в Рим и отдал на обучение Орбилию, у кого учились дети богатых римлян. Учитель, ранее бывший солдатом, оказался человеком суровым и требовательным и нередко пускал в ход розги. После Рима Гораций отправился в Афины. Парфенон, Пропилеи, скульптуры Фидия и живопись Полигнота произвели на молодого человека неизгладимое впечатление, которое он пронес через всю свою жизнь. Ну и, конечно же, литература и философия – то, что увлекло юношу в прекрасную страну Поэзию, где он жил, надо сказать, полноценной жизнью, не думая о хлебе насущном, благодаря Меценату, который стал ему преданным другом и подарил поместье в Сабинских горах.

Но до того молодому человеку довелось претерпеть много трудностей, опасностей и лишений. Когда в Афинах появился Брут и стал вербовать офицеров для своей армии, Гораций оказался в числе его верных приверженцев, получил звание воинского трибуна и стал командиром легиона. Как помним, в битве при Филиппах он бежал с поля боя, «позорно бросив щит», а когда после амнистии вернулся в Италию, нажитое отцом имение, как и в случае с Вергилием, было отдано ветеранам. Пришлось молодому человеку зарабатывать на хлеб свой насущный перепиской деловых бумаг. Вот что сам поэт говорит о том времени своей жизни:

Вскоре от службы военной свободу мне дали Филиппы:
Крылья подрезаны, дух приуныл; ни отцовского дома
Нет, ни земли – вот тогда, побуждаемый бедностью дерзкой,
Начал стихи я писать…

И трудно сказать, как сложилась бы его судьба, если бы не знакомство с Меценатом, который стал не только ценителем его поэзии и покровителем, но и бесценным другом. Их дружба оборвалась только с почти одновременной смертью обоих – Гораций пережил своего благодетеля всего на три месяца. Познакомил их Вергилий, который прозрел в чиновнике незаурядного поэта. Оказавшись в кружке Мецената, Гораций не сразу осознал, что попал в золотую клетку, и долго не хотел быть идеологическим сотрудником императора Августа. Но после того, как ему были предоставлены все условия для того образа жизни, к какому он всегда стремился, – покой, уединение и несуетная сельская жизнь – ему пришлось скрепя сердце и кляня судьбу сочинять гимны и оды. Меценат, впрочем, не сразу приблизил к себе молодое дарование. Он долго присматривался к бывшему республиканцу, который не только не скрывал свои взгляды, но и открыто их высказывал. Впрочем, не он один. После победы над Брутом и Кассием триумвиры всячески стремились доказать обществу, что они разгромили узурпаторов и готовы восстановить республику. То же самое обещали как Антоний, так и Октавиан перед битвой при Акции.

Так вот, поначалу Гораций всячески открещивался от предложений Мецената служить режиму Августа. Когда тот попросил написать оду в честь победы над Антонием, Гораций ответил, что он не Гомер и не намерен воспевать Августовы подвиги. Меценат на него сильно не давил, у него к Горацию было особое отношение, о чем мы расскажем позже, однако сам поэт, находясь в окружении коллег, которые добросовестно отрабатывали получаемые от Мецената деньги и подарки, понимал, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Кроме того, он прекрасно видел, что оба непримиримых противника, и Август, и Антоний, не склонны возрождать республику, и из двух зол надо выбирать наименьшее. Ну а после поражения Антония в Египте стало окончательно ясно, что о республике надо забыть, хотя победитель настойчиво твердил, что передает власть народу и сенату и возрождает прежнее правление. Что касается власти, это чистое лукавство и откровенный блеф, зато старинные нравы Август стал возрождать с упорной настойчивостью. Что Горацию, любителю сельской идиллической жизни и благостного покоя на лоне природы, было по вкусу.

Когда поэт познакомился с императором лично и увидел в нем не чуждого духу культуры человека и искреннего почитателя высокой поэзии, он иначе стал относиться к его форме правления, каковую уже в новое время станут называть просвещенной монархией.

Что ж, идеалы юности оказались погребенными в ожесточенных схватках гражданских войн; исчезли с политического небосклона Брут и Кассий; пришли новые времена, и следовало черпать вдохновение из фактов реальной жизни.

После смерти Вергилия Гораций оказался первым на поэтическом олимпе. К нему благоволил император, у него появились деньги, усадьба в Сабинских горах, его узнавали на улицах Рима, коллеги завидовали, а любители поэзии носили на руках. Императору хотелось приручить поэта, сделать своим постоянным собеседником, чтобы напрямую вливать в содержание его стихов догмы своей идеологии. Он даже предлагал поэту место своего личного секретаря, но Гораций вежливо, но твердо отказался. Август впоследствии не один раз предлагал ему обзавестись должностью, но поэт дипломатично отклонял эти предложения, оставаясь тем не менее придворным поэтом. Он невольно попал в окружение сильных мира сего, лжецов, подхалимов и завистников, алчных искателей власти и денег, с которыми ему приходилось делить свой досуг.

Надо сказать, что, как это ни странно, в определенный момент Гораций искренне поверил, что после, казалось бы, нескончаемых войн, когда наступило время покоя и мирного труда, вполне может наступить тот самый мифический «золотой век», о котором постоянно грезит наивное человечество.

Он путешествует вместе с Меценатом, пирует с его друзьями, ходит в театр и на бега, нежится в термах, читает свои стихи Августу и его придворным. Но вскоре удовольствия столичной жизни ему надоедают, и он почти не выезжает из своей усадьбы в Сабинских горах, предаваясь на лоне природы размышлениям и сочинительству. Его друг Меценат надоедает ему письмами, требуя возвращения в столицу, но поэт, хоть и связан со своим покровителем узами тесной дружбы, не откликается на его призывы. Когда Меценат, который также отошел к концу жизни от политики и придворной жизни, умирает (в восьмом году до Р.Х.), Гораций скорбит о нем и через два месяца тоже покидает земной мир на пятьдесят седьмом году жизни. Его похоронили рядом с другом на Эсквилинском холме. Любопытно, что в одном из стихотворений, посвященных Меценату, поэт предсказывал:

В один и тот же день со мною ты умрешь!
Недаром я клялся в душе нелицемерной:
Иду, иду с тобой, куда ни поведешь,
Последнего пути твой сотоварищ верный!

Ну а теперь мы обратимся непосредственно к сочинениям Горация и постараемся понять, почему его прижизненная слава пережила тысячелетия. О чем писал великий римский поэт, какие темы волновали его буйное воображение, какие терзали мысли и какие выводы он сделал в конце своего творческого пути?

В своих первых стихах он определил себе в качестве образцов древнегреческого поэта Архилоха, а также римского поэта Луцилия, мастера сатиры. Первая его книга, вышедшая в тридцать пятом году, состояла из десяти стихотворений и была названа автором «Sermores», то есть «Беседы». Пять лет спустя вышла очередная книга, состоявшая из восьми Сатир и семнадцати коротких стихов, названных Эподами. Затем Гораций увлекся эолийской (то есть исполняемой под аккомпанемент) поэзией Сафо и Алкея и использовал их размеры в латинском уже языке. И ему, великому мастеру слова, удалось не только облагородить тяжелую и скудную латынь греческим сладкозвучием, но и совершить в некотором смысле революцию в латинском стихосложении. Он ввел и стал использовать новые для латинской поэзии размеры и метрику, варьировать длину строк и т. д. и, пользуясь этим, достигал щекочущих сердце лирических интонаций и определенного настроения. В двадцать третьем году он выпустил книгу «Carmina», что переводится как «Песни». Позже, уже в новое время, их стали называть «Одами».

Современному читателю, привыкшему к рифмованным стихам, поэзия Горация покажется, быть может, скучной, выспренней и тяжеловесной. Вспомним, однако, что рифма обрела права в литературе лишь в Средние века, да и переводчики Горация, за исключением, быть может, Пушкина и Фета, не смогли с той же художественной силой донести до современного читателя все достоинства поэзии великого античного лирика.

Впрочем, мы не будем теперь глубоко вникать в сферу литературоведения, для нас важно понять и осмыслить содержание стихов Горация, их философскую и нравственную суть. Ранние стихи ярко окрашены откровенной сатирой и протестом против бесконечных гражданских войн. Как и Вергилий, он мечтает о мирном времени. И если Вергилий пишет о нем всерьез как о золотом веке, олицетворяя идею с конкретным персонажем (императором Августом), то Гораций с издевкой и гротеском. Даже свою сентиментальную, но и одновременно искреннюю любовь к природе и уединению он обращает в одном из эподов в глумливую пародию, вкладывая свои слова в уста бездушного ростовщика. То же можно сказать и о его любовной лирике. Как разительно она отличается от стихов Катулла! Женские образы (а их много, поэт обращается к Лалаге, Пирре, Лидии, Хлое и другим), в отличие от возлюбленной Катулла Лесбии, не вызывают у поэта безумной страсти, они лишь объекты сексуального влечения. Причем его героини склонны к изменам, обману, поиску более богатых любовников и т. д. И поэт не лишает себя удовольствия поглумиться над скоротечностью женской красоты, и в одной из од, посвященных Лидии, говорит, что никакие ухищрения в одежде и косметике не вернут ей былого совершенства, – «факел стал головешкой». Женщина для поэта является дополнением к веселой пирушке, где вино, беседы с друзьями и гетеры вполне равнозначны. И здесь любопытно отметить, что любовные послания к мальчикам несут в себе больше искренних чувств, поэтому, быть может, поэт, как и многие его современники, был не чужд бисексуальности.

Но оставим эту интересную тему. Книга наша все же об Августе, и нам тут следует поговорить о Горации как об одном из его работников в сфере идеологии. После окончательной победы в гражданских войнах Август, нуждаясь для блага государства в длительном мире, всячески пропагандировал идеи гражданского согласия и сближения сословий. И это не могло не привлекать к нему демократически настроенной интеллигенции. И то, что, несмотря на очевидное самодержавие Августа, прикрытое республиканской тогой, лучшие поэты и философы того времени стали ему служить, говорит об их понимании необходимости такой формы правления на тот исторический период.

И Гораций в своих одах наделяет Августа всеми возможными добродетелями, сравнивая его не только с великими мужами древности, такими, как Регул или Цинциннат, но и самими богами. И даже более: он сам происходит от них. То есть то, что Цезарь пытался внедрить в умы своих современников робкими сравнениями и доказательствами, теперь лилось широкой рекой непререкаемых утверждений о божественном происхождении императора. И поэт, обращаясь к Юпитеру, просит его, чтобы благочестивый Август вечно властвовал над миром, давая Риму изобилие, покой, мир и добрые нравы. Он называл его Отцом отечества еще задолго до того, как ему был официально присвоен этот почетный титул. Поет он дифирамбы и наследникам Августа – Тиберию и Друзу. Кроме того, он выполнял и «госзаказы»: известен его «Юбилейный гимн», написанный к Столетним играм, где поэт в одном из четверостиший, обращаясь к солнцу, советует ему не знать «вовек ничего славнее города Рима».

Но Гораций не остался бы в памяти потомков, если был бы лишь придворным поэтом. Помимо огромного вклада в художественное развитие латинского языка, да и в целом в мировую литературу, он оставил нам мудрую философию жизни, которая ценна именно в наши дни, когда мир погряз в чудовищном гедонизме и излишествах. Ему принадлежит знаменитая формула – «золотая середина». Человек не должен владеть большим, чем может потребить, и сам он мечтает, чтобы боги сохранили ему небольшое поле, дом с садом и протекающим невдалеке лесным ручьем. Тихая покойная жизнь на лоне природы в дружбе с музами – вот идеал поэта. И ему чужды пустое честолюбие, страсть к наслаждениям, власть и деньги – все это тщета.

Но как далеки интересы цивилизации от заветов поэта, его мудрой жизненной позиции! И еще раз скажем: если современное человечество не одумается и не станет жить по принципу необходимого и достаточного, то ему придется вести неизбежные войны за почти исчерпанные ресурсы планеты. Но это другая тема.

В одном из поэтических обращений к Меценату Гораций пишет, что он «смерти не причастен». Действительно, его творческое наследие живо и поныне и остается «нерукотворным памятником». Знаменитое его стихотворение «Ecsegi monumentum» переводилось на русский язык многими поэтами, и наиболее известен пушкинский вариант, хотя ближе всего к источнику перевел его Ломоносов:

Я знак бессмертия себе воздвигнул
Превыше пирамид и крепче меди,
Что бурный Аквилон сотреть не может,
Ни множество веков, ни едка древность,
Не вовсе я умру; но смерть оставит
Велику часть мою, как жизнь скончаю.
Я буду возрастать повсюду славой,
Пока великий Рим владеет светом…

Третьим великим поэтом Августова века был Овидий, но о нем мы расскажем чуть позже. В поэтический кружок Мецената входили также менее известные теперь поэты, и мы скажем немного и о них, потому что в то время они пользовались заслуженной славой. Секст Проперций был мастером любовной лирики, и Меценат поначалу безуспешно пытался направить его на стезю служения режиму, но и он позже писал о битве при Акции, восхваляя Августа и называя его «мира спасителем». Там есть слова, которые поэт вложил в уста Аполлону, очень верно отражавшие настроения в обществе:

Для тебя натяну я свой лук, для тебя свой наполню колчан,
Ибо должен от страха свою ты избавить отчизну.
Помни, вера в тебя осенила корабль твой обетом народным!

Альбий Тибулл принадлежал к литературному кружку другого любителя поэзии, Мессалы Корвина, которого поэт сопровождал даже в военных походах. Мессала воевал под Филиппами на стороне республиканцев, позже примкнул к Антонию, но еще до битвы при Акции его приласкал Август и сделал консулом, а затем он недолго исполнял функции первого префекта столицы. Мессала, как и многие, как уже говорилось, в то время писал стихи и прозу.

В стихах Тибулла мы ни разу не встретим даже упоминаний об Августе, вся его поэзия посвящена идиллическим мечтаниям о сельской простой жизни, довольстве малым и прочем, что мы видим и у Горация, но в основном поэт грезит о любви. Его элегии посвящены в первом сборнике Делии (прототип реально существовавшей некоей Плании, подобно тому, как героиня гениальных стихов Катулла Лесбия в реальности была дамой из высшего общества Клодией), а во втором сборнике – Немесиде. Обе женщины, как им и подобает, подвержены естественному для них пороку корыстолюбия, и горечь неразделенной или обманутой любви наполняет многие стихи Тибулла.

Писали стихи и женщины. До нас дошли сочинения Сульпиции, племянницы Мессалы, о страданиях девушки, полюбившей человека из низов.

Собственно, когда речь заходит о любовной лирике Древнего Рима, то три поэта – Катулл, Тибулл и Проперций – и являются в полном смысле певцами любви. А Овидий? – спросит удивленный читатель. О да! И много раз – о да! И вместе с тем Овидий автор не только любовных элегий, но и эпического полотна под названием «Метаморфозы», где поэт восхваляет Августа и называет «Юпитером на земле», а также «Скорбных песен» и «Понтийских посланий», которые были созданы в изгнании. Но о нем – в следующих главах.

Итак, литературная элита не только с пониманием отнеслась к реформам Августа, но и делала все возможное, чтобы они стали необратимыми. И не только литераторы были вовлечены в этот процесс, но и в целом, как теперь говорят, вся творческая интеллигенция.

Не меньше внимания Август уделял архитектуре и изобразительному искусству. Величие Рима и его неколебимую мощь в первую очередь должна была символизировать архитектура. Строительство в столице в то время шло весьма бурными темпами, и этим процессом руководил в основном Агриппа. В двадцать шестом году он закончил начатую Лепидом постройку сооружения для народных собраний, так называемые «Ограды» (Saepta Iulia), которое планировал создать еще Юлий Цезарь. Это внушительное строение состояло из залов и портиков и имело общий фасад длиной около пятисот метров. Рядом был выстроен Дирибиторий, здание, где девятьсот судей подсчитывали результаты голосований; говоря современным языком, это было что-то вроде Центризбиркома.

Затем был сооружен Пантеон, круглый и с куполом храм всех богов. Он был заново отстроен императором Адрианом во втором веке после Р.Х., однако на фасаде и сейчас можно прочесть: «M. Agrippa L. f. consul tertium fecit», что в переводе означает: построено Марком Агриппой, сыном Луция, консулом в третий раз. Этот храм поражал современников своими размерами, величественной монументальной мощью и богатым внутренним убранством. Здесь стояли статуи Марса, Венеры и других античных богов. Среди них Агриппа намеревался поставить статую Августа, но тот отказался и предложил вместо себя установить скульптурное изображение божественного Юлия Цезаря. Вестибюль с двускатной кровлей и колоннадой был с вызолоченными бронзовыми балками, и здесь Агриппа установил все же при входе статую Августа, а также свою собственную. Внутри самого храма купол был выложен также вызолоченными бронзовыми плитками. Поражают размеры купола, около сорока трех метров в диаметре, это больше, чем купол собора Святого Петра, вершина купола была открытой, с отверстием диаметром девять метров, куда устремлялся небесный свет.

Два года спустя на Марсовом поле, в ознаменование морских побед над Секстом Помпеем и Антонием при Навлохе и Акции, был воздвигнут храм Нептуна. При этом само поле преобразилось: были выстроены у подножия Квиринала портики, высажены сады, и теперь его стали называть Агрипповым. Оно превратилось в парк культуры и отдыха. Здесь можно было увидеть конные состязания, турниры борцов, поиграть в мяч, покатать обручи, устроить пикник на зеленом газоне, словом, приятно и весело провести время на свежем воздухе.

Позже, в девятнадцатом году, неподалеку от Пантеона были построены термы, общественные бани. Трудно себе представить столичную жизнь без посещений терм, которые были клубами в самом прямом смысле. Сюда приходили не только смыть с себя грязь, попариться и поплавать в бассейне, но и пообщаться друг с другом, обсудить политические новости, заключить сделку, купить или продать имение или рабов, поиграть в мяч, почитать книжные новинки. Завсегдатаи проводили здесь целые дни, с утра до вечера.

Ну а чтобы в общественных банях не было недостатка в чистой воде, Агриппа занялся постройкой также и новых акведуков. Римляне не пили воду из Тибра, предпочитая ключевую, и с большими затратами и трудами строили водопроводы длиной в десятки километров. Первый акведук был выстроен Аппием Клавдием (в его честь он и назван) в триста двенадцатом году до Рождества Христова. Полтора столетия спустя Квинт Марций Рекс провел в Город воду из источника, находившегося за девяносто километров от Рима. Агриппа отреставрировал старые акведуки и провел два новых, один из которых до сих пор действует и питает водой знаменитый фонтан Треви. Агриппа, как пишет Плиний Старший, всего за один год (тридцать третий, когда стал эдилом столицы) построил тридцать водонапорных башен, откуда чистая питьевая вода попадала также и в новые, числом пятьсот, фонтаны, украшенные колоннадами и статуями из бронзы и мрамора.

Сам же Август, выполняя свою клятву, данную после победы при Навлохе в тридцать шестом году, выстроил на Палатине храм Аполлона, где было много скульптур, картин и музейных древностей, а в одном из портиков располагалась библиотека с двумя отделами – греческим и латинским. Храм, на крыше которого красовалась колесница Солнца, был беломраморным, его окружал портик с колоннадой из нумидийского оранжевого мрамора и скульптурными изображениями пятидесяти Данаид. Перед входом возвышалась статуя Аполлона и рядом алтарь, окруженный четырьмя бронзовыми быками работы Мирона. Это сооружение было по достоинству оценено современниками. Восторженную оценку, в частности, дал храму Аполлона поэт Проперций, восхищавшийся быками работы Мирона и искуснейшей резьбой по ливийской слоновой кости. От былого великолепия сохранились лишь обломки колонн, однако терпеливый аспирант Пенсильванского университета Стефан Цинк, потратив на это более двух лет (две тысячи пятый – две тысячи седьмой годы), сумел создать его реконструкцию, и теперь мы знаем, как выглядело это величественное и грандиозное, тридцать на семьдесят метров, сооружение. Колоннада храма была высотой более двадцати метров.

Капитолийская площадь, размером в полтора гектара, была как бы главной, здесь стоял храм Юпитера Сильнейшего и Величайшего, где содержались священные гуси (в память тех самых, что Рим спасли), и другие древние храмы, посвященные Марсу, Венере, часовни, алтари, статуи богов и знаменитых римлян.

Еще одним грандиозным проектом стал новый Форум, в центре которого на высоком подиуме был возведен беломраморный храм Марса Мстителя. Форум Августа, соединявшийся с Форумом Юлия Цезаря, был выстроен на месте жилых кварталов и представлял собой прямоугольное сооружение с периметром в четыреста пятьдесят метров. Наружные стены членились на три яруса с карнизами, а внутри были портики с колоннами из цветного мрамора и кариатидами по второму ярусу, в нишах стояли статуи великих римлян. Строительство нового Форума затянулось, и только во втором году до Р.Х. архитектурный ансамбль был освящен и открыт, хотя и не был до конца достроен. Новый Форум, в отличие от старого, бывшего торговым центром, стал своеобразным государственным учреждением. В храме Марса Мстителя проходили заседания сената, сюда прибывали удостоенные триумфа полководцы, здесь проходили судебные процессы и проводились жеребьевки судей и т. д.

Надо сказать, что Рим строился не только усилиями Марка Агриппы. Соперничавший с Меценатом Гай Азиний Поллион, любитель, как мы знаем, литературы, создатель крупнейшей в Риме библиотеки, равно как и перебежчик Мунаций Планк, отчим Августа Луций Филипп, полководцы Бальб и Корнифиций, тоже строили на свои средства храмы и общественные здания. Пасынок Августа Тиберий выстроил у Капитолийского холма храм Согласия, который стал музеем изобразительного и декоративно-прикладного искусства, – здесь были собраны шедевры живописи и скульптуры, а также высокохудожественные редкие драгоценности со всего света. Тот же Тиберий перестроил храм Диоскуров, от которого сохранились до наших дней лишь три колонны коринфского ордера.

Мы уже говорили, что эти градостроительные работы Август затеял не только из практических и эстетических побуждений. Грандиозные архитектурные ансамбли, храмы и общественные здания должны были недвусмысленно говорить гордым римлянам о незыблемой мощи, величии Рима, едва не погибшего в гражданских войнах, которые победоносно завершил Август и установил мир во всем мире. И здесь уместно упомянуть еще об одном архитектурном шедевре – Алтаре Мира, освященном в девятом году до Р.Х. Это простое сооружение (четыре стены шестиметровой высоты окружали мраморный жертвенник) своим сакральным смыслом подтверждало не только миротворческий характер власти Августа. Изображения на стенах повествовали о непреложной необходимости власти Августа как гаранта прав и свобод, хранителя традиций и тех историко-мифологических ценностей, которые были святы для римских граждан. Здесь были сцены из жизни Ромула и Рема, Энея, а также изображение торжественной процессии во главе с Августом, за которым следуют жрецы, его семья, сенаторы и народ.

Как для вождя мирового пролетариата Ленина кино, «архиважной» могла стать для Августа Мельпомена, муза трагедии. Однако намерения императора сделать театр инструментом своей идеологии не осуществились в той мере, как это было в литературе, архитектуре и изобразительном искусстве. Попытки возродить на римской сцене образцы высокой греческой трагедии с ее героико-историческим содержанием не удались, да и едва ли могли осуществиться. Театр той эпохи был одним из развлечений, далеким от пафоса и морали, и переломить вкусы публики было не под силу даже Августу. Так что на сцене тогда властвовала не Мельпомена с ее патетически возвышенным стилем, а Талия, легкомысленная муза комедии.

Так что героические персонажи, носители исконно римских добродетели, строгости и простоты, к возрождению которых стремился Август, на римской сцене не прижились. К слову сказать, тут есть определенное противоречие. Если в добрые старые республиканские времена римляне смотрели представления, стоя у простеньких разборных подмостков, то в описываемую эпоху в Риме, помимо небольших театров, существовали три огромных: Помпея, выстроенного в пятьдесят пятом году и вмещавшего до семнадцати тысяч зрителей, Бальба, до восьми тысяч, и Марцелла, строительство которого было начато еще Цезарем и где могли разместиться до четырнадцати тысяч человек. В этих огромных и роскошных помещениях, равных по размеру современным стадионам, падкие до зрелищ столичные жители смотрели далеко не высоконравственные спектакли. О том, как Август пытался снять это противоречие с помощью законодательства и публичных увещеваний, мы поведаем ниже.

У императора были и свои сторонники среди радетелей римской патриархальности, и они не одобряли разгула страстей не только в театре, но и на стадионах, цирках, тавернах, лупанарах и прочих сомнительных местах, где можно было проводить день за днем в безделье и удовольствиях. Но общественная жизнь Древнего Рима трудно представима без постоянных развлечений, это было нормой для большинства жителей столицы, и никакие призывы императора о стремлении к благочестию не могли изменить их традиционного образа жизни.

Пропагандистским целям превосходно служили и монеты, на которых изображался не только Август, но и члены его семьи. Любопытно обилие тем, которые отображают различные области государственной деятельности правителя. Посвященные воинским успехам монеты имели свой исторический адрес. На выпущенной по поводу победы при Акции изображена богиня Победы на корабельном носу и император на триумфальной колеснице, испанские победы отображены монетами с изображением трофеев. Причем они сопровождались и соответствующими надписями: «Отвоеванная назад Азия», «Покоренная Армения» (с изображением коленопреклоненного человека с тиарой), «Побежденный Египет» и т. д. Свое миротворчество Август, как известно, ставил выше воинских побед, и мы видим его на денариях идущим по пашне за волами в одежде жреца, а также восседающим в курульном кресле, а полководцы протягивают ему символизирующие мир оливковые ветви. Ну и, конечно, есть монеты с изображением богини Мира и Августа, где он чествуется как защитник свободы римского народа.

Изобразительное искусство можно также поставить в этот же ряд, потому что скульптурные изображения императора с соответствующими надписями и аллегориями устанавливались в городах и весях не только Италии, но и всех провинций. Они и теперь поражают своей величественностью и размерами. Достаточно вспомнить статую Августа в образе Юпитера из Эрмитажа. Жезл и шар в его руках это символы не только земной власти, но также силы высшего в античности божества, его величия и бессмертия. Весьма любопытна его статуя в доспехах полководца, которая стояла у входа на виллу Ливии. На панцире изображена целая аллегорическая история: уход ночи в образе Луны, вслед которой мчится на колеснице Солнце, представляя наступление новой эпохи мира и процветания, возвращение парфянами римских знамен, богиня Земли с рогом изобилия, а рядом – Диана и Аполлон. Для человека того времени с его мифологизированным сознанием такие изваяния служили иконой, которой истово поклонялись и верили во всемогущество Цезаря, который установил мир, привел в покорность все известные племена и народы, даровал благосостояние, сытость и покой. Помимо скульптур, подобным же целям служили геммы, кубки и другие произведения декоративно-прикладного искусства, на которых Август представал то в образе Юпитера, то рядом с Венерой или Марсом и так далее. Эти изделия, само собой, изготавливались не в одном экземпляре, и практически в каждом римском доме такие кубки красовались на столах во время традиционных пиров и трапез.


Глава VIII. Семейные трагедии

Практически на всех скульптурных портретах Августа мы замечаем ноту задумчивой скорби. Не только тяготы войн, борьба за власть и постоянные государственные дела и заботы наложили этот отпечаток. Он хорошо разбирался в людях, с юности познал цену дружбы и предательства, верности и вероломства, понимая, что для достижения политических целей все средства хороши, и охотно ими пользовался, поэтому вряд ли сильно осуждал за это своих врагов и соперников или серьезно размышлял о вечно порочной природе человека. Он был прагматиком, ставил перед собой реальные цели и достигал их. Причины его душевного разлада были другими.

Достигнув вершины власти, Август всерьез озаботился (особенно после тяжкого приступа болезни в двадцать третьем году), в чьи руки передать отлаженный механизм управления процветающим государством. Проблема преемника была очень непростой и со временем все более и более усугублялась. Тому были разные причины, и об этом сейчас пойдет речь. Как мы знаем, у Августа и Ливии общих детей не было – единственное их чадо оказалось мертворожденным. Его дочь Юлия родилась в тот день, когда Август прислал ее матери, Скрибонии, бракоразводное письмо, и она, похоже, так этого и не смогла простить своему отцу. Она осталась в его доме и воспитывалась мачехой, которая, разумеется, никаких материнских чувств к дочери мужа не испытывала.

У его сестры Октавии был сын Марк Клавдий Марцелл, и ему прочили место наследника, да и сам император имел такие намерения в отношении своего племянника. И это неудивительно, если вспомнить, что сам Август приходился внучатым племянником великому Цезарю и, по завещанию, стал его наследником. Так же, как в свое время, двадцать два года назад, Цезарь взял молодого Октавиана на войну в Испанию, так же и Август взял своего племянника, как уже говорилось, в военный поход против кантабров. Дядя делал все возможное, чтобы юноша как можно быстрее овладевал не только навыками полководца, но и искусством политики, и уже в семнадцать лет тот стал сенатором, и, вопреки всем законам, Август намеревался назначить его даже консулом. Он стремился сделать Марцелла популярным в народе, поэтому от его имени давались игры, строились здания, в частности театр, и так далее. И чтобы ни у кого не осталось сомнений, он решил поженить свою пятнадцатилетнюю дочь и племянника. Бракосочетание состоялось в двадцать пятом году, причем Август на свадьбе не был. По причине недомогания, как мы помним, он остался в Испании.

В двадцать третьем году, однако, произошли события, разрушившие этот династический план. Началось все с того, что проконсула Македонии обвинили в несанкционированном нападении на Фракию. Тот, однако, утверждал, что действовал по приказу Августа, но принцепс на суде сказал, что таких указаний не давал. Проконсула приговорили к смертной казни, и это возмутило Варрона Мурену, который публично заявил, что Август злоупотребляет своим положением. Так думал не один Мурена. Республиканский дух веял еще во многих головах. Некто Фанний Цепион организовал заговор, который был раскрыт, и среди его участников был назван также и Мурена. Вместе с другими заговорщиками он был приговорен к смертной казни. Теренция, жена Мецената, приходилась сестрой Мурене и предупредила родственника о нависшей над ним опасности. Узнав об этом, Август сильно рассердился на друга.

Вскоре после этого он серьезно заболел и, думая, что умрет, передал важные государственные бумаги тогдашнему консулу Пизону, а личный перстень с печаткой, изображавшей сфинкса, своему другу Агриппе, а не Марцеллу. Он понимал, что молодой человек едва ли сможет победить своих соперников, того же Агриппу, в грядущей грызне за власть. Но стараниями врача Музы, прописавшего больному ледяные ванны, принцепс выздоровел, а Марцелл в том же году неожиданно умер, и у Августа вновь появилась та же нерешенная проблема. Овдовевшую дочь в двадцать первом году он вновь выдает замуж, на этот раз за своего верного друга Марка Агриппу. От этого брака рождаются мальчики – Гай в двадцатом году, Луций в семнадцатом и Агриппа в двенадцатом, а также две девочки, Юлия и Агриппина, и об их несхожих судьбах мы позже расскажем. Казалось бы, проблема решена, но судьба распорядилась иначе: он пережил своих внуков и зятя. Таким образом, преемником становился сын Ливии Тиберий, кого Август не очень хотел видеть на этом месте.

Вот такая сложилась к концу жизни Августа ситуация, а теперь объясним, почему так случилось, кто в этом виноват, какие пружины двигали ход событий и только ли злой рок уносил жизни близких императору людей и родственников.

Источником семейных бед античные историки считают Ливию, и не без оснований. У нее были, как выражаются юристы, мотивы устранять близких родственников мужа, чтобы на вакантном месте оказался ее сын Тиберий. После возвращения из кантабрийского похода амбициозный Марцелл дал понять, кто будет править Римом после дяди. Получив должность эдила, а в его обязанности входило наблюдение за порядком в городе, а также организация игр и зрелищ, зять императора провел их с большим размахом, не жалея на это денег. Он даже распорядился натянуть над цирком огромные полотнища, чтобы жаркое солнце не пекло зрителям головы. Это, конечно, не могло не раздражать Ливию. Она всеми силами стремилась к тому, чтобы на месте Марцелла оказался ее сын Тиберий.

После того как Август, благодаря гидротерапии, выздоровел, в его семье, где и раньше не было мира, начался разлад и обиды друг на друга. Зять императора Марцелл был обижен на дядю, что тот больше доверяет Агриппе, недаром во время болезни вручил ему печатку, причем дело дошло до того, что император вынужден был отослать Агриппу на Восток, чтобы доказать Марцеллу, что именно он является истинным наследником его власти. Агриппа, впрочем, на Восток не поехал, а уединился на островке Лесбос, где занялся мемуарами.

Но спустя небольшое время юный Марцелл заболел, причем так серьезно, что вынужден был, по совету врачей, уехать на лечение в Байи, модный тогда курорт вблизи Неаполя. Но и там ему лучше не стало. Вновь был призван Антоний Муза, и тот, недолго думая, прописал племяннику принценпса те же самые холодные ванны. Но этот метод оказался на сей раз губительным. Молодой человек скончался, как говорится, во цвете лет. Для Августа это было очень тяжелым ударом. После пышных похоронных церемоний тело двадцатилетнего племянника было торжественно сожжено в роще возле Мавзолея, который был выстроен Августом для погребения останков членов императорской семьи. Основание этого мощного сооружения на высоком фундаменте из каменных блоков сохранилось до наших дней. Трудно было поверить, что первым там будет захоронен не Август, а совсем молодой его племянник.

Император произнес на форуме погребальную речь, и вскоре в Городе стали обвинять Ливию в безвременной смерти Марцелла. Октавия, сестра императора и мать Марцелла, возненавидела жену брата и до своей кончины оплакивала сына. При ней запрещено было упоминать его имя, а портреты были убраны из дома. Говорят, что когда Вергилий читал Августу и его приближенным отрывки из своей знаменитой поэмы об Энее и дошел до того места, где Эней находит отца в стране теней, и тот показывает ему на Елисейских полях умерших героев, в том числе и Марцелла, Август потерял сознание.

Дайте роз пурпурных и лилий: душу внука хочу я цветами щедро осыпать…

Но император твердо решил передать свою власть по наследству, и залогом этого была его единственная дочь Юлия, которую, как мы уже сказали, он отдал в жены своему верному и преданному другу Агриппе. Говорят, эту мысль подал императору Меценат, сказав, что Агриппа должен стать либо зятем и соправителем, либо изгнанником. Ему тогда было уже сорок два года, и он был дважды женат. Первую жену, Помпонию, Агриппа выгнал за постоянные измены, а со второй, Марцеллой, вынужден был развестись, чтобы жениться на дочери Августа. И это, казалось бы, привело к нужным результатам. Внуков, Гая и Луция, император усыновил, сделав, таким образом, своими прямыми наследниками. Древний обряд усыновления, кстати, был очень прост: надо было трижды ударить монетой по весам в присутствии пяти свидетелей и заявить, что, по обычаю предков, этот человек переходит в его власть. Такая вот символическая торговля собственными детьми.

Агриппа после женитьбы на дочери императора действительно становится его соправителем. Но его жена Юлия вошла в историю не только как дочь императора, но и как великая распутница, в ее постели, как говорит молва, перебывала не одна тысяча мужчин. И когда подруги спрашивали у нее, почему ее дети, несмотря на обилие партнеров, все же похожи на Агриппу, она со смехом отвечала, что пускается во все тяжкие лишь после того, как удостоверится, что забеременела от мужа. Бешеный темперамент Юлии не был ни для кого в Риме секретом, и для отца, блюстителя нравственности, это было, мало сказать, огорчением. Увещевания и скандалы не приводили к усмирению ее постоянно жаждущей плоти, и когда ее очередным любовником стал Юл, сын Антония, Август всерьез встревожился и потребовал от дочери, чтобы она прекратила с ним любовные отношения. Юл, единственный оставшийся в живых отпрыск Антония, был воспитан Октавией и получил хорошее образование. Известно, что он увлекался поэзией и написал мифологическую поэму под названием «Диомедия», которую высоко оценил Гораций. Юла женили на племяннице принцепса Марцелле, и, таким образом, он стал членом семьи Августа, который стремился увеличить и укрепить семейный клан брачными связями. В десятом году он делает Юла консулом, и для императора это было еще и политической игрой, в которой он старался убедить республиканскую оппозицию в своих демократических убеждениях. Консульская власть в эпоху императоров хоть и была фиктивной, но ее носители обладали всеми ее почетными знаками. Конечно, Август в определенной степени рисковал, заигрывая с оппозицией, но этим добивался определенного равновесия в обществе. Но Юл вольно или невольно стал знаменем оппозиции, да и сам был не прочь занять первое место в государстве. Для отпрыска грозного Антония и неукротимой Фульвии испытание высшей властью наверняка не прошло бесследно. В его лице, как писал Сенека, для Августа «возродилась былая угроза, исходившая от Антония и связанной с ним женщины».

Поэтому связь Юлии с сыном поверженного врага действительно принесла Августу много серьезных неприятностей. Когда он получил донос, что сын Антония, любовник его дочери, готовит заговор, тут же приказал ему умереть. Юл сам себя казнил с помощью меча. Это случилось во втором году до Р.Х. К тому времени Агриппы, второго мужа Юлии, уже десять лет как не было в живых, и она была, вопреки ее воле, выдана замуж в третий раз за сына Ливии Тиберия. Но об этом чуть позже.

Поведение Юлии сильно возмущало добропорядочную Ливию, и она не только сама устраивала скандалы, но и провоцировала мужа, раскрывая ему глаза на неприглядный образ жизни его дочери. Август пенял Юлии, но она не очень-то внимала, дерзила и вела себя с отцом вызывающе. На его упреки она отвечала, что ее любовники состарятся вместе с ней, что она носит платья, какие нравятся мужу, а не отцу, и тому подобное. Конечно, она не могла простить ему того, что он развелся с матерью в день ее рождения, что насильно выдавал замуж ради династических интересов и т. д. У детей, как и у родителей, всегда найдется много претензий друг к другу, это уж известно во всякой семье, но Август был первым человеком в государстве, и положение, как говорится, обязывало его принять соответствующие меры.

И они были приняты. Суровые и безжалостные. Дочь вместе с ее матерью, Скрибонией, были сосланы на остров Пандатерию. При этом, как пишет Светоний, «Юлии он запретил давать вино и предоставлять малейшие удобства; он не подпускал к ней ни раба, ни свободного без своего ведома, и всегда в точности узнавал, какого тот возраста, вида, и даже какие у него телесные приметы или шрамы». Он даже подумывал, как сообщает тот же источник, о ее казни, во всяком случае, когда Феба, подружка дочери, повесилась, он сказал, что лучше бы ему быть отцом Фебы. Народ и сенат просили Цезаря простить свою дочь, но он пожелал им таких же, как Юлия, дочерей и сказал, что скорее вода смешается с огнем, чем он ее помилует. Некоторые побежали к Тибру с зажженными факелами, чтобы попытаться это сделать. Это произошло зимой второго года после Р.Х., а летом, в августе, в Массилии умер сын Юлии и внук Августа Луций. Помимо Юлии пострадали также и ее любовники. Юл, как мы недавно упомянули, вынужден был покончить с собой, а именитые Корнелий Сципион, Клавдий Пульхр и давний поклонник Семпроний Гракх, с которыми дочь императора весело проводила время в бесконечных пирах и попойках, были сосланы.

Внучка Августа, тоже Юлия, пошла по стопам матери, и в восьмом году была сослана на остров Тримерий. Прижитого ею ребенка (от любовника Децима Силана, который, кстати, отделался даже не ссылкой, а жестким порицанием) император не захотел признать своим родственником, а это, по римским законам, означало, что младенец мог быть выброшен в буквальном смысле на улицу и погибал, если его не подбирали бездетные женщины или работорговцы. Эмилий Павел, консул первого года после Р.Х., муж Юлии Младшей, заподозренный в заговоре, был то ли казнен, то ли также выслан из столицы. Эмилий Павел был родственником своей жены. Его мать Корнелия была дочерью Скрибонии от первого брака с Корнелием Сципионом, таким образом, Скрибония приходилась бабкой как Юлии, так и Павлу.

За год до этого из столицы был выслан Агриппа Постум, последний внук императора, усыновленный им вместе с Тиберием. На документе, кстати, об усыновлении Тиберия Август сделал приписку, что делает это из государственных интересов. Так вот Агриппа, как утверждают источники, отличавшийся большой физической силой и вспыльчивым характером, был недоволен, что его карьерный рост не так скор, как у его несчастных старших братьев; хуже того, на первые места выдвигаются сын Ливии Тиберий и ее внук Германик, люди вообще Августу не родные. И он дал волю языку, обвинив мачеху и деда в том, что они присвоили себе его отцовское наследство. Конечно, от греха подальше он был отправлен вначале в Соррент, где была его усадьба, а затем, уже окончательно, на остров Планасия, при этом Август извещает сенат, что лишает внука династических прав. Ж.П. Неродо в своей книге «Август» выдвигает в связи с этим правдоподобную версию о том, что Юлия Младшая и ее мать были высланы не по причине адюльтера (это был повод), а в связи с заговорами. Тацит справедливо заметил, что свойственные всем людям «широко распространенные провинности» Август «возвел в ранг святотатства и оскорбления величества».

С четкой психологической определенностью можно предположить, что оставшиеся в живых прямые потомки осиротившего по вине Ливии императора еще до опалы пытались себя защитить с помощью своих друзей. Всем было ясно, что жена принцепса никого не допустит до первого места в государстве, кроме своего старшего сына, и сделает все возможное, чтобы избавиться даже от потенциальных соперников. Не случайно после кончины мужа она первым делом распорядилась убить Агриппу Постума. Именно поэтому Ливия постаралась, чтобы дочь и внучка императора были лишены возможности рожать ему новых внуков и правнуков. Поэтому обе Юлии предпринимали свои меры (любовный яд сильнее меча) к изменению ситуации. Однако попытки их друзей и любовников совершить удачный переворот не увенчались успехом. А то, что такие попытки носили вполне серьезный характер, доказывает тот факт, что участники заговора пытались вызволить Юлию Старшую и ее сына Агриппу из ссылки и отвезти в расположение войск.

В эту историю, как уже говорили, оказался замешан и великий римский поэт Публий Овидий Назон, которого сослали в восьмом году после Р.Х. в город Томы (сейчас – город Констанца в Румынии). Официально его постигла такая участь за безнравственные стихи, на деле же, исходя из намеков самого поэта, он был свидетелем какого-то преступления, которое могло бросить тень на императора, и единственной его виной было то, что у него были глаза. Некоторые исследователи полагают, что туманные намеки поэта могут быть истолкованы иначе: сам поэт был либо одним из любовников Юлии Младшей, либо ее доверенным лицом, за что и поплатился, тем более он был сослан в том же году, что и внучка Цезаря.

Так это или иначе, но судьба великого поэта сложилась трагически. Родился Овидий двадцать третьего марта сорок третьего года до Р.Х., то есть через год после смерти Цезаря, в городе Сульмоне в богатой всаднической семье. Еще мальчиком он увлекся поэзией и с удовольствием читал и декламировал стихи Катулла, Вергилия и Горация. Отец не одобрял этого, он прочил своим сыновьям политическую карьеру.

Часто твердил мне отец: за пустое ты дело берешься:
Даже великий Гомер по себе много ль оставил богатств?

В возрасте тринадцати лет Овидий вместе со старшим братом был отправлен в Рим для получения образования. Затем он посетил Афины, побывал в Малой Азии и на Сицилии, где слушал знаменитых ораторов и учился философии, грамматике и риторике. По возвращении в столицу начал карьеру чиновника и преуспел в этом. Овидий мог стать сенатором, но тяга к поэзии была сильнее, и он оставил службу. Молодой человек мог себе это позволить, у него были средства, большой дом с садами в центре Рима и все необходимое для беспечной столичной жизни. Он стал посещать кружок Валерия Мессалы, где верховодил Тибулл. Здесь процветала тематика любви и буколик, поэты здесь хоть и были в оппозиции режиму Августа, но избегали в своих стихах злободневных тем. Овидию это было также по душе, и в своих первых книгах он исследовал душевные муки и страдания женщин, находящихся в разлуке с любимыми. Первая дошедшая до нас книга Овидия называлась «Amores». Это слово в переводе не нуждается. Здесь молодой поэт подражает римским классикам любовной лирики, Катуллу, Тибуллу и Проперцию, но у Овидия уже и другая стилистика, и иное отношение к жизненному материалу. Поэт не стремится уйти от проблем на лоно природы и любоваться чудесными видами, он вполне доволен тем светским образом жизни, который ведет, идеализация предшественниками сердечных чувств вызывает у него иронию, да и вообще, считает, что жизнь прекрасна и создана только для него. В своих элегиях Овидий просто играет с выбранной темой, наполняя ее, как композитор, целой гаммой разнообразных вариаций в развитии с помощью различных инструментов. Просто невозможно без восхищения читать его элегию, когда он описывает жаркий полдень, затемненную комнату, где мягкий мерцающий свет гасит в Коринне опасливый стыд, как поэт срывает с нее тонкую ткань, за которую она борется, не желая себе победы, и вот любовник видит ее безупречно прекрасное тело.

Что я за плечи ласкал! К каким рукам прикасался!
Как были груди полны – только б их страстно сжимать
Как был гладок живот под ее совершенною грудью!
Стан так пышен и прям, юное крепко бедро!
Стоит ли перечислять?.. Все было восторга достойно.
Тело нагое ее я к своему прижимал…
Прочее знает любой… Уснули усталые вместе…
О, проходили бы так чаще полудни мои!

Да уж, любой не откажется так проводить полудни! Следующий сборник был назван «Героини». Это пятнадцать писем или, если хотите, монологов знаменитых женщин, покинутых по тем или иным причинам своими мужьями и женихами. Это и Ариадна, и волшебница Медея, помогавшая аргонавтам, основательница Карфагена Дидона, не удержавшая рядом с собой Энея, Пенелопа, многие годы ожидающая возвращения Одиссея, и так далее. Душевные муки и патетика соединены поэтом весьма мастерски, при этом психология любовных переживаний индивидуализирована применительно к каждой из героинь.

Но наибольшую известность принесла Овидию его знаменитая «Наука любви». В начале книги поэт говорит, что «искусство должно управлять и любовью». И далее, как бы пародируя современные ему ученые трактаты и руководства в ремеслах, он наставляет, как найти сексуальный объект, как его обольстить и как удержать. Первые две книги учат этому мужчин, а третья – женщин. Объект прежде всего, конечно, надо найти, и поэт говорит о том, что охотник знает, где водится дичь, рыбак – где рыба, а искатель любовных приключений должен знать, где водятся женщины, и советует прогуляться по многолюдным местам столицы, где можно найти подружку на любой вкус. В этой книге нет возвышенно-романтических любовных переживаний, все построено на шутливо-шаловливый лад, это изящная и веселая книга для тех, кто ищет «дозволенного блуда». В этой же манере написана и книга «Лекарство от любви» – это уже для тех, кто потерпел фиаско на любовном фронте.

Когда поэту минуло сорок пять лет и за его плечами уже был двадцатилетний литературный опыт, он приступил к своему главному труду – «Метаморфозам». Я держу сейчас в руках издание с иллюстрациями Пабло Пикассо и думаю, насколько эта поэма современна и актуальна, и в то же время понимаю, что она была таковой всегда, во все эпохи истории человечества после Августова века, когда творил Овидий, будет такой же и в далеком будущем. Сейчас мы попытаемся очень кратко пересказать ее содержание, чтобы убедиться, что она действительно создана на все времена. Вначале мы читаем, как рождалась вселенная и появлялись небесные тела, растения, животные и люди. Затем идет описание этапов человеческой истории, которых поэт насчитал четыре: золотой, серебряный, медный и железный.

В золотом веке не было войн, денег, земля принадлежала всем, давала богатые урожаи, и весь год стояла весна. Когда власть над миром захватил Юпитер, он поделил год на четыре времени, кроме весны теперь появилось знойное лето, дождливая унылая осень и холодная зима. Люди оказались вынуждены трудиться, выращивать и сохранять урожай, строить дома и т. д. Но мир на земле сохранился. Это серебряный век. В медном веке люди стали ссориться и ненавидеть себе подобных, начались распри и войны. Следующий век поэт назвал железным. Люди научились добывать металлы, и золото и железо стали править миром. Земля перестала быть общим достоянием, была поделена на участки, и между соседями поселилась вражда. Хитрость, жажда наживы, всеобщая ненависть друг к другу (мужей и жен, братьев, друзей и подруг) породили бесчинства и убийства. Дети ждут смерти отцов, чтобы завладеть наследством, жены заводят любовников и толкают их на кровавые преступления против своих мужей и т. д. Есть тут и такая строка: «Злая мачеха готовит смертельный яд для детей мужа». И это, как полагают, был камешек в огород Ливии, которая, как тогда думали, извела племянника и внуков Августа. И, возможно, Ливия не простила этого поэту, отчего он и оказался в ссылке. Богиня справедливости Астрея навсегда покинула землю, и теперь бедам человечества не будет конца. В пятнадцати книгах поэмы – двести пятьдесят мифологических сюжетов, спаянных единством эпического повествования. Это известные мифы о Фаэтоне, Медее, Нарциссе, Пигмалионе и т. д. Заканчивается поэма такими словами:

Всюду меня на земле, где власть не раскинулась Рима,
Будут народы читать, и на вечные веки, во славе —
Ежели только певцов предчувствиям верить – пребуду.

Как это похоже по смыслу на «Памятник» Горация. Овидий также воздвиг себе своими стихами нерукотворный монумент, и его творения читают и будут читать на всех континентах нашей грешной планеты, оступившейся в железный век. И никто не знает пути обратно – в золотой.

Когда окончание «Метаморфоз» было уже близко, поэт начал работу над другим произведением – «Фасты», иначе «Месяцеслов», посвященным античным праздникам и сезонным обычаям, где Овидий расточает Августу льстивые комплименты, сравнивает его с Ромулом, выводит его родословную от Юпитера и т. д.

Но тут грянула беда. В конце восьмого года, поздней ночью, поэт был вызван к императору с острова Эльба, где гостил у Котты, сына Валерия Мессалы, и получил приказание покинуть Рим и отплыть в Томы. В гавани его провожала жена, которой велено было оставаться в столице. Корабль попал в бурю, и свирепые волны выбросили его на италийский берег, словно не желая отпускать поэта на чужбину. Уже на другом судне Овидий навсегда покинул родину. Оказавшись на месте ссылки, поэт страдал не только от сурового климата, скверной пищи, убогого жилища, необходимости брать в руки меч и отражать набеги сарматов, но и от отсутствия книг, возможности общаться с друзьями, говорить на родном языке. С ним осталась лишь муза поэзии, и он не расставался с ней до конца жизни.

На неприютных берегах Черного моря Овидий создал свои Tristia («Скорбные элегии»). В первой книге поэт вспоминает последнюю ночь в Риме, невзгоды вынужденного путешествия, обращается с жалобами к жене и друзьям. Во второй он пытается лестью вымолить прощение у Августа, разъясняет свое обращение к эротической тематике примерами из древней литературы; а в следующей повествует о своем жизненном пути. Последний его сборник назывался «Понтийские послания». Рассказанный здесь миф об Оресте и Пилате послужил Пушкину, который очень высоко ценил творчество Овидия, основой для его поэмы «Цыганы», где, как помним, упоминается несчастный изгнанник из Рима.

Однако императора не тронули льстивые стихи опального поэта, и прощения он не получил. И тут на память приходит другая история. Видимо, в четвертом году, когда на Августа сыпались неприятности одна за другой (смерть второго внука, сгоревший дом и пр.), был обнаружен также и очередной заговор, во главе которого стоял Гней Корнелий Цинна, внук Помпея Великого. Когда ему стало известно, что заговорщики намеревались лишить его жизни во время обряда жертвоприношения, он решил созвать друзей для совета, а сам всю ночь терзался горькими раздумьями и даже говорил самому себе, что ему не стоит жить, коли столько людей жаждут его гибели. Ведь это уже далеко не первый заговор. Его жалобы на свою судьбу услышала Ливия и дала ему совет помиловать Цинну. Она напомнила ему о враче Антонии Музе и его нетрадиционном лечении. И сказала, что, если такое лекарство против заговоров, как репрессии, не помогает, следует попробовать другое – милосердие. И он последовал ее совету. Цинна был прощен и даже получил пост консула. Возникает вопрос: почему его родные – дочь, внук и внучка, а также несчастный поэт не получили прощения? Почему Ливия не посоветовала мужу проявить к ним милосердие? Ведь вина заговорщика, «предателя и убийцы» Цинны далеко не равнозначна эротическим вольностям в стихах несчастного поэта.

После смерти Августа поэт надеялся, что его помилует Тиберий, но надежды оказались напрасны. Овидий умер в восемнадцатом году после Р.Х. на чужбине, и теперь, спустя почти две тысячи лет, в румынском городе Констанцы ему возвели-таки памятник из бронзы.

Но вернемся в императорскую семью. Еще до изгнания Юлии Август, тяготясь семейными распрями и непрекращающимся скандалом между женой и дочерью, надолго уезжал из Рима, оставляя все дела на своего зятя. Так было в двадцать втором – девятнадцатом годах, когда Август находился на Востоке. Потом, начиная с шестнадцатого года, Август стал заниматься делами столицы и Запада империи, а Агриппа контролировал Восток. Так они делили между собой власть. Но если требовалось укротить взбунтовавшиеся племена, в поход отправлялся волевой полководец Агриппа и твердой рукой наводил там порядок.

Поэтому, когда осенью тринадцатого года с севера пришли вести, что в Паннонии началось брожение, Агриппа выехал туда и быстро навел порядок. Но вдруг внезапно занемог и вынужден был к зиме вернуться в Италию. Болезнь не отпускала, и он поехал на лечение в Неаполь, на тамошние курорты. Врачи прописали ему довольно странный метод лечения – купание в горячем уксусе. Но это не только не помогло, но и усугубило болезнь до смертельного исхода.

В Риме, незадолго до этого, проходили выборы великого понтифика. Должность верховного жреца была пожизненной, и, как помним, ее занимал Лепид. После его смерти в марте двенадцатого года Август единогласно был выбран на эту должность, и теперь в его руках была абсолютная полнота власти. И одним из первых деяний нового верховного понтифика стало то, что он распорядился собрать латинские и греческие пророческие книги сомнительного, по его мнению, содержания, а их набралось около двух тысяч экземпляров, и приказал сжечь.

Две недели спустя, во время праздника Минервы, который отмечали все причастные к ремеслам и педагоги, получавшие в тот день подарки от учеников, на небе появилась комета, как тогда верили, предвещавшая несчастья. И действительно, в эти дни пришло известие о смерти Агриппы, которому был все пятьдесят один год. Оно просто ошеломило императора. Он вдруг осознал, что остается один. Теперь у него не было крепкой и надежной опоры. Агриппа был другом юности, верным и преданным соратником, талантливым полководцем, энергичным и целеустремленным строителем и незаурядным государственным деятелем. Кроме того, он был его зятем, отцом внуков, которых ожидало бремя почетной высшей власти.

Гаю было в то время восемь лет, а Луцию всего пять. Надо тут добавить, что Юлия была беременна в очередной раз и родила уже три месяца спустя после кончины мужа. Мальчика назвали Агриппа Постум, то есть рожденный после смерти отца. Судьба его оказалась незавидной, но обо всем по порядку. Мальчики росли в атмосфере постоянного скандала между матерью и бабкой. Юлия всерьез опасалась за их жизнь, потому что была уверена, что Ливия могла быть причастна к смерти ее мужа, который отличался крепким здоровьем. Уж очень похожей была ситуация на ту, когда внезапно умер Марцелл, и его мать Октавия открыто обвинила в этом Ливию. Поэтому у Юлии были все основания опасаться за жизнь и здоровье своих детей.

Август очень любил своих внуков, и много времени уделял их воспитанию. Сам обучал грамоте, брал с собой в поездки, на трапезах они всегда сидели у его ложа (за едой взрослые римляне лежали, а дети сидели). Едва мальчики стали подрастать, едва становились юношами, они получали одну высокую должность за другой. В пятнадцатилетнем возрасте были объявлены консулами! Правда, вступить в эту должность они могли только через пять лет. Император готовил их к высшей власти и поручал им порой очень щекотливые дела. И Гая, которого Август называл в письмах «милым осликом», отправил на Восток, где после смерти парфянского царя Фраата вновь остро встал вопрос об Армении. Фраатак, как помним, сын италийской рабыни Муссы Тейи, унаследовал высшую власть и повел антиримскую политику. После смерти армянского царя Тиграна II, союзника римлян, Фраатаку удалось посадить на армянский трон своего ставленника, Тиграна III, и ввести в Армению свои войска. Внуку Гаю Август и поручил вернуть Армению в орбиту римского влияния, желательно дипломатическим путем.

Во втором году после Р.Х. двадцатилетний Гай, бывший в тот год консулом, прибыл в Сирию и, приняв на себя командование восточными легионами, двинулся на Восток. По предложению Фраатака они встретились на Евфрате для переговоров. Они договорились о том, что Рим не будет вести против Фраатака династическую войну, то есть его старшие братья останутся в Риме и не будут претендовать на высшую власть в Парфии, а Фраатак в свою очередь выводит свои войска из Армении и не вмешивается в ее внутренние дела.

Тем временем парфянский ставленник Тигран III умер, и римляне посадили на трон Ариобарзана, сына царя соседней Мидии, отчего в Армении начались серьезные волнения. Во время их подавления комендант одной из осажденных крепостей попросил аудиенции у Гая, намекая, что знает, где спрятаны царские сокровища. Во время встречи коварный комендант напал на внука императора и сумел ранить мечом. Рана оказалась на первый взгляд не смертельной, и вскоре затянулась. Но это покушение поселило в душе молодого человека страх смерти, он перестал заниматься делами и написал деду, чтобы тот избавил его от бремени государственных забот и просил разрешения поселиться как частному лицу в одном из полюбившихся городов Сирии. Но Август приказал ему вернуться в Рим. С горечью и стыдом император вынужден был сообщить сенату о решении внука.

Но, конечно же, не только этот случай вверг молодого человека в такое уныние. В тот же второй год после Р.Х., когда Гай Цезарь улаживал восточные дела, Август отправил с инспекторской миссией в западные провинции его младшего брата, Луция. Но в дороге юноша внезапно захворал, и корабль вынужден был пристать к берегам Массилии, где вскоре несчастный отрок отправился в мир иной.

Конечно же, Гай был не просто опечален смертью брата. Он помнил, с какой лютой ненавистью бабка Ливия относилась к его матери, которая оказалась в ссылке потому, что этого хотела и добилась-таки жена его деда. Помнил о странной и внезапной смерти первого мужа своей матери, Марцелла, который приходился ей кузеном, помнил также неожиданную смерть отца, и вот теперь младший брат… Как тут не пасть духом и не осознать, что следующий – ты, Гай Цезарь, и тебе от этого никак не уйти, разве что забиться в какой-нибудь захолустный городишко на окраине империи. Но и этого ему не позволили. Требуют в столицу. Но до Рима и ему не суждено было добраться живым. В четвертом году после Р.Х. он внезапно умер в дороге, у берегов Малой Азии. Любопытно, что Агриппа и его сыновья скончались не в столице. Можно предположить, что у Ливии были длинные руки, она наверняка пользовалась наемными отравителями (если, конечно, ее современники были правы в своих предположениях) и, таким образом, отводила от себя подозрения.

Теперь у Августа не осталось кровных родственников по мужской линии, кроме внука Агриппы Постума, кому по наследству могла бы перейти после его смерти высшая власть. Но последний отпрыск Агриппы и Юлии отличался, как пишут древние историки, таким буйным нравом и непокорностью, что сделать его наследником принцепс не решался. К тому же прекрасно понимал, что если бы и решился, то Ливия нашла бы способ этому помешать. Тени умерших старших внуков взывали к осторожности. Впрочем, в конце жизни Август попытается пересмотреть свое отношение к последнему внуку, но будет уже поздно. Итак, единственной кандидатурой оказывался сын жены, Тиберий. Август усыновил его и женил на своей распутной дочери. И этот брак стал трагедией для обоих. Юлия, пустившаяся во все тяжкие, не могла уже остановиться, за что и поплатилась ссылкой, а Тиберий, страстно любивший свою первую жену Випсанию, которая была дочерью Агриппы от первого брака, сам отправился в добровольную ссылку на Родос.

Тиберий родился шестнадцатого ноября сорок второго года в Риме. Его беременная юная мать Ливия пыталась узнать, родит ли она мальчика, и для этого, по поверью, взяла яйцо и вместе со служанками грела его руками. Вылупился петушок, причем с непомерно большим гребешком. Были и другие предзнаменования, в которые древние свято верили, говорившие о высоком предназначении мальчика. Его отец, Тиберий Нерон, занимал при Цезаре высокие должности, но после убийства диктатора оказался на стороне Луция Антония. В эти смутные времена, как мы уже описывали, он и его жена Ливия претерпели много бед и неприятностей и после поражения под Перузией вынуждены были спасаться бегством, и при посадке на корабль малолетний сын едва не выдал их своим плачем. После окончания гражданской войны Тиберий Нерон вместе с другими сторонниками Антония был амнистирован и вернулся в Рим, но тут его ожидала другая неприятность: Ливия приглянулась Августу, и он вынужден был расстаться со своей женой. Через три месяца она родила еще одного сына, Друза. Это, как помним, и породило в народе насмешку о том, что счастливцы становятся отцами через три месяца после свадьбы.

Повзрослев, Тиберий, как ближайший родственник императора, был ранее положенного срока удостоен высоких должностей, командовал войсками на Востоке и Западе. Он был одаренным полководцем и мужественным воином, за что его любили солдаты. Тиберий одержал немало доблестных побед, и Август был благодарен ему за ратный и полезный для государства труд, но относился к нему с некоторым подозрением, и близких, доверительных отношений, таких, как с Агриппой, у него с ним не было. И лишь трагические семейные обстоятельства подвигли сделать Тиберия зятем и признать наследником. При этом, как пишет Светоний, император сказал: «В какие медленные челюсти попадет римский народ».

Ливия всеми средствами, в том числе и преступными, расчищала сыну дорогу к высшей власти. Едва ли Тиберий был ей за это благодарен. Он был счастлив в семейной жизни, любил и был любим своей женой, которая была, кстати, внучкой того самого Аттика, кому адресованы многие письма Цицерона. У них был сын, и Випсания была беременна вторым ребенком, когда несчастному Тиберию было приказано с ней развестись и жениться на дочери императора. Он вынужден был подчиниться, но затаил страшную обиду на свою мать и отчима.

Светоний пишет, что «об Агриппине (она же Випсания) он тосковал и после развода; и когда один только раз случилось ему ее встретить, он проводил ее таким взглядом, долгим и полным слез, что были приняты меры, чтобы она никогда не попадалась ему на глаза». Рожденный Юлией мальчик умер в младенчестве, так что новой семьи Тиберию создать не удалось, и он, знавший о ночных похождениях жены, удалился в добровольную ссылку на остров Родос. Он жил там спокойной размеренной жизнью свободного от всяких забот человека, но в конце концов ему это наскучило, и он попросил у Августа разрешения вернуться, для того чтобы повидаться с родственниками. Ему пришел ответ, чтобы «он оставил всякую заботу о родственниках, которых сам с такой охотою оставил». Когда до него дошли вести об удалении Юлии из столицы и о том, что император дал ему развод со своей дочерью, он просил Августа о снисхождении и распорядился не забирать у нее его подарков. Дело в том, что по тогдашнему закону муж после развода забирал все, что давал ей во время супружества. Вернулся Тиберий в Рим лишь через семь лет благодаря заступничеству Гая Цезаря, которого Август очень любил. Причем ему было запрещено заниматься государственной и политической деятельностью. Но после безвременной гибели внуков, как мы уже сказали, Август усыновил Тиберия. Усыновил он также Агриппу Постума, последнего своего внука. Но, как чуть выше говорили, вскоре он от него отрекся и сослал «за его низкий и жестокий нрав». Впрочем, к судьбам Тиберия и несчастного Агриппы Постума мы еще вернемся в конце книги.

После этого Ливия могла торжествовать. Ее старший сын стал наследником императора. Теперь Тиберий был вторым человеком в государстве, и Август, вольно или невольно, вынужден был с этим смириться.

Вот такими трагическими обстоятельствами была омрачена семейная жизнь нашего героя. Его взаимоотношения с женой были довольно странными, если вспомнить, что он приходил к ней для разговора с конспектом. Отношения с дочерью также были непростыми, и, прежде чем отказаться от нее и выслать с глаз долой, наверняка он, зная о распутном ее образе жизни, пытался дочь приструнить, но своенравность и гордыня Юлии не позволили ему добиться желаемого. У меня, говорил Август, две трудные дочери – Республика и Юлия. И если с Республикой ему удалось в конце концов установить доверительные отношения, то с родной дочерью пришлось расстаться. Внуков своих Август очень любил, писал им ласковые письма, играл с ними и занимался их образованием, но также не одобрял их гордой заносчивости.

Сам же он, как уже выше упоминалось, был в быту неприхотлив, одевался в самую простую одежду, сотканную его женой, дочерью и внучками, башмаки носил простые, но на толстой подошве, чтобы прибавить себе росту. Жил не во дворце, а в самом обычном скромном доме, где не было никакой роскоши. Более сорока лет спал в одной и той же комнате на низкой и жесткой постели. И Светоний, в свое время видевший сохранившуюся в доме Августа мебель, пишет, что она «вряд ли удовлетворила бы и простого обывателя». Для занятий делами у него была особая маленькая комнатка, которую он называл «мастеровушкой».

В марте две тысячи восьмого года на Римском форуме можно было видеть очередь из римлян и туристов, пожелавших посмотреть этот дом Августа, построенный предположительно в тридцать шестом году до Р.Х., а обнаруженный археологами в семидесятых годах прошлого, двадцатого, века. И вот теперь отреставрированные четыре комнаты (столовая, гостиная, спальня и кабинет) двухэтажного дома предстали перед посетителями. Довольно яркие и насыщенные цветом фрески в доме Августа можно теперь посмотреть за одиннадцать евро.

Когда его одолевали болезни, он перебирался к Меценату, который жил на Палатине, так как считалось, что там более чистый и полезный для здоровья воздух. Отдыхать он ездил в близлежащие городки и в Кампанию на свои скромные виллы, где также не было роскоши, дорогих картин и скульптур. Впрочем, на Капри он собрал коллекцию воинских доспехов известных героев прошлого, а также костей доисторических животных.

К обеду приглашал людей только избранных, из своего сословия. Исключение сделал однажды для изменника Мены, который сдал во время гражданской войны флот Секста Помпея и за это получил гражданство. Для развлечения в римские дома обычно приглашались танцовщицы и музыканты. Август же, помимо этого, приглашал цирковых артистов и сказочников.

После дневного завтрака он ложился отдыхать, зато работал до поздней ночи и поэтому вставать рано не любил.

Конечно, были у него и свои слабости. Мы уже говорили, что Август был неравнодушен к молоденьким девушкам, но к старости эту страсть сменила игра в кости. Он очень любил в домашнем кругу развлечься этой нехитрой забавой, о чем мы узнаем из его писем к Тиберию: «Играли всякий день, так что доска не остывала». В то время играли четырьмя продолговатыми костями, поэтому цифры (один, три, четыре и шесть) стояли на четырех боковых поверхностях. Худшим считался результат, когда все кости падали единицей кверху (выпадала «собака»), а хорошим («бросок Венеры»), когда кости ложились всеми обозначенными цифрами.

Вот такими простыми были быт и развлечения Августа. Трудно сказать, было ли это наигранным и показным, своеобразной игрой в патриархальность, либо это было в его натуре и отвечало врожденным склонностям и потребностям. Анализируя источники, в частности, Светония, на кого мы сейчас ссылаемся, можно сказать, что тут было и то и другое.

Будучи очень суеверным, он большое внимание уделял приметам и предзнаменованиям. Панически боялся грозы, верил снам, дурным знаком считал, если поутру надевал башмак не на ту ногу, в определенные дни не отправлялся в дорогу или откладывал все дела и т. д.

Говоря о его отношениях с женой, надо отметить, что он говорил с ней не только о семейных проблемах, но и о государственных делах. И, похоже, Ливия была одной из редких в Древнем Риме женщин, которые не только влияли на реальную политику самого мощного в то время государства, но в большой степени участвовали в управлении страной. Прямых подтверждений этому нет, зато косвенных сколько угодно. К примеру, после окончания гражданских войн была объявлена широкая амнистия, при этом были помилованы даже ярые враги как Августа, так и Цезаря, в то время как он поклялся отомстить всем врагам своего приемного отца. Помимо идеологических соображений, о чем уже говорилось, одним из объяснений этого может быть заступничество Ливии за своих родственников, в частности за отца, который на историческом заседании в храме Земли в марте сорок пятого года предложил наградить убийц Цезаря и бывшего мужа, отца своих детей. И не только родственники Ливии, но и очень многие идеологические противники Августа оказались помилованными вопреки ожиданиям. Они представляли серьезную угрозу спокойствию государства, однако Август предпочел лавировать, драпировать свой принципат республиканскими лозунгами и все такое прочее, зная в то же время, что среди его мнимых друзей полно кассиев и брутов, готовых в любую минуту воткнуть в него десятки кинжалов, как это они сделали с Цезарем. Кому это было выгодно? Конечно, Ливии, которая таким образом держала мужа на привязи и наверняка шантажировала.

Любопытно, знал ли Август или хотя бы догадывался, кто стоит за внезапными смертями его зятя, племянника и внуков? Источники говорят о глухой народной молве и слухах о причастности Ливии к этим несчастьям. Доходили они до ушей императора? Наверняка. И почему он не поступил с женой так же, как с дочерью и внучкой? С одной стороны, как уже говорилось, он очень любил свою жену и многое ей прощал, но с другой – на карту было поставлено благополучие и мир в государстве, и эту стабильность могла дать только передача власти в надежные руки, и вопрос престолонаследия был для Августа наиважнейшим. И такие картины, как похоронные процессии отпрысков императорского дома, отнюдь не радовали народ и не укрепляли веры во всемогущество режима. И опять же, неужели он любил свою дочь меньше, чем жену? И если она действительно запятнала себя такими преступлениями, что принуждало его мириться с этим? Или она так ловко прятала концы в воду, что казалась невинной овечкой, и предъявить ей было нечего? Или Август боялся ее и не трогал из опасения самому быть отравленным или зарезанным? Ведь, как говорят древние историки, она и ему помогла умереть. Тацит пишет, что «в старости она настолько подчинила себе Августа, что он без всякой жалости вышвырнул на остров Планасия своего единственного внука». Ливия опасалась, что он все же решится передать власть Агриппе Постуму, когда Август неожиданно навестил его в изгнании и оба, дед и внук, плакали друг у друга на плечах. Она не могла этого допустить, и едва муж испустил дух, тут же послала убийц к последнему законному наследнику. Агриппу убили на другой же день после смерти Августа. А может быть, Ливия вообще была не виновна во всех бедах императорского дома и люди возводили на нее напраслину? Эти вопросы, увы, остаются без ответа. Но мы еще к ним вернемся в последней главе.


Глава IX. Укрощение строптивых народов

Император Август не стремился к новым завоеваниям, справедливо полагая и исходя из опыта Цезаря, что завоевать проще, нежели удержать завоеванные земли и навести там порядок. Многие воинственные народы, особенно в Испании, Галлии и сопредельных территориях, никак не хотели осознать благ римской цивилизации. Они поднимали бунты, нарушали договоры и гибли от беспощадного геноцида.

Шестую главу мы закончили рассказом о том, что восстание кантабров в Испании длилось долгих десять лет, и усилия самого Августа, затем его легатов, не принесли перелома, и лишь к девятнадцатому году Агриппа установил там относительный порядок. Источники оставили нам яркие картины самоотверженного мужества порабощенных народов, никак не хотевших смириться со своим подневольным положением. Тысячи и тысячи плененных кантабров и астуров были проданы в рабство, но они убивали своих господ, пробирались на родину и вновь поднимали восстания.

Не лучшей была ситуация и в Галлии. Со времен завоеваний Гая Юлия Цезаря, который в пятидесятые годы первого века до Р.Х. почти не выезжал из этой провинции, постоянно подавляя восстания и устраивая геноцид многих племен и народностей, положение там оставалось взрывоопасным. Цезарь, кстати, оставил потомкам сочинение «Записки о галльской войне», где сухим и лаконичным языком сумел описать свои победы, которые надо было без конца подтверждать усмирениями и избиениями несчастных галлов, живших до вторжения римлян вполне нормальной жизнью, занимаясь ремеслами, хлебопашеством и торговлей. Были, конечно, между племенами разногласия, которые нередко заканчивались войнами, но во все времена соседи ссорились друг с другом, и этого, похоже, не избежать. И некоторые чрезмерно честолюбивые царьки, чтобы победить в этих распрях, призывали на помощь римлян.

Еще в период гражданской войны, когда Октавиан воевал с Секстом Помпеем, Агриппа в тридцать восьмом году нанес поражение аквитанцам. Как мы помним, в отчаянной войне за власть, какую вели между собой Антоний и Октавиан, был востребован не один десяток легионов, которых дергали то с одного конца света, то с другого. Антоний, как владыка Востока, вызывал войска из подвластных ему провинций, причем раболепный Восток не только снабжал его всем необходимым и деньгами, но и поставлял так называемые вспомогательные войска из состава своих вооруженных сил. Октавиану же приходилось оттягивать римские легионы с оккупированных западных провинций, где всегда было неспокойно, и этим пользовались непокорные галлы.

Поэтому после окончания гражданской войны Августу пришлось восстанавливать пошатнувшееся там господство римлян. Но еще во время противостояния триумвиров, в тридцать пятом – тридцать третьем годах, пришлось вновь отвоевывать Иллирию, завоеванную еще в сто шестьдесят седьмом году до Р.Х., и отпавшую вскоре после смерти Цезаря. «Когда же Цезарь был убит, – пишет Аппиан, – иллирийцы, считая, что вся сила римлян была в Цезаре и с ним погибла, уже ни в чем не повиновались». Но вынуждены были вновь склонить голову перед наследником Цезаря, который в тридцать пятом году предпринял поход против многочисленных иллирийских племен. Впрочем, об этом походе мы уже упоминали в конце четвертой главы.

Эта очень важная в стратегическом отношении провинция на Балканах еще не раз в римской истории будет ареной ожесточенной борьбы. В правление Августа там неоднократно вспыхивали восстания, и во Фракии и Мезии приходилось вести наряду с военными действиями и тонкие политические и дипломатические игры, в которых Август всегда оставался на высоте. Это был его любимый конек. Он вмешивался в династические раздоры, поддерживал угодных ему царьков, запугивал непокорных, внимательно следил за всеми эпизодами борьбы, но все это поддерживалось силой римского оружия. Во Фракии после длительного противостояния патриотов и сторонников римлян результат был достигнут лишь после вмешательства римских войск (тринадцатый год) под командованием Луция Пизона. Царем Фракии стал ставленник Августа Реметалк.

А в четырнадцатом году началась война в Паннонии (территория современной Австрии и восточной части Венгрии), и она продолжалась много лет. В шестом году восстала не только Паннония, но и Далмация из-за непомерных налогов и набора рекрутов в римскую армию для войны с германцами. Это было серьезное выступление. Восставшие, преследуя разгромленные римские гарнизоны, вторглись в Македонию, и опасность стала угрожать непосредственно Италии. Императору пришлось принимать экстренные меры. На службу были призваны не только ветераны, но и рабы. Армию возглавил Тиберий, и он блестяще показал себя на этом театре военных действий: противник был полностью разгромлен, а его лидеры оказались в плену.

В двадцать седьмом году Мессала Корвин жестоко подавил восстание в центральной и южной Галлии, за что был удостоен триумфа. Двумя годами позже другой римский полководец Варрон Мурена провел операцию в Альпах против племени салассиев. Почти все уцелевшие в этой бойне были проданы в рабство с условием освобождения мужчин не ранее чем через тридцать лет.

Но главной проблемой была напряженность на Рейне, границе покоренной Галлии и Германии. Бесстрашные и неукротимые германские воины постоянно нападали на галльские города и римские гарнизоны. Приходилось поэтому держать на границах в полной боевой готовности десятки легионов. Конечно, были попытки, и неоднократные, высадиться на германском берегу, разгромить варваров и окончательно их покорить. Первые такие походы за Рейн делал еще Цезарь. Но он сразу понял, что, если он углубится в Германию с ее непроходимыми тогда лесами, охраняемыми рослыми и храбрыми воинами, его славе непобедимого полководца придет конец. Его солдаты панически боялись схваток с неистовыми и бешеными в бою германцами, и лишь пропагандистская работа полководца реабилитировала веру в силу римского оружия. И все же Цезарь так и не рискнул вторгнуться в Германию.

В шестнадцатом году воины германского племени сугамбров разгромили легионы римского полководца Лоллия, и это заставило Августа всерьез задуматься о германской проблеме. Однако в это время римляне покоряли Норик. А в следующем, пятнадцатом, году пасынки Августа, Тиберий (которого Август называл «храбрейшим мужем и очень добросовестным полководцем») и Друз, один с севера, а другой – с юга, напали на земли ретов и винделиков, живших в верховьях Дуная и Альпах, и в решительной схватке у Боденского озера разгромили противника. Завоеванные земли были превращены в императорские провинции Реция и Норик, ставшие для империи источником добычи золота и других металлов.

После очередного нападения сугамбров на римские войска в двенадцатом году император посылает туда Друза, своего пасынка, который, как помним, родился через три месяца после женитьбы Августа на Ливии. Брат Тиберия был также талантливым полководцем и, имея восемь легионов, приступил к решительным, спланированным заранее действиям. Для защиты от возможных восстаний в Галлии и с тем, чтобы германцы не смогли зайти в тыл, вдоль Рейна были сооружены около полусотни крепостей и мост через Рейн неподалеку от Бонна. Кроме того, был прорыт канал от Рейна к Северному морю, и это давало возможность идти на север не через леса и болота, а водным путем.

В результате этой трехлетней кампании Друзу удалось покорить батавов и фризов, херусков, хаттов, свевов и другие племена. И это стало возможным во многом потому, что он весьма успешно применял древнее римское правило «разделяй и властвуй». Используя вражду между племенами, он воевал порой чужими руками, стравливая народы между собой. А некоторые племена даже снабжали его войско не только продовольствием и фуражом, но и сами шли служить в римское войско.

В одиннадцатом году, когда Друз был в Риме, умерла сестра императора Октавия. Урна с ее прахом стала третьей в Мавзолее, после Марцелла и Агриппы.

В девятом году Друз получил консульскую власть, которую принял, находясь в Германии. А весной этого года его легионы вышли к Эльбе, и таким образом граница между римскими владениями и Германией прошла по этой реке. Возвращаясь с берегов Эльбы, Друз неудачно упал с лошади и сломал себе ногу. Он не придал этому особого значения, но травма оказалась серьезной и привела тридцатилетнего полководца к печальному финалу. Тиберий, узнав о болезни брата, поспешил к нему из Северной Италии и застал его еще живым. Всю дорогу до Рима он пешком сопровождал похоронную процессию. В городе Павия к процессии присоединились Август и Ливия и, несмотря на суровую зиму, также шли пешком до столицы.

Смерть пасынка, конечно, опечалила императора. Еще один его родственник оказался в Мавзолее, и это, конечно, суеверному Августу казалось мрачным предзнаменованием. Но дела империи были для него всегда превыше всего, и он, решив утвердить границу по Эльбе, не собирался от этого отказываться. Друза на посту командующего армией на берегах Рейна сменил его старший брат Тиберий.

Кампания восьмого – седьмого годов отличалась от предыдущей. Тиберий не только завоевывал новые племена между Рейном и Эльбой, но и укреплял порядок на уже завоеванных братом территориях. Жесткое администрирование, свойственное римским чиновникам в провинциях, здесь также не стало исключением. На этих недавно завоеванных территориях следовало провести планомерную романизацию, и этим Тиберий, собственно, и занимался со свойственной ему неуступчивой твердостью. Он стал взимать с побежденных племен постоянные налоги, а не единовременную дань, как это было раньше. Кроме того, стал внедрять римское судопроизводство. Этим он, как увидим позже, сеял семена грядущих восстаний.

Здесь следует отметить, что Германия того времени стояла на той ступени развития, какое принято называть общинно-родовым. И, естественно, преодолеть в своем самосознании резкий переход к новому общественному миропорядку, какой им навязывался, они не могли.

И сейчас самое время немного рассказать об истории древней Германии. О германцах упоминают источники по античной истории, относящиеся к четвертому веку до Р.Х. Известно, что выходцы с Нижнего Дуная во втором веке до Р.Х. служили наемниками в Македонии, ничем кроме войны и грабежей не занимались и к земле были не привязаны. На Дунае же появились грозные полчища кимвров и тевтонов, которые напали на Италию, и легендарному полководцу Марию пришлось отражать их наступление.

Гай Юлий Цезарь, воюя в Галлии в середине первого века до Р.Х., вынужден был воевать также и с германцами во главе с Ариовистом, который был наемником у галлов.

В конце первого века, а именно в это время и происходят описываемые нами события, германцы, кроме войны, охоты, скотоводства и примитивного земледелия, ничем не занимались и вели кочевой образ жизни. В отличие от галлов, у которых еще до римского вторжения были города, процветали ремесла и торговля. Жилищем и крепостью германцам служили обтянутые кожей повозки. Женщины, дети и скот всегда были под охраной воинов и никуда от них не отлучались. В случае крупных боевых действий отряды собирались по родам. Общественное устройство состояло из народного собрания и совета старейшин. Они избирали военачальников, которые в свою очередь набирали себе дружину, и она становилась, в современном понимании, гвардией, а ближнее окружение, свита, как говорится, делала короля. Опасность стать завоеванными Римом сплачивала германские племена в союзы, но они были непрочными. Племенной разобщенностью, как мы уже говорили, ловко пользовались римские военачальники.

В шестом году до Р.Х. Тиберий вернулся в Рим, получил на пять лет трибунскую власть, и Август намеревался отправить его на Восток, но пасынок предпочел уехать в добровольную ссылку на Родос, чтобы, как он говорил, не соперничать с внуками императора. Причины, как мы знаем, были иные. Так или иначе, но на Восток пришлось ехать Гаю, где он и скончался.

Десять лет спустя, в четвертом году после Р.Х., после того как он был усыновлен Августом и признан наследником, Тиберию вновь пришлось отправиться на границу с Германией.

Веллей Патеркул, офицер, командир конного отряда в войске Тиберия, был еще и сочинителем. Он оставил потомкам свою «Римскую историю», где, как очевидец и участник, описал события в Германии, которых мы сейчас коснемся. Веллей Патеркул был апологетом деяний Тиберия и преданным обожателем, поэтому его сочинение полно панегириков в честь любимого военачальника. Он с восторгом и восклицаниями пишет, какая радость обуяла римлян, когда Тиберий стал наследником высшей власти, каким любимым всеми солдатами он был полководцем и т. д.

В пятом году после Р.Х. легионы Тиберия двинулись к Нижней Эльбе, в то время как флот шел вдоль берега к землям племени хавков. Успешно совершив поход от Рейна до Эльбы, войска соединились с флотом, и, таким образом, эта территория была объявлена римской провинцией.

Веллей Патеркул пишет, что в этом походе были покорены многие, неизвестные ранее, племена, также римлянам «удалось сломить мощь лангобардов, народа еще более дикого, чем остальные дикие германцы». Любопытен описанный Патеркулом эпизод этой кампании, когда один из варваров, старик, «судя по одежде, занимавший высокое положение», выплыл на середину реки на лодке и попросил встречи с Тиберием. Во время военно-полевой аудиенции старик сказал, что в лице Тиберия он увидел бога и что у него не было более счастливого дня и т. д. И что он не понимает молодежь своего племени, которая почитает божественное величие римлян, когда их нет поблизости, но когда приходят легионы, то они боятся римлян и не хотят им верить. Трудно сказать, было ли это на самом деле. Но то, что слова варвара были просто грубой лестью и служили иным целям, мы убедимся чуть ниже.

Наместником новой провинции стал Квинтилий Вар, до того правивший Сирией. Вот какую характеристику дает ему Веллей Патеркул: «Квинтилий Вар, происходивший из почтенной, хотя и не очень древней, родовитой семьи, был мягким человеком, обладавшим спокойным характером. Тяжелый на подъем как по своему характеру, так и по своему телосложению, он предпочитал лагерный досуг военной службе. Как мало он презирал деньги, показывает его поведение в Сирии, которая до этого времени находилась в его управлении. Он вступил в эту богатую провинцию, будучи бедняком, а покинул ее богачом, оставив эту провинцию бедной. Получив верховное командование над войском, стоявшим в Германии, он решил, что жители этой страны не имеют в себе ничего человеческого, кроме голоса и тела. И он думал укротить при помощи римского права тех людей, которых не смогли усмирить мечи».

Действительно, Вар, привыкший к покорности на раболепном Востоке, полагал, что и здесь, среди необузданных германцев, можно править, сидя на судейском кресле. «Но эти люди, – пишет далее Патеркул, – при всей своей дикости чрезвычайно хитры и как бы рождены для лжи». Племенная верхушка плела тем временем опасную сеть, сотканную из лести, – дескать, как мудры римляне, что придумали право вместо насилия, как умен Вар и как справедливо он разрешает в суде их споры и т. д. Все это делалось для того, чтобы усыпить бдительность наместника и нанести коварный и спланированный удар по ненавистному врагу. Инициатором этого плана был Арминий, молодой вождь племени херусков, который имел, кстати, римское гражданство. Между прочим, его соплеменник Сегест, дочь которого Туснельду соблазнил Арминий, донес Вару, что готовится нападение на римские войска, но наместник пропустил это мимо ушей. Он был ослеплен лестью и мысли не мог допустить, что покоренные варвары способны на такое коварство.

Его беспечность и самоуверенность закончились для римских войск чудовищной трагедией. Три отборных легиона во главе с самим Варом германцы заманили в дремучий, окруженный болотами, Тевтобургский лес и почти полностью перебили. Сам Вар покончил с собой. «Дикий враг, – читаем мы у Веллея Патеркула, – растерзал полусожженное тело Вара; он отрубил его голову и послал ее Марободу, который в свою очередь отослал ее императору, так что ее смогли со всеми почестями похоронить в фамильном склепе». По римскому обряду покойника сжигали, но, видимо, в условиях боя тело Вара не успело сгореть, поэтому его голова и оказалась трофеем германцев.

Когда об этом страшном поражении узнал Август, «он до того был сокрушен, – читаем у Светония, – что несколько месяцев подряд не стриг волос и бороды и не раз бился головою о косяк, восклицая: «Квинтилий Вар, верни легионы!», а день поражения (второе августа девятого года) каждый год отмечал трауром и скорбью». И было отчего сокрушаться. Погибло двадцать пять тысяч солдат, в столице началась паника, все только и говорили о свирепых и неукротимых германцах, которые вместе с галлами идут на Рим, сравнивали Арминия с Ганнибалом. Император принял меры – по городу были расставлены караулы, галлы и германцы были депортированы и т. д.

Теперь время рассказать о вожде племени маркоманов Марободе, которому Арминий послал голову Вара. Маркоманы, жившие тогда на территории современной Чехии, весьма дорожили своей независимостью, и их лидер, Маробод, видя постоянную экспансию римлян, активно занялся вооруженными силами, причем свою армию он организовал по римскому образцу и ввел жесткую дисциплину. Его войска, как сообщают нам источники, составляли семьдесят тысяч пехоты и четыре тысячи всадников. Он не вмешивался в постоянный военный конфликт римлян с германскими племенами на Эльбе, но в то же время давал убежище побежденным. При этом заявлял, что не допустит вторжения римлян на свои земли. Поэтому еще до поражения Вара в Тевтобургском лесу, которое случилось в девятом году после Р.Х., было решено напасть на маркоманов и не дать им возможности и дальше укреплять свой суверенитет. По разработанному плану легат Гай Сентий Сатурнин должен был вести рейнскую армию вверх по Майну, а дунайская армия под командованием Тиберия должна была двигаться на север, и в определенном месте на территории маркоманов полководцы должны были встретиться и оказаться в тылу противника.

Но этого не случилось, потому что в Паннонии вспыхнуло мощное и хорошо организованное восстание. На его подавление ушло три года, и об этом мы уже вкратце говорили в начале главы. Август вынужден был предпринимать экстренные меры, потому что противник выставил против римлян двухсоттысячную армию. Была объявлена очередная масштабная мобилизация, причем тот, кто уклонялся, подвергался суровым наказаниям. Светоний приводит пример, когда римский всадник, отрубивший своим сыновьям большие пальцы на руках, чтобы они были не годны для воинской службы, был продан с торгов со всем своим имуществом.

Пятнадцать легионов, почти половина вооруженных сил Рима, вынуждена была вновь покорять Паннонию. Руководили операцией Тиберий и его племянник Германик, сын Друза. Им противостояли, вспоминает Веллей Патеркул, вожди восстания, Пиннет и еще двое, носящие одинаковое имя Батон. Он аттестует их как способных военачальников, решительных и бесстрашных. Начали они с того, что перебили римских торговцев и предпринимателей, а также вырезали всех ветеранов-колонистов. И решительно двинулись в сторону Италии, захватив по пути Македонию. Положение стало настолько угрожающим, что даже Цезарь Август «был испуган и потрясен».

Но, как хвастливо сообщает нам тот же источник, полководческий гений Тиберия и сила римского оружия в конце концов сломили повстанцев. Пиннет был захвачен в плен, а Батон защищал последнюю твердыню в горных районах неподалеку от современного города Сплита, но вынужден был капитулировать. Когда Тиберий спросил его, почему они восстали, он ответил: «Это, римляне, ваша вина. Вы посылаете стеречь ваши стада не пастухов и даже не псов, а волков».

Действительно, и гибель Вара, и тяжелейшая война в Паннонии стали прямым следствием грубого и корыстного администрирования. Война длилась целых три года, и через пять дней после ее окончания, как пишет Патеркул, было получено известие о резне в Тевтобургском лесу.

Подобострастная преданность Веллея Патеркула была вознаграждена: во время этой войны он получил звание легата и сенатора.

И вновь в Германию для наведения порядка был отправлен Тиберий со своим племянником Германиком. Надо сказать, что после поражения Вара воодушевленные успехом германцы ринулись на берега Рейна, чтобы направиться к Италии, но уже на правом берегу встретили организованную оборону. Даже небольшую крепость на правом, германском берегу, построенную еще Друзом, они не могли взять несколько месяцев, и ее гарнизон, когда закончились запасы еды, с боем сумел прорваться на другой берег Рейна. Так что варварам не удалось даже перейти границу, которую охраняли всего два легиона.

Тиберий появился здесь весной десятого года и первым делом занялся укреплением границы: строились новые крепости и лагеря, усиливались гарнизоны. В следующем, одиннадцатом году были предприняты карательные походы за Рейн, причем были введены строжайшая дисциплина и конспирация – все приказы Тиберий отдавал только в письменном виде. Полководец распорядился сократить обозы до минимума, чтобы иметь возможность быстрого маневра в случае внезапного нападения. Именно большие, растянутые по дороге обозы, где размещались жены офицеров и множество ненужных в военном походе вещей, было одной из причин гибели легионов Вара. Поэтому Тиберий во время этих походов в одиннадцатом и двенадцатом годах иной раз обходился даже без палатки, спал и питался вместе с солдатами на голой земле. Но эти карательные акции сводились лишь к разорению земель и поселений, сами же германцы попрятались в лесах, куда римляне, наученные горьким опытом, благоразумно не совались. Так что завоевание племен на правом берегу Рейна и их романизация откладывалась до будущих времен. Граница вновь оказалась по Рейну, а не по Эльбе.

Следует добавить, что ни в экономическом, ни в геополитическом плане земли на правом берегу Рейна в то время дать Риму ничего не могли. Были амбиции, было желание отомстить, но, по зрелом размышлении, Август, а позже и Тиберий, когда стал императором, не предпринимали больше попыток завоевания германской территории за Рейном.

После этой усмирительной кампании Тиберий выехал в Рим, передав командование Рейнской армией Германику. Август очень высоко ценил ратный труд своего пасынка и считал его незаменимым полководцем. И в одном из писем, беспокоясь за здоровье Тиберия, измотанное тяготами походов, он пишет: «Умоляю, береги себя: если мы с твоей матерью услышим, что ты болен, это убьет нас, и все могущество римского народа будет под угрозой». Вот так. И это притом что он говорил о Тиберии также: «Это не человек, а зверь, за ним нужен глаз да глаз». Впрочем, древние историки дают противоречивые характеристики Тиберию. Веллей Патеркул, как мы убедились, рисует нам великого полководца, мудрого, разумного правителя, а Тацит – человека извращенного, хитрого, коварного и вероломного. Думается, дурные качества стали в нем проявляться после того, как его разлучили с любимой женой. Женитьба на нимфоманке Юлии, которая, как говорят, пыталась соблазнять даже собственного отца, нанесла ему такую глубокую душевную травму, что он поневоле стал мизантропом.

Вообще, надо сказать, к концу жизни Август становился все более зависимым от жены и пасынка. Он понимал это и старался хитрой лестью нейтрализовать их все более растущее влияние в государственном управлении. И в то же время Август не мог и не хотел допустить, чтобы его властью пользовались при его жизни. Поэтому, конечно же, он все контролировал, но вынужден был в большой степени зависеть от тех манипуляций Ливии, которая стремилась вырвать у мужа бразды правления и как можно быстрее передать их сыну.

А причины для этого были. Ее внук Германик, по настоянию Августа усыновленный Тиберием в четвертом году после Р.Х., становился все более и более популярным в народе благодаря своим победам в Германии (за что получил свое прозвище). И потому еще, что сумел найти и похоронить останки легионов несчастного Вара, о чем подробно рассказал Тацит в своих «Анналах». А вот что пишет о нем Светоний: «Всеми телесными и душевными достоинствами Германик был наделен как никто другой; ему были присущи редкая красота и храбрость, замечательные способности к наукам и красноречию, беспримерная доброта, горячее желание и удивительное умение снискать расположение народа и заслужить его. Врага он не раз одолевал врукопашную». К этому надо добавить, что за свои победы он дважды провозглашался своими солдатами императором. Будущее показало, насколько верны были опасения Ливии: в четырнадцатом году, когда умер Август, армия, считая его более достойным высшей власти, нежели Тиберий, предлагала ему возвести его на первое место в государстве, но он отказался, не желая гражданской войны.

В восемнадцатом году Тиберий отозвал его из Германии, несмотря на то что полководец настаивал на проведении еще одной летней кампании для закрепления своих военных успехов. Некоторые историки полагают, что Тиберий сделал это из зависти и опасения, что Германик после окончательной победы в Германии станет на тропу гражданской войны. Возможно, была в этом и доля истины, но, как мы уже говорили, войны за Рейном лишь истощали римскую армию, поэтому Тиберий и принял такое решение.

Германик был послан на Восток, где вскоре заболел и стал чахнуть. И в девятнадцатом году молодой полководец (ему было всего тридцать четыре года) умирает. Еще при жизни ему стало известно, что он был отравлен наместником Сирии Гаем Кальпурнием Пизоном и его женой Планциной медленно действующим ядом. Тацит сообщает такие подробности: «Свирепую силу недуга усугубляла уверенность Германика в том, что он отравлен Пизоном; и действительно, в доме Германика не раз находили на полу и на стенах извлеченные из могил остатки человеческих трупов, начертанные на свинцовых табличках заговоры и заклятия и тут же – имя Германика, полуобгоревший прах, сочащийся гноем, и другие орудия ведовства, посредством которых, как считают, души людские препоручаются богам преисподней».

Далее Тацит вкладывает в уста умирающему Германику слова, что его погубило коварство женщины, и он просит своих друзей подать жалобу в сенат и взывает к отмщению. «Покажите, – говорил он, – римскому народу мою жену, назовите ему моих шестерых детей. И сочувствие будет на стороне обвиняющих, и люди не поверят и не простят тем, кто станет лживо ссылаться на какие-то преступные поручения». Из этих слов явствует, что отравленный Германик знал о молве в народе, по которой «заказчиками», как теперь говорят, преступления могли быть император и его мать.

«В день, когда он умер, – писал Светоний, – люди осыпали камнями храмы, опрокидывали алтари богов, некоторые вышвыривали на улицу домашних ларов, некоторые выкидывали новорожденных детей… И когда, уже вечером, неизвестно откуда вдруг распространилась весть, что он опять здоров, то все толпой с факелами и жертвенными животными ринулись на Капитолий и едва не сорвали двери храма в жажде скорее выполнить обеты; сам Тиберий был разбужен среди ночи ликующим пением, слышным со всех сторон:

Жив, здоров, спасен Германик. Рим спасен и мир спасен.

Когда же наконец определенно стало известно, что его уже нет, то никакие обращения, никакие постановления не могли унять народное горе, и плач о нем продолжался даже в декабрьские праздники».

На похоронах, когда урна с прахом умершего была доставлена в Рим, не присутствовали не только Тиберий и Ливия, но и мать Германика, Антония Младшая. Тацит писал, что ее не пустил император, который не скрывал радости, что племянник умер.

Против Пизона и его жены был возбужден судебный процесс, во время которого он покончил с собой, а Планцина была помилована благодаря заступничеству Ливии. Как тут не вспомнить безвременную кончину внуков Августа, Гая и Луция, неожиданную смерть Агриппы, да и самого Августа (дойдем в конце книги и до этого). Зачем бы Ливии заступаться за преступницу, погубившую ее родного внука?

Да и сам Тиберий на заседании сената сказал, что осуждает «чрезмерное рвение» обвинителей Пизона и пеняет им: «К чему было обнажать тело покойного, делая его зрелищем толпы, к чему распускать, к тому же среди чужеземцев, слухи о том, что его погубили отравою, раз это не установлено и посейчас и должно быть расследовано?»

Вдова Германика, Агриппина Старшая, была женщиной очень волевой и мужественной, в ее добродетели входили даже, если верить Тациту, воинские подвиги. Она сопровождала мужа в походах вместе с детьми, и их сын Гай получил прозвище Калигула, что означает «сапожок». Дело в том, что солдатская обувь называлась «калиги», а мальчик был одет в военные доспехи и специально для него сшитые маленькие сапоги. Позже он стал императором и вошел с этим прозвищем в историю как один из самых жестоких и сумасбродных правителей Рима.

Итак, укрощение строптивых народов продолжилось и после смерти Августа, но в целом границы Римской империи долгое время оставались такими, какие были очерчены в его правление. Колониальная политика Августа отличалась от активной завоевательной экспансии его приемного отца Цезаря. Он планомерно романизировал оказавшиеся в его руках территории и не слишком стремился вести новые захватнические войны, если они не отвечали интересам гражданской и геополитической стабильности. Для него было важно укрепить и обезопасить империю и регулярно получать максимальную экономическую выгоду от провинций. И такая политика приносила государству обильные плоды. Империя процветала, народ радовался спокойной мирной жизни, а столица украшалась новыми строениями и купалась в удовольствиях.


Глава X. Игры и развлечения

Да, уважаемый читатель, теперь мы окунемся в кипучую жизнь столицы и попытаемся стать тогдашними ее обитателями.

Жизнь Рима, как и всякого города, была сосредоточена на его улицах и площадях, поэтому мы сейчас о них и поговорим. Изначально вся общественная жизнь проходила на Форуме, от которого начинались улицы. Вокруг Форума располагались торговые ряды, но позже лавочники перебрались на Священную дорогу, соединявшую Форум с Палатином. Здесь в описываемое нами время торговали ювелирными изделиями, а также цветами и фруктами. Эта улица, можно сказать, была Бродвеем Рима или, если угодно, Невским проспектом. Здесь фланировала золотая молодежь, богатые аристократы делали покупки для своих жен и любовниц, да и сами дамы приобретали ожерелья, кольца, браслеты и прочее, чем во все времена женщины себя украшают.

На Этрусской улице торговали тканями и благовониями, Велабр был «чревом» Рима, здесь торговали продуктами со всего света. А на Субуре находился толкучий рынок, где продавались дешевые продукты, одежда и косметика. Здесь же собирались проститутки.

Надо сказать, что центральные улицы Рима всегда были заполнены толпой. В сатирах поэта Ювенала, жившего, правда, столетием позже, можно вычитать, что чистотой они не отличались, по ним ездили грузовые повозки с бревнами и прочим строительным материалом, и поэт гадал, «если надломится ось в телеге с лигурийским мрамором и вся эта гора опрокинется на людей, что останется от их тел?»

И если кварталы и большие улицы имели названия, то переулки и тупики были безымянными, поэтому нужный адрес найти было непросто, если учесть, что табличек с названиями улиц и номерами домов не существовало. Так что адреса были описательными.

Ну а Форум всегда был местом, где можно было встретить как политиков, банкиров, предпринимателей, так и праздно шатающихся, которые обсуждали текущие политические и бытовые события, и именно с Форума расходились по Городу всевозможные слухи. Здесь собирались игроки в кости и другие запретные азартные игры, а также предсказатели судеб, звездочеты и всякие сомнительные личности. Здесь же располагались суды и прочие присутственные места.

Как мы уже говорили в седьмой главе, в эпоху Августа столица бурно строилась, и ее украсили многие и многие величественные сооружения, но ширина и загруженность улиц от этого мало менялись, и урбанистическая скученность в жилых кварталах с их грязью и нечистотами досаждала обитателям столицы. И лишь при Нероне, который, по легенде, спалил старый Рим, чтобы построить новый на месте пожарища, действительно стали сооружать широкие улицы, на которых дома возводились по определенному регламенту. Поэтому горожане стремились вырваться из уличной толчеи и грязи на окраины, где еще сохранялись остатки деревьев и зелени. А ведь когда-то холмы Рима, вздыхали старики, были покрыты лавровыми, буковыми и дубовыми лесами. Однако и окраины еще в республиканскую эпоху оказались для простого люда недоступны. Все было скуплено магнатами и аристократами и превращено в парки и усадьбы.

На Холме Садов (сейчас Пинчио) располагались парки и усадьбы богача Лукулла, прославившегося своими роскошными пирами, и историка Саллюстия, разбогатевшего на должности губернатора Нумидии. Это были огромные парки (особенно Саллюстиев, овальный, где протекал ручей) с дворцами, бассейнами, банями и т. д. Лукулл, интересовавшийся ботаникой и привозивший из разных частей света всякие растения и деревья, занимался тут и агрономическими опытами. Плиний сообщает, что во время войны с Митридатом он заинтересовался неизвестным ему деревом, черешней, и с тех пор эти вкусные ягоды стали выращивать в Европе. За Тибром были парки Цезаря и возлюбленной Катулла Клодии, которая устраивала здесь великосветские приемы на свежем воздухе.

Сады Цезаря, где он, кстати, принимал Клеопатру, занимали площадь около ста гектаров, и на их территории располагались портики, фонтаны, статуи, залы с мозаичными полами. Эти парки он завещал народу, и после сорок четвертого года до Р.Х. всякий волен был там гулять среди зелени и любоваться роскошью, но вся беда в том, что они находились далековато от Города, а общественного транспорта тогда еще не было. Поэтому Августу пришлось решать также проблему культуры и отдыха горожан поближе к центру Рима.

Да и в самом городе пришлось многое сделать. На Эсквилине издавна было место, где хоронили рабов и нищих, производили казни (казненных, кстати, не хоронили), вывозили мусор и старый хлам. Местечко было не только зловонным, но и страшным. Гораций в одной из своих сатир рисует жуткую картину: воронье, бродящие собаки, какие-то старухи, копавшиеся в костях, воры, опустившиеся бедняки, рабы, бросавшие в яму мертвые тела. Меценат посоветовал Августу ликвидировать зловонную помойку, и она была засыпана. На этом месте Меценат разбил парк, где, как мы уже упоминали, гуляли великие римские поэты, и, что удивительно, музы не избегали этого некогда мрачного места. Этот парк и все свое состояние Меценат завещал Августу. Надо сказать, что все сады и парки на окраинах Рима, принадлежавшие частным лицам, постепенно становились императорскими.

Марсово поле, где издревле занимались военными играми и упражнениями, спортом, проходили выборы в магистраты, производилась перепись населения и откуда уходили на войну легионы, стало, как мы помним, благодаря Агриппе, народным парком культуры и отдыха. Благоустроенное это место, площадью в двести пятьдесят гектаров, находившееся в нижней излучине Тибра, вызывало восхищение не только у римлян, но и у иностранцев и путешественников. Восторженную оценку этому дивному месту дал Страбон: «Здания, лежащие вокруг, вечнозеленый газон, венец холмов, спускающихся к самой реке, кажутся картиной, от которой нельзя оторвать глаз». Тут находились и торговые ряды, где, как мы узнаем из сочинений Сенеки, Горация и Марциала, продавалась дорогая мебель из драгоценных пород дерева, ювелирные изделия, хрустальная посуда, а возле храма Геракла и Муз торговали париками.

По замыслу Цезаря, Тибр следовало отвести к Ватиканским холмам, за счет чего увеличивалось Марсово поле, которое предполагалось застроить жилыми домами, но Август решил иначе, и оно стало местом прогулок и развлечений. К нему примыкали сады Агриппы, разбитые на месте Козьего болота, и в одном из портиков здесь демонстрировалась большая карта мира. И она играла также свою идеологическую роль. И весьма значительную. О географии римляне в своем большинстве имели смутное представление, и завоеванные римским оружием города и страны, пусть даже и очень отдаленные, в их сознании зачастую оказывались в опасной близости от Италии, и начинались паника и волнения, когда, например, германцы разгромили Вара и в других случаях, выше упомянутых. Теперь же можно было подойти к этой карте и убедиться, что до Парфии, к примеру, считавшейся самым опасным врагом, не один месяц пути. Кроме того, каждый мог при взгляде на эту карту зримо ощутить величие Рима, покорившего такое необъятно огромное пространство. Французский поэт XVI века Ж. Дю Белле в одном из своих сонетов, посвященных Древнему Риму, очень точно сказал, что в то время «Рим был весь мир, и целый мир был Рим» и «Рима план являл собою карту мира». И было всем теперь очевидно, что все дороги действительно ведут в Рим.

Неподалеку от Пантеона, как мы уже упоминали, Агриппа выстроил общественную баню, рядом с которой находился искусственный пруд с проточной водой, где можно было поплавать, а рядом шли аллеи с портиками, украшенными скульптурой. Для римлян во все времена баня являлась первейшей необходимостью, и где бы ни ступала нога легионера, там непременно появлялись термы. Их развалины и фундаменты сохранились до сих пор в различных странах Европы, Азии и Африки. Были термы частные, в собственных домах и усадьбах, но были бани и общественные, и они появились в Риме уже в третьем веке до Рождества Христова. Поначалу термы были небольшими, топились по-черному и напоминали наши, русские, – они состояли из предбанника и темного, с небольшим окошком, помещения для мытья. В современном понимании это были сауны – римляне не знали удовольствия париться вениками. В описываемую эпоху в столице насчитывалось около ста семидесяти общественных бань, причем часть их содержалась за счет государства, а другие были частными. Плата за вход была символическая – всего четверть асса, но для бедняков и это был существенный расход. Поэтому тот же Агриппа, когда был эдилом в тридцать третьем году (в обязанности эдила входило наблюдение за чистотой и санитарным состоянием города), ради популистских целей оплатил владельцам и арендаторам общественных бань весь их годовой доход, и жители столицы мылись в тот год бесплатно. И не только в столице, и во всех итальянских городах и селах были общественные бани, и в источниках можно прочесть немало эпизодов, этого дела касающихся, особенно когда речь шла о льготных или вовсе бесплатных помывках.

В императорский период баня становится приоритетом среди прочих удовольствий. Она стала не только местом, где можно было попариться и смыть грязь, но и одновременно клубом, спортивным залом, читальней, музеем, рестораном, игорным заведением и лупанаром. Начиная с Агриппы, выстроившего роскошные термы с необычайно богатой внутренней отделкой из драгоценных пород мрамора, государственные мужи и императоры возводили впоследствии огромные банные комплексы, поражавшие воображение как своими гигантскими размерами (термы Каракаллы занимали площадь в одиннадцать гектаров), так и чрезмерной роскошью. Состоятельные люди в своих домах и усадьбах строили также немыслимо роскошные бани, о чем мы можем прочесть у римских писателей. «Мы дошли до таких прихотей, – писал Сенека по этому поводу, – что желаем ступать только по драгоценным камням». Бани стали походить на дворцы с колоннадами, скульптурой, искусственными водопадами, причудливыми бассейнами, куда вода лилась из серебряных кранов.

Менялся не только внешний облик бани и внутренние удобства, менялись и способы обогрева. Как выглядела римская баня и как она функционировала, очень хорошо видно в Помпеях. Здесь было две бани, и строилась третья, недостроенная по причине, как мы знаем, стихийного бедствия, и именно пепел вулкана сохранил этот городок практически в целости и сохранности. Здешние бани, как и все иные римские, имели, помимо всего прочего, четыре главных помещения. Это аподитерий, по-нашему, предбанник, где люди раздевались, откуда можно было пройти в помещение фригидария, где находился бассейн с прохладной водой, или тепидария, теплого помещения, где сидели и грелись перед тем как пройти в кальдарий, непосредственно сауну, где можно было хорошенько пропотеть, изгоняя таким образом «вредные соки». И если старые бани нагревались жаровнями, то в имперские времена для обогрева применялась хитроумная система вмонтированных в пол и стены труб, по которым подавался горячий воздух, прогревая теплые помещения до нужной температуры.

Практически везде рядом с баней была палестра, огороженное колоннадой место, где молодые люди занимались гимнастикой, борьбой, тяжелой атлетикой и другими видами спорта. Наиболее популярной была игра в мяч, и наш герой до старости увлекался этой нехитрой забавой: трое игроков чертили на земле треугольник, вставали по его углам и перебрасывали мяч друг другу, стараясь не уронить. Были и другие игры, напоминающие современный баскетбол (правда, без кольца) и регби. Мыла древние римляне не знали, и для того, чтобы очистить тело от грязи и масла, которым натирались перед спортивными состязаниями, применялись скребки. Затем плюхались в бассейн, и для молодых людей достаточно было и этого омовения, тем более если фригидарий находился под открытым небом.

И если в добрые старые времена суровые воины и землепашцы мылись в закопченных баньках раз в неделю, то теперь не только богачи и аристократы, но и простые римские граждане посещали бани каждый день, и некоторые проводили там время с утра до вечера. И неудивительно. Представьте себе простого обывателя, мелкого торговца, например, или учителя гимнастики, или просто бездельника, каких в Риме в имперский период было не меньше двухсот тысяч (которых, кстати, надо было кормить, и это составляло серьезную проблему для Цезарей), который живет в какой-нибудь каморке многоэтажного дома (insula). Другое, кстати, значение этого латинского слова – острова блаженных. Что он видит из окна своей съемной комнаты? Стену другого такого же дома на узкой, залитой помоями улице, и с восходом зловонный запах поднимается и заполняет все уголки жилища, он слышит, как скандалят соседи, и их голоса по временам перекрывает грохот телег с камнями или лесом. Поэтому он стремился как можно быстрее покинуть ночлежку и очутиться в сверкающих белым мраморах стенах императорских терм и вкусить здесь уже настоящее блаженство.

Кроме того, для римлян, исповедовавших лозунг «в здоровом теле – здоровый дух», ежедневное посещение бани было почти бесплатным средством профилактики и укрепления здоровья.

В наши дни бальнеологическая культура, к сожалению, угасла, особенно в Европе. Там теперь днем с огнем, как говорится, не найдешь общественную баню. Население моется в своих домах и квартирах в ванной, и если учесть высокую стоимость воды, которую расчетливые европейцы экономят, то, представьте себе, какое удовольствие человек получает при водных процедурах у себя дома. В нашей стране также утрачиваются банные традиции. В первую очередь, конечно, в городах, но это уже другая тема.

Собственно, мы хотели рассказать в этой главе об играх и развлечениях и начнем с конных ристалищ, которые издревле проходили в лощине между холмами Авентином и Палатином. Здесь отмечали сельский праздник урожая зерновых, посвященный богу Копса. Затем эта большая площадь, размером шестьсот на сто пятьдесят метров, стала Большим Цирком, где и проходили бега. Использовалась она порой и для других зрелищ. К примеру, Помпей решил показать сражение воинов африканского племени гетулов с двадцатью слонами, но разъяренные животные сломали металлические решетки, ограждавшие арену от трибун, и без человеческих жертв это представление не обошлось. Поэтому Цезарь приказал прорыть вокруг арены ров и залить его водой.

Благоустройством Большого Цирка занялся и Август, и при нем, в седьмом году до Р.Х., были сооружены трехъярусные трибуны, нижние их ряды были каменными, а верхние – деревянными. В жаркую погоду над цирком разворачивали тент, защищавший зрителей от солнца. Перед началом бегов тут всегда было многолюдно и, конечно, полно всяких сомнительных личностей, о чем читаем у Горация, который любил пообщаться с предсказателями. Рядом с цирком располагались лавки, таверны и мастерские. Из кабачков слышался глухой стук глиняной посуды и урчащий плеск вина, оттуда, из духоты, люди с чашами вина выходили на свежий воздух и обсуждали городские новости, цены на хлеб, делились впечатлениями о прошедших бегах. Под стенами харчевен сидели торговки и предлагали пироги со всякой всячиной и вареные яйца. Тут же в алых и рыжих туниках стояли сверх меры накрашенные проститутки. Под аккомпанемент старой толстой флейтистки они пели кровавыми от помады ртами завлекательные непристойные песенки. И с ненавистью смотрели на розовощеких мальчиков и их жирно нарумяненного сводника, который непристойно двигал бедрами и нараспев завлекал «мальчиколюбцев изощренных, с наглой рукой, с ловким бедром, с вертлявой ляжкой».

Между загонами, а их было двенадцать, откуда выезжали запряженные, как правило, четырьмя лошадьми колесницы, были ворота, над которыми находилась ложа устроителя бегов, с которой он бросал белый платок, возвещавший начало представления. Но до этого зрителям приходилось смотреть на довольно длительное и потому утомительное зрелище, называвшееся «помпой». Процессия во главе с устроителем игр, ехавшим на колеснице (если это, конечно, было высшее должностное лицо, консул или претор) и одетым в пурпурную тогу и расшитую пальмовыми ветвями тунику, шла с Капитолия на Форум, а оттуда через Коровий рынок попадала к цирку и торжественно входила в главные ворота. Процессия состояла из клиентов и родственников магистрата, музыкантов, участников состязаний и жрецов, которые шли среди окуряемых ладаном изображений богов. Их везли на специальных двухколесных повозках, отделанных серебром и слоновой костью. Лошадьми правил мальчик, у которого должны были быть живы оба родителя, и если он по нечаянности касался вожжами земли, это сулило несчастье, поэтому вся процессия возвращалась на Капитолий, и шествие начиналось заново. Напротив этих ворот находились другие, Триумфальные, откуда выезжал победитель состязания. Выражения «с помпой», «помпезный» до сих пор востребованы в нашем лексиконе.

Из загонов, под неумолчные крики беснующейся толпы, на закругленный, облицованный мрамором прямоугольник (он назывался spina) вылетали, как правило, четыре колесницы, но иной раз состязались шесть, восемь или даже дюжина. Стремительные квадриги должны были пройти семь кругов по пятьсот шестьдесят восемь метров каждый, причем после очередного пройденного круга служитель снимал с постамента деревянный шар, «яйцо». А Агриппа, в дополнение к этому, в противоположном конце беговой арены установил дельфинов, которых после прохождения круга поворачивали хвостами в другую сторону. Победителем считался тот, кто первым пересекал белую полосу напротив ложи магистрата. В правление Августа заездов было не больше двенадцати, но позже, при Калигуле, их стало вдвое больше. И нетрудно себе представить, какие кипели там страсти! Ведь и в те давние времена был тотализатор, и можно было выиграть очень большие деньги.

А какое это было потрясающее зрелище! Под ясным небом с грохотом, в клубах пыли мчались колесницы, управляемые умелыми возницами, одетыми в туники разного цвета. Так отличались друг от друга наездники того или иного хозяина партии, как их называли. Дело в том, что поначалу поставка лошадей и организация игр были в ведении государства, но затем все это сложное хозяйство отдали откупщикам. В республиканское время таковых было два, и чтобы они различались на арене, возницы одевались в красное или белое. В имперское время появились также партии зеленых и голубых. И каждый из зрителей «болел» за «своих», как это мы видим сейчас на футбольных матчах. Большой Цирк, кстати, как и современные стадионы, вмещал тысячи людей. Древние историки называют разные цифры – от ста пятидесяти до двухсот пятидесяти, но современные ученые полагают, что эти числа завышены.

Другой утехой римлян были, конечно же, гладиаторские бои. И всякий человек сегодня, когда речь заходит о Древнем Риме, непременно об этом вспомнит, потому редкий фильм на эту тему обходится без показа этого жестокого и кровавого зрелища. Римляне позаимствовали этот обычай у древних этрусков, которые во время тризны по покойнику устраивали такие бои. Они назывались поэтому «погребальными играми». Упоминания о них относятся к третьему веку до Р.Х., и проходили они скромно (всего три пары гладиаторов) на Коровьем рынке. И только в сто пятом году до Р.Х. это зрелище стало публичным. Соискатели высоких должностей охотно устраивали такие бои перед выборами с целью привлечь голоса избирателей. Цезарь, например, дал грандиозное представление, где бились целых триста двадцать пар гладиаторов. И это, как пишет Плутарх, напугало его врагов, и поэтому было принято постановление, по которому не разрешалось выводить на арену больше определенного количества. Август, например, разрешил преторам давать такие игры лишь дважды в год и выводить на арену не более ста двадцати пар гладиаторов. Впрочем, каждый римский гражданин мог устраивать такие бои, но всякий раз надо было испрашивать разрешение у властей. Август же и все последующие императоры давали такие бои по своему усмотрению и выводили на арену тысячи человек. Наш герой давал гладиаторские представления восемь раз. Поводом для этого служили какие-либо славные даты или они приурочивались к открытию очередного архитектурного ансамбля или храма.

Мы не будем подробно описывать, как протекали эти зрелища, всякий современник неоднократно видел их кинематографические версии на своих телеэкранах. Во времена поздней республики гладиаторские отряды набирались знатными аристократами из своих рабов. Они были своего рода воинскими подразделениями во время постоянной борьбы за власть, которая развернулась в середине первого века до Р.Х. Такие отряды были у Катилины, заговор которого открыл Цицерон, также у Клодия, брата той самой Клодии, которую воспел Катулл в своих стихах, и у его противника Милона. Конечно, это было удобно. Рабов-гладиаторов можно было использовать как для игр, так и для собственной охраны и устрашения соперников на выборах.

Но гладиаторами становились не только рабы. Среди них были и вольноотпущенники, и военнопленные, и осужденные за преступления. Были и свободные граждане. Последние шли в гладиаторские школы, побуждаемые желанием стать такими же известными и богатыми, как знаменитые герои арены смертников. И хоть свободный гражданин лишался многих прав, в том числе принимать участие в выборах, охотники были.

Гладиаторские школы принадлежали многим известным людям, в том числе Сулле, Цезарю, богачу Аттику, адресату Цицерона, и другим. Главным человеком в такой школе был ланиста, тренер и содержатель будущих бойцов арены. Он был заинтересован, чтобы его ученики были боеспособны, поэтому гладиаторов хорошо кормили, лечили от нанесенных во время боев травм (знаменитый, кстати, римский врач Гален начинал свою карьеру именно в такой школе) и даже, как мы помним по фильму «Спартак», приводили рабынь либо продажных женщин. Но в то же время в школах царила жестокая карающая дисциплина, а императорские заведения, каких в столице было четыре, охранялись гвардейцами. Оружие хранилось в арсенале под замком и караулом. В Помпеях тоже была гладиаторская школа, и мы теперь знаем, как она выглядела: большой открытый двор, где тренировались гладиаторы, двухэтажный корпус с портиком, крошечные, всего четыре квадратных метра, комнатки, где жили гладиаторы, столовая и кухня.

История нам сохранила и эпизоды, когда жертвами становились не гладиаторы, а зрители. В двадцать седьмом году, уже после смерти Августа, некто Атиллий, либертин, построил неподалеку от Рима деревянный амфитеатр и устроил гладиаторские игры, «предприняв это дело ради грязной наживы», как рассказывает моралист Тацит. На представление собралось около полусотни тысяч зрителей. Многие приехали из столицы, потому что Тиберий давал гладиаторские бои крайне редко. Деревянные трибуны не выдержали и рухнули, в результате оказалось много убитых и покалеченных. После этого случая сенат постановил, что этим бизнесом, постройкой амфитеатров и проведением боев, могли заниматься только всадники, сословие, чей имущественный ценз составлял четыреста тысяч сестерциев. Едва ли этот закон исполнялся, потому что по Италии бродили полунищие гастрольные коллективы гладиаторов, и выступали они не только в амфитеатрах, но и просто на городских площадях или рынках.

Вооружение и техника сражений на арене была довольно разнообразной. Гладиаторы могли выйти на бой с мечом и щитом или с сетью и трезубцем, копьем, кинжалом и тому подобным. Все дело было в сценарии. На арене воспроизводили фрагменты сражений римлян с иноземцами, поэтому по мере завоеваний тех или иных народов на арене появлялись гладиаторы, одетые и вооруженные, как самниты, фракийцы, галлы и так далее. Соответственно они назывались и среди зрителей.

Накануне представления на стенах домов появлялись афиши, извещавшие о дне боев, их участниках, и прочая информация. Кровавый спектакль начинался с парада гладиаторов, которые поначалу разыгрывали прелюдию, сражаясь деревянными мечами, демонстрируя свое мастерство. Затем на арену приносили настоящее оружие, бойцы сходились, и на трибунах разгорались страсти. Здесь также существовал тотализатор, был свои герои-победители и т. д.

Бились и один на один, и группами, причем бились насмерть, и если сраженный, но еще живой гладиатор просил помилования, он поднимал руку, и зрители решали, жить ему или умереть, жестом большого пальца. Если большинство поднимали его вверх – его миловали, а если вниз с криком «добей его!», победитель выполнял волю толпы. Если поединок затягивался и равные по силе соперники никак не могли одолеть друг друга, они оба могли быть отпущены с арены, если стояли на ногах. Впрочем, редко кто этого не знает, и мы рассказали здесь о жестоких ритуалах для полноты картины.

Победителю же вручалась пальмовая ветвь, и он обходил с нею арену под бурные овации и крики зрителей, которые бросали ему золотые монеты. Помимо денег поклонники дарили знаменитостям дорогие подарки. У Светония мы читаем, что Нерон дарил гладиатору Спикуле «имущества и дворцы триумфаторов».

Бывало, что на арену выезжали сражаться всадники, а после походов Цезаря в Британию стали показывать и бои на колесницах. А в утренние часы амфитеатр оглашался рычанием и ревом диких животных. Показывали так называемые «звериные травли». Искусству охоты на львов, тигров и пантер на аренах амфитеатров обучали в «Утренней» императорской школе гладиаторов. Она и получила такое название, потому что представления со зверями, как уже упомянули, проходили по утрам. Это зрелище было чрезвычайно популярным еще и потому, что тут проходили и театрализованные казни преступников. Марциал, например, описывает, как разбойника Лавреола распяли на кресте, а затем выпустили на арену голодного медведя, который набросился на обреченного человека, и с его «живых растерзанных членов окровавленными клочьями падало мясо».

В известном романе Г. Сенкевича «Камо грядеши» яркими красками описаны публичные казни христиан в правление Нерона, которых выпускали на арену со львами, и зрители наслаждались кровавой травлей уже не зверей, а ни в чем не повинных людей. Иной раз на арене строились декорации, и осужденный выступал в роли обреченного на смерть героя того или иного мифа или эпизода римской истории. Тот же Марциал описывает, как какой-то преступник изображал Муция Сцеволу и клал руку на раскаленную жаровню. В описываемую эпоху звериные травли показывались с размахом, на арену выпускались сотни животных, упоминается о четыреста двадцати пантерах и леопардах, участвовавших в представлении, данном Августом.

Такие жестокие зрелища демонстрировались не только в столице, но и практически во всех городах Италии. В Помпеях сохранился амфитеатр, рассчитанный на двадцать тысяч человек, и он дает представление, как были устроены подобные открытые арены. Здесь был выкопан котлован, дно которого служило ареной, а на склонах сооружены трибуны. Была хорошо продумана система входов и выходов, чтобы избежать давки.

Август неоднократно, как о том пишет в «Деяниях», устраивал игры, гладиаторские бои, в которых приняли участие десять тысяч бойцов, звериные травли, жертвами которых стали три с половиной тысячи диких африканских животных, состязания атлетов и прочие развлечения для народа. При этом во время представлений народ рассаживался строго на определенные места. Сенаторам отводился первый ряд, солдаты были отделены от простых граждан, которые делились на женатых, несовершеннолетних и их наставников, тех, кто приходил на представления в темной одежде и т. д. Женщинам же разрешено было смотреть бои только с самых удаленных мест, а на состязания атлетов их вовсе не допускали. Вот такой был при Августе строгий порядок посещения культурных, как бы теперь сказали, мероприятий. Поэтому никаких потасовок и прочих эксцессов во время игр, боев и спектаклей практически не наблюдалось. А пустовавшие во время представлений дома горожан охраняли городские стражники. Сам император любил бывать на играх, с удовольствием смотрел из своей ложи или из расположенного поблизости дома на состязания борцов, и если ему надо было уйти, он всегда извинялся.

Любимым и, пожалуй, самым древним развлечением римлян был театр. Каким он был во время правления нашего героя, мы рассказывали уже выше, а здесь скажем несколько слов о его истории. Античный театр издревле являлся составной частью культовых праздников, наряду со спортивными состязаниями, а также гладиаторскими боями и конными бегами. В Риме ежегодно проводились различные игры. В сентябре так называемые римские, в ноябре – плебейские, весной – Мегалезийские, в честь Великой матери богов, а летом – Аполлоновы. К концу республиканского периода продолжительность таких народных гуляний возросла до двух недель и даже больше. Спектакли шли с утра до вечера, и эти представления наряду с прочими развлечениями были для народа бесплатными, проведение праздников оплачивалось из казны и находилось в ведении магистратов, для которых игры служили прекрасной предвыборной кампанией. Поэтому они из года в год становились все более пышными, для этого денег не жалели и, если не хватало казенных, приплачивали из своих, зная, что все с лихвой окупится. Помимо уже названных проводились игры и по другим поводам, например, во время триумфов полководцев, освящения храмов, во исполнение обетов богам и так далее.

Театральные постановки во время этих праздничных игр осуществляли нанятые магистратами антрепренеры. Именно они нанимали исполнителей, строили декорации и т. п. Они же составляли репертуар, и от их вкуса зависели, понятное дело, и зрители. И, конечно же, авторы тех драм, комедий и пантомим, какие ставились.

В период ранней республики стационарного театра не было, на время игр сооружались временные подмостки и трибуны. Представления зрители смотрели стоя, и лишь сенаторы сидели на принесенных рабами из домов креслах. Муммий, завоевавший Грецию, выстроил в сто сорок шестом году до Р.Х. для своего триумфа деревянный театр с трибунами для зрителей, но и он был снесен, как и другие подобные сооружения, которые возводились только на время игр. Во втором веке была попытка построить здание постоянно действующего театра, однако сенат своим решением (в сто пятьдесят четвертом году до Р.Х.) прекратил стройку, мотивируя это тем, что театр развращает юношей и женщин. Первый каменный театр в Риме выстроил Помпей лишь в пятьдесят пятом году, то есть почти сто лет спустя. Он вмещал семнадцать тысяч зрителей, и к нему примыкал портик с помещением курии (место заседания сената), где убили Цезаря.

Римские театры имели вид полукруга с орхестрой, где сидели сенаторы, а первые четырнадцать рядов над орхестрой предназначались для всадников. Крыши театр не имел, от дождя и солнца натягивали веларий, парусиновую ткань. Актеры играли на возвышавшейся сцене, соединенной лестницами с орхестрой. Со второй половины второго века до Р.Х. появляется занавес. Актерами были исключительно мужчины, исполнявшие и женские роли (актрисы появлялись лишь в мимах), пользуясь для этого масками и соответствующей одеждой. При этом использовались натуральные драгоценные камни, настоящее оружие и воинские доспехи. Зрелищность и натурализм являлись краеугольным камнем римского театра. Любопытно, что во время исполнения музыкальных номеров, «кантиков», один актер пел в сопровождении музыкальных инструментов, а другой доносил до зрителя смысл песни пантомимой. Исполнялась обычно греческая музыка греческими же музыкальными инструментами – это лира (ее называли «черепахой», потому что корпус этого инструмента изготавливался из черепашьего панциря), кифара, разновидность той же лиры, но с резонансным ящиком, и флейта, точнее сказать, кларнет, потому что у нее был мундштук с язычком. Популярным был также жанр «пирриха», танцевальный спектакль на мифологический, как правило, сюжет.

Август, как пишет Светоний, «в отношении зрелищ превзошел всех своих предшественников: его зрелища были более частые, более разнообразные, более блестящие. По его словам, он давал игры четыре раза от своего имени и двадцать три раза от имени других магистратов, когда они были в отлучке или не имели средств. Театральные представления он иногда устраивал по всем кварталам города, на многих подмостках, на всех языках; гладиаторские бои – не только на форуме или в амфитеатре, но также и в цирках и в септах (впрочем, иногда он ограничивался одними травлями); состязания атлетов – также и на Марсовом поле, где были построены деревянные трибуны».

Попытки Августа, как мы говорили, переломить ситуацию в театре в сторону патриотизма и нравственного воспитания молодежи не увенчались, как мы говорили, успехом, несмотря на поддержку интеллигенции. В частности, Горация, который в своей «Науке поэзии» ратует за возрождение высокой трагедии и высказывается насчет гражданской позиции художника.

Вечная тема. На примере недавней истории нашей страны мы видим, как культура в советское время заняла соответствующую позицию – чего изволите? Что из этого раболепного служения народу вышло, мы тоже знаем. Еще свежа память о том, что нам показывали на экранах телевизоров. Мы видели на полках книжных магазинов изданные стотысячными тиражами насквозь фальшивые поделки о трудовом народе, о его стремлении в коммунизм, о социалистическом сознании граждан великой страны, о долге перед родиной и так далее.

То, что тогдашняя наша так называемая социалистическая культура была лживой и искусственной, показали девяностые годы. В один миг все рассыпалось. И страна, и идеология. И вот что тут любопытно: явилась долгожданная свобода, исчезла цензура, казалось бы, как писал Маяковский, «твори, выдумывай, пробуй». И что получилось? На экраны мутной волной хлынула пошлость, насилие, секс, бездарные до тошноты мелодраматические поделки, ни один почти театральный спектакль не обходится без обнаженной женской, да и мужской тоже, натуры. На книжных полках – сентиментальные драмы или жестокие криминальные истории, написанные таким далеким от литературы языком, что поневоле спрашиваешь, а держал ли автор хоть когда-нибудь в руках книги классиков? А пишут все больше женщины. И поневоле задумываешься, а где же долгожданная духовность, где высокохудожественные произведения, которые, казалось бы, просто обязаны рождаться в условиях подлинно демократической свободы? На эти вопросы есть, конечно, и свои ответы, но тема этой главы несколько иная.

Пожалуй, к развлечениям можно отнести и те шальные забавы золотой молодежи, которые творились на улицах Рима в темное время суток. Припозднившихся прохожих ждали порой неприятные минуты. Как свидетельствуют источники, подвыпившие молодые люди хватали несчастных, подбрасывали на плащах, всячески издевались, избивали и бросали в сточные канавы. Ради забавы громили и грабили лавки и творили прочие бесчинства и хулиганские поступки. Подобными, кстати, забавами занимался в молодости Нерон со своим приятелем Отоном (который также станет императором, правда, всего на пару месяцев).

Излюбленным и частым развлечением богатых и знатных людей были пиры, которые бывали порой хорошо поставленными театральными представлениями. Начнем с того, что и как подавалось к столу в богатых домах. Трудно, конечно, перечислить вс